Ведь нет защитников тебе

*** Фиолетово-чёрные одежды. Знак Безумного Коума на виске, ближе к островерхому уху. Отстранённо-сосредоточенный взгляд, направленный в кружку с водой. Ничего другого ему пить нельзя. Не жалко – он никогда не пробовал других напитков. И не собирается. Когда-то давно, его, естественно, кормила своим молоком нянька, но он давно забыл этот вкус и вспомнить не мог. - Адар предпочитает сырое мясо? – почтительно обращается служанка придорожного трактира, кланяясь. Он кивает, не глядя на неё. Естественно, сырое. Зачем спрашивать? Коумиты – извечные странники. Орден, вызывающий вместо обыкновенной ненависти - религиозный трепет. За танец с Гневом Вахравы им платит правитель, а не жители, и неважно, что правитель берёт эти деньги у тех же крестьян. Ну и что? Гриниас платит за свой танец гораздо более высокую цену, чем они, которую не исчислить деньгами. Тёмные и утомлённые, усмехающиеся и пьяные, злые, весёлые и сонные посетители. Жители окрестных сёл. Рабочие приисков, чьё дело не останавливается поздней осенью, тратят свои маленькие деньги на такие нехитрые развлечения, как выпивка. Он них пахнет потом и подземной пылью. Какую-то часть составляют бесцельно слоняющиеся крестьяне, что собрали урожай и теперь их поля черны и голы до первого снегопада. Им предстоит тяжёлая зима, наполненная страхом за свою жизнь не только из-за нападения гайварисков. Сколько они отдали сборщикам налогов и монахам за их ритуалы? Дотянут ли до весны с тем запасом еды, что остался? Их разговоры забавны для них самих, они перечисляют местные сплетни и рассказывают выдуманные истории, занесённые сюда бродячими торговцами. Редко кто из них доживает до старости, редко кто из их детей доживает до зрелости. Несчастнейшие кахири… Нет, все до одного на этой земле несчастны, даже дуумвиров беда и смерть не обходит стороной. Поселения кахири у границы зловещих Иннемских лесов. Как часто они ходят в храм Восьми Великих на холме и молят уберечь их души? *** Он вваливается в зал, запуская с собой волну холодного воздуха, швыряет дорожную сумку, ножны и посох на лавку в углу, садится сам, даже и не думая снимать обитый мехом плащ и намотанный вокруг шеи толстый шарф. Цвет – тёмно-синий с белым пятнышком какой-то нашивки, не разглядеть через дым от камина и пар готовящейся пищи, какой именно. Но цвет абсолютно ясен. Это служитель Великого Аохиджи. Тут есть свои монахи. Что же ему делать здесь, в промороженных серых землях долины Айванна? Медвежий угол в прямом смысле этого слова. И если бы не гельвиконные прииски, тут никто бы не жил. Конечно, ещё уникальные целебные травы с наркотическим эффектом… С чёрного входа хлопает дверь, златошёрстная хозяйка быстро и сбивчиво объясняет что-то своему мужу, оттащив того на кухню. Гриниас напрягает слух и различает: «колодец не замерзнет… говорит, что…и денег не попросил». «Как так?!» - на это громкое восклицание кто-то из посетителей даже поводит ухом. «…просто уже сделал, не спрашивая». - Хорошо! Принеси ему чего-нибудь, – не очень довольно соглашается трактирщик, возвращаясь обратно в зал. Бросает быстрый подозрительный взгляд на недавно вошедшего. Служанка, и по совместительству дочь владельца трактира, приносит кувшин и тарелку с каким-то мясом. Незнакомец выпутывается из широкого шарфа и капюшона, и коумит уже приготавливается увидеть его лицо, а не только торчащий наружу нос, но не тут-то было – всклокоченная густая чёрная грива окутывает голову не хуже львиной. Половина её зачёсана вперёд, и ничего, кроме вышеупомянутого носа и длинных треугольных ушей, из неё не торчит. Из складок тёплой одежды высовывается лапка и цапает мясо. Тощая такая «птичья» лапка. Ребёнок? Женщина? По запаху вроде бы нет. Нюх Гриниаса никогда не подводит, но именно в этом товарище он подозрительно не уверен. *** Что чувствуют коумиты? Разрывы реальности, тоненькие струйки проникающего через поры мировой оболочки внешнего хаоса, отрицания законов. Никто больше не может так. Их нервная система – лучший прибор, оголённые нервы, чувствительнейшие датчики. И эти датчики всю ночь трещали: опасность, опасность. Лежащая этажом ниже, свернувшаяся пушистым калачиком и сопящая в две дырочки. Гриниас, конечно, тоже спал, несмотря ни на что, но это не мешало слушать. Долг велит следить. Долг и любопытство. Он просыпается синхронно с чужаком, проговаривая мысленно положенные молитвы. На дворе – зябкое осеннее утро с низким небом, чреватое мелким дождём. Пыльным ветром несёт немногочисленные листья и опавшую хвою. Генет подходит к колодцу, заглядывает – его бесстрастное отражение в черной воде, подходящей к бревенчатому краю. Рыже-серая шерсть, почти в тон сегодняшним небесам. Ещё вчера служанка опускала ведро до самого дна, чтобы зачерпнуть. Значит, действительно его работа... Тёмно-синяя накидка появляется на дороге, хозяйка, накинув шаль на плечи, провожает, говорит в след: - Спасибо, хэми. Аохиджит пренебрежительно дергает ушами, дескать, не за что. Или чтобы не сказать «отстаньте» - вряд ли он нуждается в её благодарностях. Поправляет поудобнее перевязь, попавшую под лямки рюкзака, и всё же говорит: - Мой враг – кровь Вахравы, а вы всего лишь случайные жертвы, попавшие между молотом и наковальней. А вот это последнее, что можно услышать от служителя Великого выдра, сына этой самой Вахравы! Гриниас дожидается, пока тот отойдёт подальше, и отправляется следом, по неширокому тракту в направлении городка Тоширгая. Ему всё равно в какую сторону. Колея дороги в одну повозку, с длинными лужами, заполнившими отпечатки колёс, ведёт через поля поседевшей, сухой травы, мимо поникших стогов и убранных пашен. Где-то впереди она заходит в тёмный еловый лес и выходит оттуда лишь через пару дней. Местность в такую погоду выглядит пустынной и сиротливой, над головой не каждый день пролетит пернатый посланник с грузом срочных писем. Гиена трусит на четырёх, не оглядываясь. Коумит не особо скрывается, он ровно что немой – ничего не спросит, никому ничего не скажет. Шлейф того, что чуждо, стелется за хэми и бесследно растворяется в нормальности. Подобного видеть не доводилось, однако нет таких вещей, что удивили бы его – в жерле Гнева богини он не раз наблюдал вещи и похуже, и подиковиннее. Вкус у звука, например, или форму у вкуса. Толпы искажённых, будто в кривом зеркале высоченных давад, гигантов-полукахири и отвратительных чувырл проходили сквозь его тело, словно он был привидением. Облака могли оказаться и сбоку, и снизу. Там всё было другим. Примерно в середине дня монах останавливается, садится на обочину и ждёт, пока приблизится Гриниас. Из-под капюшона – пронизывающий внимательный взгляд, как клинок под рёбра: - Почему ты идёшь за мною, брат коумит?- в этой фразе точно рассчитанная сдержанная вежливость. Ещё так дворянские гувернантки обращаются к господским детям, когда те делают что-то не то. Генет становится напротив, складывает ладони в знаке оповещения о ритуальном действии. Служителям Коума не возражают, и монах снимает капюшон, отгребает волосы назад, открывая лицо. Совсем юный, только что достигший совершеннолетия. Пятнадцать? Четырнадцать? Нашивка одной из хамру восточного нома, столицы Ар-Асеже. Издалека… Очень издалека. Пройти такое расстояние и избежать неприятностей – едва ли не искусство. Грабителей и головорезов, желающих заполучить собственного монаха в качестве зимнего охранника от гайварисков – предостаточно. Ему повезло. Песнь номаскуса-плящущего – про себя. Пальцами двух рук коснуться лба над глазами гиены, вслушаться вглубь. Собрать ускользнувшее, проведя по ушам от основания до кончиков. Странный звук, даже через песнь.Он не больной, не сумасшедший и не тот, кого поглотили нечестивые духи. Тогда откуда этот странный шлейф и ощущение непоправимой опасности? Гриниас берёт дощечку из кармана и царапает мелом: «Кто ты? Куда ты направляешься?» Давно её не приходилось использовать – мало попадается тех, кто умеет читать, в хамру же берут только грамотных. Один взгляд на табличку и опять на него. Гиена отвечает: - Я всего-то шем, ты беспокоишься зря. Путешествую. Лоа-шем?! И он действительно не боится ходить один? Гриниас снова хватается за мел, гиена слегка морщится: - Не мучайся, мне известен язык глухонемых. Генет несколько секунд пытается понять, не ослышался ли. Он, юный лоа, знает? Это редко кому нужно в жизни. Таким способом, без предисловий и трудностей, Гриниас может общаться лишь с братьями и сестрами по монастырю, а видятся они не более чем раз в год. Бывает и реже. Даже ему, отточившему самого себя наподобие меча, сложно было находиться всё время в окружении собственных невысказанных мыслей. Он писал письма, получал вести, но это было не совсем то. Неравноценный заменитель. Как заклинание от боли не устраняет её, а приглушает. - Здесь опасные места, – стараясь не спешить и все буквы показывать наиболее четко, предупреждает Гриниас. Малахитовые глаза монаха изучают его, обшаривают, как руки врача и по совместительству опытного карманника. Умные глаза – тупых менталистов не бывает. В них скрываются нечитаемые мысли и намерения, прикрытые подозрительно-спокойным интересом к странному генету, завязавшему с ним разговор. Не дружелюбен и не отчуждён. Полный нейтралитет, прошибить который будет весьма трудно. - Знаю, - обрубает разговор аохиджит и встаёт, отряхивая плащ. Они молча идут рядом. Служители номаскуса могут идти куда угодно, так почему бы не в ту же сторону? Генет не может ничего произнести, потому что для скорости и удобства они топают на четырёх, да и не знает, о чём он хочет сказать. Гиена не обращает на него внимания, позволяя сопровождать себя. Бледное пятно солнца переваливает через середину неба, когда шем, наконец, сворачивает с дороги и опускается на ковёр из сухой травы: - Всё. Пусть будет привал. Снег выпадает здесь раньше на три недели, чем наступает сезон гайварисков. Но не в этом году. До сих пор иногда пролетают сонные мухи, надеющиеся поймать угасающие остатки солнечных лучей и согреться. Тёплый год. Впереди в полутора столбах возвышается густой лес, с едва видимой отсюда прорехою дороги в непроницаемом строе стволов. Машет тяжёлыми темно-зелёными и фиолетовыми лапами под сырым ветром, сверкают иногда проблесины белых стволов. Кахири не свойственно испытывать какой-либо мистический страх перед лесом, но то ведь речь об обычном. Бор вдалеке был безопасен, тем не менее деревья, что растут в нём, похожие на стоящих на страже безгласных солдат, родились из семян Иннемы. Аохиджит догрызает кусок хлеба с сыром, и Гриниас тоже доедает нечто аналогичное, когда с той стороны, с которой они пришли, на дороге показываются четверо всадников на тарках, едущих рысью. Физиономии их спрятаны низко надвинутыми капюшонами, снизу закрыты платками, одни глаза зыркают. Гиена тут же напрягается и вытягивает шею, пытаясь получше разглядеть путников, пока они далеко. Один из них говорит что-то своим товарищам, повернув голову, и все четверо достают сабли и пришпоривают тарок. - Гайваровы козни! – негромко восклицает лоа-шем, резко вскакивая на ноги и хватая посох. - Бандиты? – спрашивает Гриниас, потому что сомневается – слишком уж хорошо они одеты для обычных разбойников. Но кто ещё будет ни с того ни с сего нападать? - Нет. Наёмники. И они скачут сюда не для того, чтобы взять в плен, а чтобы отделить мою косматую башку от туловища. Он не верит, но всадники ему не нравятся тоже, они явно задумали что-то недоброе. Шершавая рукоять гаддарэ ложится в ладонь. Коумит в очередной раз любуется изгибу бритвенно-острого края. Непонимающе-вопросительный взгляд аохиджита, чьи глаза всегда красноречивы, сверкая сквозь неплотную завесу падающих волос. - При угрозе жизни и целостности служители Коума обязаны защитить себя любой ценой, - поясняет он. – Мы не имеем права убивать, но нас до такой степени мало… что Синклит вынужден делать исключения. - Отлично, - довольно усмехается тот. - Отойди назад, так безопаснее, и мне нужно место для атаки. С непередаваемой иронией гиена чуть склоняет голову к плечу: - Я отойду в сторону, коумит, не больше и не меньше. Тот не успевает ответить – атакующие уже близко, трёхпалые ноги вздымают облачка дорожной пыли, тускло и опасно отсвечивают сабли в вытянутых руках. Широкие груди тарок с выступающим птичьим килем несутся прямо на них. Они выстраиваются в две колонны, и те двое, что сзади, создают светящиеся облачка заклинаний, что срываются с пальцев и, подобно стрелам, летят впереди них. Гриниас уворачивается от магии, подныривает под саблю первого всадника, ударяя гаддарэ тарке по ногам. «Бедное, ни в чём неповинное животное, я вылечу тебя потом», - обещает он сам себе. И кахири, и птица кубарем валится наземь, рубящий удар следующего наёмника Гриниас отбивает мечом, одним прыжком оказывается около упавшего кахири и вонзает клинок ему в живот. Оставшийся же противник-маг разворачивается, зажигая заклятие, охватывающее область побольше, чем вначале, и кидает в него. Коумит едва успевает выхватить старое, давно уже валяющиеся у него на поясе колдовство блокировки, купленное когда-то на рынке. Давненько не было в нём необходимости. Грохот соприкосновения противоположных магических структур раздаётся неожиданно сильно, испуганно верещит тарка, пытаясь сбросить наездника, сай не удерживается и падает, запутываясь ногами в стременах. А животное, объятое страхом, несётся изо всех сил прочь, разбивая голову кахири о камни на обочине. Какой необычно нервный зверь… Гриниас оборачивается, чтобы посмотреть, что с гиеной, жив ли он ещё, ведь на его долю тоже достались двое. Аохиджит, скорее всего, мёртв. Коумит не смог бы отвлечь на себя больше, как бы ни хотел этого. Картина, которую он видит, ставит его в тупик. Один из наездников безуспешно пытается усмирить взбесившуюся тарку, рвущую поводья, не имея возможности ни спрыгнуть, ни атаковать. Второго птица-таки сбросила, и он лежит, хрипя переломленным кадыком, раздробленным точным ударом окованного древка. Не успел сориентироваться - и аохиджит не преминул воспользоваться этим. Второй прицельный и сильный удар оканчивает мучения кахири, заставляя его закатить зрачки от боли и испустить дух. Гиена меланхолично прослеживает отлетающую к небесам атма, невидимую для обычных кахири, но коумит видит, и этот юноша определённо - тоже. Последний противник, со страхом оценив своё положение, пришпоривает тарку в надежде, что она понесёт его отсюда подальше, куда угодно, но та вдруг абсолютно немотивированно прекращает брыкаться, и садится, давая всаднику сойти. Тот в приступе нарастающей паники пробует поднять её – безуспешно. Аохиджит не стоит столбом, наблюдая за его манипуляциями, он оказывается рядом, и враг едва успевает выставить оружие, чтобы посох не угодил ему прямо в физиономию. Сидя на тарке. Было бы смешно, если бы Гриниас не видел по стиснутым и оскаленным клыкам, что это сражение не на жизнь, а насмерть. В свободной руке врага зреет заклинание, гиена отскакивает, тарка резко встаёт, и магия вспахивает каменистую почву, никого не задев. Коумит решается и заходит с другой стороны. Это замечает наёмник и кричит что есть духу, бросая саблю: - Я сдаюсь! Не трогайте меня! Я сдаюсь! Посох останавливает движение в опасной близости от его челюсти. Кончик гаддарэ направлен побеждённому противнику в грудь. Тарка, как по команде, садится опять. - Ну, что скажешь? – сухо произносит аохиджит. – Меня искал, так ведь? На каждом из вас зачарованные амулеты для защиты от ментальной атаки. Так что выбирай: сообщить самому, кто заказчик, или я вытащу это из твоих мозгов - а это дьявольски больно, поверь. - Я не знаю, - предсказуемо отвечает кахири. - Как хочешь, - непринуждённо пожимает плечами хэми. – Я два раза не повторяю, - и одним мощным рывком сдёргивает его с животного. Секунда борьбы, и гиена усаживается сверху на спину врага, заломив ему назад руки и ухватив в железный захват оба запястья. Ловит взгляд коумита, отстранённо наблюдающего за его действиями. Удовлетворённый тем, что тот не собирается вмешиваться, приступает, отыскав на шее побеждённого амулет и выбросив его подальше. Гриниас отворачивается. Трое совершенно спокойных ездовых тарок бродят кто ближе, кто дальше. Когда он подходит к одной, то она без проблем даёт взять себя под узцы. Когда он собирает двух наиболее приглянувшихся ему, аохиджит уже встаёт с распластанного в пыли наёмника, отряхивает одежду и пристраивает посох обратно в заплечную перевязь. - Неужели они правда по твою душу? – жестами спрашивает служитель Коума. - Ага. Не думал, что мой недруг осмелится на такое. Однако богачам и дуракам закон не писан. - Кто он? - Зачем тебе это знать? А, ладно, - машет он рукой. - Это мой однокурсник Нэхиэль Клебер. - За что? - Ты всегда такой любопытный? Я слышал, коумитам это запрещено. - А всем монахам в принципе запрещено убивать. - Я не хотел убивать, я защищался.Если ты не заметил, - недовольно хмурится шем. - Тебе повезло, что тарки взбесились. Гиеньи губы растягивает хитрая усмешка, сочетающая в себе нотку презрительности и торжества: - Ментальные защиты были на них, но не на птицах. Генет чуть склоняет голову в уважительно жесте. - Я забыл спросить, как твоё имя, и не назвал своего. - Деймос Налла-пама, - роняет аохиджит, ставя на ноги полумёртвого после процедуры наёмника. – Зови меня Дей. - Гриниас Лорнхольд из рода Оседлавших вьюгу. Вопреки ожиданиям, шем и ухом не ведёт, услышав это. Он подпинывает наёмника в сторону ближайшего селения с сумрачным напутствием: - Вали отсюда. Когда неудавшийся убийца отходит на достаточное расстояние, Дей поворачивается к коумиту, держащему птиц поводу, принимает одну, подходя очень близко и всматриваясь в красновато-вишнёвые геннетовы глаза: - Спасибо за помощь. Но почему ты следуешь за мной? Это не было похоже на «я вам составлю компанию по пути». - Тебя это не сильно беспокоит, - подмечает тот. Утверждение. - Да, это так. Мне всё равно, - Дей отводит взгляд за мгновение до того, как Гриниас чувствует, что вот-вот должно что-то произойти. Камень замер на вершине острой горы и вот-вот с грохотом покатится в низ, начиная собою масштабную лавину, дробящую деревья, забивающую русла рек, погребающую под собой деревни и кахири. Но камень… замер. Яркая зелень чужой радужки ещё пару секунд маячит у него перед взором, запечатлённая на сетчатке, а затем пропадает. *** Просёлочная дорога, изрезанная жилами выступающих корней, иголкой в хвойную ткань - вонзается в лес. По нему она тянется два дня пути пешим ходом, а затем выводит к полям, лугам и пашням вокруг Тоширгая и окрестных посёлков. Вековые, прочные, толстые ели и пихты смыкаются над головой, оставляя серую полоску беременного дождём неба. Подлесок из увядающего тутна, сбалыники с голубоватыми и терпкими ягодами, кое-где оставшимися на кустах, и жгучей нергхи с поблёкшими розовыми цветами стелется по обочине. Всё ещё жило, но готовилось высохнуть до корня, как на лугах, и покрыться сугробами. Теперь они останавливаются не для того, чтобы поесть или отдохнуть, а чаще – чтобы просто поговорить. - Молчание, - произносит Дей, разглядывая стайку муравьёв, ещё не залёгших на зимовку и несущих оторванное крылышко какого-то насекомого. - Такой странный запрет. Часто меня посещает мысль, что это обман, жестокая уловка кого-то очень хитрого, преследующая цель: чтобы коумиты, стоящие ближе всего к проявлению Вахравы и имеющие больше шансов что-то понять, чем остальные конфессии, не могли никому открыто поведать о своих подозрениях. Твоих сил не становиться больше от вынужденной немоты, и она не убывает вместе с потоком болтливых фраз. Силу такими пустяками не растратить. Она – нечто абсолютно иное. Муравьи старательно и неуклонно влекут добычу по своей видимой им одним тропе к лысому холмику муравейника. Наверное, это последняя их добыча в этом году. Они уже выглядят заторможенными, и большинство норок муравейника запечатаны крупными зернами песка. Скоро начнётся долгая зимовка, и несколько открытых ходов будут нужны лишь для вентиляции. Как такие глупые насекомые понимают, что им нужно делать? Как они находят дорогу до дома? Что происходит в тоннелях под землёй, какие города они там строят? Гриниас никогда не стал бы раскапывать их хрупкие убежища, чтобы узнать. Казалось, шем видит в этом нечто большее, чем обычно копошение малых существ Вахравы. Никто не смотрит на них с таким серьёзным любопытством. Он тоже ищет ответы на эти вопросы? Впрочем, коумиту никогда прежде не доводилось общаться с менталистами такого профиля. Ведь для того, чтобы слышать генета, ему необязательно было видеть его жесты. - Истоки нашей силы несколько иные, чем ты полагаешь, - возражает Гриниас. - И законы её возникновения - тоже. Внутренних преград без внешних не бывает, их не добиться иначе. Чем прочнее и туже оковы, тем ярче и веселее пляска, тем безумнее песня, когда в небесах распускается антрацитовый цветок. Тем гибельнее каждая молитва и ритуал, направленная против него. Мы отпускаем себя и пляшем. Уши гиены заинтересованно поворачиваются, хотя взгляд продолжает следить за муравьями: - Становитесь свободны? Неужели именно ваша свобода сводит бешенство богини на нет? - А ты всегда свободен? Я в этом не уверен. Вдруг, когда ты освободишься по-настоящему, то своей новой силой тоже изменишь что-нибудь? Неуловимое движение в ткани реальности. Гриниас чует его, как и всегда. Крылышко, которое несли труженики, рассекает на несколько маленьких кусочков. Насекомые подхватывают их челюстями, каждый по одной части, и уже гораздо быстрее и без лишних усилий несут на свой склад, подняв над головой, точно прозрачные паруса. - Чтобы стать вольным, надо сперва понять, что тебя держит, изнутри и снаружи, - аохиджит, наконец, поднимает на него взгляд из-под лохматой чёлки и почти сразу отводит. – А понять это весьма непросто. Может, именно за этим тайным знанием о себе я и иду. - И куда же? - В Иннемские леса, - с некоторой заминкой отвечает тот, словно сначала хотел произнести нечто иное. - Прямо… внутрь? - Да. Прямо внутрь. - Эти места принадлежат удуг-улам. - Во всех лесах полно нечисти. - Их слишком много. Даже я вынужден носить оружие, - он указывает на рукоять сабли, примостившейся в заплечных ножнах. Клинки такой формы распространены в Западном номе, кузнице самой качественной стали. - Бывали случаи, когда крестьянам приходилось отражать настоящие нашествия, и я сам был свидетелем одного из них. Если бы ты видел крепостные стены Тоширгая, поеденные кислотными плевками и погрызенные челюстями… Мы - практически форпост, а за нами весь остальной ном. Здесь трудно жить и опасно селиться, лишь гельвиконные прииски удерживают кахири. И все от первого до последнего жителя скажут тебе, что в Иннеме есть ещё кое-что, кроме удуг-улов, иначе бы они не собирались в таком количестве и вели бы себя по-другому. - Кое-что, говоришь?... – молвит Дей, задумываясь о чём-то. Кедрово-еловая глушь, рассадник чёрт знает чего. Тьма днём и ночью, так как солнце закрывает сеть из густых и плотных веток. Туда не заходят, а заблудившись – не возвращаются. Есть нечто, отличающее этот лес от обычного, и невозможно это не почувствовать. Охотники никогда не идут вглубь дальше определённой невидимой черты, перестают гнать зверя, разворачиваются и уходят. Не потому, что удуг-улы – они подбираются иногда к самому тракту, это пустяки. Есть вещи и пострашнее: то, что скрывается там. И лучше пусть оно там и остаётся. - Теперь ясно, почему туда не стоит заглядывать? - Не совсем. Лично у меня складывается впечатление, будто удуг-улы что-то защищают и пытаются отогнать кахири подальше. - От твоего впечатления ничего не поменяется, брат аохиджит, - генет пробует придать выражению больше строгости, какую он часто наблюдал на лицах старших монахов, обучавших его. - Безусловно. Мир меняется с помощью действий. - Поэтому ты разрезал крылышко для них? - Ага. Помогаю муравьям. Разве ты так не делал, когда был ребёнком? - К сожалению, детство прошло мимо меня, как и мимо всех, кто отдал свою жизнь служению Поющему. Такова наша судьба. - Cо мною примерно та же история. У меня элементарно нет времени на игры. Шлейф. Эта штука не может бы тянуться за заурядным кахири, даже если всё, что он говорит о себе – враньё. - Ты бежишь наперегонки со временем, будто кто-то сзади кусает тебя за пятки. - Она кусает всех. Это – смерть. Разве не странно слышать такое от кахири, только начинающего жить? В просветах между кедрами серые облака готовы пролиться дождём, как и с утра, да всё не могут собраться с духом. Пора бы уже, брюхи дымные. Сделайте хоть что-нибудь. *** - Ты сказал, что кровь богини – твой враг, - Гриниас давно намеревался спросить. Они вдвоём греются у вечернего костра, где-то неподалёку пасутся голодные тарки, подъедая остатки ягод и листьев. - Неужели хочешь, чтобы я больше не смел так говорить? – насмешливо поводит ухом Дей. - Почему враг. Иногда коумиту с трудом давались вопросительные интонации в жестах. Или же он их просто игнорировал, за ненадобностью. - А разве нет? – с притворным удивлением восклицает шем, в конце усмехнувшись. С интересом смотрит на крепко задумавшегося генета. Ждёт. Через минуту коумит поднимает на Дея серьёзный, твердый взгляд и отвечает: - Я знаю почему. Гиенья ухмылка мгновенно исчезает, сменившись собранным вниманием: - Расскажи мне. - Гнев Вахравы – это её гнев, и больше ничей. Никакие нечистые силы не разрывают плоть настоящего, пропуская сюда адские орды удуг-улов и демонов. Это она. Или – он… что роли не играет. Оно. Нечто страшное. - Вот почему вам нельзя говорить, Гриниас. И как ты с этим пониманием живёшь? Справляешься? - Ты ведь, юный лоа, тоже каким-то образом понимаешь эту истину, открытую единицам, и веришь в неё. Так расскажи мне сам, как жить. - И я отвечу. Действовать. Молча. Страшно объявлять всем о настоящем дьяволе этого мира. Для кахири спасение на данный момент в неведении. Как иначе? Представь бедных кахири, кайлихири и пернатых, живущих с пониманием того, что их земля – не их, что живут они – на враге, отторгающим их, как наше тело какой-нибудь чужеродный вирус. Они поклоняются тому, что стремится истребить их, как паразитов. Кто захочет так жить? Кто сможет? Радоваться и так нечему. Вот ведь извращённая логика, безвыходная, неправильная, но единственно возможная, пока не прекратятся все эти природные ужасы и катастрофы. Я не говорю, что эту веру надо менять, что хуже её и этой системы сложно придумать. Нет, дело совсем не в этом, это лишь последствия, а бороться нужно с причиной. Пока есть Вахрава, всё останется таким же, сменись вера хоть на лайвахирскую. Повернись всё хоть вверх ногами. Правь нами хоть святая устрица, будет та же смерть, боль и ещё раз смерть, которая всем осточертела. А самая большая проблема в том, что благодаря Вахраве тут не работает никакое оружие людей, и потому лишь они не могут завоевать нас. Если оно умрёт, мы будем тотчас порабощены и оккупированы. - Ты прав, хэми, несмотря на свою молодость. Это палка о двух концах, - у коумита нет чувств, но уголки его рта опущены в горько-печальном выражении. - Между Сциллой и Харибдой, Гриниас. Я понятия не имею, что мне делать, но я хотя бы пытаюсь. *** Толпа людей гонится за удирающим со всех ног существом, похожим на пса. Они хотят убить его, потому что оно тоже убило кого-то. В руках - факелы. Я парю высоко в небе и вижу, как преследуемый поворачивает к Запретным пещерам. Он на десяток метров впереди и успевает заскочить внутрь. Толпа в нерешительности останавливается на треугольной полоске скалы из желтого песчаника, наконечником копья стремящегося в ночную пустоту обрыва. Как раз на этом узком конце, такой же жёлтый, выступает из земли холм, в нём дверью в полукруглом проёме с выступающей кромкой козырька, как на шляпе. Люди знают, что туда нельзя ходить – это обиталище огненных сил, воплощённого зла. Там живет угольный господин и везде пылает пламя. Его имя не Дьявол, потому что он не один не боится жара - там живёт его целый народ, подобный ему. И человеку нет туда доступа и нет возврата. Желание поймать зверя, горький гнев, заставляет двенадцать мужчин и женщин забежать туда. Разгоняюсь, ускоряю полёт, как могу, не успеваю перехватить, и они все исчезают за черной дверью. Иду следом. Завороженные тем, что им открылось, они разбредаются по ярко освещенным тоннелям, по прекрасным залам и барам с напитками, одна капля которых обратит их в ничто. Заколют пиками стражники с золотистыми бровями вразлёт, охраняющие лодки с коробками и ящиками, перевозящие их по подземным каналам. Чья вода сияет оранжевым от отражённого в ней пожара. Я считаю про себя умерших – двое, трое, вот уже семеро. Растворяются в невыразимой и смертельно-сладостной чуждости. В первом же кафе по левую руку застрял человек, и его уже не вытащить. Бармен предлагает ему выпивку, болтает, а тот не может сделать больше ни шагу. Я бегу по коридору, настигаю одну-единственную маленькую девушку, удивлённо оглядывающуюся по сторонам и не бегущую, как угорелая, навстречу гибели. В голове раздаётся погребальным колоколом «одиннадцать», когда я хватаю её за плечи и прижимаю к себе, накрывая черными перепонками крыльев с боков. Наваждение разбивается о меня - прибоем о волнорез. И вместо очарованной дурочки девушка превращается в саму себя и понимает, что нам нужно выбираться отсюда. Но назад пути нет – этот клапан работает только в одну сторону. Придётся пройти насквозь. Мы крадёмся вдоль стен, в тени от трескучих факелов, похожих на хвосты жар-птиц, воины повернуты к нам кудрявыми затылками. Перед входом в нужный склад зависают двое, и мимо них незамеченными не пройдешь. Я сворачиваю обоим шеи. Девушка идет за мною, точно привязанная. Поднимаемся по взъёму и грубый желтый камень заканчивается. Гладкий темно-серый пол со стеклянным блеском, сделанный из массива биотита. В комнате хранятся полосатые цилиндры, составленные из отдельных колец, как стопки разноцветных толстых оладушек. И пара охранников, вооруженных получше предыдущих. Убиваю со спины первого, выскочив из-за укрытия, уворачиваюсь от летящего в меня чего-то убийственного, чем сразу выстрелил второй. Пара косых скачков – я рядом, и он мёртв. Но всё, видимо, складывалось слишком удачно. И долго так продолжаться не могло. Неистовый холод пронзает мои кости внезапным ультразвуком, ощущением адского присутствия. Он вернулся. Угольный господин. И он всегда знает, кто из его подданных лишился жизни и сейчас несется прямо сюда, чтобы выяснить, в чем дело и наказать виновного. Наступающую зловещую силу чувствует даже девушка. Нельзя с этим сталкиваться. Я тяну её за руку, мы бежим в соседнюю комнату, являющуюся переходным шлюзом между двумя складами, там тоже навален товар. Какие-то на редкость широкие в диаметре диски из мягкого вязанного полотна. Мы протискиваемся в самый угол, и они своим объемом заслоняют нас. Острое, как боль, ощущение предельной опасности перестаёт стискивать сердце, ослабевает. Властелин этих пещер врывается в помещение, из которого мы секунду назад успели унести ноги. Нюх ведёт его по нашим следам в ту комнату, где мы прячемся, и след обрывается. Он замирает, оглядываясь и принюхиваясь, как гончая собака, - человек в длинной черной мантии с атласным блеском. Жесткое смуглое лицо, вся его фигура дышит скрытыми возможностями и пламенем подземного народа. Мы мышками ёжимся под тета-щитом, стараясь не вздохнуть лишний раз. Ничего не найдя, он разворачивается и покидает это место, растворившись в воздухе. Настойчивое давление чужой мощи пропадает. Переводим дух, и девушка спрашивает моё имя. Не узнаю свой голос: «Я - та, кто срывает чеку». *** Колеи грунтовой дороги заполнены водой, маленькие грязные озерца, отражающие еловые ветки и низкое небо, не меняющееся уже несколько дней. Здесь часто проезжают торговые телеги крестьян, направляющихся на рынок в город, и охраняемые обозы с гельвиконной рудой – в пегой и коричнево-бурой породе блестят ослепительные голубые прожилки. Вот и сейчас едущая навстречу скрипучая повозка равняется с нашими тарками, одна из нескольких, что встретились нам за этот день. - О! Смотрите, один кровопийца, а за ним другой, что поменьше крови пьёт! – тычет в нас пальцем крестьянин, сидящий верхом на мешках с какими-то корнеплодами, в руках – полупустая тыква-горлянка. Пара ломовых тарок с крашеными перьями хохолков тянут повозку, деревянные колёса подскакивают на выступающих корнях, всё в телеге ходит ходуном, будто пустилось в пляс. Еще парочка развесёлых кахири поддакивает первому выражениями и похлеще, а возница весьма неприветливого вида – видать, истинный владелец добра в мешках, просипел: - Прохиндеи! - Занятно, – обращаюсь к Гриниасу. - Впервые вижу, чтобы они проявляли агрессию так открыто. - Южные племена, они все такие. Этот ном любит и ценит свободу сильнее остальных. Последние четверо восстаний зародились именно здесь. Я понимаю – сам бы взбунтовался на их месте. Самую малость хотелось закатать рукав, показав свежие царапины около знака Аохиджи, розоватые шрамы – свою кровь отдаю, вовсе не беру! Только они не знают таинств монахов и смысл этих ран им неведом. И даже если бы они знали, вряд ли один маленький аохиджит переменил бы давно устоявшееся, выстраданное и многократно подтверждённое убеждение. Единственное и самое большее, что я могу - это сделать и завершить то, что начал. И мне абсолютно наплевать, что никто из них мне за это даже «спасибо» не скажет. - Ты полагаешь, им станет лучше с исчезновением бога? – спрашивает Гриниас. У него хобби что ли такое, отрывать меня от собственных мыслей? Он специально или нет? Абстрактные, размытые контуры и пятна очень бледных оттенков, практически неотличимые друг от друга. Это слегка нервирует, ведь обычные кахири легкочитаемы. Дело в том, что большую часть времени он вообще не думает и никаких эмоций не испытывает. Ровное и пустое состояние равновесия, из которого его чёрта с два выведешь. Я молчу в ответ, вспоминая, когда в первый раз мысль об уничтожении того, до чего хрен дотянешься, пришла мне в голову. На утро после чернильной ночи хотакерапа. Лучи разрезали запечатанное неподвижное небо, и во мне в этот момент что-то надломилось с хрустом. Любое причинение боли воспринимается как личная вендетта. Такой уж я кахири, я не могу останавливаться, и даю сдачи даже тогда, когда этого делать не стоит. Закон уже пытался ловить меня за хвост, но не поймал. Гордость научила меня сражаться. Я не замерзаю от холода лишь потому, что меня греет ярость - никогда не остывающий котёл с оранжево-огненным варевом, расплавленная магма новорождённой планеты. Но что происходит, если мне вредят безликие силы, которых нельзя разрезать на кусочки или выпустить им кровь? - Ты знаешь, как избавиться от неё? – не отступает генет. На этот раз надо что-нибудь сказать. - Нет. Знал бы – по дорогам не шатался. - А на счёт первого вопроса? Подумай вот о чём. Если исчезнут природные бедствия, то спустя какое время все кахири поверят в это? А когда поверят, придётся ли им платить меньше? Кто из дуумвиров и глав захочет отказаться от сладкой доли, если теперь ещё и делать ничего не придется? Они просто переименуют налоги, и дело с концом. Был налог на плодородную землю – станет просто на землю, был на спокойное небо – станет налогом на воздух. За право дышать, за право плодиться, за право жить. Несправедливости станет по абсолютному значению больше. Ты освободишь их тела и будущее от преждевременной смерти и высших злонамеренных сил, но как освободить их разум? Глупые и жадные кахири найдут способ и основательную причину, чтобы продолжать притеснять и выжимать соки из слабейших, а остальные по привычке так и не будут оказывать им никакого сопротивления. Как ты дашь свободу всем и каждому, как объяснишь, что такое настоящая свобода и как до неё добраться? Как запретишь им убивать и угнетать друг друга? Хэми Дей, действительно, проще неведомым образом справиться с Вахравой, живущему непонятно где и неизвестно чем являющимся по своей природе. Оно конкретнее, чем мировая несправедливость. Это можно искоренить, а неотъемлемое свойство кахири – нет. Он прав. Абсолютно чертовски прав, и от этого становится гораздо хуже, чем было. Часто говорят, что служители Коума – упёртые, помешанные фанатики, убеждённые в безупречной правоте своей веры, поступков и мнений. Гриниас вот – не верит. Он знает. Ум и наблюдательность, плюс много лет отлично избавляют от иллюзий. Пусть даже таких правдоподобных. Пришлось ли ему пройти через что-нибудь аналогичное моему, чтобы начать размышлять? Ах, да… Он вынужден был расстаться с самим собой, с юностью, молодостью и той жизнью, которая могла бы быть, но не свершилась. Он жалеет об этом? А сокрушаюсь ли я о самом себе и о выбранном будущем? Чёрта с два я буду жалеть. - Кто им запретит? Думаю, другое правительство. Принципиально иная политическая система, – я стараюсь не смотреть на него, потому что он-то смотрит на меня постоянно. И не стесняется – дурных мыслей у него голове нет, и вряд ли когда-нибудь появятся. Удлинённая узкая морда с круглыми глазами цвета красного дерева. Точечки зрачков – косточки вишен. Из уголков глаз стекает темная полоска меха, будто столетия назад застывшие слёзы. И татуировка фиолетовой краской. - Революция? – повторяет он. Его полосатый черно-песчаный хвост никогда не дёргается от нервов. Длинный, как у ловких прыгучих лемуров. - Что, вот этого нельзя было заявлять? – осведомляюсь с прищуром, предварительно избавив голос от ехидства. - Ты не встретил врага в моём лице, брат Дей. Пойми: то, о чём мы бедуем, останется между нами, насколько противозаконные идеи бы ты не озвучивал. Коумит, который предал незнакомого, постороннего кахири, уже не коумит - он совершил грех и очернил свой разум. - Странно, о таких обетах у вашей братии я никогда не слышал. - Ты не боишься, но иногда твоя осторожность берёт верх, и это естественно. Загляни в мой разум, чтобы разобраться раз и навсегда. - Зачем? Что за кахири, который сам предлагает менталисту забраться в его мозги? Ведь как только тот проникает внутрь, под различные покровы и биотоки, его ничего уже не ограничивает. Он может сделать практически всё, что ему угодно, и это ограничено лишь его способностями и совестью. Он спешивается и устраивается на траве у обочины, мне приходится сделать тоже самое. Гриниас подсаживается совсем близко, лицом к лицу: - Тогда ты ответишь на мой последний вопрос. Я чувствую тревогу. Она ничем не оправдана, ведь я сам разрешил ему идти со мной. Кажется, я сглупил, поддавшись желанию побеседовать хоть с кем-нибудь адекватным за прошедшие четыре недели. Мне всегда лучше одному. Одиночество – очень важная вещь, я на пятьдесят процентов состою из неё. А на остальные пятьдесят, видимо, из эмоций. Надо взять себя в руки. Уверен, я и так сказал слишком много. - Какой? – встречаюсь с ним глазами, улавливая, как он в очередной раз мысленно именует мой взгляд «кинжалом под рёбра». Достаточно отчетливо для моих талслу, чтобы я слышал. Коумит на этот раз не спешит и тщательно подбирает слова: - Ты же направляешься к той вещи, прячущейся в Иннеме и навевающей ужас на всех в округе многие десятки лет? Что это за вещь? Мне начинают мучить сомнения, что телепат на самом деле – он, а не я. Только всё проще: он умён. Лишние мысли вкупе с женами и детьми, ежедневной крестьянской работой не мешают ему рассуждать, как прочим. Хотя «прочие» в своей несостоятельности не виноваты. Он делает слишком верные выводы из моих обмолвок. Словно сам всегда догадывался о чём-то подобном… - Моя канну заберётся тебе в сознание. Весьма глубоко, - предупреждаю твердо. В действительности, я не хочу никого проверять. Я не хочу говорить. Я лишь хочу развернуться и уйти от него подальше. Я отвык от кахири настолько, что моё терпение заканчивается уже через несколько часов. Почему он так стремиться узнать? Настолько сильно, что не боится щупалец шема. - Мне скрывать нечего, - произносит Гриниас.– И это скорее талслу, а не канну, верно? Ты зря волнуешься, меня это не пугает. Мне остаётся только вздохнуть. Что будет, когда щупы коснуться его? На моём веку никто так не рисковал в первые же дни знакомства, да и я так раньше не рисковал. Генет приглушает биотоки, ослабляет покровы и защиты. Закрывает веки, открывает свой разум мне, впускает без колебаний. Кого-то мне это напоминает… меня? - Ладно, уговорил. Не жалуйся потом. Невесомо пробую на вкус внешнее переплетение чужих мыслей. Невежливо забираться и вламываться в другие слои, но, похоже, на этот раз это от меня и требуются. А то, что сверху… Будто кипящую лаву лизнул или лезвие ножа, порезав язык. Талслу на мгновение отшатываются, но я направляю их обратно. Будто пытаешься открыть глаза в едкой щиплющей воде, в мыльном растворе корумчатки. Я могу позволить себе игнорировать это, мои сенсоры достаточно прочны для такой среды. Если на самом верху такое, то что будет дальше? Главное, чтобы, когда мне станет слишком больно, я был способен выдернуть щупы обратно. Я вижу планету, висящую в мерцающей пустоте, освещённую близкой белой звездой. На одной её половине день, на другой – ночь. Под светом, открытое всем упорядоченное течение мирного и стойкого ума, чья сила рождается из самодисциплины, отсутствия суетных суждений и желаний. Ничто не может поколебать или сбить его с правильного пути. Мне даже на секунду хочется стать таким же, но это не для меня. Мой путь состоит из когтей, разрывающих плоть живых, мёртвых, материю и магию. А на обратной стороне планеты, спрятанной в глубокой тени так, что она практически исчезала на фоне космоса -всё остальное, нещадно вытесненное, но умышленно не уничтоженное – скомканное, хаотичное, грешное, чувствительное, исходящее воплями и брызжущее эмоциями, как слезами, смехом и болью. Сконцентрированное и выстраданное, превращенное в идеальное оружие. Разрушительный хаос на цепи несгибаемой воли, стиснутый ей, запертый в непроницаемой шкатулке, которая отпирается лишь ради сражения с точно таким же хаосом. Я вот своё в шкатулке не держу. И даже на цепи не держу. Как он живёт с этим? Как одно умудряется не проникать в другое? Поэтому-то служителей Коума так мало. Столько случайностей должно было произойти, сколько усилий должно быть приложено, чтобы получить такое разделение. И на этой тёмной половине – ненависть. Она ждёт своего часа, она выходит, словно валькирия, на битву с неправедным, незаконным богом. Тем, что виноват во всех Трубах и Горнах, разрезающих небесные вершины и пачкающих их грязью внешнего эфира, где обитают безземельные скитальцы, жадные до места в чужом мире. Он понимает лучше всех, но не может ничего сделать, кроме как нести свою службу и не жалеть себя. Один в поле не воин, даже такой неустрашимый, и ему не с кем поделиться своими мыслями. Он ждёт выхода. «Странный аохиджит, зачем ты уходишь туда, откуда нет возврата, как раз когда я тебя повстречал? Зачем судьба открывает дверь, чтобы сразу же её захлопнуть?» Сенсоры отстраняются, покидают пределы его ментального поля. После опаляющего жара сознания коумита холод непрогретого воздуха для них – морозное дыхание сверкающих льдин на крайнем южном побережье. В голове промелькивает неуместное: как давно я не был у океана? Он, наверное, холодный и сапфирово-синий, как в тот раз, и зима не может победить его, загнать под корку ледяных оков. Он могуч, и подчиняется лишь веленью двух лун, кружащих на орбите и глядящих на землю, словно два внимательных, горько плачущих глаза. Я бы плакал вместе с ними, если бы умел. Фиолетовые лучи на виске, будто открытые взору вены. А одежда – безлистные фиалки, выросшие посреди черной пашни. И, мне кажется, я здорово переборщил. Гриниас держится за голову, пережидая приступ боли. Для каждого он своей силы и продолжительности. Конечно, будет болеть. Я пересёк мысленно ту черту, которую он пересекает только во время наступления Гнева Вахравы. И поэтому я точно оставил за собой пылающий след в цепочках нейронов. Ощущения вскоре уйдут, испарятся летней лужей на солнце. По крайней мере, на это надеюсь, ведь прежде в сознания коумитов я не проникал. Я не трогал его воспоминаний, однако одно было таким ярким и сильным, что буквально бросилось в ближайшую зону действия сенсора. Оно всплыло в его памяти и крутится в его уме, точно на ярмарочной карусели, которую раскручивают распорядители. Встреча в портовом городе. Решающая встреча. Сгущается вечер. Над макушками деревьев завывает пронизывающие порывы. Глядя вверх на качающиеся игольчатые ветки, я радуюсь, что не придётся спать в поле, на открытой местности. Не то чтобы я не люблю ветер - я не замёрзну, если свернусь клубком и закутаюсь в шарф. Просто мне каждый раз чудиться, что я лежу на запёкшейся поверхности планеты, облысевшей от волн множества протонных взрывов, по дзета-щитам барабанят быстрые частицы всех мастей, в космос из-под разрушенного купола улетают остатки атмосферы, и кроме меня, на ней нет никого живого. Одни мертвецы, рассыпавшиеся в сухой прах. Генет растирает лицо ладонями, вид у него далеко не бодрый. Мои сенсоры не настолько грубы, разве что любое проникновение для него проходит аналогично, расстраивая выверенный баланс. Особенности восприятия? Он и сам не замечает, что отполз от меня на несколько шагов. - Полегчало?– осведомляюсь сочувственно. Он кивает, хотя я вижу, что всё не так просто. Есть ещё что-то, чего я не заметил. Почему мне становиться его жалко, когда он так склонён? Когда он не печален – им нельзя, но борьба с самим собой делает его усталым? Его глаза чисты росой на вишнёвом цветке, но что я читаю в их глубине? То самое воспоминание? В его молчании так явственно ощущается затянувшееся ожидание и едва ли не мольба, что слова срываются с губ прежде, чем я успеваю подумать: - Там Храм. Храм древних кахири. И город Равитрамайна, в котором он где-то спрятан. Я видел под святилищем в монастыре Кровостока отлично сохранившиеся барельефы: сюжеты, ключевые события, изображение города предков и карта древнего материка… Монастырь Аохиджитов – один из немногих, что не менял своего места с самого дня основания, сосредоточие учения всегда оставалось в нём и никуда не переезжало, хоть и приходилось много раз перестаивать обветшалые дома. Поэтому старый храм, подлинный, и остался под новым, замаскированный и спрятанный едва ли не в следующий же момент после своего завершения. Проблема в том, что почти все остальные монастыри и общины меняли своё положение на более удобное или же уединённое. Где сейчас находятся их первые руины, даже если русла рек за это время изменили свою форму и течение? Обрывки и описания, зафиксированные в нечитаемых выцветших свитках. Их нельзя понять точно и на них нельзя полагаться буквально. Но, возможно, в Равитрамайне когда-то тоже находился монастырь. Кого именно, мне неизвестно, да это и неважно. - Зачем тебе смотреть на старые резные камни? Что это даст тебе? Информация, вопреки ожиданиям, не добавляет радости Гриниасу. Наоборот, она действует подобно невидимым гранитным плитам, водружаемым куда-то ему на плечи. Я опять анализирую, стоит ли говорить, и что именно. - Есть малая вероятность узнать местоположение Вахравы. Может, историю о том, откуда оно явилось и что оно такое. Главное, конечно, это способ его убийства. Вряд ли он действительно где-то записан, иначе «Оно» бы уже не было. Так что мне останется в любом случае по туманным подсказкам изобретать свой, новый. У каждой статуи монахов есть странный шар в экипировке, помнишь? Это ни хрена не обозначает солнце, однако – да, это символ власти. Давным-давно была грандиозная, разрушительная битва между Вахравой и восьмёркой великих монахов. Они смогли не только выжить, когда весь мир вокруг них полыхал огнём, но и каким-то образом отобрать у врага глаза, восемь штук. И огонь, пожирающий живое и неживое, затих, к сожалению, сожрав слишком много. Монахи получили власть над плотью и прочими составными тела чужеземного существа и научили этому других. Какое оружие они использовали во время первого сражения? Почему они не смогли добить Оно? Почему не устроили следующий бой? Не захотели, не смогли или этого нельзя делать? Где глаза сейчас, почему они не были переданы потомкам? – делаю паузу. Коумит внимательно слушает, не стремясь комментировать. - Наши татуировки аналогичны глазам Вахравы. Магия, которой нет названия. Книги рассыпались, легенд не осталось. Предки были сообразительны, они наверняка предполагали, что так случится. И моя надежда лишь на их мудрость. Не могу идентифицировать, с каким выражением смотрит на меня Гриниас. Словно он не способен мне поверить, такому юнцу и наверняка фантазёру, и при этом не может не верить моим колючим, отнюдь не молодым глазам. Это меня злит совершенно непроизвольно, и я бросаю с шипящими нотками в голосе: - Если по твоей вине кому-либо ещё станет известно о сказанном, я тебя убью! И того, кому ты это поведал. Моя вспышка отражается в его ауре, точно в зеркале, и стекает в никуда. Я с долей изумления чувствую, что последнюю фразу коумит воспринял наиболее серьёзно, в отличие от всего остального. Великий выдр, неужели он меня… боится? Давада задери, действительно боится. Теперь. Он не может быть настолько умён, чтобы понимать и это! Другие никогда не подозревают, до какой степени я могу быть опасен. Даже не «могу быть», а есть, практически каждую секунду своего существования. Да как это поймёшь по мне? Талслу разве что. Идеальное, замечательное орудие убийства, если мне хватит сил, чтобы пробиться через воздвигнутые покровы прямо в нейронную структуру мозга. - Договорились, - соглашается Гриниас, отнимая руки от головы. Выдержка не позволяет ему морщиться. - Отныне мир для меня гораздо правдивее и честнее, чем был.Что может быть лучше для коумита, чьи нервы всегда обнажены, а эмоции парализованы? *** - Здесь. Я замедляю тарку и спешиваюсь у ничем не примечательных голубых елей, сестёр-близнецов предыдущих, провожающих нас дозором вдоль лесной дороги. Если оставить птицу здесь одну, она найдёт дорогу до своего стойбища или кто-то ещё приберёт её к себе в хозяйство. - Давай прощаться? – думаю, протянуть ли спутнику руку по лайвахирскому обычаю или нет. Гриниас окидывает взглядом пространство вокруг, стараясь найти приметы, по которым я выбрал именно эту группу деревьев, чтоб свернуть. - Почему ты не боишься, что обитатели Иннемских лесов нападут на тебя? Они набрасываются при первой же возможности. - Потому что я в принципе ничего не боюсь. - Им всё равно, храбрец ты или трус. - Ты мастер приободрить перед путешествием. Ну что же, до встречи. Мне остаётся усмехнуться напоследок и вступить в чащу с подстилкой из кустистого мха, гребешков лишайников и низеньких ягодных кустиков. За спиной вздыхает Гриниас – я скорее не слышу это, а чувствую сенсорами. Не хочет, чтобы я уходил. «Не хочет, чтобы…» Я внезапно ощущаю – нет, вспоминаю! – прикосновение руки к руке, на фоне горящего света, будто тысячи солнц взошли разом. Что-то в этих пальцах, что-то в этой коже, в каждой клетке… молит. «Не уходи». А я и не хочу. Не отпускай меня. Это уже не касание, это мертвая хватка. Вцепиться друг в друга изо всех сил – до последнего, чтобы только с мясом оторвали, крючьями за бочины захватили, да и то… Но тысяча солнц сильнее – оно растворяет тело, и плоть тает, плоть выскальзывает, и остаётся один замерший холодно-розовый взгляд. В нём нет неизбежных слёз – они все прогорели дотла за последние месяцы. В нём сталь. В нём обещание… В нём такая решимость, которая и не снилась никому из этих грёбаных богов. Ионный ветер развевает белые, отсвечивающие голубым, волосы, они всё белее и белее. Слышится обещание, хотя слышать уже нечем: «Я отыщу. Обязательно. Я не забуду… И тех, кто это сделал – я тоже найду, чтобы убить». И опять перед глазами игольчатые ветки. Я больше не могу сделать ни шага. Иначе я просто умру. Проклятое прошлое, оно слишком больное, оно чересчур яркое. Взрывается бомбой, огненным фейерверком, дробит любые мысли. Сердце, как стянутое и пойманное с помощью лассо из шёлковых лент, сжалось, застонало. Кто держит его? Тот, кто стоит и смотрит вслед со смешанными чувствами. Невозможно уйти, нельзя терять… «Это совсем другое!» – кричу я, но не помогает. Больше – никогда. Больше – никогда так не делай. Чтобы потом не умереть от боли, как тогда. И сердцу и всему телу начихать на то, что это совершенно не то. Не тот, и даже не человек. Всего лишь кахири, которого знаю тридцать шесть часов. Прочный холодный шёлк, я рвусь, а в глазах темнеет. Опускаюсь на мягкую землю, чтобы не упасть в неизбежный обморок. До чего уже дошло… Гриниас не поймёт, что происходит. Я застрял. Он не отпускает – его желание и просьба перевешивает мою, пусть он не произносит её вслух прямо, потому что она весьма несправедлива и эгоистична. Однако для меня – не менее материальна, чем высказанная вслух жалостливым голосом. «Это обман», – твержу себе. Бесполезно. «Всё равно», – отвечают инстинкты. Память врастает иногда слишком глубоко. Не пошевелиться. И тошно так, что выть хочется. Великий Аохиджи, за что?! За спиной – маленький осторожный шаг, который кажется ненатурально громким, невероятным, оглушающим. Удушье потихоньку отступает, забирая с собой пыльную пелену, застилающую взор. Легчает. Сглатываю, стараюсь успокоиться, запихнуть непрошенное куда-нибудь подальше, пока генет не подошёл ближе, наздевать призрачных защитных паранжей. Думаю, у меня не сильно получилось. Он обходит и садиться напротив, чтобы я видел его. Да, много неудобств от их обета молчания. - Я пойду с тобой. Пару секунд смысл до меня не доходит, задержавшись где-то на полпути от глаз в сознание. А потом накрывает, словно захлестнувшая бирюзовая волна в шторм. Ладно, я – самоуверенный безумец, на свой страх и риск собравшийся нагло прокрасться через территории, заполненные гнездовьями и охотничьими угодьями нечисти, но вот он… Что в нём переклинило? И что бы я делал, если бы он не решился на это? Проклятые шестиноги, мне пришлось бы его убить. Мой выбор давний и не из тех, которые меняют в зависимости от обстоятельств. А если он пойдёт, то, скорее всего, погибнет, и это очевидно. Почему собственная смерть кажется мне каким-то миражом - тем, чему весьма трудно свершиться? Гриниас не осведомляется, что со мной, чего это я тут развалился и сам не свой. Коумиты не от мира сего, это точно. - Пойдёшь… Ты готов отдать свою жизнь за этих пьяниц? Тех, что катили на старой телеге, осыпая нас и в нашем лице всё духовенство отборной бранью, не имея при этом ни следа интеллекта на лице. - Нет, не так. За то, чтобы они таким не были. И перестали издеваться над своими жёнами и детьми. - Да…Именно, - кажется, я умудряюсь улыбнуться. Тру глаза и понемногу возвращаю контроль над телом. Гриниас понимает это и даёт мне достаточно времени, чтобы очухаться. Учение и практики направлены на то, чтобы выхолощить характер и личность, лишив всяческих черт, но невозможно обезличить полностью. И я отчётливо вижу, что его атма – добрая. В глазах его появляется незнакомая скрытая теплота. Он старше меня лет на десять-пятнадцать, из-за почти полного отсутствия мимики навскидочный возраст коумитов гуляет в широких пределах. Он ощущает ответственность? Вряд ли такое возможно. Его ответственность привязана ко всему обществу в целом, и совсем не к конкретным индивидам, такова философия их ордена. Генет рассуждает, пока я прихожу в себя: - Каждого из нас ведёт неведомая ничьим богам судьба. Она зовёт. Чувствуешь, как её прочные нити окружают тебя со всех сторон? Если моя собственная участь ведёт меня к роковому концу, я буду следовать её течению. Ничего не случайно. Может быть, в худшую сторону и не в глобальном смысле, но для отдельного кахири случайностей не бывает. У тебя есть план, как добраться живым до точки назначения, и я не верю, что его нет. Ты не хочешь говорить о нём, потому что вещь, которая отпугнёт удуг-улов, должна быть гораздо страшнее их. Или хитрее. Что скажешь? - А что я могу сказать? – отвечаю почти беспомощно.– Нету у меня никакого плана. Не было никогда и нету. Вот как со стороны выглядит некто изумительно умный и необъяснимо проницательный. Угнетающе и раздражающе. Задушить хочется. А я-то думал, чего ко мне обожают цепляться и задирают почём зря? *** Почва под ногами меняется. Её состав и плотность, жизненные соки врезающихся корней, поведение и количество насекомых. Шаг – и что-то ускользает, уступая место иному. Никогда мои талслу не испытывали ничего подобного, и я не могу оценить, насколько это плохо или нейтрально. Границу, за которой начинаются охотничьи угодья чудовищ, Гриниас чувствует тоже. Она едва ли не тоже самое, что границы, устанавливаемые монахами против гайварисков. Я бы предположил, что кто-то действительно устанавливал её – мощную, стойкую, призванную не пускать сюда досужих или злонамеренных кахири. Давным-давно, а магия всё ещё работает. Земля – это основа, и мне неуютно, когда с ней происходит что-то не то. Щупальца проходят сквозь её слои, испытывая определённое сопротивление, слушая, слушая, предельно внимательно слушая… Мы храним молчание. Я умею ходить по лесу и не шуметь раздвигаемыми кустами, не хрустеть ветками и сухими листьями, и прочее. У Гриниаса мягкие лапы, ему сама природа помогла быть тихим. Лес, наверное, чертовски похож на море, если поглядеть на него сверху и забыть о цвете. Пёстрое - от пронзительно-жёлтого до синего, бархатное, с волнами, и ветер шевелит ветки со звуком, похожим на прибой. А в один из месяцев лета еловые цветут, и золотая пыль туманным облаком взмывает и зависает над кронами. Золотой закат. Полумесяцы солнечной дорожки на листьях, как на кромках волн. Я опять скучаю по океану. Так странно – дитя бездны тоскует по тому, что его едва не угробило. Что поделаешь, меня зачаровывает вид неизмеримой синей воды, простирающейся до самого горизонта, и ещё много-много горизонтов за ним. - Кто-то направляется к нам, - произношу я. – Крадётся. - Кто? - Слышь, мои сенсоры не бесконечной длины, вообще-то. Смерть так часто точила на меня зубы. Так часто точил кто-то живой и настоящий. Я разучился волноваться, когда происходит что-нибудь подобное. Это лишь потому, что я разочаровался в самом себе? Как это произошло? Когда и почему? - Тебе всего лишь безразлична собственная судьба. Не разочарование, это совсем другое, - отзывается Гриниас. - Я говорил вслух? - Да, несколько фраз. Докатился. - А ты себя ненавидишь, а, коумит? – парирую я его бесцеремонную прямоту. Слишком часто бесцеремонную. Пора и мне за это браться, природа отсыпала мне нахальства с лихвой. Вслушиваясь в лес, сбрасываю лишние вещи на хвойную подстилку. Лишние – это значит перевязь с посохом тоже. - Что? – оборачиваюсь на недоуменный взгляд спутника. – Мы от них не убежим. Удивлённый он, правда, не потому, что я решаю дать отпор тем, кто окружает нас с трёх сторон. Трое. Узнаю запах, ищущий от них. Сырой, звериный, барвужий. Узнаю мысли, которыми они думают, кривящиеся преломленным отражением в их насыщенных взбудораженных биотоках. Острые серые клинья инстинктов, останавливающих рассудочную деятельность. Интересно, что сейчас написано на мне, когда я вытаскиваю двое заклинаний-«разрывателей», по одному в каждую руку, и через сенсоры посылаю сильный сигнал о смертельной опасности в радиусе шагов двадцати. И – щиты омикрон. Конечно же, щиты и оболочки. Гриниас, успевший вооружиться, выпускает свой меч, словно он стал слишком скользким и тяжёлым. Да, так уж вышло, что из меня боец-одиночка. Я не могу контролировать ментальное воздействие, оно тупо бьёт о площади и не различает «своих» и «чужих». Здоровенные барвуги не боятся маленьких зверей. И это хорошо. У них ядовитые клыки на вытянутых далеко вперёд лодкообразных мордах, по паре-тройке глаз на затылке и на макушке, лысые опасные рога на голове и носу. Их серая толстая кожа напоминает поверхность морщинистого валуна, отделившегося от скалы. «Разрыватель» не способен убить такое живучее существо, лишь чувствительно ранить. Так говорят. На это я отвечаю привычным: «неужели»? Предупреждающий сигнал тормозит барвуг на секунду, за которую сенсоры определяют их положение, рассчитывают траектории возможных атак, начинают скрестись в их мозги, чтобы добраться до моторных и болевых центров. Сигнал приостанавливает практически любых нечистых. Если бы они были поумнее – останавливал бы совсем. От меня не пахнет страхом, как от прочих кахири. От меня пахнет смертью и злобой. С первого раза никто не верит, а второго им не предоставляется. Двое из них синхронно прыгают на меня из-за густых и низких веток, стремясь повалить, впившись челюстями, которые не разожмутся, пока я не буду мёртв. Диски заклинаний врезаются им в открытые пасти ещё в полёте и разрывают горло с громким хлопком. То, что осталось, по инерции приземляется там, где мгновение назад должен был стоять я. Конвульсивно дергающиеся конечности рефлекторно стремятся зацепить и промахиваются раз за разом. Я предупреждал. Барвуги – не давады. Мелкая нечисть, которая никогда не меняет свою тактику. Это те, кого я устал опасаться после того, как стая из десяти этих тварей загнала меня на дерево и стала выжидать, а талслу минут за десять сделали из их мозгов кровавый бульон в торжественной супнице из рогатой черепной коробки. Давады вот забрались и сожрали бы меня. Кстати. Где третий? Конечно же, в прыжке за моей спиной. Летит неровно, молодой, почти детёныш. Не умеет охотиться. Его чудовищные зубы пытаются схватить меня за шею, но попадают в загривок и скрипят, оскальзываясь о махутову защиту. Аура протохитина обжигает ему рот, он выпускает добычу от неожиданности. Тяжёлая тварь валит меня и подминает под себя, его костяные тупые шипы на брюхе прижимаются ко мне и тут же отступают. Зверь не должен лежать на добыче, тогда он её не сможет укусить. Разворачиваюсь настолько быстро, насколько могу. Белая полоса, быстрая смертоносная молния в еловом небе, опускается вниз, обдав лицо потоком разрезаемого воздуха, мелькает фиолетовый висок, крыло чёрной ткани, пегая пятнистая рука, неказистое украшение навершия в виде шарика. Меч вонзается барвуге в мясистое плечо и застревает в жёсткой толстой шкуре. Вот это разозлит его не на шутку. Но вместо лютого рёва он издаёт жалобный всхлип, обдавая жарким и вонючим дыханием. Лайеллины кости! Как я мог пропустить собственное движение?! Мои когти загнаны твари между сочленений панциря в районе кадыка. Вытащены на всю длину и загнаны до упора, словно в дрожащий холодец, а не удуг-улью колдовскую плоть. Там уязвимая точка, до которой невозможно добраться, не будучи ровно под его шей, что весьма проблематично, ведь клыки встречают добычу первыми. На меня льётся то, что заменяет барвугам кровь - буро-коричневая, ядовитая, горячая жидкость. Когда я вынимаю когти, поток усиливается, потому что сердце нечистого всё ещё совершает свои последние толчки. Он сипло рычит, двигая челюстями. В тот момент, когда они клацают наугад, пытаясь вцепиться напоследок во врага, я уже шагах в четырёх от него, на безопасном расстоянии перевожу дух.Гриниас смекает отпрыгнуть тоже, потому что последний барвуг, наконец, падает и дёргается в конвульсиях, подражая своим предшественникам. Судороги всех троих продолжаются ещё некоторое время. Ни мне, ни генету не приходит на ум оборвать их страдания. Идти к барвугам, пока они живы хотя бы вполовину, не стоит. - Жив, коумит? - Вполне, - он смотрит вовсе на не поверженных тварей. Его полузачарованныйвзгляд впивается в испачканные когти, которые я ещё не спрятал. Что-то генет запоздало тревожится. – Он укусил тебя? - Нет, антимагическую защиту он не прогрыз, таким, как барвуги, это не под силу. Считай, мы отделались лёгким испугом. Почему ты так странно смотришь на меня? – не выдерживаю я. - Впервые вижу, чтобы кто-то настолько хладнокровно реагировал на стаю барвуг, - на его ауре расцветает буйным цветом напряжённое волнение. Ух ты. - Будто ты с ними не раз и не два сталкивался. - Конечно, сталкивался! Будь бы это первый раз, я бы уже вскрывал им животы, чтобы узнать, из чего они сделаны. Гриниас сглатывает комок в горле, а я наскоро вытираю полой плаща угвазданные когти и пальцы. Я весь в отвратительной кровище. Надеюсь, ручей попадётся скоро, не прельщает меня разгуливать, воняя удуг-ульей смертью на весь бор. - Кажется, я знаю, кто ты, - сообщает коумит. Руки его двигаются, точно деревянные. Что с ним такое? - Естественно, я же представился в самом начале. - Нет, я не в этом смысле… Знаешь, уже с полгода по Вахраве бродит одна история о юноше из монастыря Кровостока, который в одиночку справился с Пожирателем кйонд. Он вспорол его брюхо гигантскими когтями, а потом написал короткий справочник о том, что у этого махуты внутри. Справочник собирается издать Епархия Аохиджи. - Хм, разве? – усмехаюсь я, а сам внутренне матерюсь, на чём свет стоит. Задери меня Гайвар! Я не люблю, когда меня недооценивают, но ещё больше не люблю, когда обо мне чересчур осведомлены. И поэтому начинают бояться до дрожи или ненавидеть. А также проверять, так ли я крут, как обо мне рассказывают. Не буду же я объяснять, что тогда мне элементарно повезло? - Я думал, это обычные россказни, в тавернах от сплетен и историй не продохнуть. В каждой – свои, а эта новость повторяется и, в отличие от досужей болтовни, она настолько неправдоподобна, что смахивает на правду. Сражение с махутой – редкое явление. - Откуда об этом здесь-то знают?! – восклицаю я. - Можно я на них взгляну? Чёрные лезвия, что растут из моих пальцев. Не из-за этого ли он следовал за мной? Под мрачным взглядом исподлобья, которым я его одариваю, он на мгновение теряется. - Я что, музейный экспонат? - Это от них шлейф, - замечаю, что его зрачки достаточно быстро превращаются в острые щёлочки, несмотря на лесной полумрак. – Нюх коумита позволяет учуять малейшие осколки чужого. Крохотные утечки ирреальности через поры во внешней оболочке нашего бедного мира… Его биотоки густеют, превращаясь в белое марево. В вишнёвых глазах, клещом впившихся в меня, появляется хищное выражение. Гриниас ли на меня смотрит? Или уже, на мою беду, тот, с кем не стоит иметь дела? Почему, Великие монахи, это происходит? Планета его сознания проворачивается прямо передо мной. Солнце заходит на одной половине и восходит на другой, безумной и не имеющей ограничений. Исчезает выдержка и ровный уверенный свет ментальных полей, им на смену грядёт пыльный вихрь и полное отсутствие контроля. Фиолетовое пламя. Фиолетовая боль, которой нет утоления. Ему больно и сладко одновременно. Его лицо искажается дикой маской, на которой сменяются все эмоции подряд. Ещё минуту назад всё было в порядке. Я не представлял, насколько быстро происходит смена, переход от одной личности к другой. Практически мгновенно и без всякого предупреждения. Я не успеваю подготовиться и сделать хоть что-нибудь. Я даже причины не могу понять. Что я сделал не так?! - Гриниас. Ты… Боевая готовность. Вот как она выглядит для демонов, раздвигающих пространство, проваливающихся сюда и сталкивающихся с бдительной охраной. Но я же не… нарушитель. Нет? Я чувствую его силу, расползающуюся вокруг, реальность не выдерживает натиска и расползается вокруг него обветшалыми лохмотьями. Лава чужих мыслей и энергий вытекает наружу, сенсоры жжёт с каждой секундой ощутимее, так, что мне приходиться спрятать их под щитом, точно щенков, испугавшихся грома. Под щитом омикрон. Но ни одна из моих защит не способна оттолкнуть такое, и не выдержит его прямой удар. Наверное, я совершаю ошибку. Не представляю, что делать дальше. Он - слепая мощь стихии, которую наделили бушующей и заходящейся в своих страстях личностью. Его губы размыкаются и голос, которого я никогда лучше бы не слышал, произносит: - Орден Поющего Коума создан для того, чтобы очищать континент от проявлений внешнего ада. Это оружие, когти, разрезающие демоническую ткань, одной с ними природы. Боюсь, это автоматика. Стандартная, запрограммированная реакция, однако я не Алебастровые или Стальные горны. Меня не надо сворачивать. И он говорит вслух. Плохо, я читал об этом: в присутствие объектов Гнева Вахравы обеты перестают действовать. Выходит, по его мнению, объект – это я? Точнее, одна моя часть.Чёрт побери, а ведь он не показался мне достаточно опасным, и при первой же встрече я не сбежал от его любопытства. Вокруг освободившейся атма и тела генета за считанные мгновения образовывается изолированное пространство, в котором он царь и бог, и которым он будет распоряжаться, как ему заблагорассудится. Лишь знающий увидит разницу там, где воздух становиться не воздухом. Вокруг коумита каскады перемалывающей пустоты взмывают, закручиваются в спирали. Голубоватые и жёлтые иголки поднимает с земли, несет несуществующий ветер и за один оборот они распадаются на молекулы. Дезинтегрирующая мясорубка. Бесконечный дикентанг класса М, направленный во все стороны одновременно. Я не дурак, чтобы противостоять этому хаосу. Я уже практически труп, додумывающий свои последние мысли. Так не пойдёт, нужно хотя бы попробовать. Проверить, чьи ноги быстрее – его или мои. Это не очень достойно, зато разумно. Но всё решается со скоростью, на которую я не способен. Земля вцепляется в мои ступни хуже и крепче, чем трясина, а Гриниас возникает близко, нос к носу. Бесцеремонным движением отбрасывает назад мои волосы, до того привычно и уютно покоящиеся на моём лице. Его зрачки чуточку расширяются, столкнувшись с моими. Тень замешательства. Потому что на моей физиономии никогда не было и не будет печати страха или испуга перед чем бы то ни было. Я смотрю на него, с лёгкой разочарованной грустью понимая, что произойдёт. Уничтожить носителя с принадлежащим ему оружием. Возможно, сперва бегло изучить, а потом обязательно уничтожить. Что ещё? Я не сомневаюсь в очевидном. Во мне струится холодная и пустая безысходность. Я не буду сопротивляться и не буду сражаться – это бесполезно. Это не то, против чего есть хотя бы один шанс на миллион. Он не морриган – хуже, и его не переубедить потоком фраз. Слишком часто мне везло, и на этот раз выхода не будет. Я слишком трезв, чтобы питаться иллюзиями. Умирал один раз, умру и второй. Это неотвратимо и, скорее всего, совершенно не больно. Какие у него безумные большие глаза. Почему я не сержусь на того, кто собирается меня убить без особой на то причины? Не потому ли, что он не ненавидит меня при этом? Не кидается оскорблениями, не мстит? Всего-то делает свою работу. Разве можно за это винить? Когда на меня злятся – я злюсь в ответ. Когда кто-то притесняет, я даю отпор. Сейчас всё не так. Надо мной склоняется нечто, не имеющее названия. Ему нет необходимости петь и танцевать, как во время Горнов, потому что я не двигаюсь. Гиеньего детёныша не надо укрощать, он весь твой. Бери. Меняю щит на противоположный. На причудливо-притягивающий, бесподобный, восхитительный алэр-тау, жемчужину оттеночных, чувственных щитов. Стоит того. Прощальная песнь, траурное одеяние для голого и неприглядного вёндхо шема… Вкладываю в это всего себя. Я оставляю попытки пугать, ну их на хрен, пусть напоследок всё будет прекрасным. Этот мир полон грязи, и сейчас я не хочу её наблюдать. Моя шерсть будет блестеть, а упрямая грива, которую он держит в кулаке, станет мягкой наощупь. Черты лица перестанут казаться такими резкими и несообразными, а тело – угловатым и тонким, как у зверя, только что пережившего зимовку. Я сейчас – несбывшаяся надежда на самого себя. А вот Гриниас красив, когда такой. В уголках очерченных тёмной кожей глаз таится скорбь – душераздирающий вопль потерянной судьбы, а в самих зрачках пируют радостные бесы веселья. Рот – отчаянный оскал и залихвастская ухмылка, смешанная в равной пропорции. Энергией, бьющей из него, можно подзаряжать межмировые порталы. Она плещет на меня, омывает бурной рекой, сдёргивает покровы и паранжи. Он великолепен, и я ничего не могу сделать со странным восхищением, рождающимся у меня в груди. Так ли чувствует себя таракан, которого собирается склевать райская горделивая птица? Он бы дал себя съесть ещё раз, чтобы посмотреть на неё. Чужая аура взбудоражена малиново-пунцовым – настоящая зимняя заря. Он молчит, глядя на меня и держит второй рукой мои злосчастные и несуразные когти. Его дыхание неуловимо глубже, чем обычно. - Что ты сделаешь со мной? – ну зачем я всё-таки это спросил? Глупо. Мой шёпот – образец безучастного и ровного смирения. Наши взгляды сходятся двумя половинками горбатого моста. Долго, слишком долго. Коумит моргает, ухмылка его теряет половину былого запала. Что же там такое, что даже безумец, лишённый критериев оценки и большей части традиционной рассудочной деятельности, вынужден избегать его? Конец вселенной, не прекращающийся никогда? Из зеркала на меня смотрит всего лишь злой и беспринципный кахири, у которого нет судьбы. И нет нормального будущего. - Ладно, так уж и быть, - опускаю веки, чтобы коумита ничего не смущало. Я не против, чтобы это неуравновешенное существо прикончило меня – это будет навсегда. Вихри пустоты касаются моего меха, игнорируя одежду и махутову рубашку, впиваются в неё, невидимые потоки шевелят волосы. Талслу немеют и затихают, поражённые ими. Они не смогут больше пошевелиться. Всякое присущее значение покидает вещи. В этой ветреной пустоте беззвучно звонит колокол без языка. По мне звонит. Я с запоздалым удивлением понимаю в этот момент, что на самом деле всегда, глубоко-глубоко внутри себя, постоянно, в каждый прожитый час своей жизни неистово хотел умереть. Меня поражает не само наличие этого желания, а его убежденная, упрямая сила. Непрошенная, неизвестная душевная боль вдруг поднимается, пробирается через извилистые лабиринты памяти, через слои безжалостных цензур и ржавые решётки возведённых, лелеемых барьеров. Боль, такая странная и не имеющая источника. Точнее, он где-то был, но безвозвратно забыт, утерян, и это делает её ещё сильнее, до невыносимости, до самого последнего предела, который я мог бы выдержать. И смерть Ансельма, самое масштабное и ужасное событие моей биографии – всего лишь капля, окатанная песчинка, упавшая на дно заполненного до отказа песочных часов вечности. Я не знаю, отчего болит всё остальное. О ком всё остальное… Сколько их было. Что за пронзительные, надрывные ноты теребят истёршиеся неизвестно когда струны моего сердца? Утраты, невозвратимое время, поступки, которых нельзя было совершать, а пришлось; бесконечные, накладывающиеся друг на друга расставания и беды, гибель и ад. Тоска и печаль черной тишины, оглушающий грохот и смрад войны. Всё сливается в одно неизбывное ощущение надломленного бытия, которому неведома гармония и покой, а каждое мгновение счастья оборачивается жестокой расплатой. Боль – весь этот солёный, горький, волнующийся океан, в котором я когда-то тонул, и теперь тону тоже. Также без надежды на какое-либо спасение, как и тогда. Океан. Океан – это я. Целая отчаявшаяся, покинутая, измотанная бездна. И неважно, что меня величают лишь её потомком, смысл от этой игры слов не меняется, он остаётся также торжественно-ужасен и непреклонен. Я сдаюсь. Добивай меня. Я не встречал прежде того, кто достаточно достоин и искусен, чтобы совершить это. Чтобы подвести меня к смерти, чтобы напомнить мне о её необходимости и избавлении, которое она обязательно принесёт мне. Никакие самые сильные наркотики не принесут этого такому, как я. Не пожалеют. Вернут, пережуют, бросят на осенние безкахирные берега равнодушного мира. Прошу тебя, развоплоти моё никчемное, уродливое тело. Я безумно, чертовски устал таскать его за собой. Это не то, что я есть. Это обман. Не врёт одна лишь зелень моих глаз. Но этот цвет также – не настоящий. Вы лишь видите его таким. Все цвета – не настоящие, от первого до последнего. Прошу тебя, избавь меня от знания и понимания всего этого. От радужных галактик, разворачивающихся у меня в голове, подобно линкорам и многотрубным дредноутам. Пойми, дьявол тоже нуждается в отдыхе. Его разум истерзан видениями армагеддонов, падающих небес, городов и империй. У него закончились силы, и он больше не хочет взрывать планеты, рассеивать звёзды и кромсать чёрные дыры. Только – врут, я всё равно не умею плакать. За меня плачут мои перерезанные вены, они рыдают, истекая проклятой кровью. Хочешь, я перережу их сам? Мои когти идеально подходят для самоубийства. Будет проще, вместе с кровью уйдут чувства, не желающие оставлять меня наедине с самим собой, грызущие изнутри, не находящие ни разрешения, ни успокоения, ни выхода. Вой. Какой странный, надрывный вой, пронзающий самое атма! Неужели он - мой? Льётся водопадом, разбиваясь о чёрные острые камни, стискивается комком в моём горле и всё равно неостановимо стремится наружу. Такой убеждённый в том, что никто никогда его не услышит… Никто и никогда. Вой смертельно раненого чудовища, заслышав который, удуг-улы разбегаются в панике, поджав многочисленные хвосты. В какой из бесчисленной череды моментов Гриниас осознает, что во мне неизмеримо больше боли, чем в нём? И в какой из моментов я ловлю себя на том, что молю его о долгожданной казни, о прекращении моих мучений, об освобождении от океана, хранящего невыносимые для меня тайны? Не он, а я вцепился изо всех сил в него и не отпускаю, бормоча слова на наречии, которого он не знает и знать не может. Я требую, я закатываю истерики, я без покровов и паранжей, такой, какой есть. Ранимый, страшный, чуждый и абсолютно не умеющий держать себя в руках. Шок и неподдельный испуг, написанные на лице Гриниаса, заставляют меня, наконец, потерянно и запоздало замолчать. Параллельные борозды в лесной постилке, ясно оставленные генетом в безуспешных попытках вырваться, заставляют меня поёжиться. Насколько сильно я держал? Надеюсь, я ничего ему не сломал. На какое-то время я полностью утратил контроль и способность адекватно соображать, давать себе отчёт в совершаемых действиях. Гриниас смотрит на захваченные мною запястья почти с отчаянием. Смущённо размыкаю пальцы. Иди. Он до сих пор не вернулся в обычное, мирное состояние. Его эмоции брызжут краской пульсирующих взбаламученных токов, колышут плёнку ауры. Почему он остановился? Почему? С досадой и разочарованием упущенной возможности я спрашиваю это у него. Ведь он мог и собирался. Неужели он настолько жесток, чтобы оставить меня мучиться, когда все мои ресурсы до такой степени исчерпаны, что единственное, что мне остаётся – это непрерывная амнезия, заменяющая собою бесконечный наркоз? Он не знает, что ответить. Его рот пересох. Я обвиняю его со всей горечью в том, что он не превратил меня в нефункциональную горку пепла и костей. Гриниас обязан был застрелить меня, как загнанную лошадь, однако не сделал этого. Наконец он произносит серьёзно, сцепив кисти, чтобы немного успокоиться: - Демоны должны разбегаться в стороны при виде тебя, если у них есть хоть капля инстинкта самосохранения. Даже твои внутренности не как у хэми, и не как у хади. Сам Гайвар сотню раз подумает перед тем, как отправиться на битву с тобой… Кто ты? Это меня немножечко отрезвляет. Он всего лишь кахири, и он не всемогущ. Я зачёсываю пятернёй половину гривы вперёд, как обычно, подтаскиваю обратно разбросанные, извивающиеся от эмоций, точно змеи, талслу, привожу их в относительный порядок. Не надо больше дёргаться, это ни к чему не приведёт. И, судя по саднящему горлу, я сорвал-таки голос. - Твою же Лайелли… Не мели ерунды, Гриниас. Я – неумелый аохиджит, бестолковый шем, и не более того.