Ведь нет защитников тебе

*** - Неудобно, что поговорить на ходу нам невозможно – только когда останавливаемся, - сетует генет. - Вообще-то, тебе не обязательно использовать язык жестов, чтобы я тебя понимал, - удивления при этом на лице Гриниаса, как водится, нет. - Достаточно думать погромче. Словами. Это не опасно – сенсоры при этом не вторгаются в твоё личное пространство, им хватает эха. Просто позволь мне это услышать, и я услышу. - Я читал, что для передачи мыслей требуется непосредственный контакт, - возражает он. - Ну… - неловко закусываю я губы. Чуть дотрагиваюсь пальцами до каждого из его висков и макушки. – Талслу коснуться тебя точно так же, как я сейчас, не заходя дальше под свод черепа. Устраивает? От задумавшегося монаха ответа приходится ждать не меньше минуты. «Вполне», - раздаётся так внезапно на том конце сенсора, что я едва не подпрыгиваю на месте. - Гриниас, ты так до инфаркта доведёшь! – и настраиваю щуп, понижая чувствительность. Несмотря на его кредо бесстрастности, я склоняюсь к мысли, что он доволен произведённым эффектом. *** Падение сквозь пропахший могильным запахом тоннель, неожиданные выступы в темноте и закономерные ушибы. Когда эти выступы заканчиваются вместе со стенкой вертикальной шахты, и наступает момент полёта перед ударом о поверхность, которая находится неизвестно на какой глубине, я по ним начинаю страстно скучать, отсчитывая секунды и расстояние. Два прыжка. Плоское дно чёрной ямы встречает внезапно, неприятно отдаваясь в подушечках лап. Подавляю стойкое желание зажечь неяркий «светлячок» в абсолютной черноте. Не обязательно использовать глаза, чтобы осмотреться, но без зрительных образов неуютно, как в гробу. По-моему, отвратительно оставлять умершее тело в деревянном ящике, чтобы он сгнил вместе с ним за несколько лет. Я бы предпочёл догореть после того, как пылал всю жизнь. Да и любой из племени гиен хотел бы того же. «Коумит?» - тишину даже шёпотом нарушать пока не стоит. Я знаю добрую сотню зверей и нечисти, обитающих в таких вот прорытых ходах и пустотах. Сенсоры крадутся в неизвестность, не касаясь предметов и углов. «Живой, - смекает Гриниас ответить также, мысленно. – Ты можешь определить, что это за место? Конечно, те «ёлки» до нас не доберутся, но не придётся ли нам карабкаться по этому спуску вверх, обратно?» Ёлки. Не деревья, конечно, они были неживые. В стазисе. Пыльные куски какой-то материи в виде ткани, нанизанные на центральную ось, имитирующую ствол дерева, и наброшенные на отдельные голые ветки-манипуляторы без расходящихся сучков. И ветки эти состояли из сочленений, твердо скреплённых между собой в металлический прут, а когда надо - рассыпающихся гибкой подвижной цепью. С крюкообразными лезвиями на конце, спрятанными до поры. И пучок коротких рожек на острой верхушке, оканчивающийся глянцевыми металлическими шариками, словно неправильными шишками. Ничем, кроме анализаторов, собирающих информацию и помогающих ориентироваться на местности, эти шарики быть не могли. Мы пересекли какой-то контур, подающий сигнал сторожившим. Издалека мы этих смертоносных и воинственных пугал не заметили, хотя маскировка у них была плохая, износившаяся и выцветшая. И когда они резво понеслись на нас, оставалось только сматываться. «Воздуховод, вот куда мы провалились. Внешняя решётка сгнила. Да, без вентиляции кое-кому действительно никак», - и активирую «светлячка». Огромный зал со сводчатым каменным потолком, испокон веков свойственных традиционной архитектуре кахири. Изгибы идущих друг за другом арок сходятся в витые округлые колонны. Изумрудная мозаика, прежде плотно покрывавшая их, осыпалась, и лишь изредка посверкивает, будто золотой зуб в щербатом рту. И везде, насколько хватает радиуса освещения, лежат в одинаковых бычьих позах с поджатыми ногами и опущенными шеями – гайвариски. Они расположены ровными рядами, мерное горячее дыхание поднимается вверх, чтобы скрыться в отдушинах. Канну спрятаны под защитой физического тела, и дремлют точно также, как и оно само. Я насчитал не менее сотни. И запах от них идёт просто убийственный. «Помилуй Коум!» – восклицает Гриниас, делая пару отступательных шагов к стене. Осторожно ощупываю сенсором ближайшего зверя более подробно: к шее его снизу прикреплён какой-то шланг, уходящий в пол. Трепещущий хоботок бабочки, уткнувшейся в цветок со сладким нектаром. Как бы это не выглядело, смысл у действия один и тот же, недаром передняя часть гайвариска так похожа на насекомое. Так вот почему и куда они исчезают на тёплый сезон…Я знал об этом со сбивчивых деревянных слов адари Гижияш, но всегда хотел увидеть это собственными глазами. Недостаток конструкции шестиногих в том, что они выделяют слишком много тепла, и его постоянно нужно отводить. Под лучами палящего светила их механизмы расплавятся. В это время они хоронятся в недоступных местах, точно в склепах, ремонтируются, подзаряжают аккумуляторы. Главная неразрешенная загадка состоит в том, откуда они черпают энергию в этих износившихся катакомбах, если цивилизация древних прекратила своё существование около трёх тысяч лет назад? «Они спят, - успокаиваю я Гриниаса. - И чтобы они продолжали спать, повторяй про себя душевно, как самую искреннюю молитву, фразы наподобие «пусть сгинет Вахрава, а в небе опять засияют две величественные луны». «Слишком просто, Дей. Так не бывает. И я не понимаю, что такое луны». «Это сейчас совершенно неважно. Ты жить хочешь?» –пресекаю его дальнейшие расспросы так, чтобы он не почувствовал, как я сомневаюсь. У муравейников есть рабочие, постовые, матка в камере глубоко под землёй, и воины, защищающие всех. Воины... Не хочу даже думать об этом. Мы крадёмся вдоль стены, словно растерянные воры, попавшие не в тот особняк, который собирались ограбить. Выход из зала-лежбища точно где-то есть. Остаётся надеяться, что он не запечатывается автоматически на лето, иначе нам придётся куковать тут до праздника Первого снега, пока поток гайварисков не устремится наружу, подчиняясь сигналу, превращающему лужи в лёд на неделю. Шшш-пыньк – с шипением отходит пневматический кабель питания, упав на пол. Знакомое дыхание очнувшегося монстра становиться громче и чаще, он поднимается на нетвёрдые ноги, невовремя выдернутый из спячки. Мне кажется, что на невыразительном его рыле написан лёгкий упрёк нашему внезапному вторжению. Он медленно подходит вплотную, я даю ему себя обнюхать. Звуки отсоединяемых шлангов превращаются, сливаясь, в маленькую канонаду, но не все гайвариски спешат встать в горизонтальное положение. Гриниас превращается в статую, ни жив, ни мёртв. Он боится, как и прочие кахири. Гайвариски – нечто иное, непостижимое, они никогда не появляются из Горнов. Слуги Гайвара и Лайелли, величайшее их творение, по словам Глав орденов. Они всегда были и никто никогда не видел их детёнышей, берлог и помёта, хотя состояли они из вполне ощутимой материи и призраками не являлись. Их крайне сложно убить, если они защищаются, отряды дуумвиров не пробуют их истребить, в отличие от их политики зачисток в отношении скопищ удуг-улов. От гайварисков можно лишь изолироваться и смириться с их существованием. Слава Аохиджи, что эти киборги не считают меня объектом уничтожения. Да, самоубийственным тенденциям сложно пересилить мой надоедливый инстинкт самосохранения, въевшийся, как вредная и раздражающая привычка… - Однажды, когда я ещё был послушником в монастыре, - говорю я, касаясь глянцевой поверхности одного из «лепестков» на голове чудовища. - Четверо подонков избили меня до потери сознания и бросили за защитную черту миллуитов. Была середина зимы. Знаешь, какие холодные зимы на восточном побережье? Ко мне подошёл гайвариск, и вовсе не с намерением растерзать. Он лёг рядом и обогревал меня своим жарким теплом всю бесконечную ночь, а наутро меня нашли. Если бы не он, я бы замёрз насмерть. Я обязан этим проклятым зверям жизнью. Они следуют за мной, но никогда не нападают… «А ты знаешь, на кого они никогда не нападают?» - генет бросает на меня взгляд, с трудом оторвав его от косматых бурых боков. Его естественная тревога постепенно отступает, хотя у любого другого она бы только нарастала. - Да, я знаю, - отвечаю сухо. Гайвариски не трогают и его, пока он повторяет, как заведённый, заветные фразы. Добавляю: - Ты никогда не проверял, нападут ли они на тебя. Никто не проверяет, а ведь, возможно, мы не одни такие с тобой… Постепенно вокруг нас образуется почтительный полукруг, а за ним простирается море вздымающихся и опадающих звериных хребтов, уходящее во тьму. Мы идём по периметру, и дула тюльпанов поворачиваются на нас, точно венчики неудавшихся чёрных соцветий вслед за солнцем. - Если ты засомневаешься хотя бы на секунду, они тебя сожрут, - предупреждаю я. «Коумиты умеют сосредотачиваться лучше всех в мире, и сколь угодно долго», - без ложной скромности отзывается тот. В дальней части помещения, недоступной ни сенсорам, ни взгляду, вдруг начинается движение. Торопливый топот лап и копыт, словно кто-то распихивает в стороны неповоротливые, ещё сонные валуны шестиногих туловищ. Кто-то должен защищать лежбища гайварисков от тех, кто их находит. Потому что чаще всего такое ищут, чтобы истребить. Мы оба всё понимаем. Аура Гриниаса выравнивается, ритм его сердца становится более размеренным, руки обманчиво расслабляются, смыкаясь на эфесе меча. Разрывные заклинания шестого уровня в моих руках. Ничего мощнее у меня нет, да и нельзя требовать больше от тех, кто доучился до такого всего за несколько месяцев. Идут. Пугала, лохмотья на палках, целых три штуки. Те же самые или новые. Великий выдр, куда же меня занесло! Я бреду, скачу по обочине спокойной жизни. Каждый раз, когда очередное чудовище несётся на меня, я гадаю: последний ли это бой, который мне предстоит? Тайна в том, что чтобы бой по-настоящему не стал последним, надо сражаться так, будто он на самом деле последний. Живая кровь, алая, не даёт сидеть на месте. Наверное, слишком живая. Горит огнём. Это эйфория и уязвимость, ведь она делает меня сильным и смертным одновременно. То, что так горит, неизбежно погибает. Остаются одни лишь камни. Да ещё те устройства и программы, что запускают механику. У роботов отсутствует этот недостаток смертных. Что им время? Даже самому интересно: крепче ли мои кости и мышцы их гидравлических систем из металла и зачарованных полупроводников. Оно двигается большими шагами, точно акробат на ходулях, раскачиваясь маятником-верхушкой. За ним из мрака выныривает второй и третий. Гайвариски едва ли не испуганно убираются с дороги, словно чилуки из-под ног спешащей хозяйки. «Дай свои когти», - требует Гриниас, протягивая ладонь. - Ты опять?! «Нет, - от напоминания его биополе чуть-чуть розовеет уколом стыда. - Необходимо инициировать знак Коума: обычное оружие неэффективно, как мы выяснили в прошлый раз». Он и так, оказывается, может… Оружие. Оружие, пропитанное хаосом? Чего ещё я о тебе не знаю, таинственный фиолетовый монах? Аохиджитам нужна вода или кровь, миллуитам – земля или плоть животных, уссщеитам – слёзы. А коумитам, видимо, нечто не от мира сего. Получив когти в своё распоряжение, он аккуратно берёт и прикладывает их плоской боковой стороной к своему выбритому виску с татуировкой. Через мгновение он отпускает меня и вынимает гаддарэ, лезвие - с лилово-фиолетовым отливом, будто выкупанное в горючем масле. От него пахнет озоном и пустотой. И на этот раз кусочек мятежной половины его подсознания не кидается на меня, потому что основная часть стыда и сожаления о содеянном были отправлены как раз туда. Ничего не бывает хуже для служителя Коума, чем контроль, давший трещину. Особенно, когда при этом он чуть не убивает кахири. Тряпки на атакующих развеваются от несуществующего ветра, приоткрыв восемь цепей, прикреплённых к костяку и вращающихся, словно на ярмарочной карусели. Цепи оканчиваются изогнутыми крюками. У меня всего два разрывных заклятия, способных повредить подобное существо. Я колеблюсь, думая о гайварисках, которых магия неизбежно затронет тоже, из-за того, что какая-то часть лучей отразиться от металла в стороны, а расщеплённые части разлетятся осколками. Утешая себя нелепой мыслью о том, что смогу их починить, я отправляю оба заклинания на столкновение с ближайшим нападающим. Волна воздуха, пропитанного модифицированной шайе, ударяет в лицо, заставляя прищуриться. Заклятие с треском схватывается с окутывающими ветхими полотнами, мгновенно превращая их в пепел и обнажая нелицеприятный костяк, состоящий из цилиндров, спиц, тяжей и плоских шлейфов для подачи энергии. Четыре нижних цепи повисают безжизненными верёвками, а четыре верхних остаются по-прежнему бодрыми и агрессивными. С десяток гайварисков, повреждённых в большей или меньшей степени, пытаются эвакуироваться в глубину зала, подальше от сражения. Остальные разрываются между желанием наблюдать и программой сохранения, переминаясь на месте в свойственной им манере. Параллельно со мной двумя другими роботами занят Гриниас.Я узнаю белое плотное марево вокруг его фигуры, заставляющее мои сенсоры непроизвольно сжаться. Редкий кахири когда-нибудь слышал ритуальные песни коумитов. Для этого необходимо было находиться рядом с ним в эпицентре бедствия, когда тот вставляет в колесницу бесчинства стальные прочные спицы. Говорят, они пляшут. Но не в таких ситуациях. Искажённый многочисленными, часто из уст в уста, повторениями древнекахирский, похожий на проклятия и благословения колдунов из совсем уж далёких мест и миров. Потом – никого не задевший росчерк меча в воздухе, очертивший фиолетовый веер - крыло райской птицы в темноте - я почти мог разглядеть каждое пёрышко. Со мной он так не церемонился. Ах, да, я всё же не такой мощный и опасный противник, как эти. Одна из ёлок спотыкается, подчиняясь неуловимому пока изменению, чуть ли не падает, теряя равновесие, и тут картина привычного мироздания смазывается, крошится и дробится у меня на глазах. Чудовище превращается в своё отражение в двух зеркалах, верхнем и нижнем. Зеркала визуально делят его фигуру пополам, их границы совпадают с границами его тела. Они - не появившийся откуда-нибудь физический объект, а сугубо одно противоестественное, иррациональное свойство. Откуда я понимаю, что это именно зеркала? Верхнее и нижнее отражение меняются местами. Чудовище конвульсивно дергается – в реальном мире его части поменялись точно так же, и что хуже всего – они были соединены в месте склейки, прочно сшиты, спаяны. Тонкие насекомовидные ноги вросли в темя и корону рогов. Пытается их выдернуть, падает на пол – стоять серединой туловища (если можно так выразиться про того, кто больше похож на дерево) непросто. Зеркала делятся пополам, и ещё, и ещё, пока не превращают изображение палочного создания в наборную мозаику. И… перемешиваются. Хаотично, бессистемно. Из робота брызжет масло, вылетают отдельные скрепы и плохо закрепленные контакты, он больше не может функционировать. Его мелкие кусочки перепутаны и живы, посылают сигналы. Расчленить и соединить неправильно, а по сосудам всё ещё течет кровь. Он не должен был бы чувствовать боли своим программным центром, тем не менее, я ощущаю агонию и ужас, как если бы они были теплом или холодом. Талслу знают: извращается нечто большее, чем расположение металла и искусственной плоти. Точно так же разрезана несуществующая душа чудовища. И пусть, что её, по-хорошему, нет как таковой, как и сознания – слишком примитивное это существо. У него нет имени, его идентификационный номер стёрт и потерян в веках. Бесцельное и тупое нагромождение железа, даже в киборге-гайвариске есть контактный интерфейс и его принимают за живого. Но когда этот самый глупый робот погибает… Да, так бывает всегда и всюду - только когда он погибает, видно – он соображал, он боялся, внутри его теплилось что-то особенное…Он по-настоящему был жив, каким бы мёртвым не казался раньше. Аохиджи, упокой его… атма. Импульсы в изуродованном теле затихают. Чёрные шарики на рожках перестают вращаться. Холод пробегает вдоль моего напряжённого позвоночника. Погибающий в муках воин. Это недостойная, позорная смерть для такого хорошего бойца. Мне жалко его, и я плотнее стискиваю зубы, потому что перебить их придётся всех, чтобы сохранить себя. Своего первого гайвариска я безжалостно разобрал, однако он был всё-таки уже умерший. Нельг бы посмеялась над моим отношением к технике. Я же шем, я лучше всех знаю, что они не умеют думать, у них нет души. Что поделать. Атма нет и у меня. Аналогичная участь быть собранным неправильно достаётся второму роботу, на которого обращён лиловый свет лезвия монаха. И двумя грудами мелко порубленного металла они теперь покоятся на полу. Но мощь Гриниаса не бесконечна, когда дело касается физических объектов материального мира. На третьего его не хватает. Коумит не выбирает способ убийства противника, за него это решает истинный хаос, который выше и больше его самого. Они затрагивают те области, которые лучше не трогать. Я почти зол на него за то, что он сделал. Недобитый мною противник зол точно так же. У него нет ни сознания, ни ментального поля, ни магической сущности. Вот уж против кого бесполезны шемы - с махутой, пожирателем кйонд, было легче. Насколько несправедливо и не имеет смысла сражаться тем, кто фактически находится с тобой на одной стороне баррикад, однако с самым угрюмым выражением я вынужден достать свой окованный посох. Он мало чем может мне помочь. Робот, лишённый половины конечностей, бешеной скрипящей метёлкой обрушивается на нас обоих. Неожиданно мощные удары сыпятся, словно камни горного обвала. Любые контратаки, если им суждено чудесным образом свершиться, будут бесполезны против неуязвимого железа. И я делаю то, что умею: уворачиваюсь. Крюк скребёт по посоху и врезается в пол. Крюк свистит над ухом, опаляя касанием. Серпы, заточенные с обеих сторон, ударяют по крепкому дереву, принятая инерция отдаётся в запястьях. Двое плотных талслу искривляют траекторию чужого удара на доли градуса, выигрывая для меня расстояния и время. Так быстро двигаться, чтобы избежать прямого попадания, мне не приходилось никогда. Если я или Гриниас отойдём слишком далеко друг от друга, то пугало выберет кого-то одного и переключит на него все четыре конечности. В какой-то миг я отчётливо понимаю, пораженный внезапным озарением, старательно откладываемым подсознанием на потом - выход из этой ситуации один, и он заканчивается нашей неминуемой смертью. Наши силы иссякнут. Мы погибнем, заколотые кривыми полукруглыми лезвиями. Жар и нехорошая усталость постепенно заполняют мышцы. Мои мысли автоматически переключаются на тех, кто остался в Ар-Асеже. Я знаю, они переживут это. А я вот буду скучать. Серп неловко соскальзывает, чиркает по груди, вспарывая слои одежды. Пластинки прото-хитина сыпятся чёрными блестящими хлопьями. Погребальными, точно высушенные опавшие листья. Поток ругательств, который сыпется следом за ними сквозь моё шумное дыхание, сбитое схваткой, не поддаётся описанию. Вот дерьмо… Эта защита выдержала несколько десятков укусов различных удуг-улов, и не выдержала атаки робота. Следующий удар я не успеваю заметить, он попадает в меня под каким-то экзотическим углом, чиркая по руке выше локтя и опять ударяя в грудь. Я встречаюсь со стеной так, что хрустят позвонки, клацают зубы, едва не прикусывая язык, тупой болью пронзает затылок, из которого сразу начинает течь теплая густая вода. «До крови», - констатирую я отрешённо. Перед глазами быстро начинает плыть, мускулы становятся не так послушны, словно живут своей отдельной жизнью и с неохотой откликаются на мои приказы. Барабанная дробь сердца заполняет слух – топот от лап целой сотни тарок. Сквозь неё, будто прорываясь с помехами сквозь толстый пласт земли, доноситься встревоженный голос, отчаянно пытающийся докричаться: «Командир!...» Нет, только не сейчас. Не надо! Я чувствую себя не настолько плохо. Из сизого туманы выступают очертания крепости из светло-коричневого, как сдоба, песчаника. К седому небу поднимается дым лагерных костров. «Командир, мы…» Я ошибаюсь ещё раз. Последний. Металл вонзается грудь в том месте, где был вскрыта хитиновая рубашка, у нижних рёбер. За мгновения, пока боль ещё не достигла своего апогея, ворвавшись в сознание бесцеремонным варваром, я подаюсь назад и вбок с линии атаки, спасая внутренности от врезающегося холодного лезвия. Из-за этого острый серп крюком цепляется за два ребра и застревает там. Противник не ожидает такого поворота так же, как и я. Стремясь любым способом освободить конечность, он дёргает её на себя, и я, нанизанный на неё, как рыба на крючок, подлетаю в воздух. В глазах темнеет от боли, она шокирует глубиной, яркостью и чёткостью, соперничая с атакой морригана. Окружающее сужается в крохотную точку, я балансирую на краю, подобно смертнику-эквилибристу, рискуя всё-таки сверзиться в беспамятство, а цепь-рука описывает размашистую дугу, и на другом её пике я съезжаю по лезвию куском безвольного мяса. Оторвавшись от того, что держит, я лечу и падаю снарядом в плотные ряды косматых черных спин, умудрившись не напороться на их челюсти и хвосты. Или они отворачивали их с пути? Я на полу, вокруг частокол их разнокалиберных ног. С ощущением, будто из моей груди вырвали здоровенный кровавый кусок, что не очень далеко от истины. Я истекаю кровью, она просачивается внутрь с поверхности раны, туда, где её быть не должно. «Шкура, всего лишь шкура, - успокаиваю я себя, перекатываясь на лапы. - Голова и шкура». О том, что Гриниас остался один на один с четырьмярукой механической ёлкой, я должен был бы забыть начисто, но это единственное, что меня волнует. Первое. Бой не закончен, а вместе с кровью из меня утекает энергия и жизнь, и я не могу продолжать его дальше. Посох чёрт знает где. Второе. Оставшиеся заклинания. Пытаюсь подняться, ведёт точно пьяного, я опираюсь о лохматые горячие бока. Гайвариски, почему вы понимаете так мало? Как обычно, стоите и смотрите, как кто-то погибает? Скользкими пальцами роюсь в мешочках на поясе, сжимаю пригоршню заклинаний достаточно слабых поодиночке, третий-четвертый уровень. Благодаря телекинетическим талслу, я могу одновременно активировать всю эту горсть, и минимум десять взрывов соединятся в один достаточно интенсивный. Я надеюсь, что они будут так взаимодействовать. Действие «спичек» складывается. Так почему бы этому правилу не сработать сейчас? Одновременно нажимаю кнопочки пусков-активаторов, вижу, как шайе создателя растекается по плоскости заклятия пестрыми волнами, по сверкающим ниткам. Талслу быстро собирают их обратно в кучу и прицельно бросают в чудовище. Их полёт по тёмной зале, освещённой единственным «светлячком», похож на атаку солнечных зайчиков, прошедших через цветной витраж. Они красивы и они смертоносны. Взрывом ослепляет, потому что среди запущенных была парочка «Разящего света», детали и спицы расшвыривает, потому что были «Развоплотители»; осколки горячие из-за «Огнища», а более мягкие его части, вроде оболочек проводов, посечены – это «Шрапнель». Ёлки больше нет. Оседает пыль, сквозь неё – силуэты испуганно мечущихся шестиногих. Расталкиваю гайварисков - или всё же держусь за них? – с замиранием сердца продвигаясь к эпицентру магического взрыва. Кровь пропитала одежду, скатывается с неё, течёт по ногам на пол. Её так много. Я и трёх шагов сделать не успеваю, как на меня налетает вихрь противоречивых эмоций в лице коумита, не вышедшего из боевого состояния. Я назвал бы это боевым трансом, но, увы, на самом деле трансом является его обычный уравновешенный порядок мыслей. Я бы не смог так жить. Вишнёвые глаза впиваются в меня со всей беспокойной внимательностью, от него пахнет железом. Выпускаю из рук локон шерсти гайвариска и ложусь на плиты пола. Вернее, рушусь на него кулём с рыбьей мукой, когда голова опять начинает кружиться, закладывая тошнотворные виражи. На полу становиться легче. Гриниас освобождает меня от одежды, чтобы добраться до раны. Я помогаю ему в основном с помощью щупов. Рубашку, пропитанную красным, приходиться разрезать, и коумит видит мой самодельный «доспех», сделанный из тарочьей кожи сверху, прочной ткани изнутри, и панциря махуты. Замирает на секунду, а потом всё же принимается расшнуровывать его сбоку. Он догадывался о чём-то подобном, но, несмотря на это, увиденное его изумляет. Собственные повреждения генета не до такой степени серьёзны. Я чую наверняка. - Знаешь, меня и на новом месте, в моей хамру, ненавидят, - говорю я зачем-то, будто продолжая прерванный накануне разговор. – Меня ненавидят даже менторы. Некоторые, конечно, не все… - А ты? – подаёт голос генет, осматривая рану. - Ненавидишь кого-нибудь? Рваную дыру в моём теле сенсорами наблюдаю и я. Она заполнена выступившей кровью до краёв. Ничего хорошего. - Нет. Я только злюсь в ответ и плохо себя контролирую. - У тебя был хороший наставник, - пытается вытереть, впитать собственной снятой одеждой кровь, чтобы обозначить границы, за которыми начинается целая кожа. - Он научил тебя танцевать - уклоняться от атак, пока противник не допустит ошибку. - По той причине, что остальное у меня плохо получается. Но, как мы выяснили, с этим у меня тоже дерьмово дела обстоят. Я безнадёжен. - У всех что-то получается лучше, а что-то хуже, брат аохиджит, - мягко замечает он. – У тебя есть родственники? - Нет. Пристальный взгляд на колечко в моём ухе. Если не родственники, то кто-то точно такой же близкий. И даже ближе. Гриниас понимает и на этот раз удерживает понимание при себе. - Кто-нибудь ждёт тебя обратно? - Возможно…- неопределённо произношу я, а потом меня посещает неприятная догадка: - Стоп, Гриниас, ты решил, что я умираю?! - Да, - поколебавшись, признаётся он. - Чёрта с два! – заявляю я на весь зал так, что несколько гайварисков удивлённо поворачивают морды на шум. Меня же не проткнули насквозь и не расколотили череп напополам, в конце концов.Мне понадобиться всего-то иголка и нитка, чтобы наложить швы. Чёрная шерсть на животе и на затылке слипается от крови, это крюкастое безобразие едва не вырвало из меня три ребра. Боль пульсирует, вторя биениям сердца. Она похожа на ровный поток горячей, перчёной смолы, накатывающей и отступающей тягучими морскими бурунами. - У тебя есть с собой лечебные заклинания? – задаёт Гриниас риторический вопрос, потянувшись к мешочкам на моём поясе. Если уж есть возможность взять боевые, то уж лечебных тоже наверняка немало. - Нет. Недоверие. Вынужденно прибавляю: - На меня они не действуют. А если и действуют, то лишь самых высоких уровней. Посмотри на моё плечо рядом со знаком Аохиджи – были бы на нём царапины и шрамы, если бы я имел возможность заживить их бесследно? - Что же тогда делать? Телекинезом нащупываю маленькую берестяную коробочку в валяющемся где-то поблизости рюкзаке, извлекают из неё изогнутую хирургическую иголку и моток ниток. - Подлатаю себя сам. Тебе явно не приходилось зашивать раны, ведь так? Моему намерению не суждено сбыться. Сосредоточение сенсоров ускользает, они расфокусируются и игла с тихим звоном падает на пол. Я вполголоса матерюсь, а изображение перед глазами совершает карусельные повороты. Какая-то часть мозга уже проваливается в глухое небытиё регенерирующего сна. И очень скоро я весь туда провалюсь. Гриниасу не надо объяснять, десинхронизированные талслу красноречивее всяких слов свидетельствуют о том, что мозги мои тряхануло как следует. «Я попробую», - молвит он мысленно, подбирая иглу. Его аура опять кристально чиста и свободна от отвлекающих эмоций. - Всё равно что штопать одежду. Не бойся, мне не будет больно. «В тебе много лишнего, и неустрашимость – вовсе не внутренняя гармония, хотя часто является её признаком», - замечает он, покачав головой. Нравоучения. Мудрость. - Я знаю, - произношу я несколько более раздражённо, чем намеревался. Ведь у меня – что вместо этого? *** Из большинства состояний нет возврата. Если ты что-то умеешь, всё в тебе меняется под это умение. От того, чем кахири занимается достаточно длительное время, ткань его мозга деформируется, отделы изменяются, что-то становиться крупным, а что-то мельчает. Мысли вспахивают поверхность извилистой нейронной коры, точно плуг широкое поле, прочерчивая борозды. Мои мысли и память похожи на соты огромного пчелиного гнезда, покинутого обитателями. Серые, пыльные, геометрически правильные. Бумажные. И среди них иногда попадаются запечатанные. Я полагаю, что все сны и потусторонние ощущения, возникающие по непонятным причинам и в произвольные моменты моей жизни, всплывают оттуда, проникая сквозь зыбкую плёнку нормальности. Они – откровения о самом себе. По крайней мере, мне кажется, что о себе… Они ведь не могут быть чужими? Ведь когти всегда надёжно спрятаны в костях моих пальцев. Ансельм спрашивал: «Как?» Точно также, как в моём разуме помещается такая прорва информации. Учитывая ту, которая ещё может поместиться. Что я делал, чем я занимался, если голова моя превратилась в опустевший улей, бескрайние поля идущих друг за другом сот? Не родился же я таким сразу, прямо посреди океана. Абсурд. Тот, кто срывает какую-то чеку и любит путешествовать по безжизненным пустошам. Талслу подвижными усиками насекомого ощупывают пространство. Открываю глаза. Солнечный свет, в котором кружатся в волшебном танце искрящиеся снежинки. Мелкие - золотистый бисер. Изо рта идёт пар. Я автоматически порываюсь сесть, и острая, точно пика, боль пронзает бок. Задохнувшись, падаю обратно. Когда ощущения потревоженной раны притупляются, оглядываю крошечную полянку перед овальным черным провалом входа в - сенсор улавливает мерное тепло неутомимых слуг Гайвара – тот самый зал, где было сражение. Вся поляна усеяла белым, по краям свисают побелевшие ветки пихт, унизанные алмазно переливающимися звездами. О Великие, ну почему всё такое белое? И холод лишь добавляет всему чистоты. Кто был настолько мудр, что придумал это явление? И каким грязным и неприглядным выглядит мир без этого мягкого покрова, тающего от неосторожного дыхания или прикосновения горячей рукой! Каждое талслу раскрывается навстречу, чтобы увидеть, прочувствовать глубже и сильнее, любоваться хрупким узором снежинок, от одной к другой – изменчивым и не повторяющимся. Я становлюсь льдинками, безветренно падающими с благосклонных небес, ими же - на тонком слое зимних собратьев, замерших на пучках голубой длинной хвои, укрывших синевато-зелёную лесную подстилку и потемневшие от температуры растения. Это прекрасно. Великолепно и непередаваемо. Во мне слишком много любви, когда я вижу подобное, и меня убивает эта радостная тоска на сердце. Тонкая, как последняя струна. Нежная – лепесток незабудки, не знающей заморозков и разгула стихий. Тревожащая молчаливую память, хранящую все зимы и все снегопады, которые я когда-либо наблюдал. Я не замечаю, как цепкой лапой спазм схватывает горло, и я опять задыхаюсь, зажмуривая глаза в попытке избавиться от настойчивого щипания в носу. Эти симптомы… лишь симптомы. Почему я не способен на большее? Плакать от того, что я вижу что-то слишком красивое для этой чёртовой жизни? Почему я не могу? Почему? Кажется, я прошептал это вслух, вложив в слова столько эмоций, что они должны были обжечь мне губы и уши тому, кто их услышит. Надо мною склоняется знакомое лицо с черными дорожками вокруг глаз и фиолетовым знаком. Его беспокойство не так легко опознать, в отличие от беспокойства обыкновенных кахири, но в его ровном взгляде сейчас – именно оно. На той стороне планеты. Мой шепот достался всё-таки ему. «Как ты, дитя бездны?» Спазм отступает и я, наконец, могу нормально сглотнуть. Рана не даёт о себе забыть, но кровотечение остановилось. Ментор Лаал научил меня, как следить с помощью талслу за ранами изнутри, как поддерживать их и подстёгивать заживление. Таши залечивают раны очень быстро, саи пользуются магией… А нам что, менталистам? Использовать сенсоры, чтобы сравнятся с ними. Вот. Теперь у меня есть возможность проверить изученное на практике. «С Первым снегом», - не дожидается Гриниас ответа, всё поняв и так. Кахири празднуют день, вслед за которым начинает кровавый и жестокий сезон. Они все безумны. «Я смог сделать пару внешних заклинаний, какие вспомнил, остальные и правда не сработали… Моя магия второго уровня». Верно. Обнаруживаю тугие бинты, стягивающие низ груди и верх живота, невидимые обычным зрением, состоящие из сплошной магии. Пусть простой. - Дай-ка угадаю: я спал порядка суток? – прислушиваюсь я к внутренним ощущениям. «Почти правильно, - подтверждает он. – Чуть больше. Это ваша шемова особенность выздоровления, первое время все силы вёндхо переводить в щупальца». - В таком состоянии соваться дальше слишком безрассудно. Мне нужен ещё хотя бы один день. Или… всё же два. Гриниас качает головой. «Неделя, хэми, минимум неделя. И после рана будет чувствительно болеть при движении. Удивительно, что такой рывок выдержали кости». - Это далеко не самое… болезненное, что случалось со мной. Собираюсь с мыслями, колеблясь, не будет ли звучать хвастливо? Это было бы отвратно. Ладно, коумит должен быть чужд таким выводам, ведь я… Не знаю отчего, но именно теперь я рассказываю ему о встрече с морриганом посреди опустевший деревни. О разговоре, об его атаке, о моей испечённой плоти и крови, превратившейся в толстый панцирь отмёршей ткани, о моих чувствах и о том, как спасли мою жизнь двое саев из отряда Танкреда Совещателя. Я не переживаю событие заново, о нет. Я напоминаю себе о том, как бывает плохо, и как хорошо в данный момент. Что я пережил такое, что остальное вряд ли переплюнет. Ведь морриган так сильно напомнил мне коумита и его нападение, что свои ассоциации при себе я держать уже не способен. Как можно не убивать из-за того, что им обоим до сумасшествия стало кого-то жалко? Это по сути не такое уж сильное чувство. Они боятся долго смотреть в мои зрачки, не лишают меня жизни из сострадания. И причины того и другого мне не известны. По окончании своей речи, когда я уже и забыл, кому и зачем я что-то рассказываю, вдруг осознаю, что Гриниас держит мою ладонь в своей. Как долго? От него не укрывается моё удивление, и он собирается отнять руку. Я сжимаю пальцы, останавливая его. Дружеский жест. В уме борются: «твою мать» и «продолжай». - Опасно дотрагиваться до менталиста. «Не думаю, что это относится ко мне, - возражает он. – И не к тебе, твой уровень не настолько высок. Теперь моя очередь говорить». Воспоминание всплывает на поверхность его сознания цельным, непрерывным куском. Я нерешительно смотрю на коумита, он согласно кивает. Тогда сенсоры касаются и считывают предложенное. Лет пять назад в одном городе, промежуточном порте на реке, к нему за стол в таверне подсела потрепанная лисица, свежесть юности которой давно осталась позади. По её яркой одежде и юбке, короткой со всех сторон - так, что передвигаться она могла только на двух лапах, не вызывая всеобщего возмущения, сразу определялось - проститутка. Она отлично видела его фиолетовый плащ, но это её не остановило. Лиса была пьяна. Села, сказала: «Если ты святой, то обязан знать. Вы же почти как святые, верно? Почему всегда есть кто-то, кто пьёт кровь? Почему всегда есть кто-то, кто терпит? Почему каждый кахири рано или поздно умрёт? От этого опускаются руки». В её вопросе был прямой ответ на него. «Наверное, именно потому, что жизнь конечна, кто-то продолжает пить кровь, а кто-то терпит», - подумал Гриниас, написал это на своей дощечке и подозвал грамотного трактирщика, чтобы он прочитал это для лисы. «В таком случае я мечтаю о воздаянии… - пробормотала она, подавляя икоту. – Если ты женщина и на свою беду – шем, то дорога чаще всего тебе заказана. Я не умею предвидеть будущее, но я бы загадала желание…» Черные потухшие глаза внезапно зажглись. Она прошептала, придвинувшись совсем близко, косясь на него, словно ведьма-отшельница: «Пусть этот мир сгорит в огне. Снова». Воспоминание резко обрывается, и вокруг меня оказывается прежний белоснежный и приятно-зябкий бор под полуденным небом. Контраст впечатляет. Гриниас выжидающе глядит на меня. Я облизываю губы и произношу: - Где-то глубоко внутри, в таких уголках бессознательного, не показывающихся даже в самых запутанных и зашифрованных снах, в каждом кахири спит знание о вселенском огне, что поглотил их мир четыре тысячелетия назад. И кто-то, очень редко, ловит это воспоминание за хвост. Ореол вокруг коумита вспыхивает на тон ярче. Необычно. Талслу нечаянно ловит отголосок образа, вставшего у него перед внутренним взором, и в придачу информацию со зрительного нерва: собственные глаза, отражающие солнечные лучи неестественно яркой, зелёной радужкой ядовитого оттенка. Понимание накатывает удушливой волной. - Ты хочешь сказать, что… - тут и у меня внезапно заканчиваются подходящие слова. Не вслух! Всё, что он знает и узнал недавно обо мне, став неосторожным свидетелем моей истерики, слилось в одно, став и опасением, и выводом. Неожиданно. Однако как он себе это представляет?! - Никаких армагеддонов. Обещаю, - говорю я на выдохе. По какой-то неведомой причине ему очень важно это услышать от меня. Гриниас смеряет меня серьёзным и совершенно нечитаемым взглядом, не моргая и не произнося ничего. Не хочу предполагать, о чём он сейчас рассуждает, что за мысли перекатываются в его загадочном уме. Наконец, он сообщает: «Ладно. Я тебе верю. И если это тот город, что ты искал, я пойду с тобой». Моя рука всё ещё в его руке. Никогда ещё обычное прикосновение не вызывало столько необъяснимых ощущений: оно было интимным и доверительным, легким и невозможным, таким, что в любую секунду юркой бабочкой вспорхнёт и улетит в бесконечность прошлого. А потом я понял – они более чем наполовину не мои. Служители Безумного номаскуса редко дотрагиваются до кого-либо не по долгу службы. - Гриниас, почему шестиногие так к тебе безразличны? «Я молюсь так, как ты сказал. Это работает». - Всё это время?! – ошеломлённо восклицаю я, забывшись. Живот пронзает боль, я морщусь, но договариваю. – А как же, когда ты спал? «И тогда тоже, хэми», - заявляет он, будто так каждый делает, когда ему вздумается. Взгляд его теплеет, будто с крыши падает капель, дробясь в солнечном свете. По крайней мере, так это выглядит для меня. - О великие, ты бесподобен! - единственное, что я восхищённо из себя выдавливаю, потому что остальное выражение моих эмоций наполовину нецензурно. Гайваровы кости, а он даже не менталист! «Это ещё что… Видел бы ты мою наставницу, Гардарику». *** Лучистая плёнка льда на воде в маленьком котелке, кружево ледяного паука. Гриниас застыл, читая про себя молитвы. То, что он не ледяная скульптура, выдают лишь изредка вырывающиеся облачка пара из ноздрей. Мороз стоит именно такой, какой слуги Лайелли любят. Каждый кахири чувствует это особенное, роковое утро – такой тревоги, валькирией летящей по воздуху, забирающейся под одежду, под рёбра – до самого сердца, - никогда не бывает в другое время. Сумрачная тяжесть висит в мокром воздухе под игольчатыми лапами. Второй раз это поражает меня новизной и интенсивностью переживаний уже не так сильно. Проём раскрывается, и лаково-тюльпаноголовый монстр, дыша жаром и покачиваясь, ступает на снежную плоть Вахравы, оставляя за собой растопленные следы. За ним показывается следующий, они идут друг за другом нескончаемым черно-лохматым потоком. Подзаряженные, починенные, избавленные от грязи и пыли. Они вереницей пересекают полянку и переходят на свои рваные стремительные прыжки, скрываясь за стволами деревьев. Никто не подходит ко мне, не занимает позицию рядом в почётном шестиногом карауле, их фасетки не смотрят на меня так озадачено, как раньше, когда они тоже были активированы полностью. Что изменилось? В вас? Во мне? Почётный караул – это… как охрана. А сейчас она не нужна, так получается? Вы убиваете кахири, а охраняете меня? Глупые киборги! Кто управляет отростками ваших канну? Протяжный вой начинается с тихой ноты, плывёт сразу со всех сторон, стремительно усиливаясь и разрастаясь, раздвигая границы утренней тускло-облачной зари. По всей Вахраве -я уверен - одновременно. И… в этом году оно говорит совсем другое. Меняет послания. Гайваровы козни! «Ваши дома не спасут вас, дети-предатели. Ждите гайварисков, трепещите перед ними в глупости своей! Но это не то, чего теперь вам действительно стоит опасаться - четыре всадника уже седлают своих лошадей. Что нам стоит подождать несколько лет? А вам?». И шерсть на загривке моментально становится дыбом, вздрагивают испуганные, растревоженные, возбуждённые талслу, не находя себе места. А я не верю в то, как они расшифровали вопль. К такому я не готов. Ведь оно имеет в виду четырёх всадников апокалипсиса. И ладно бы – подумаешь, кони и наездники, чего только не придумают для конца света. Проблема в том, что этого фольклорного мотива нет у лайвахири, живущих в соседнем с нами мире. И его, естественно, нет у кахири. Зато его отлично знаем я и тот, кто издаёт этот будоражащий любую атма звук. Мне становится так плохо, что я неосознанно всхлипываю, пытаясь не застонать. Это не физическая боль, это мои грёбаные нервы. Сенсоры извиваются и скручиваются. Червяки, которым наступили на острую голову или хвост. Я ничего не понимаю. Боги, при чём здесь я?! Я ошибаюсь? Но почему это так мало похоже на ошибку? Истерика, это начинается очередная дурацкая истерика. Почему всем от меня что-то нужно? Почему никому не нужны открытые тайны, кроме меня? Потому что у них есть своя жизнь, а у меня нет и мне больше не на что её тратить, кроме как копаться в грузе прошлых веков? Разве кахирские учёные не знают того, что знаю я? Разве ментор Лаал не слышит, что за послание гудит в зимнем воздухе каждый год? Слышат. Знают. Копаются. Да вот только безрезультатно. Никто не понимает, о каких вещах брешет воющий, кроме меня. Гайвариски ни с кем не говорили, кроме меня, рассказывая о местонахождениях спрятанных знаков. Барельефы никто не нашёл, кроме меня. И никто не смог их прочитать, кроме отродья горько-солёной бездны. Для кого плясали мертвецы? Какую тайну открывал для меня морриган, говоря о крае круглой радуги? Как. Я. Ненавижу это. Идеальная жертва. Идеальная кровь, кипучая и живучая. Яд на моём языке. Пустые соты разума. Космос. Океан. Я трясу головой, чтобы прогнать встающие перед внутренним взором образы, и безуспешно. Реальность потеряна. Не требуете ли вы слишком многого от одного меня? Ставки высоки. Или… я попросил это для себя сам? Чтобы избежать другой судьбы, которая гораздо ужаснее. Существует тысячи судеб страшнее этой. В городах южного нома раньше, чем в остальных празднуют Первый снег. Финальные приготовления, музыкальные инструменты, артисты, костюмы, сладкая пища. На этот проклятый праздник со мной всегда так! Я чую, как они танцуют, взмахивая кровавыми лентами. Питающими шлейфами, электродными контактами, трубками, по которым течёт жидкость. Кучей иголок и присосок, которыми они вцепляются в тело, не затем, чтобы навредить. Холод, синий, точно небеса летней ночью над шапками горной гряды. Хороший неубивающий холод. Я должен пойти внутрь и увидеть. У меня нет души, она превратилась в шрамы и испарилась на ветру. Мне легко, потому что я разочаровался в смысле каких-либо сожалений – это последняя точка в разговоре со своей рефлексией. Я жажду кого-то рядом с собой, но всегда хочу быть один – самые отборные неприятности идут со мной рука об руку. Тот, кто рядом – погибает. А если нет – у него серебряная кожа и восхитительные перламутрово-розовые глаза. Как желаю я его тело, как желаю я его голос и мысли… Однако у таких, как он, всего лишь одна жизнь, а не сотня. Как его зовут? Можешь ли вспомнить его запах? А то, где ты его видел? Нет? Я так и думал. Сколько их было, подобных ему? Так почему же… Я кажусь цельным, на самом деле изодранный в клочья и собранный по кускам, незаживший, не утративший ни невинности, ни порочности. Я сломан и неправильно составлен, как этот древний город, уходящий в недра планеты, но у меня слишком живучее тело, чтобы умереть, и слишком странный ум, чтобы свихнуться от этого. Зачем ты обращаешься ко мне, ты, невидимое и неизвестное существо? Неужели ты наверняка знаешь, к кому обращаешься? Назови моё имя. Назови! Назови плату, назови причину, поставь подпись и нажми рубильник, я сам не дотянусь. А если бы мог, куда бы меня выкинуло? И какую функциональную часть меня – выкинуло? Вы хотите невозможного, боги. Но главная беда в том, что я сам хочу этого невозможного. Лицо Гриниаса вырисовывается напротив, близко, выплывает предметом, оторванным от окружающего мира. Вокруг - пустота. «Я научу справляться с этим. Я научу держать этот хаос там, где ему место, Дей. Пусть скалится, сколько угодно, он больше не сможет причинить тебе страдания. Договорились?» - Вполне. Кажется, я произношу это далеко не на общевахравском. *** Павшее пугало передо мной, а я перед ним в опустевшем огромном зале. Талслу проникают в его механическое тело, мысленно делят его на квадратные участки, изучают. Помню: незаметные линии дробили цилиндры и железные клёпки, защищенные магическим составом от ржавчины, как по ровной линии части невозвратно отделялись друг от друга – разрезаемая ножом кожица фрукта, менялись местами и прирастали. Настолько хорошо помню, что, напрягшись, могу прокрутить их бешеную чехарду в обратном порядке. Коротенькая палочка курений, пылая алой точкой, превращается в молочно-серую струйку дыма, а этот особенный дым помогает моей травмированной башке сосредоточиться, чтобы сенсоры не рассыпались несвязной и нечеткой информацией. И главное – чтобы я мог эту информацию собрать в кучу. Думать. Анализировать. Физическая сила помогает против врага только после того, как поразмыслишь и узнаешь, куда и чем надо бить. Когда узнаешь кто он, в конце концов. Вот трубки, через которые должно было что-то стрелять, они давно забились. Движение фиолетовой ткани слева. Всё это немалое время – порядка трёх часов - Гриниас не мешает, и подходит ровно тогда, когда я заканчиваю и открываю глаза. Лоб гудит от напряжения, и самое лучшее, что я могу ему предложить для облегчения страданий – это пищу и сон. - Настоящий робот, не киборг. Точечный удар в его систему энергообеспечения или перебить принимающий порт, - предельно кратко резюмирую я. Пока мои раны заживали, всю эту неделю Гриниас охотился и собирал провизию. Ядовитое мясо барвуг можно есть при должной магической обработке, если наплевать на его вкус. Ничего более съедобного в Иннеме нет. Уже на входе на нас напали эти… ёлки, и мы с трудом отбились. Да так, что у меня боевые заклинания кончились. Сколько этих пугал там, внизу? Как ни странно, мне кажется, что ни одного. Необходимость маскироваться под дерево под землёй – идиотизм. Так что нам остаётся только гадать. Дальше – всегда только хуже, и магия им вряд ли повредит. *** Мой рюкзак собран, прото-хитиновая рубашка починена и надета, сам я - относительно здоров, если придерживать рану под рёбрами оплетённой сенсорами и защищать от рывков и смещений. Я стою на пороге, и невозможно поверить в то, что под моими ногами восемьсот пятьдесят шесть подземных этажей, уходящих в немыслимую глубь, что красовались на барельефах забытого храма. К залу гайварисков примыкает цепь ремонтных помещений с высокими потолками и широким, мощным травалатором, должным протаскивать бездыханную тушу через отсеки с нависающими сверху громоздкими механизмами. Я бы не поверил, что они работают, если бы не видел собственными глазами, как чинил себя повреждённый моим заклинанием гайвариск. Если бы не видел, как с низкого стеллажа сошли две маленькие уродливые тарелки, оснащённых длинными манипуляторами. Это были роботы, которые чинят и диагностируют механизмы, которые чинят роботов. Всё старое и изношенное – работает. И я не верю, что это просто автоматика. На ней так долго не проживёшь. Эггерта поддерживает магия десятков сильнейших саев, и потому он до сих пор не развалился. А тут… чертовщина какая-то. Эквивалентная сотне сильнейших бессмертных саев. В этом месте, живущем своей скрытой от нас жизнью, течёт энергия, слабые токи, она функционирует и откуда-то берется. Никакое строение не просуществует без внешнего вмешательства так долго. Детали снашиваются, вентиляторы забиваются пылью, в программах накапливаются ошибки, размагничиваются носители, стирается металл. Кто-то должен хотя бы осуществлять перенастройки и проверки программ. Чьё-то неусыпное внимание должно обращаться сюда, чтобы следить и исправлять. Что-то, что не портится само от воздействия ни времени, ни атмосферы, ни Вахравы. Да. Два вопроса. Вмешательство и энергия – откуда? Распушить свободные от заживления сенсоры и вперёд, не зажигая ненужного света, который нечаянно пробудит кого не следует. Возможно, будет момент, когда в нём возникнет необходимость. А пока в непроглядном мраке щупы заменяют глаза и мне, и коумиту. Мы проходим сквозь ремонтную галерею беспрепятственно, в конце её перед нами автоматически отодвигается в сторону дверь шлюза – она идёт рывками, без скрипа и с каким-то тоскливым вздохом. Маленькая комнатка, дверь захлопывается за нами и следом отъезжает панель впереди, открывая черноту широкого коридора. Мы идём, проёмы в помещения справа и слева наглухо закрыты и запечатаны. Механизмы отключены за ненадобностью или сломаны. Второе – вероятнее. Интересно, если такая штука преградит нам путь, я смогу её высадить? Талслу дотрагиваются до двери: вряд ли, это очень прочный пластик или какая-то сложная выращенная органика. Какой-то процент стен вылит из неё, а остальное из неизвестного мне композитного материала. Не удивлюсь, если это тоже когда-то было органикой. Пусто. В пыли отпечатки наших следов, точно на лысой планете, лишённой атмосферы. Если тут кто-то и проходил раньше, то эти признаки скрыло время. Как быстро пыль затягивает раны? Никаких предметов и посторонних движений. Так же молчаливо коридор выводит в очередной зал и здесь циркуляция воздуха уже чувствуется. Узкий проём, ничем неприкрытый, сенсоры заглядывают внутрь и не обнаруживают пола. Вертикальная шахта неизвестной глубины, сквозь которую проносится ветер. Покорёженная квадратная панель валяется рядом на полу. Зато слева находится то, что я искал – вниз спускаются ступени лестницы, по которой пятеро могут пройти плечом к плечу. Перил нет. Я вижу торчащие, какие-то обглоданные огрызки там, где они должны были быть. Похоже, когда заканчивается материал, Равитрамайна вынуждена пожирать сама себя. Боги, это жутко. Для чего огненноспинные слуги Гайвара забирали с собой куски кахирьего мяса? Не для себя ли самих? Ведь они наполовину из модифицированной плоти и крови. Тонкое равновесие, удерживающее их от исчезновения – как долго ты можешь стоять на грани, идти по шаткой доске, проложенной через провалы тысячелетий? Не в моё ли время происходит твой мучительный закат, не свидетель ли я того, как заканчиваются ваши ресурсы и возможности, дотягивая последние деньки? И после очередного налёта дуумвира, геройски решившего расправиться с зимними чудовищами, вы уже не встанете на свои шесть лап? И он отпразднует победу - первый, кто их уничтожил по-настоящему. Как должно быть грустно тебе, таинственный смотритель уходящего в небытие города и мира. *** Спуск на пятьдесят длинных маршей – пятьдесят этажей. Никаких ответвлений и выходов. Сенсоры предполагают, что мы минуем какое-то грандиозное помещение, раз ему потребовалась столько ярусов. На шестидесятом – заблокированная дверь. И, наконец, на шестьдесят пятом – пробитый чем-то большой круглый пролом с рваными краями. Переступая через них, мы входим в самый большой зал, который можно себе вообразить. Не по высоте, а по протяжённости. Вся высота досталась помещению над нами. Площадь – как пашня, на которой высевают зерно на многочисленную семью. И на её квадратных красновато-коричневых плитах когда-то гремело нешуточное сражение. Воронки от взрывов магии, осколки выбитых камней, кое-где плиты выгнуты и вздыблены, расколоты или раскрошены. Пестрят пятна маслянистой сажи. Бурые от ржавчины, неопознанного вида, предметы, смахивающие на детали одежды, щиты и на наконечники копий. Квадратные холмики – сенсоры находят внутри переплетение плотностей и материалов. Техника. Проржавевшие, как и остальное, металлические остовы роботов размером гораздо внушительнее обычной тарки, а то и целой повозки. И трупы кахири – высушенные временем и медленно текущим воздухом. С открытыми в безмолвном стоне пастями и пустыми ввалившимися глазницами, неправильно сделанные, неестественно изогнутые чучела: кто скрючился, кто вытянулся, кто обгорел наполовину до угольков. Штук сто, не меньше. Сухой воздух, похожий на воздух пустыни, законсервировал позы, в который бойцы попрощались со своим существованием. Оторванные конечности, кости и мусор под ногами. Тела остались лишь от тех, кому посчастливилось, что его не превратили в прах и пепел оружием или заклинанием. И да… Они умерли в разное время. Между отдельными покойниками разница составляет несколько столетий. Мы не первые, кто сюда приходит, далеко не первые. И самое ненормальное – никакого ощущения опасности. Здесь всё неподвижно и никогда не встанет, чтобы напасть – говорят талслу. Тем не менее, что-то их всех уничтожило, и оно должно быть исправно – так говорит логика. Я не достаю вниманием до трёх противоположных стен, и собранной информации недостаточно, чтобы понять, что там. «Выпускай слабого «светлячка», Гриниас, - решаюсь я. – Если что, мы вполне успеем дать дёру». Конечно, свет не настолько ярок, чтобы полностью рассеять мрак исполинского зала, но достаточен для сенсоров, которым хватает фотонов, чтобы выстроить картинку. Справа и впереди в плоских, лишённых орнамента стенах зияют десятки проходов – спуски лестниц, ведущих из других частей первого яруса, точная копия той, что красуется за нашей спиной. А вот слева… Полукруг из восьми огромных статуй, высотой с полтора этажа. Их черты сглажены и конечности не выступают, что придаёт им сходство с тотемными столбами. Стальной костяк – машины. Раньше на него были натянуты шкуры, какие-то ткани, маски лиц и краски. Остатки былой роскоши и убранства превратились в лохмотья и полосы невразумительной грязи. Время оголило их, как морские старые скалы, лишённые растительности. Между статуями натянута цепь, висячий забор, будто они держатся за руки. За цепью – ряды и ряды механических монстров самых разнообразных видов, уткнувшихся в провода питания. Где-то я различаю знакомых мне пугал, укрывшихся своими тёмно-зелёными плащами. На «Светлячка» они никак не реагируют. Они нападают, когда пересекаешь какую-то невидимую черту? А ведь приходящие сюда отряды и армии готовились именно к сражению. Практически шли сюда на бой. Зачем? - Мы не можем стоять тут вечно, - шепчу я. – Придётся идти. «Ты дурак, либо сумасшедший, - заявляет коумит с такими любимыми ему утвердительными нотками. – Я подожду здесь». И стоит мне с сожалением подумать о его благоразумной осторожности, как он без спроса берёт мою кисть, надавливает, чтобы вытащить лаково-чёрные когти, и активирует узорчатый знак Поющего Коума. «Отсюда мне лучше будет целиться, а вот им в меня – с трудом, кем бы они не были», - на его губах появляется усмешка, а в глазах загораются вишнёвого цвета искры. - Ты не перестаёшь меня удивлять, - и я в этом совершенно искренен. Разворачиваюсь и иду, перешагивая через обломки, мимо мумий и раздробленных на отдельные куски плит, по слою пепла. Генет отпускает огонёк со мной. Стражи-великаны приобретают четкость и рельеф, торжественные и грозные идолы минувшего, не утратившие своего блеска, и скорее наоборот – получившие его в большем объёме, избавившись от мишуры одеяний, что навешали на них предки. Мощные, стационарные, толстые кабели канатами привязывают их к полу, как грот-мачты. Их восемь. И нет сомнений в том, кто они. Их могли построить лишь в промежуток от появления Великих монахов до полного краха цивилизации и потери знаний. Ставлю на то, что промежуток был не более пятидесяти лет, и в нём они готовили свои города к автономии, что призвана была длиться, пока эта планета не закончит своё естественное существование. Подумаешь, каких-нибудь три-четыре миллиарда лет, судя по спектральному анализу солнечных лучей. Металлический идол матово отражает пятно магического света. Он на расстоянии вытянутой руки. Я прохожу вдоль них из конца в конец и обратно. Ни одна былинка не шелохнулась, ни один механический сустав не скрипнул в ответ на моё вторжение. Оранжевая вспышка над головой заставляет меня отпрыгнуть в произвольную сторону резвее кузнечика и оскользнуться на какой-то куче, загромыхав металлом. Боковым зрением вижу, как загорается фиолетовое свечение генеттова меча. Ничего фатального не происходит, на нас не обрушиваются орды роботов. Над головами восьми стражей на черной доске пылает надпись на древнекахирском: «Произведите идентификацию первого этапа». - Всё в порядке, Гриниас, - с облегчением выдыхаю я. «Мне знакомы эти символы, я читаю и произношу молитвы, записанные ими, каждый день». - Ты не понимаешь их значений. «Неточно, но понимаю». - Нет, никто из вашей братии и понятия не имеет, как по-настоящему переводятся эти песнопения. Иначе бы вы ужаснулись своим речам, - безаппеляционно возражаю я. Чиркаю когтём по плечу с татуировкой. Капля крови вместо того, чтобы скатиться вниз, отправляется по воздуху и растекается по одной из причудливых поверхностей статуи напротив. Только это не просто поверхность. Её форма сложна для восприятия и с первого раза уму не поддаётся. Избыточно стилизована, разбита на ничем не оправданные плоскости. Это нечто, похожее на дерево с двумя кронами – растущей вверх и растущей вниз. С очень коротким стволом. И кроны были скорее корневой системой, равной по размеру и густоте линий. Та, что змеится вверх – переходит в точечки. Обе – извилистые, пышные, с вкраплениями круглых листочков, а в нижней ещё присутствуют горизонтальные толстые полоски. Вода земная и вода подземная. Небесный пар, реки и озёра. Дерево – символ власти над нею. Не утративший своей гладкости, металл вдруг начинает двигаться и светиться, словно стал серебряной водою. Перетекает по стволу и веткам, идентичные друг другу волны плещутся в озёрах, на полу перед деревом прыгают солнечные зайчики, отражённые в этих волнах. Прекрасная магия. Её создавали не для красоты, тем не менее это всё равно красиво. Сейчас вряд ли кто-то будет тратить силы на такое. Магия, которая возникает из данной ей крови. Великий Аохиджи, это памятник тебе. В недрах статуи ритмично начинает урчать, гудеть пчелиным ульем двигатель. Она оживает после многовековой спячки. Что-то хрустит и перекатывается. Затем - серия звонких ударов железа по железу, точно пазы входят в пазы шестерёнок. Внутренности робота, провода, какие-то цилиндрические сосуды и коробочки просвечивают сквозь неплотно набитые щиты. Наверное, точно так же выглядели бы творения лайварихи, если с них снять всю прилизанную маскировку. На самой вершине статуи надпись становится алой, словно заря. «Идентификация второго уровня. Наденьте солион». Один из щитов, на уровне груди, со скрипом отъезжает в сторону, открывая нишу, в которой лежит спутанный моток разноцветных проводов. Поршнем моток выпихивает оттуда, и он бухается на пол, распадаясь на отдельные пучки, присоединённые к тонкому обручу, изнутри усеянному кругляшками нейродатчиков. Генет как-то неожиданно оказывается сзади. - Что оно пишет? Что это за диадема? Поёживаюсь. Всё-таки странно слышать его голос. - Это преобразователь, – поясняю я, и одеваю солион на голову. Он плотно прижимается к вискам, как будто меняя форму под очертания черепа,провода конскими хвостами повисают по бокам. – У тебя никогда не было практики в лайвахирском мире? Их приборы похожи, но хуже и иного принципа действия, потому что вынуждены обходится без шайе. Текст меняется снова. «Подготовьтесь». - Отлично. Как знали предки, - бормочу я, копаясь в сумке в поисках заветного мешочка. Отыскав, я вываливаю из него десять пакетиков прямо на пол. - Это то, о чём я думаю? - произносит Гриниас неодобрительно. Высушенные скрученные листья нескольких сортов и оттенков от серо-зеленого до бурого, крошечные пузырьки с жидкостью, травяные гранулы-таблетки, гранулы-шарики, загадочный тёмно-серый порошок с нотками красного. Достойный перечень наркотиков и ритуальных стимуляторов, доставшийся мне через Майлу. Коумит никогда не видел ни один из них по отдельности, и их запах был ему не знаком. Однако он помнил их описание. Коумиты ни в коем случае не должны специально или случайно употреблять эти вещи, поэтому его заставили выучить, как выглядит то, что нельзя. И, в общих чертах, - как оно пахнет. Метод со стороны кажется глупым. Тем не менее, как выясняется на практике, он вполне эффективен. - Зачем тебе… оно? И столько? – спрашивает генет, наблюдая, как я отсыпаю на ладонь горсть болотного цвета сушёных грибов. Чзокби. Проглатываю и запиваю водой. Говорю, пока ещё могу адекватно отвечать: - В ситуациях, исход которых неоднозначен и в любом случае потребует от меня больше, чем я в состоянии дать, приходится прибегать к крайним мерам. Я не должен сейчас ошибиться. По желудку растекается тепло, конечности приобретают сладкую лёгкость. Я люблю чзокби за то, что она действует быстро, эффект от неё ровный и стойкий, при этом не погружающий в пучину галлюцинаций, безумия и бессознательных образов. Так, держащий на уровне, не позволяющем сорваться вниз. «Я готов, Великий Аохиджи», - думаю громко, и древняя махина меня слышит и понимает. Чёрная доска начинает пестреть строчками, я впиваюсь в неё и перевожу для Гриниаса вслух: – «Жила-была женщина, она содержала пекарню. Каждый день она пекла 150 пирогов: брала 40 яиц тарки, 10 мер и 50 полумер муки из рыбы фавус, - буквы испаряются, возникают обновлёнными, и так постоянно, до конца. – … и двойную меру тростниковой выжимки. И всё у неё было хорошо, пока не наступил конец света. Все двери в её доме уменьшились в два раза, некоторые плиты пола почернели от огня. Печь провалилась под землю, оставив после себя слабый призрак. Домашние роботы-помощники прятались за поворотами. Тарки перестали нестись – вместо них она кидала десять голов гремучих змей, а мука была из плодов йамы. Лишь в последний день своей жизни она не испекла ни одного. Каков ваш ответ?" На этой фразе я резко замолкаю, и жестом велю Гриниасу тоже молчать, как проклятому. Я погружаюсь в раздумья более чем полностью, замерев новоявленным изваянием, смотрю в одну точку и не моргаю, кажется. Хорошо хоть дышать не забываю. *** Это какая-то шарада, фокус с отзывом и паролем. Разве его вообще можно угадать? В этом несвязном рассказе генет не то, что загадки - смысла особого не находит. И это при том, что он находится в Пляске. В строго контролируемой Пляске, конечно же, пропорциональной полученному раздражению. Ограниченное время на ответ или обдумывай хоть неделями? Можно ли уйти, не сказав ничего? Разгромленная армия. Много разгромленных армий у нас под ногами. А ведь они всем скопом не смогли догадаться. Почему они тогда разом не убежали, когда проснулись машины и начали атаковать всё подряд вокруг себя? Вероятнее всего, те, кто мог, как раз и спаслись. Невозможно понять, ведь рисунок битвы давно стёрся, наложился на более поздние версии, но геннета не покидает ощущение, что это не было поспешным отступлением с прикрытием сверкающих пяток. Они прямо-таки целенаправленно старались победить в этой битве, обречённой на поражение. Кто-то из этих устрашающих механических статуй – Безумный номаскус. Подземный город, чуждый его привычному миру более, чем твари внешнего эфира – последнее место, где он ожидал его встретить. Это пугает и успокаивает одновременно – вот он, знакомый и родной Коум, его власть спускается сюда, в эти непросветные катакомбы. Оказывается, он хранит тайны и не так изучен и прост, как хотелось бы. Это как острая заноза в тщательно отполированном дереве, и её трудно игнорировать. Что он скрывает? Чего Гриниас не знает? Заглядевшись на фигуру предполагаемого им Великого монаха, генет пропускает момент, когда гиена перестаёт прикидываться скульптурой и произносит одно-единственное слово на утерянном языке предков. Его значение и звук уносится в утробу машины, и одновременно в сознание генета. Это слово «спасибо». Пурпурная надпись гаснет, мигнув напоследок сменившимися символами. Гудение турбин стихает, будто удаляющийся морской прибой. - Скорее, - шипит Гриниас, срывая с лохматой черной головы обруч, который тут же втягивается обратно в машину. Реакция идола не мгновенна, и у них есть ещё шанс ускользнуть. Дей находится под воздействие наркотика и вряд ли соображает, что к чему. Генет пытается взять его за плечо, чтобы развернуть и толкнуть к лестнице, или загрести в охапку. В крайнем случае, оттащить собственноручно. Шем ловко ускользает от захвата, взгляд совершенно пустой и расфокусированный, как у слепых, которые ориентируются на слух. Или как у тех опустившихся наркоманов, которых Гриниас видел иногда в больших городах. Только у них координация ни к чёрту, а у гиены с точностью наоборот. - Я ответил правильно, - с сумрачным вызовом заявляет аохиджит. Коумит всматривается в ряды роботов, в сцепленные заграждающие цепи восьми монахов. Полная неподвижность, будто ничего и не происходило только что у них под носом. Разве они не должны хоть как-то отреагировать? Расступиться и пропустить их дальше, например? Едва он успевает отвлечься, как слышит грохот – неизвестно каким образом выломанная гиеной из обшивки статуи Аохиджи пластина рушиться на пол, рассыпая гвозди с насечками и какую-то труху. Да. Действие чзокби проходит не так мимолетно и безобидно, как хотелось бы. - Дей?! Ты что делаешь? – ощущая себя нянькой… нет, скорее санитаром, он прыжком оказывается рядом и сжимает его запястья, состоящие, судя по всему, из одних костей, опутанных жилами. Тот полувопросительно поднимает на него зелёные омуты глаз. Которые, впрочем, к должной фокусировке пока не способны. - Разбираю. Хочу узнать, как оно сделано, - отвечает так, словно это само собой разумеется. Какое ни было старое – священное. Священности с годами лишь прибавляется. Нельзя такое ломать – чистой воды кощунство. - И думать не смей. Зачем-то генет перехватывает руку шема поближе к локтю и с удовлетворением чувствует, как под пальцами по-змеиному перекатываются упругие мышцы. Дей смотрит на удерживающие его лапы с подозрительным вниманием. Потом опять на спутника. Так, словно прикидывает, отбросить ли его в качестве надоедливого балласта и не может отмахнуться от мысли о том, что это его товарищ. Гриниас испытывает странное трепещущее ощущение, поднимающееся из середины живота. Это страх? Словно он мелкий грызун, которого собирается проглотить удав. Предвкушение? Будто он тот, кого собираются вот-вот поцеловать. Да, последнее гораздо вероятнее. - Я соберу обратно, - обещает Дей с невинностью пятилетнего, и нелепое наваждение проходит, отчего генет чувствует лёгкий укол сожаления. - Сомневаюсь, что стражам это понравится. И не удивлюсь, если здесь предусмотрели защиту от дикарей. Мы чудом остались живы, потому что ты угадал, и рисковать ещё раз я не намерен. Ты понимаешь, что я имею в виду? Он для верности трясёт его легонько, без особой надежды на то, что это поможет. Вдруг статуя Аохиджи за их спинами вздыхает смертельно устало, с присвистом, раздаётся мерное «тр-тыр-тр», и она раскрывается, как плательный шкаф, опутанный и набитый под завязку техническим хламом. Конечно, про телекинез Гриниас забыл начисто. Шем усмехается во все клыки. То ли торжествует, то ли издевается: - Для каждой машины придуман доступ к основным механизмам, чтоб их чинить. Ему ничего не остаётся, кроме как разжать пальцы. Освобождённый незамедлительно принимается изучать неведомую полумагическую начинку, периодически отковыривая что-то. Всё, маленькая Пляска окончена. Разум успокаивается, надевая на себя тугие и прочные оковы чистоты, стягивает себя тисками, выбрасывая прочь мысли и желания. Нерушимый покой. Чтобы скоротать время, Гриниас перебирает в уме привычные молитвы, одну за другой, погружаясь в привычную медитацию. Надо позже попросить Дея перевести, о чём они на самом деле. *** Две человеческие деревни в дебрях сырых экваториальных лесов. Отчетливо понимают, что любая война между их племенами безвозвратно подсечёт корни дерева жизни – их и так осталось не так уж много. Старосты мудры. Каждый год они проводят бескровное соревнование за владения полями, ресурсами, спорными территориями. Когда-нибудь им придётся сражаться за право рожать детей. Никто не собирается сбрасывать им гуманитарную помощь. В этой стране каждый варится в своём соку. Гриф с ромбиками-насечками, и к нему впридачу - чёрные потёртые диски грузов и грузиков. Он хранится в масле, чтобы не заржавел, и лишь на один этот решающий день его отмывают. Племя Дюз. Их борец слишком слаб, его ещё неделю назад глодала болотная лихорадка. Проигрывают. Коренастый мужчина племени Аль может поднять сто двадцать килограмм от груди, и выхода из этой ситуации нет. Староста Дюз досадливо грызет палец, его лоб покрывается морщинами безысходности. Мальчик лет пятнадцати, чьё тело замерло в точке перехода от подростка к юноше, появляется рядом, вынырнув проворной мышкой из леса. На нём одна набедренная повязка. Смотрит с интересом на площадку, на довольного силача-мужика, на удручённого главу своей деревни. Снизу вверх: - Может, я помогу? Староста глядит на безмятежное лицо юного демона и понимает: решение уже принято. - Попробуй с семидесяти. Худые пальцы обхватывают гриф, словно это тростниковая пастушья дудочка, упираются, поднимают. Кто-то стоит рядом, страхует, но сразу понимает, что на этот раз его услуги не потребуются: юноша поднимает и опускает вес, не поморщившись. Ему, естественно, не дали сразу попробовать поднять рекорд в сто двадцать – боялись, что его раздавит, как муху. - Восемьдесят? – осведомляется он, потянувшись сцепленными за спиной руками назад, растягивая мышцы, как кот. А потом было девяносто, и сто, а когда он прожал сто десять, будто и не прилагая особых усилий, силач из другой деревни не просто забеспокоился, он пришёл в ужас. Маленькое молчаливое существо, в котором мяса было явный недостаток, с плавными движениями и умными глазами - острыми, как осколки стекла, вполне было способно составить ему конкуренцию. Откуда что взялось? Отдохнул несколько минут, снова тянулся, как змея, ощущал на себе прилипчивые взгляды. Разгонял кровь в мышцах, чувствуя быстро отступающую усталость. - Стоит ли брать столько же, сколько и он? – спрашивает старосту. – Может, сразу больше? - Ты выдержишь? - Не вопрос. Сто двадцать пять. Гриф прогибается под тяжестью. Кажется, что тонкие косточки в его руках сломаются - по сравнению с могучими окороками соперника это вообще ничего. У жителей и той, и другой деревни, замирает каждый раз дыхание, когда железный вес опускается вниз – вот-вот не удержится и раздавит человеческое горло. Но и на этот раз всё обходится благополучно. Дальше начинается чехарда. Силач принимает вызов и поднимает планку ещё на пять кило. Юноша не отстаёт. Шажок за шажком они доходят до ста сорока пяти. - Ну, поиграли, и хватит, - произносит тут юноша серьёзно. Сбрасывает мелочёвку и навешивает с каждой стороны по два блина-пятидесятки. - Вот ведь сукин сын! – вполголоса ругается мужик, с раздражением вытирая пот со лба. Двести. Вены стальной проволокой опутывают руки, принимая непривычную, возможно чрезмерную тяжесть. Мышцы напрягаются, натягивают кожу так, что становится видно каждое рёбрышко. Вокруг с нешуточной тревогой во взоре застыли двое мужчин, они должны помочь, но они не удержат столько, если что-то пойдёт не так. И они это знают. И нелюдь тоже. А также он знает, что рассчитан на гораздо более сильные перегрузки, чем эти. Делает всё, что нужно, только плотнее стиснув зубы. Потом скатывается со скамейки: безобидный подросток с совсем не безобидным неоново-зелёным взглядом. Смотрит немного удивлённо на покрасневшие от проскользнувшего по ним шершавого грифа ладони. У него не было мозолей, чтобы избежать подобного, ибо к штанге он подходил первый раз. Ничего, не больно, заживёт. Дрожь в руках. Молчание в толпе длится несколько секунд. Затем его односельчане разражаются радостными криками, а остальные криками протеста: - Это нечестно! Мальчишка – робот, только они так могут! - Я не киборг, - возражает он. - Я целиком из плоти и крови. Обвинение «киборг» - это уже перебор. Откуда ему взяться в такой глуши? - Подумай сам, у нашей деревни нет денег на синтетические мышцы… - шепчет один староста другому, и тот, скрепя сердце, вынужден признать его правоту, теребя подбородок и нехотя кивая головой. По мышцам груди и рук растекается ноющая боль. Надо сделать их попрочнее – портятся от таких пустяков… *** Первое, что я вспоминаю – это ясное, как день, подробное устройство идола. Что куда течёт, что чем движет, каким способом он может думать. Болят содранные о пластинку ладони, растревоженная рана под ребрами от необдуманных рывков – благодаря чзокби боли не чувствуешь. Не рассчитываешь сил. Иногда это хорошо, для того и принималось, чтобы ничто не ограничивало. Пусть инстинкты выживания и прочие преграды отправятся на каникулы и не мешают мне действовать. У организма слишком много бессмысленной защиты от использования его возможностей полностью. Вряд ли кто-то сделал это специально или это обусловлено теорией выживания, это скорее нелепая и случайная промашка эволюции. Мне начитает казаться, что не было на моём веку ни одного счастливого дня, в котором у меня бы ничего не болело. Самый худосочный синяк после какой-нибудь драки да имеется обязательно. В сознании – дым. Обычный отходняк. Я лежу у подножия лестницы, возможно той, по которой мы спускались. Правильно, не среди трупов же оставаться. «Почему «спасибо»?» - раздаётся практически сразу. Гляжу на служителя Коума с убитым видом под названием «о, боги, как мне плохо!». Его это не смущает. Впрочем, я же сам виноват. Он уже дал мне немного отлежаться и даст ещё. - Это описание пути до следующего пункта. Возможно, до самого храма. Потайные ходы, секретные маленькие воздушные тоннели с лестницами, в обход ловушек и искусственных завалов, которые сейчас будут на каждом шагу. Потому и спасибо. Тростник – север, он и в те времена только там рос, тарка и йама - юг, фавус – восточное побережье, давно вымер, кстати. Цифры – расстояние, повторять сто пятьдесят ярусов. Дальше расклад меняется, но принцип остается тот же. На последний этаж не спускаться, и предостережения там всякие… «Подожди. Почему остальные не догадались?» - Может, кто-то и догадался, прошёл дальше и отыскал храм. Почему нет? А мог не запомнить что-то или сбиться. Память кахири не совершенна, а Равитрамайна ошибок не прощает. «Твоя – совершенна?» - Я бы сказал больше - абсолютна. С тех пор, как я очнулся один посреди бушующего океана. «Если бы ты помнил события менее подробно, тебе бы не приходилось их забывать». - Что? – меня вздёргивает в сидячее положение, несмотря на плохое самочувствие. Потом понимаю, что он имеет в виду, и расслабляюсь снова. – Не приходилось бы, говоришь... Да - если бы я чувствовал менее подробно, Гриниас. *** «Это тупиковый грот, не так ли? И лестницы идентичны. Тут где-то сокрыта секретная дверь?» - Посмотри, как покорёжен и испорчен пол взрывами, брат коумит. Предыдущие искатели-приключений-на-свою-задницу испробовали всё, чтобы найти её. И стенам, и своду досталось тоже, - я задираю голову. Да, так и есть. Хорош, что они не были настолько упорны, чтоб его обвалить. Доступ разрешён – гласили алые буквы. Это было слишком легко. Слишком просто. Здравый смысл подсказывает мне, что дело было не в сказанных словах, иначе зачем солион? Зачем нужна такая мудрёная вещь, если на загадку можно ответить вслух? Я был достаточно взвинчен тогда, чтобы не чувствовать, как что-то забирается внутрь моего черепа, всё и так бушевало и плескалось на поверхности – любуйся не хочу. Ничего с силой выколупывать и не надо в этом брызжущем изобилии образов, они сами льются наружу неудержимо и щедро. За эту щедрость приходится расплачиваться головной болью. Чзогби – не безобидная кенлилла. Хотя я удивляюсь, что отделываюсь только этим. Генет терпеливо ждёт моего ответа, и бровью не ведёт. Появляется внезапная мысль, что он полная противоположность Ансельма. Ансельм… Что бы ты сказал, увидь меня здесь? «Дорвался-таки, дитя бездны», приправленное одобряющей усмешкой? Или: «Твоя жизнь, как обычно, на волоске от погибели. Когда ты научишься бояться, чёрная гиена?» Ты бы не поверил, что по счастливой случайности со мной идёт тот, кто тоже весьма невосприимчив к страху. Такие случайности называют чудесами. Сколько на Вахраве служителей Коума? Пятьдесят? Сорок? Если прибавить монастырских монахов, то всего их не больше восьмидесяти, я думаю. - Нетронута лишь стена за плотными рядами роботов. Они должны нас пропустить, - просвещаю я, наконец. – Силовое поле отключено. «Оно там было, Дей? Я не почувствовал». - Немагическое.И мои талслу его не вполне способны различить. Пойдём. *** Полумёртвое место. Точнее – как тело, которое умерло бы себе своим чередом, потому что ни сил, ни естественных возможностей продолжать у него не осталось, но кто-то по непонятной жестокосердной причине подключает его к искусственным системам жизнеобеспечения. Заставляет легкие впускать и выпускать воздух, а кровь совершать свой оборот. Божественная, невинная атма его давно уже в другом месте, разум-вёндхо проваливается всё невозвратнее сам в себя. И лишь неуёмная, уставшая кйонда крутит колесо, как прикованный кандалами раб. Разбираться в том, как он жил когда-то, что за вещи, что за машины скрыты в нём, это… всё равно, что копаться во внутренностях мертвеца. Отвратительно: чувствую себя работником морга и коронёром в одном лице – единственным на всю Вахраву. Если я вдруг выясню, каким образом опустела Равитрамайна, то вряд ли кто-то захочет узнать об этом. Я помню, где стороны света, отсчитывая повороты, шаги и ярусы. Пока всё верно, узенькие вертикальные лестницы из железа оказываются именно там, где должны быть. Сто пятьдесят этажей. А что делать дальше? Насколько уровней спускаться, используя вторую часть алгоритма? Там есть лишь указание не заходить на последний. Город, стиснутый со всех сторон землёй, в него должны просачиваться грунтовые воды. Прочные каменные трубы до сих пор отводят их, какие-то из насосов даже работают, сбивчато урча и захлёбываясь. Но слабые ручейки воды всё равно текут с перекрытия на перекрытия, пробивая узенькие дырочки, громоздя песочные часы сталактитов, точёные влажные колонны. Вторжение природы в нечто грандиозное, надёжное и рукотворное выглядит как неумолимая печать смерти и неизбежного окончания всего, что ни было создано.Я терпеть не могу это чёртово свойство, будь оно трижды проклято Лайелли. Гибнут чёрные дыры и полыхающие квазары размером со звездную систему, и я не удивлюсь, если когда-нибудь закончится само время. Можно лишь догадываться, что было в тех помещениях, по которым мы идём, когда Равитрамайна процветала, пела и жила. Бесконечные, абсолютно пустые комнаты, коридоры, проходные. Всё, что угодно – от лабораторий и мастерских до больничных палат, от маленьких магазинчиков до скромных жилых комнат. Торчат обрубленные, вырванные коммуникации, точно проросшие на такую глубину корни деревьев. Любые знаки отличия выскобленны, тщательно затёрты, выметены. Специально? Одно похоже на другое, здесь так легко запутаться и заблудиться, но только не мне. Мне – нельзя. Мой ум должен быть холоден, как айсберг, и точен, как даты прилёта комет. Нужной холодностью обладает и Гриниас, за его точность же я поручиться не могу. «Никогда не видел такого длинного здания, ему конца и края не видно. На каждом ярусе мы проходим столбов пять, не меньше». - Всё верно, мой безумный брат, - отзываюсь я, эхо причудливо и странно отражается от углов. – Учитывая, что, скорее всего, мы минуем малую часть каждого уровня. Сто пятьдесят этажей, и этот последний. Меняю алгоритм. Под ноги попадаются каменные крошки, ручейки воды становятся всё многочисленнее, и потусторонне звучит далёкое падение капель в темноте, рассеиваемой коумитовым огоньком. Один раз мы обнаруживаем выброшенную кем-то пустую флягу. Я чувствую магию неизвестной мне структуры, пропитывающую стены – это мощные антигравитационные чары. С глубиной они становятся всё сильнее. Температура неуловимо возрастает, но не так, как должна бы. Либо тоже чары, либо геотермические ступени здесь больше, чем обычно. Прыжков двадцать пять – отличное исключение из правил. Но на дне нас всё равно изжарит. Или эта планета внутри всё-таки остыла? Раз в полчаса поднимается ветер, продувающий всё на своём пути, посвистывает, гудит в шахтах подъёмников, устремляется по каналам в небо над Иннемой. Сенсоры пробуют пространство на ощупь, перебирают расстояние шаг за шагом, словно складки чёрной шёлковой ткани. Тьма становится ощутимо плотнее, и в этом ничего хорошего нет.