Ведь нет защитников тебе

*** Город Фим, стоящий почти в центре долины Айванна. Здесь берут начало северные латифундии. Они выращивают в основном теплолюбивые виды зерновых, извечную ирлагатту и другие овощи, коренья, пряности, плоды, шачуху да кобаци. Большая часть урожая идёт на мясные фермы, расположенные поблизости, в этом же регионе. И здесь уже во множестве проживают и другие национальности, разбавляя солянку из разноликих племён лесных ящеров. Теперь у них есть документы, и шискенов не нужно страшиться так, как прежде. Блок-посты на воротах пропускают их, подозрительно поглядывая на вооружение. Ташам объясняют, что это для самозащиты: слыхали, объявилась банда каких-то людей-мясников, что режут кахири почём зря, да ещё бандитов выпустили из тюрьмы, потому путешествовать стало небезопасно, даже не считая удуг-улов. В последнее время эта отговорка была особенно хороша на фоне противоречивых слухов и начинающейся массовой истерии по этому поводу. Переводчице по имени Самум и её слуге нужны были охранники. И недорогая одежда для путешествий, чтобы не привлекать излишнее внимание. Впрочем, последнее пояснять не приходилось, так поступали часто. Красная лента из шёлка, демонстративно повязанная на небольшой пучок волос на затылке шема, являлась единственным ярким пятном на общем бледноватом фоне. - Зачем ты взял схаргл, из которого следует, что ты женщина? – осведомляется Рокконоари без задней мысли. - Это прекрасно сбивает со следа. Тем более, никто всё равно не различает, хоть убейся. Так всегда. Мимо скольки мы уже кахири прошли? Они вынуждены ориентироваться по социальным маркерам, типа этой ленты или юбы какой-нибудь. Тем более, я ж пятнистая гиена, нас часто путают. И вообще, почему я тебе это объясняю?! «Тень». Теневая сторона Вахравы, теневая сторона бизнеса, экономики и общественной жизни. Организации и сообщества, функционирующие и существующие в ней, вдали от света истинного неподкупленного закона. Именно с этой «тенью» Дей и искал встречи, чтобы получить нужную информацию, и только поэтому они вынуждены были войти в Фим. Что конкретно шем планирует вызнать, какие зацепки или кого найти, один он и знает. - Я хочу сыграть, - признаётся Хеджу. – Мы давно продали мою прошлую трегорину, а тростниковые дудки слишком просты и писклявы – надоели мне хуже жареных тараканов в первые же полгода. Как ты думаешь, Мерл, местный музыкант уступит мне свою малышку на пару часов? - Ты спрашиваешь у меня с намёком на то, что я казначей? - Не без того. - Тогда думаю, он уступит. - В трактир? Вот и отлично, а то мне отчего-то ужасно хочется сегодня напиться. Просто вусмерть, - присоединяется к разговору Налла-пама. - Э, ты, осади! - пытается возразить Кайрос. - Клянусь, ни седи не истрачу, - заверяет его тот. – Ты меня знаешь. - Не в этом дело. Меня больше беспокоит, почему тебе этого хочется. «Годовщина?» - мелькает в сознании Рокконоари призрачная догадка. У Дея всегда нелады с трагическими датами. А если да, то чьей гибели? - А у тебя, Имхе, чего душа просит? – любопытствует Хор. - После мира во всём мире-то? – отзывается кайлихири. – Мягкой постели и хорошей печатной книги. Как у Сильвы в крепости. Хотелось прочесть что-нибудь такое, как тогда, а не талмуд по истории или стратегиям войны, по привычкам удуг-улов или по политическому устройству полудиких юго-западных племён. Ему всё равно, даже если в книге всё закончится из рук вон плохо. Это неважно. Неужели любовь к чтению заразна и передалась к нему от чёрной гиены? Хотя тот как раз к художественной литературе практически не прикасается. - Ты говоришь, как старик, - произносит Хеджу. Впрочем, без явного осуждения. - А я говорю, как законченный алкоголик, - с усмешкой подмечает шем, и снимает шёлковую ленту с волос. *** Что-то магнетическое всегда было в Налла-паме, и, оказывается, что оно всегда также незримо присутствовало в Хоре и Кае, оставаясь незамеченным на фоне гиперактивного телепата. Но,в окружении обычных кахири, это свойство проявляется во всей своей полноте. Они не белые, а скорее серые вороны среди скопища чёрных. Место белой вороны исправно занимает Дей, и в этом за столько лет он научился находить некое специфическое удовольствие. Кем же является Имхе? - Оленем в лучах прожектора, - роняет телепат на его невысказанные рассуждения, уверенным пинком распахивая дверь трактира. – К сожалению, чаще всего так. Достаточно большой зал в доме, от времени наполовину ушедшем под землю, так что располагается он уже не на первом этаже, как задумывалось изначально, а в каком-то недополуподвале. Помещение забито столиками, низенькими лавками, кахирскими стульями и народом, расположившимся на всём этом кто во что горазд. Подушки, которые так легко испачкать, использовать смысла не имело. Горящие свечи, лучины и немногочисленные магические светильники на стенах, за стойкой протирает железные стаканы суровая и дюжая барсучиха. Вид у неё такой строгий, что наводит на весьма основательные подозрения о том, что по совместительству она ещё и вышибала. На месте у крайней стены, расчищенном от мебели и посетителей, играет группа музыкантов: барабанщица, юноша с щипковым тефу на коленях и трегоринист. Поёт в основном последний, что-то народное и не слишком громкое. Или его просто не слышно в пчелином гуле голосов, прорезаемого молниями внезапного смеха? Из кухни валит пар, сильно пахнет едой, дымом, теплом очага, выпивкой и разгорячёнными пьяными кахири различных мастей. Десятки разноплановых мыслей и эмоций порхают дёрганными неповоротливыми жуками, стремятся пробиться к имхиному вёндхо и атма, поглотить, увлечь за собой, по дороге сменяя друг друга, как ингредиенты неудавшегося салата. Брёвна и доски, из которых сложен трактир, пропитаны почти так же интенсивно, как в той злополучной управе, только не такой гадостью… Имхе чувствует укол страха и всеми силами старается сосредоточиться на самом себе. Наплевать, забыть, не смотреть на то, чем они пропитаны. С этого всё всегда начинается. Жуки зло кусаются, будто настоящие, и больших усилий стоит игнорировать их. Дей ускользает из виду сразу же, однако Мерл берёт кайлихири под локоток и они под предводительством Хеджу рассекают море отдыхающих кахири, подобно деревянной груди корабля в водах, закиданных плавучими арбузами голов и меховыми дынями с ушами. Хор подходит и совещается о чём-то с музыкантами, когда они заканчивают песню, а Кайрос усаживает Имхе рядом с собой за ближайший столик, спугнув своим появлением оттуда парочку худосочных молодых кахири из племени енотов, явно возраста, не достигшего совершеннолетия. На тёмном дереве пятна от въевшейся жидкости и жира создают очертания невиданных, фантастических континентов, накладывающихся на многочисленные круги от донышек и на морщины порезов. Ставить на это локти Имхе не рискует. - Как ты? – спрашивает Кай. - Волнуюсь и пока держусь. - Не лучше ли было остаться снаружи? - Теперь мне думается, что так и следовало поступить. - Сейчас станет полегче, - уверяет гиена. Хеджу получает трегорину в своё распоряжение. Проверяет строй, подкручивает несколько колок и берёт пробный аккорд. - Что бы мне спеть? –задумывается он. Рядом с Каем, будто никуда и не пропадал, материализуется Дей: - Почему бы не исполнить что-нибудь особенное, чему давно не было подходящего места и времени? - Только, пожалуйста, без сюжета. Хоть ты и скальд, но и лирик тоже, - добавляет Мерл. Хор загадочно улыбается, сделав выбор, и заставляет пальцы вспоминать забытое, прижимая струны к ладам. На узком длинном грифе их пять, это «жильные» струны, на самом деле сделанные из скрученных, особым образом подготовленных и высушенных тарочьих кишок. И, говорят, они звучат гораздо приятнее и одухотворённее, живее и глубже, чем будь они из железной проволоки, режущей пальцы. Что-то невероятно печальное, из самого сердца, погребённого под слоем красных и фиолетовых прошлогодних листьев, сухой травы и льда. Что-то слишком красивое, чтобы казаться унылым и тоскливым – холодный дождь, проливающийся на недавнее поле боя. Умирание прекрасных листьев, нежелание впадать в неизбежную спячку. Торжественное и дикое, спокойное, зачаровывающее, как танец светлячков в тихой чаще игольчатого бора. Жалоба и просьба. Остальной мир перестаёт существовать. Разрозненные отвлечённые чувства всех до единого в этом зале с низкими потолками и огоньками фитилей концентрируются на музыке, чувствуют вместе с ней, и сносят эмпата внезапным ударом сильной эмоциональной волны, которой нельзя было сопротивляться. А потом Хеджу запел. Доктор, я болен. Невыразимостью. Небо, как воду, пью, И влюбляюсь в зиму. Неотвратимо. Его голос сливается со звучанием трегорины – так течение двух рек становится одной. Он дополняет её, голос вибрирует в горле, и все остальные шорохи и шумы в трактире затихают сами собой. Пропустив первую строчку, к Хору присоединяется бархатный, ненавязчивый голос Мерл, оттеняющий приму. И стало ещё лучше. Рокконоари видит огромные снежные валы и глубокие наносы снега, проглотившие стволы деревьев до самых нижних веток. Лёд, выметенный злым ветром, стеклом чернеющий на воде озера. Единственные цвета – тёмная зелень игольчатых деревьев и кровоточащая, красная яркость замёрзших горьких ягод. И какая-то неземная, яркая синева холодного океана, который никогда не замерзает. Шумит. Волны вечного прибоя ударяются в снежные оковы побережий. Бриз с далёких просторов, неподвластных Вахраве, продувающий насквозь любой мех. Свет, такой яркий, что приходится щуриться. Тот, кто больше не боится холода, а наслаждается им, словно внутри него, как в гайвариске, включили печку. Разве можно рассказать кому-нибудь о прекрасном чувстве, сжимающем сердце, когда он оглядывается вокруг, стоя один посредине белой пустыни? Зимою у одиночества появляется смысл. Зима должна охранять тайны, не предназначенные для праздных глаз и ушей. Она запирает по домам, устанавливая свою власть. Свобода становится ещё слаще и ощутимей, когда ты – один из немногих, кому разрешено ходить по припорошенной снегом Вахраве, где вздумается, подобно дикому зверю и удуг-улу.У радости есть горький привкус тех ярко-красных замёрзших ягод, потому что разделить её не с кем. Доктор, я болен. Смертельно опасно. Маниакально и депрессивно. Мне тысячу лет не становится лучше. Я - безнадежный случай. Спаси меня! Мне нужен хирург, Чтобы вскрыть мою душу Острым скальпелем рук. О ком он поёт? О себе? О шеме? Среди них четверых разве есть кто-нибудь вообще, кого можно с чистой совестью назвать здоровым? Что скрывает Хор, так чувственно и вдумчиво пропевающий каждый слог? Сходящий с ума от магии, как последний наркоман? Который немного колдует даже сейчас, терзая мягкие струны. Что прячет несгибаемый и упрямый Мерл? Он специально подталкивает Дея к определённому решению и действию? И что же он предпримет и предложит, когда шем заручится его полной помощью и клятвой? Что сокрыто в нём самом, в потерянном навеки Имхе? Карты таро, что виделись ему на глазурованной плитке. У Бестлы… разве были карты? Он не помнит. И шем со своей армией призраков, пожирающих его изнутри. Плохо помнить всё, от первого до последнего движения. Трудно не сожалеть, а не совершать никаких ошибок – невозможно. Ты видишь, я ранен. Блуждаю на грани Неизбежного. Режь меня! Мне хуже и хуже. Мне нужен Еще один шанс. Я дважды пытаюсь войти в эту реку, Дойти до последнего берега Вброд. Боль физическая проходит, но душа болеть не перестаёт. Её непросто вылечить, вытащить все забитые туда гвозди. Тело Наксатры отсекли узы взаимного предательства, отречения, усталости и смерти, осталась одна голова, скалящая кровавые челюсти. Благородные порывы, не связанные с грубой и изменчивой реальностью, всегда приводят к гибели. Самые лучшие и смелые умирают в начале. И Дей тоже умер. Какие идеи лежат и зреют в этом остром уме, движут этими мышцами под чёрной шкурой? Сейчас, когда в мире происходит нечто страшное и неотвратимое? А ведь… шем вряд ли знает. Дети-звери. Имхе. Наксатра, которой нет. Старый привычный мир, которого нет. Гретсен – первый в очереди на ответное убийство. И ещё – он сам и его вторая попытка в этом безвоздушном и безыдейном пространстве без мало-мальской точки приложения сил и ума. Однако есть пути, с которых не сворачивают, что бы ни произошло. Чем бы это ни грозило. Останется честь, останутся красные жирные буквы на нетленных страницах времени, останется след глубиною в жизнь, вспахавший неподатливую грудь истории, словно нож - масло, и изменивший её навсегда. Лекарь, Прошу тебя, будь осторожен. Ведь я - безнадежен. Возможен Летальный исход. Финальная кода над притихшим залом, над кухарками и служанками, оставившими свои дела и вышедшими послушать вместе со всеми. Она плывёт над полосатой макушкой барсучихи, переставшей хмуриться и протирать кружку. Песня заканчивается, музыка исчезает, укрывшись обратно в круглое отверстие трегорины. Через секунду тишины раздаются одобряющие выкрики, стук кубков друг о друга, звон монет, извлекаемых из кошелей. Хеджу, не будь дураком, обходит зал и чинно собирает предложенное. Его просят спеть что-нибудь ещё, на этот раз радостное. Музыканты тихо завидуют, пока им не перепадает часть заработанного. - Это было какое-то колдовство, когда он пел? – спрашивает Имхе. – И когда ты пел. - Несомненно, - подтверждает Мерл. – Музыка его, а текст сочинял я. Творить – это всегда магия. В это время в кабак заходит новая компания из троих кахири, двое из которых мангуты, а третий - волк, высокий и широкоплечий. По цвету его меха можно предположить, что он родом из восточных степей. Взгляд Дея заинтересованно останавливается на них, хотя единственное, что отличает их от остальных посетителей – это то, что они только что прибыли. Хотя, присматривается Имхе, на них более богатая одежда, на пальцах исподволь посвёркивают перстни, а на шее – тонкие цепочки. - Сойдёт, - бросает шем и покидает своих, взяв курс на новых, трезвых кахири. - Иди за ним, - произносит Кай. - Почему я?! – недоумевает Рокконоари. - Потому что я слежу за этим,- он кивает на Хора, самозабвенно вцепившегося в трегорину. - Чтоб он в запале не начал выть политические куплеты и запрещённые баллады. Они оба придурки, у них одна надежда – на нас. Мангуты и волк занимают место за столом у самой стойки, а Имхе пристраивается на скамейке напротив. Представление в первом ряду. Дей наклоняется над ними, уперев в залитую чем-то столешницу ладони и нахально поглядывая на волка: - Приятель, а не дурак ли ты… - он делает драматичную паузу. - …выпить? Кахири, не очень обрадованный таким приветствием, встаёт и оказывается головы на две выше шема: - Ты кто такой? - Бродячий артист. Аник. - Ты кулаки почесать хочешь что ли? - Отнюдь, - и он плюхается за их стол, беспардонно потеснив мангута. – Промочить горло! И поразвлекаться. Не за тем ли и вы здесь? Второй мангут шипит «Таис, не кипятись!», дёргая волка за полу туники, чтобы он сел тоже. - Что же, ты думаешь, мы тебя напоим за свой счёт? – говорит Таис, начав находить нечто занятное в новоиспечённом знакомом. - Это было бы нечестно, а я хэми с благородной душой, хоть по мне этого и не скажешь. Я предлагаю отличный дружеский спор! Пари. На то, товарищи, кто кого перепьёт. - Перепьёт? – скептически переспрашивает волк и тут же заходится в приступе хохота. Он лет на десять старше гиены и гораздо крупнее. Это, конечно, не критерий устойчивости к алкоголю, но обычно судят именно так. - Ставлю триста седи на то, что ты первый будешь валяться под столом, - отсмеявшись, говорит Таис. Дей награждает его хищной улыбкой. - Хорошо. И проигравший платит за всё выпитое. - Я слышал, у актёров испокон веков денег не водятся, - произносит мангут в канареечной накидке. – Как бы он нас не обманул, ведь в итоге не менее четырёхсот выйдет. - Без паники! – заверяет гиена, доставая из-за пазухи кошелёк и демонстрируя его, а затем проворно спрятав обратно. - У меня есть всего сто, однако присутствует и козырь в рукаве. Видите того краснолицего парнишу? Все взоры обращаются на Имхе. - Ты про меня? - Я могу поставить его, - игнорируя вопрос, продолжает Дей. – Но он один стоит минимум шестьсот, так что ставки повышаются, господа, не так ли? Рокконоари от неожиданности теряет дар речи. Конечно, Дей не должен разбалтывать о той немалой сумме, что дала им Фроста, но выходить из ситуации подобным образом… не самый удачный вариант. - А с чего ты взял, что он нам нужен? – осведомляется волк. Теперь настало время смеяться шему: - Мне ли не знать! Юн и свеж, а уж цвет чешуи… Мангут в канареечной куртке начинает ощущать себя неловко и ёрзать на стуле, другие виду не подают, просто не разделяя оживления «Аника». «Твою мать, ты чего творишь?» – шикает кайлихири на Дея. «Не мешай, работают профессионалы. Смотри и наслаждайся». «Мне не доставит удовольствие наблюдать, как кто-то упивается до зелёных соплей». «Однако, между тем, ты сидишь и смотришь». Таис переглядывается с друзьями, и они, не сговариваясь, приходят к общему решению. Они купцы? Вот уж кто так точно умеет. - По рукам, - говорит волк громко, протягивая шему ладонь. Тот принимаёт её. На мгновение Имхе чудится, что через это прикосновение талслу быстро и незаметно считывают физические характеристики объекта. – Хозяйка, разбей! Ты же не откажешься от роли судьи? - Отчего не посудить? – откликается барсучиха и скрепляет сделку. – Не в первый раз. - С чего начнём? – усмехаясь, спрашивает Таис. - Пиво? - Мы не на вместимость желудка соревнуемся, - замогильным тоном произносит Налла-пама. – Так что настойки, и покрепче. Не люблю хлебать то, в чём воды больше половины. Первая бутылка распространяет запах персика, стаканы прозрачны, барменша придирчиво следит, чтобы наливали поровну. Никто из их двоих и не думает затягивать, специально делая большие промежутки между порциями, и от бутылки очень быстро ничего не остаётся. Волк тоже хорошо держится, а для шема, что и говорить, такая выпивка всё равно что яблочный сок. Сыр в качестве закуски, разговоры обо всём подряд, в вопросах о себе Дей ловко отбрехивается какими-то байками, также неплохо ориентируясь в их разговорах, которые касались назначений новых чиновников, налогов, политики и прошлогодних урожаев. Рокконоари не раз наблюдал, как это происходит. Сколько раз перед ним в управе так расслаблялись шискены, уж и не сосчитать. Неприятное дежавю вызывает слабый приступ тошноты и головокружения. Дей это отлично чувствует и бросает на него пристальный взгляд. «Ничего, я справляюсь», - мысленно отвечает Имхе. Он закрывает глаза и концентрируется на дыхании, а когда первая стадия приступа отступает, старается не смотреть по сторонам и больше вслушиваться в мелодии, что до сих пор играют попеременно то Хеджу, то музыканты. Но это у него получается не так безупречно, как ему хотелось бы. Потому что он слышит нечто, совершенно не совпадающее по вкусу и тону со всей остальной окружающей обстановкой трактира. Плачет женщина. В одном из самых тёмных углов зала. Отдыхающие компании навеселе, снующие официантки, выкрики, алкогольный запах. Не самое лучшее место для горя. Это означает только одно – больше плакать действительно негде. Напротив неё сидит Мерл. От него исходит аура, которую Рокконоари никогда и ни у кого раньше не видел. Он выслушивает и отвечает, сидя прямо, как жрец неизвестного божества или культа. Весь разговор - будто какое-то таинство, не доступное обычным смертным. Имхе чувствует, как он важен и решающ, словно кровопролитная битва на краю обрыва, но не может понять его смысла. Словно это какой-то код, а ему не известен элементарный ключ от него. - Я не понимаю… - говорит женщина, уронив голову на ладонь. - Это не поддаётся пониманию. Неужели это был обман? - Да. - Но как это возможно? Такая масштабная ложь, что никто, кроме редких единиц, в ней не сомневается. Как это можно не увидеть? Хотя, что это я… сама не видела, пока не… - Поэтому есть, такие, как я, - чуть склоняет голову Мерл в призраке приветствия. Он спокоен, как придорожный камень. – Наши глаза лишены пелены иллюзий и видят всё, как оно есть на самом деле. - А остальные? Неужели они в ладу с собой и счастливы? Ведь это враньё. Целая куча лжи, за которой стоит пустота. И когда ты достигаешь дикими усилиями того, ценность чего внушали с младых ногтей, ты эту пустоту постигаешь. И остаёшься в ней. Потому что жизнь на этом заканчивается. Потому что куда ты уже денешься, когда у тебя четверо детей и никаких навыков? И этот... от которого нет спасения. - Всегда находится та, кто не может обманывать себя настолько эффективно, как того требует общество. Кто думает, что она обычный кахири. Это смысл безмозглых зверей – плодиться. А мы не безмозглые звери. Но даже с этим можно смирится, а вот с насилием смириться нельзя. Ты ведь понимаешь, что насилие – это не только тогда, когда в морду дают с размаху? Да. Понимаешь… – пауза. - И как бы не подслащали пилюлю, нам требуется нечто большее, чтобы реализовать себя как личность. Как им. Так и нам. - Я уже потеряла свою жизнь, - женщина не комментирует сказанное, она произносит своё. - Все обвиняют меня в том, что я имею наглость быть несчастливой. Я виновата даже в собственном несчастье. И ничего уже не исправить. Я хотела сброситься сегодня с моста, но побоялась, что передумаю в последний момент, испугавшись смерти, и выплыву. - И ты вдруг вспомнила о Святой Лореляй? Которую презирают до такой степени, что превращают в проклятую? Женщина зажмуривается, смаргивая слёзы. Это подтверждение. - Но… - вздыхает тихо. – Даже она тут не в силах помочь. Потому что Лореляй не разговаривает напрямую с обычными женщинами. А один разговор ничего не исправит, сколько бы ты верных советов мне не надавала. Жизнь – это железный ураган, она сносит любого, как тростиночку. Перед ней не устоять и ей нельзя сопротивляться, когда уже увяз. - В каждой из нас спит Лореляй. В ком-то глубже, в ком-то на поверхности. Ты должна сама ей стать и отыскать её в других. Заставить других отыскать её в себе. Они боятся этого, как огня, - когда мы вместе. Когда не разъединены их кознями. Ударь в ответ. Не сдавайся. Стой на своём. Никогда не позволяй никому выставлять тебя виноватой – это тоже их большая ложь. - У меня не получится ничего из этого. - Кто знает, кто знает… Вот если бы воплощение дьявола посмотрело на тебя, оно сказало бы, что скрыто в тебе, на что ты способна на самом деле. Но оно мертво. Оно больше не может нам помочь. Поэтому для тебя остаётся одна Лореляй, чей дух живёт вне зависимости от обстоятельств. Если ты будешь петь для неё, она будет петь для тебя. Рокконоари и не замечает, сколько времени проходит, и когда именно барменша ставит перед ним блюдо с мясным пирожком. Это выдёргивает его из вынужденного транса, и до сознания снова прорываются ошмётки эмоций из общего зала. Сколько времени прошло? Час, два? Мерл и женщины уже нет в том углу с потухшей подставкой для свеч, прикрученной к бревну. Музыканты отработали своё и ушли, и Хеджу пропал вместе с ними. А вот Дей и злополучная компания на прежнем месте. Какое количество они успели оприходовать? Какой по счёту початый пузырь стоит рядом с ними? И кто, Гайвар возьми, «посочувствовал» ему пирожок? Теперь в глотки огненная жидкость перетекает не так прытко, как в начале. Таис пьян. Он так облокачивается на стол, что почти лежит на нём верхней половиной туловища. Напротив него, нос к носу, Дей, которому в такой основательной поддержке необходимости пока нет. - Моя жена мне изменяет! – то ли заявляет, то ли так агрессивно жалуется волк. - Главное, чтоб заразы не принесла, - спокойно отвечает шем. Язык его слушается гораздо лучше, чем у соперника, хотя и не совсем безупречно. - Главное, чтоб в подоле не принесла! - Вряд ли. Они явно используют заклинания. - А тебе-то откуда знать?! - Вероятнее всего. Я много городов объездил, много кахири видел. Да ведь и ты, когда к любовнице ходишь, их весьма пользуешь. - Да как ты смеешь! – внезапно восклицает тот, сбиваясь на рык и ударяя по столешнице кулаком так, что подпрыгивают кружки и тарелки. На него оглядываются, а магнут слева успокоительно похлопывает его по плечу. Несомненно, шем угадал. Дея эта вспышка пьяного гнева ничуть не впечатляет, он усмехается как-то паскудно и отвечает: - Я всего лишь бродячая шлюшка и нищий актёр. Откуда в моей голове место чистым мыслям? - Раз ты шлюшка, то, может, отсосёшь мне? - Таис явно говорит первое, что приходит на ум, и напрашивается то ли на секс, то ли на мордобой, как свойственно всем хватившим лишку, ещё не определившимся, что именно их душа требует больше. - Я забыл добавить, что я плохая шлюшка. Откушу нахрен и проглочу, - шипит шем не хуже змеи. - Не заговаривай мне зубы. Пей. Сам за раз выпивает содержимое своего стакана. Когда же тоже самое пробует сделать Таис и поднимает руку с кружкой, чтобы поднести ко рту - то, видимо, лишается очень важной части своей опоры. Его точно сам дьявол пинает в бок – волк, теряя последние остатки координации, с грохотом рушится со скамейки на пол. - Ну и кто теперь под столом? – язвительно осведомляется Налла-пама, ухмыляясь нагло и торжествующе.– Семьсот седи, приятели! На столько в итоге договорились, ведь верно? Мангут в канареечном и его - младший брат? - достают кошели из бархатной синей ткани и мрачно отсчитывают необходимую сумму. Гиена внимательно следит за их махинациями, затем сгребает звенящие деньги, хватает бутыль, что они не допили до конца, и идёт к выходу. Движения от этого алкогольного марафона у него лишь немного замедлились, никакой нетвёрдой походки или развесёлых зигзагов. Мангуты и прочие, что были наблюдателями забавного состязания, провожают победителя поражёнными, местами уважительными взглядами и вытянувшимися лицами. Кто после такого прямо ходит? На двух лапах? - Не кахири. Точно - не кахири… - бормочет под нос Имхе, догоняя его. Они выходят в беззвёздную ночь, встречающую их прохладным воздухом, лишённым всех многочисленных ароматов и не-очень-ароматов, оставшихся позади. Хеджу и Кай, наверное, давно вернулись на постоялый двор, что разместился на окраине этого района. - Стоять! – командует шем, вручая ему бутылку на сохранение. – Надо отлить. Нужник располагался где-то на заднем дворе, насколько понимал типичное расположение построек ящер. Искренне надеется, что Дей никого там не встретит и не догадается подраться, отправив несчастного в выгребную яму побарахтаться. - Домой? – спрашивает Имхе, когда гиена возвращается. - Домой, - соглашается он. Теперь у него вид больше философско-меланхоличный, чем радостный. Улыбаться он перестаёт. По дороге он потихоньку пьёт из горла, а когда на дне остаётся чуть больше одной порции, выливает в себя остатки залпом. И тут наступает переломный момент. Имхе не успевает перехватить шема – Дей просто падает навзничь. - Всё, - констатирует он, лёжа на мостовой. - Кажется, мне хватит. - Идти ты уже не сможешь, да? - Вдрабадан, Имхе, вдрабадан… Закинешь меня на спину? Только я бы не советовал тебе использовать все четыре конечности в качестве ног – я днём видел, что тут иногда валяется. Интересно, он выбирал себе место почище, чтобы развалиться? С другой стороны, почему бы и нет, с него станется. - Ладненько, - вздыхает кайлихири и берёт пьяное чёрное тело на руки. Теперь оно не кажется ему таким тяжёлым, как в тот первый раз на Влак-Ту, хотя мяса на гиене с тех пор явно стало больше. – Держись за шею и не наблюй на меня. - Замётано. Удивительно, что сила в шемовых мышцах сохранилась, и держаться он мог сколько угодно долго и крепко. Если бы не это, Имхе сомневался, что пронёс бы его больше квартала. Хоть бы в придачу к этому он молчал! - О, святая Уссщеит, откуда это в твоей голове?! – причитает ящер. - …я твоя принцесса. Спорим, я твоя принцесса? - Давада укуси… А я кто получается, принц что ли? Не полезь только ко мне целоваться! - Бля буду, не в таком состоянии, дракон, - предельно серьёзно заверяет его Дей, чуть понизив тон. Так, что ящеру становиться не по себе. - Не продолжай, - прерывает он, предвидя дальнейшую попытку более подробного изъяснения проблемы. Они сворачивают, улицы сужаются по мере отдаления от центра. Когда навстречу им попадаются какие-то подвыпившие парни в количестве трёх штук не очень приятного вида, Имхе замедляет шаг, а Дей начинает дёргаться, чтобы тот выпустил его из своей хватки. Он ставит его на ноги. Трое товарищей начинают проявлять интерес, особенно наслушавшись издалека воплей про каких-то принцесс. Налла-пама откидывает пятернёй взлохмаченную гриву назад, сам чуть не опрокинувшись туда же, и замогильным голосом сообщает встречным: - Ща. Всех. Убью. Секундной паузы не следует, чтобы дать им возможность осознать сказанное – в них стремительно запускается какой-то первый подвернувшийся ящик с испорченными овощами. Посредством телекинеза. Овощи оказываются мягкими и вонючими, а вот ящик – крепковат, и бьётся болезненно. Испугаться какого-то ящика да качающейся гиены – что может быть абсурднее и комичнее, но парни проворно испаряются за ближайшим поворотом, роняя ругательства, а шем ржёт им вслед, как ненормальный. - Дальше сам пойдёшь? – осведомляется Рокконоари. - Э, не…- мотает тот головой. - Когда ещё меня кто-нибудь на руки возьмёт? Я ж, сука, тяжёлый. - Принцесса хочет на ручки? – не удерживается от улыбки дракон. Оказывается, пьяные кахири и их реакции бывают чертовски смешными. - Хм… - Дей задумывается, словно всерьёз. – А если и да? Что меня, собственно, останавливает? А его ничего не останавливает. Имхе остаётся со вздохом согласиться. С другой стороны, шем не так много весит, как утверждает. Чёрные руки тянутся и оплетают шею. У ворот двора их уже ждут гиены. - Принимайте победителя. Имхе, наконец, может избавиться от ноши и потянуть уставшие конечности. - Делаем ставки, друзья мои, будет ли у этой заразы назавтра что-нибудь болеть? – произносит Хеджу, помогая складывать практически бездыханного шема на лежанку в снятой ими комнате. - Не надейся, - отзывается Мерл. - Надо было его там оставить, чтоб наутро хоть жопа болела, а то ничему его жизнь не учит. - Ты посмотри на него, Хор! Жопа бы не у него одного, а также у всего остального кабака пострадала бы. Так что, считай, ящер сегодня спас честь многих невинных кахири. Дей этого уже не слышит: его глаза закрыты, а эмоциональное поле покрывается мелкой рябью. Пожалуй, впервые на своей памяти Имхе может абсолютно точно сказать, что шем спит. - И всё-таки, по ком это был траур? – спрашивает он. - Ведь я не ошибаюсь, это было что-то вроде? - Насколько я помню даты… - Мерл наклоняется и дотрагивается до линии блестящих серёжек-колец на чёрном ухе. Оранжевый свет лучины пробегает по дрогнувшему металлу, будто крохотная молния. – По самому себе. И немного – по нам? - Ничерта ты не помнишь! - обрывает его Хеджу зло, как будто услышал какое-то страшное оскорбление. - Ничего сегодня не случалось, обычный день! А мы погибли зимой. *** Больные лапы лежат на мостовой, по ним прыгают блохи и ползают вши. Где-то внутри мозга – горячка. Жалость к себе не может идти. За стенами обманчивого благополучия кто-то ест. Оно тоже жаркое и впридачу большое, у него ничего не болит. Удовольствие отсчитывает монеты, поглощает пищу, а когда мимо проходит усталая, невыспавшаяся озабоченность, он превращается на долю секунды в похоть, но вскоре становится самим собой обратно. Наверху кто-то хочет кого-то убить. А ниже – зябкая, бледная слабость тоже хочет убивать, страшно мстить, не имея на это возможности и сил, оно прожило на свете слишком мало. Розовая, подёрнутая блестками, радуга магии возникает на заднем дворе, а следом кто-то смеётся и кто-то обиженно кричит. Энергия встречается с энергией, и они бросаются друг за другом. Чехарда. Никого не знаю, они меняются. Стены… Здесь было кому-то плохо, здесь сидели маленькие дети – злоба и невинность, корысть и глупость; здесь останавливалось что-то степенное и хитрое. Здесь много раз был секс. С ужасом и без. Недовольство и хмыкание - холодная вода падает на макушки. Падает, падает… И падает – уже в темноте. Внезапной, как полог. Скользят две смерти сквозь вечер. Терпение, всё это время ждущее рядом, на жесткой постели, перестаёт им быть. Звуки превращаются в надписи, вылетающие изо рта. Пахнет дождём и мокрой одеждой, и напряжение проникает в комнату вместе с разрядами грозы и этими смертями. Их беспокоит происходящее, оно им не нравится. Чёрное пятно, размытое потоками воды, вынимает что-то маленькое и неразличимое, что-то несущественное… Тогда почему приглядываюсь? Прислушиваюсь, стараюсь понять? Что понять? Вонзается глубоко внутрь естества мучительной болью, заполняет собою мир, заменяет собою шаги на нижнем этаже. Грохочет молния - молния ударяет в сосредоточие восприятия; в то, чего нет; в пустоту центра вселенной, в… «В меня». Пронзительная боль отпускает практически мгновенно, оставляя в покое. Есть возможность выдохнуть и вдохнуть. Ярко-зелёный взгляд, от которого невозможно увернуться, и игла, стиснутая в шемовых пальцах над собственной мохнатой рукой чуть повыше запястья. Только что вынутая оттуда, из терзаемой плоти. - Прости, прости, я не… - вырывается у Имхе на автомате, само собой. Всё из-за него, и с этим справиться сложнее всего. Приступы «растворения» проходят, оставляя за собой жирный след вины. Он ненавидит боль. Её и так слишком много, чтобы добавлять специально. Что послужило спусковым крючком? Что заставило это вновь начаться? Все теряются в догадках, и телепат тоже. Это просто началось. Как качели. С малой, неощутимой амплитуды. Кто-то толкал их сзади, и с каждым новым циклом качели взлетают всё выше и их всё сложнее контролировать. Они сошли с ума и сорвались с привязи. Их нельзя остановить. - Я знаю, куда себя колоть. В нервный узел. Крови не будет, - сообщает Дей. Как можно оставаться таким спокойным?! Это далеко не в первый раз. И игла всё равно в крови, в её маленьких, почти невидимых остатках - он чувствует. Её запах. И остаточную пульсацию в нервах, секунду назад разрывающихся от... Зелёный взгляд слишком внимателен. Надо сосредоточиться, чтобы увидеть Кая и Хора. Просто необходимо. - Это всё город. Слишком много кахири. Слишком много городов… - заставляет он себя повернуться к Мерл, следящему за ним сегодня, пока он был там, по ту сторону самого себя. Мерл никогда не сопровождал Дея. Лишь Хеджу по последнему их соглашению официально поддерживал телепата. - Когда мы были в пути, ты точно также залипал на птичек, журчание ручья и прочее. И, как ни странно, при этом шёл, - возражает Кай. – Дело вовсе не в городе. Приступы повторяются чаще, чем раньше, с тех пор, как они миновали Фим. Короткие, пока ему не удавалось сконцентрироваться; затем - не более получаса, пока его не выдергивал кто-то из гиен. Теперь же их прежнего вмешательства недостаточно - требуется гораздо более сильное средство. И шем его использует. А Имхе не может этого выносить, его сердце почему-то сжимается, и картины того, как эти же руки безжалостно разделывали живые тела шискенов, не могут отогнать этого ощущения целиком. Он безжалостен ко всем, в том числе к себе. Для чего бы ему делать исключение к кому бы то ни было? Для Рокконоари всё обычно заканчивается депрессивным упадком сил и бездумной апатией, а Хор с Мерл поют какую-нибудь песню, чтобы развеять тягостное облако, нависшее над компанией. Чтобы все отвлеклись на что-нибудь и успокоились. Только Хеджу что-то молчит сегодня, вешая свой плащ на просушку над камином рядом с деиным. Такие эмпаты, как Имхе, сгорают, будто свечи. По их меркам он продержался очень долго. Невероятно долго. - Сколько действовал камень? Недели три? – спрашивает Хеджу. Таким тоном, будто не помогло единственное радикальное средство. В нём - неприятное понимание того, что ничего не изменить, и чем всё в итоге закончится. Они недолго знали друг друга, но это не равнодушие. Когда-нибудь он, скальд, споёт мерлову балладу о нём, потерявшемся в грёзах мальчике. «Всё зашло слишком далеко», - в который раз думает Рокконоари. Капли дождя стекают по квадратикам натянутых почти прозрачных пузырей, смывая с них старую пыль бороздками слёз. Дей подходит к окну и проводит по плёнке пальцем, словно забыв, что лишь одни его сенсоры могут пройти насквозь и ощутить на себе дождь. Имхе с лёгкостью определяет, как гиена сейчас быстро погружается в собственные мысли глубже и глубже, на самое дно океана. Он не услышит ничего. - Ты здесь для того, чтобы мстить своему Врагу с большой буквы, чтобы убить чудовище, которое методично убивало тебя. И, немного, - чтобы понять, отчего вымирают кахири. Ты терпеть не можешь препятствия, возникающие на твоём пути, лишняя обуза тебе ни к чему, - произносит Хор, поворачиваясь к шему. – Где ты его оставишь? Ведь он… станет обычным зверем. Ты не потащишь его в опасное путешествие или бой, ведь он просто-напросто погибнет. Молчание. Дей не будет сию минуту на это реагировать. Его… «оставят»? Неужели ему уже ничем нельзя помочь? Он обречён на эту медленную и мучительную деградацию с проблесками сознания, которые будут становиться всё реже и реже? А потом, очень скоро, Имхе совсем перестанет быть. «Перестанет быть» ещё надёжнее и истиннее, чем в момент каждого восхода солнца на Влак-Ту. Тогда нечему будет воскресать и нечему являться хоть кем-то. Это ведь… как настоящая смерть? Хеджу продолжает: - Разве твоё страстное желание не таково – найти и убить негуса? Возможно, несколько раз подряд. Дей, ты меня слушаешь? - Ты наивен. С самого начала он об этом лайвахири и слова не сказал, - обращается к нему Мерл. – Зачем ему говорить и мечтать о том, чего он никогда сделать не сможет? Он будет избегать Гретсена, как огня. Иначе проиграет ему снова, и это уже будет настоящий пиздец. И конец. Чернеющее небо в волнах туч, увиденное чужими сенсорами. Имхе понимает это так же просто, как и остальное. Темные воды смыкаются над головой. Нырок туда, где плавают электрические рыбины и мёртвые языки народов, недоказанные теоремы с недосчитанными доказательствами, недописанные истории, забытые ключи от дверей. Что-то брошенное и зародившееся само, вековой информационный налёт, чёрный суп, в котором можно поплавать, если ты, конечно, умеешь. Кругом - гул и спины левиафанов, и проворачивается в пустоте гигантское зубчатое колесо – аттракцион, на котором катаются боги вместе со своими цивилизациями. Мы смотрим издалека или мы на одном из его остриёв, падающих вниз, чтобы подняться через десять тысяч лет? Не туда, назад, к поверхности, к неспетым песням и погибшим без левлита и покаяния. К неотомщённым жертвам убийств, голода и холода, к их молитвам и последним словам, к первому звуку, услышанному новорожденным. К душе, не до конца сошедшей с неба или сошедшей вовсе не с него. К комнате под старым костяным замком, уставленной приборами и залитой кровью, где всё свершилось. Где стоит Эггерт и чудовище с лохматой гривой, и высокая белая женщина. Где кто-то умер и кто-то воскрес, чтобы дотянуть до последнего… С громким сухим щелчком трескается от огня полено в камине. - Нет. Не так! – внезапно выпаливает шем, отскакивая от окна, точно ужаленный. Чёрные солёные воды в чужом сознании расходятся так быстро, что Рокконоари вздрагивает. - Моя единственная ошибка в том, что я предположил, будто ошибся. А так, кажется, я всего лишь сделал акцент не на том. Не усталость психических структур, какое там! Нет! Это неимоверно глупо. И повреждения мозговых клеток и изменения в вёндхо – не причина, а следствие. Не в перезаписи дело, ведь сейчас её нет, а процесс продолжается! Он стремительным прыжком оказывается напротив кайлихири и кладёт ладони на его виски. Тактильный контакт не обязателен, он выполняет роль знака. «Сейчас я подключусь к твоему вёндхо». А это не мысли на поверхности ловить. Этот контакт сложнее и опаснее. Талслу незаметны и неощутимы, как сумеречные тени. Имхе не сопротивляется, они и не подумают затронуть что-то личное – да и что ему скрывать? Они сосредоточены на другом – том, что стоит за разумом и держит его на себе, словно атлант – небо. Химия и клетки. И – надструктура, объединяющая это всё между собой – вёндхо. До него не так просто добраться. Шем отстраняется, по его лицу прочитать ничего нельзя, кроме бурной работы мысли. Сенсоры покидают сознание ящера, и в нём без них на пару секунд возникает ощущение непривычной пустоты. -…Я в принципе обучаю каждого использовать обе руки во владении оружием, - произносит Дей, будто вырывая фразу из постороннего разговора на отвлеченную тему. – Если одна будет повреждена, ученик просто переложит меч во вторую. И, естественно, с тобой я использую ту же технику. Мне и в голову не приходило проверить… Какой рукой ты чертишь заклинания, Имхе? - Правой. Чаще всего. Вообще-то, это весьма заметно и проморгать невозможно. - Чаще всего… А почему? Так удобнее? - Нет. Не знаю, - путается Рокконоари. - Так сложилось. Мерл расшифровывает взгляд Дея и создаёт своё заклинание голубой плоскости, на которой пишутся знаки, правда не аккумуляторное, а работающее на шайе создателя. Шем не находит в их пустом номере ничего похожего на то, что можно использовать в качестве стилоса. Кроме какого-то гвоздя, застрявшего в деревянной перегородке. Он выдёргивает его, зацепившись за шляпку краями двух когтей (Имхе старается не думать, какую силу он приложил к этому действию. Гвоздь мог сидеть и слабо, правда ведь?). Протягивает железяку ему: - Попробуй записать какую-нибудь простенькую лигатуру левой рукой. Имхе в нерешительности оглядывается на Хора и Кая. Хор не понимает, что происходит и лишь пожимает плечами. Мерл однозначно кивает подбородком на своё заклинание. Кайлихири опускается на пыльный пол перед колдовским столиком, успокаивается и вспоминает «туман» - заклинание густого столба маскировочного дыма – и приступает. Дорисовать ему не дают – коготь шема перерезает нитку-пуповину, соединяющую голубую плёнку заклинания с магом. Волшебство висит в воздухе несколько секунд, покрытое каракулями Имхе, а потом растворяется полностью. - Амбидекстер. Как и я, - выдаёт он в итоге. – Нет ведущей руки, они развиты одинаково, и полушария мозга тоже. - Но получилось же криво, - пытается возразить ящер, предчувствуя в этом что-то недоброе. - Не настолько криво, насколько должно быть. Когда Бестла учила тебя писать, она явно знала об этом. - И о чём это должно свидетельствовать? К чему ты клонишь? – Имхе забывает, что сидит на грязном полу, сделанном из неровных досок, превращающих ходьбу по нему в плаванье по волнам. А из щелей между ними проникают сквозняки. Дей протягивает ему руку, чтобы он встал и перебрался на грубо сколоченную кровать, на которой расстелен имхин спальник. Всего в номере кровати две, и спать на них приходилось по двое – в тесноте, да не в обиде. Ящер всегда спал рядом с чёрной гиеной. - Рокконоари. У этого тела… то есть тебя… нервная система была повреждена изначально. Одна из форм церебрального паралича, плюс ещё много мелких патологий, идущих от врождённых поражений и аномалий в коре, подкорковых областях и в стволе головного мозга. Это не лечится. Поэтому я перезаписал повреждённые области, если можно так выразиться, исправил физические ошибки и настроил заново, правильно. Это вполне возможно, я подобное проделалывал не раз, но не в такой ситуации и не в таком масштабе. Я отредактировал практически всё целиком, чтобы вновь воссозданные части были совместимы с исходными: и спинной мозг, и многие отделы основного, и периферическую составляющую. Я сомневаюсь, что иначе оно бы в принципе работало... Девственные клетки, не загруженные информацией. Некоторые обезличенные функции были сохранены, вроде перманентной возможности говорить, читать и писать на общевахравском. И если ты этого не умел, то мог научиться, что, как видишь, и произошло. Однако, как ты знаешь, очень многое хранится в вёндхо, а с ним не так просто справиться. Оттуда и появляются все эти странные воспоминания, которых не должно быть. Вёндхо умудряется что-то сохранять и хранить даже когда с ним проделывают такое – стирают и запрещают запоминать… Но вот он-то и был здоров, в отличие от мозга. В тот момент, зажатый в узкие временные рамки, примеров действующей и здоровой нервной системы у меня было всего два: мага восьмого уровня Сильвы Фрост, которой порядка шестиста лет по первому приближению, и, конечно же, меня самого. А ты... ведь ещё и эмпат. Твоя восприимчивость должна быть колоссальной, учитывая, какова моя собственная. Получается, что дело не в моей технике, не в перезаписи, не в предопределённости твоей несчастной судьбы как рождённого эмпата, обречённого сгореть в пламени чужих ощущений; не в усталости психических структур, хотя она и присутствует после всего этого – но всё-таки она не способна вызвать такой каскадобразной реакции, как твои «растворения». Дело в открытости и восприимчивости. Боюсь, придётся предположить, что ты улавливаешь нечто большее, чем обрывки эмоций. Твои приступы провоцирует нечто более масштабное, чем обыденное окружение. Вторжение грубой реальности в тебя – всего лишь следствие. Эмпатический канал открывается посредством чего-то иного. - Постой, - перебивает его Хеджу, хмуря переносицу. - Ты хочешь сказать, что с Рокконоари всё это происходит не потому, что так неизбежно случается по природе со всеми подобными ему? - Ты думаешь… - обращает на него сумрачный взгляд Налла-пама. – Что я не рассматривал это в качестве дефекта системы, который требовалось исправить? - Рассматривать-то рассматривал, но исправил ли эффективно, вот в чём вопрос. Дей игнорирует его. - Ноосфера, дракон, - ты синхронизирован или синхронизируешься с ней. Я предполагаю этот вариант. Каждый раз ты превращаешься в подобие безмозглого зверя, в цепного пса. Ты словно показываешь: «Смотрите, вот что будет со всеми вами!» Как странно это узнать – раньше ты был неизлечимо больным. Но разве не здоровое детское тело болталось в когтистых лапах там, в подвале Костяного замка? Чьё это было тело, если не его? Что Дей сделал с ним там на самом деле, выполняя мольбу Фросты? Что он теперь такое? Алая чешуя. Как часто она встречается среди ящеров центрального севера? Как быстро можно найти подходящего кахири, чтобы… что? - Имхе, ты как? - с осторожностью спрашивает шем, наблюдая застывшее выражение лица ящера. - Не знаю, как на это реагировать. Что теперь со мной будет? Если честно, ему страшно. Он идёт по канату, протянутому над пропастью. Шаткому канату – босиком. Причём, как выясняется, он делал это всю свою жизнь – и ту, что осознавал, и ту, что нет. Две жизни, безжалостно слитые в одну. - Помнишь, я обещал? Не слушай этого болвана, - Дей кидает неодобрительный взор на Хеджу. – Никто никого не будет оставлять. Я не сдамся просто так. И ты не сдашься. Я буду доставить тебя с «того света» столько раз, сколько придётся. Твои клетки выдержат такой напор информации, как выдерживают и мои. Главное – не потеряться там, за гранью. В словах чёрной гиены и в нём самом есть подавляющая сила. Ураганный ветер, ломающий с треском ветки; ревущая река, прорывающая плотину; лесной пожар, с рёвом проносящийся над стонущим лесом. В его слова хочется верить. Имхе хочется доверять ему самому, сколько бы раз случайные знакомые не предостерегали и не твердили про предательство, коварство и гибельность. Но он сам понимает. Сам чувствует – эту кровь, что стелется за ним, как шлейф невесты, сопровождает его, как неизменная регалия феодального короля. Она есть позади, сейчас, и будет впереди, никогда не перестанет течь. Будут новые раны и новая боль, но Имхе на это согласен. Теперь он вряд ли променял бы это на нечто иное, пусть он и не испробовал этой жизни, которой живут гиены, по-настоящему. Вдруг Мерл, уставившийся на огонь в трансоподобной задумчивости, выдаёт фразу, которая заставляет шема едва ли не вздрогнуть: - Получается, Рокконоари – это ключ к пониманию того, отчего составные части души кахири не входят в тела новорождённых, а обряды левлитов не способны это исправить? Очень ценный ключ. Который нельзя ни в коем случае терять. Нельзя давать ему погибнуть. Полезный и существующий до сих пор только в силу этого корыстного обстоятельства. Имхе ощущает, как эти фразы медленно и планомерно окунают его в грязь, до самой макушки. Аура покрывается багровыми пятнами. - Но… - оправдывается слегка шокированный Дей, мельком бросая взгляд на дракона. -Я делаю для него то, что делаю, вовсе не поэтому. Тем более – раньше, до сегодняшнего дня, он и понятия об этом «ключе» не имел. Багровые пятна постепенно рассасываются, а сердце перестаёт биться так сильно. - Надежда на то, что мы можем как-то повлиять на события? – выдавливает Рокконоари, поворачиваясь к Кайросу. – Это тебе было нужно? Вместо ответа тот встаёт с кровати, где разместился вместе с Хеджу, и подходит к Дею. Крупные капли ударяют в плёнку окна, будто мотыльки и ночные бабочки, бьющиеся в него, чтобы попасть в тепло и свет. Глиняная, красно-коричневая черепица соседнего здания потемнела от дождя и заблестела. В его окнах тоже обитает неровный свет, идущий от очага. Кай протягивает менталисту руку. - Всё тот же непримиримый идеалист. Ты никогда не повзрослеешь. Я согласен помочь тебе пошарить в «тени», по своим информационным каналам. Если скажешь, что или кого ты там ищешь. Дей принимает рукопожатие. - Ты спрашиваешь, кого я ищу? – произносит он, а дальше его голос наполняется самым настоящим ядом и едкой злостью: - Ту пернатую хуемразь, что смылся от меня три года назад, прежде чем я успел выпотрошить его трусливые мозги, чтобы понять, в чём дело. Ту суку, что кинул мне его содрогающееся тело под ноги, ничего не объяснив. При слове «его» тыкает пальцем в сторону Имхе. - Я ни в кое мере не умаляю твоих способностей по узловому поиску в информационном пространстве, как и того постулата, что нужные точки, скорее всего, в «тени», - рассудительно произносит Мерл. – Однако, твоя задумка… это фантастика. Кем хотя бы он был? - Жрец. Я думаю, жрец. Он был один, остальные мертвы. Я отдаю себе отчёт, что он сныкался далеко и глубоко, чтоб никто до него не дотянулся, и проще для начала заняться обычными выжившими, придумать, где раздобыть деньги... Но жрец знает кое-что важное, неизвестное ни мне, ни Гретсену. Поэтому-то мне очень пригодится твой слух. Ты слышишь все молитвы, обращённые к твоей Святой в радиусе нескольких столбов. Пауза. Сложенные на груди руки. Непродолжительное раздумье. И, наконец, серьёзно: - Как скажешь, принцесса. В устах Кая это на удивление звучит не пренебрежительно и обзывательски, а словно какой-то официальный, на редкость странный титул. *** Они выходят довольно поздно по своим обычным меркам. Почти полдень. А всё потому, что Имхе решили дать выспаться, как следует; столько, сколько у него организм попросит. Город на реке, один из перевалочных пунктов для товаров, идущих из центральной и крайне-северной части нома. Когда-то им правили церковники из конфессии юлалинов. Об этом можно было догадаться и без напоминания – в городе несколько парков, вдоль улиц часто идут аллеи из здоровых деревьев с мощными стволами, и зимняя защитная граница представляет собой широкую полоску дюжего, разлапистого леса. Они сворачивают на широкую улицу, на которой могут разминуться две телеги, ведущую к главным воротам, и видят нечто неладное. Злые, возбуждённые крики. Бегущие кахири. Какая-то крытая повозка, её кто-то рубит мечом или тесаком, разрывая полотнище, за окружившей место толпой мало что разглядишь. Бесятся испуганные тарки, запутавшиеся в постромках. - Там внутри оружие! Они провозят его для своих собратьев, которые хотят зарезать всех кахири, как копытных каппи! - Руби телегу! - Проткни насквозь эту лысую обезьяну! - А ну вылезайте сюда, трусы, я хочу вам врезать! Имхе смотрит на этой действо не дольше нескольких секунд и не успевает ничего понять, а Дея рядом уже и след простыл. Вот движение Хора и Кая он замечает, и кидается за ними, по направлению к повозке. Когда из толпы не по своей воле вылетает несколько кахири слегка обалдевшего вида, видимо, оказавшиеся на пути и решившие его уступить недостаточно быстро, ящер понимает, что Налла-паму явно придётся искать в центре этого разгорячённого столпотворения. Кайлихири умудряется проскользнуть аккурат за гиенами, чужая ненависть и адреналин омывают его, кто-то в запале жестикуляции и объяснения чего-то соседу, чувствительно ударяет его локтём по почкам. Преодолевая последний ряд из ревущих, самых агрессивных, он видит всю картину в целом. Полог, натянутый на деревянные дуги, валяется в пыли, некоторые из дуг уже варварски сломаны. В самой телеге лежат рулоны узорной лайвахирской ткани, многие из них порублены, несколько валяется в пыли изорванными на клочки. Дорогой товар, который перевозили торговцы, безнадёжно испорчен. Двое лайвахири, сцепившись вместе, прижались спинами к бревчатому дому, расположившись так, что тарки и их постромки частично закрывают их от толпы. Один из них выставляет вперёд ханджар трясущимися от страха руками. Второй держит тарочий кнут. Приглядевшись, Рокконоари понимает, что это пожилая пара людей, старик и старуха. Конечно, он не знает, считаются ли они достаточно старыми для такого сравнения в мире лайвахири, но они покрыты морщинами, как кора вяза, и цвета примерно такого же. Толпа угрожает, жаждет чего-то кровавого, но выделила пока только двоих, вооружённых тесаками – напротив места происшествия, кажется, держат мясную лавку. Ещё пара минут, и стариков разоружили бы и растерзали. Но в центре вышедшей из-под контроля композиции, посреди всеобщего бедлама, Дей тычет блестящим схарглом прямо в морду какому-то опешившему мужлану с тесаком и орёт не хуже прочих: - Переводчица говорю, блять! Глухой ты пень! Наглость какой-то тётки, залезшей в самую кашу и оторвавшей двоих самых главных, ломавших телегу и портивших товар, вызывает недовольство толпы и предположения о том, что названная с лайвахири заодно. То, что никакого оружия в рулонах с тканью обнаружено не было, ничей пыл не охлаждает. - А вот и мои ОХРАННИКИ! – злорадно добавляет Дей при виде своих друзей. А вот они церемонится не стали. В пальцах Кайроса светится какое-то нехилое заклинание, он ударяет им об землю и выхватывает экнесс из ножен. Зеленоватое сияние магической границы распространяется, охватывая тарок, телегу, пострадавших, подступает к кругу рьяных возмущённых горожан. Они инстинктивно отступают, стараясь, чтобы неизвестная магия не задела их. Заклятиями с двух рук Хеджу отправляет двоих мясников за обозначенный круг. Тоже достаёт меч и направляет его на попятившихся подстрекателей, с утра ещё бывших обычными мирными жителями. - Таши идут! Щас всех вязать будут! – вопит Имхе из середины мятежной толпы. – Атас! Спасайся, кто может! И начинает активно толкаться. Было бы забавно, если бы не было так страшно. Он чувствует, как каждый из них норовит отомстить пожилым торговцам за что-то мифическое, эфемерное, многие жаждут расправы, сами пока не решаются поднять руку. Он не верит до последнего, что таких удастся запугать и обмануть, но все действия вместе, его и гиен, дают результат. Многие кахири побежали, быстро посеменили по своим делам, создавая видимость, что они здесь совершенно ни при чём и их никогда тут не было. А те, которые были воодушевлены больше прочих, любовались двумя серьёзно настроенными сай-ташами и матерящейся на чём свет стоит переводчицей, размахивающей гаддарэ, словно прачка – мокрой тряпкой. Чьи-то выпущенные заклинания разбиваются и растекаются о зелёную мерлову преграду. Также она выдерживает несколько пущенных мелких камней. Когда двое мясников намереваются взять реванш, объединившись ещё с тремя товарищами, вооружившимися дубинками – взятыми где-то палками с гвоздями, отпор они получают незамедлительно. Их остриё атаки нацелилось на Дея, и зря. - Что, ублюдки, жить расхотелось?! – с этими словами он, стремительно подавшись вперёд, ещё до замаха вырывает дубину из лап одного, ей же отвешивает ему по плечу и пинает в живот. Отбрасывает ненужную палку. Судя по тому, что кахири падает и с криком хватается за живот, в момент пинка чёрные когти на ногах были выпущены. Шем уворачивается от второго, наносящего косой удар палкой с гвоздём, кружится, оказывается сзади. Взмах бритвенно-острой гаддарэ – отделённый от тела кончик волосатого хвоста валится вниз. Кровь быстрыми каплями капает на мостовую, взвивая крохотные фонтанчики из пыли. Кахири взвывает, резко поворачивается, но застывает на месте, увидев, что едва сам не напарывается на лезвие, остриё которого сейчас находится в интимной близости от его кишок. Он роняет палку, приподнимает руки в мирном жесте, медленно пятится, с испугом гадая, не захочет ли гиена расправиться с ним окончательно. Дей не двигается, с усмешкой наблюдая за отступающим. Тот отходит на безопасное расстояние и пускается бежать. А Мерл… Мерл с ленивым изяществом отсекает мяснику, который постарше и пожирнее, кончики ушей. Хор заклинанием «молот усиленный» отправляет в нокаут младшего мясника. Третьему с дубиной Имхе ставит подножку, пока тот несётся, сломя голову, в зелёный круг. И припечатывает развалившемуся на затылок «поцелуй гадюки», требующей непосредственного контакта пластинки и тела, зато парализующей всерьёз и надолго, с характерными болевыми ощущениями. Последние самые любопытные кахири, вняв демонстрации силы, порешили скрыться побыстрее в соседних лавках и переулках. А то вдруг этим придёт в голову наподдать и зевакам? Дей нагло вытирает гадарэ о край туники корчащегося рядом мясника, прячет клинок и обращается к торговцам на языке, который Имхе только начал изучать. Самый распространённый из лайвахирский диалектов, адаптированный для кахири. Но сколько дракон не пробовал прокаркать что-то на нём, нужных звуков у него не выходило, хоть ты тресни. Мало кто из кахири может его освоить, по крайней мере, язык должен быть без костей. Значит, парочка отправилась в путешествие, даже толком не зная общевахравского? - Вы не пострадали? – спрашивает некая переводчица по имени Самум. Имхе слышит перевод у себя в голове скорее как осознание сказанных фраз, а не как звук. Лайвахири опустошённо опускает ханджар, вместе с подругой они отлипают от бревен дома. Тарки постепенно успокаиваются. Максимум кахири десять наблюдают за всем из-за углов соседних зданий. - Нет, только напуганы до полусмерти, - произносит бабушка. Она достаточно худая, на ней полосатые просторные штаны и бежевая рубашка на молнии. На деде, который тоже не отличается массивностью, синие штаны и цветастая футболка. Волосы у обоих седые, короткие, только посредине покрашены в разные цвета, как у тропической птицы, в лице и ушах много колец, пластиковых шариков и кругляшей. И чёрные татуировки на коричневой коже. Штаны и застёжки-молнии до сих пор считаются чем-то чужеземным и чужеродным, кахири их практически не используют, даже если имеют материальную возможность. - Эти гады испортили всё, что мы с собой везли… - сокрушается старик. – Ткань уже не починить и не продать, её никто не купит такими обрезками, только за бесценок на каком-нибудь вонючем рынке… Дей подходит к возу, оценивает масштабы разрушения. Произносит: - Я знаю заклинание, которым можно попытаться соединить какую-то часть разрубленных рулонов. На многих срез, как ни странно, достаточно ровный, без зазубрин и вылезших ниток. Я сделаю пробное заклинание, и если получится, вы мне заплатите по пятьдесят седи за каждый починенный рулон. Они ведь очень дорогие, верно? У людей округляются глаза. - Вы можете починить? - Да. У вас есть качественная бумага? Бабушка кивает. - Хорошо. А место, где обретается ровный стол? - У нас здесь филиал нашего дитхизинского магазина. Там есть. - Тогда поехали. Телегу приводят в удобоваримое состояние, отломав недоотломанные дуги, проверяют тягловых тарок, не повредили ли они себе чего-нибудь. Уезжают до того, как появляются городские таши, во время разгара безобразия стойко смотрящие в другую сторону. У семейной пары из столицы столиц, оказывается, был с собой в пути и толмач, и несколько наёмных охранников. Да только все они разбежались, когда припекло. Так почему же они отправились сами, а не отправили вместо себя посредника-кахири? Потому что не доверяют и предпочитают заниматься своими деньгами и товаром лично. Взмах крыла бабочки на одной стороне планеты рождает цунами на другой. Только там, в Шелис, была не бабочка. Почему они решили, что тех шелисовских ташей убили именно лайвахири, а не какие-нибудь сермяжные мохнатые или чушейчатые преступники? Только из-за подмены на перевале? Как бы не так. Потому что всем выгодно думать на кого-то другого, учитывая зверство совершённого. Большинство кахири ненавидит людей. Ксенофобия и недоверие взаимны и обоснованы предыдущими историческими реалиями и событиями. Кахири нужен лишь повод, чтобы дать выход злости и предубеждению, чтобы развязать конфликт. Враг уже придуман. Все знают, как люди столетиями зарятся на вахравский мир, желая прибрать его к рукам. А люди думают, что на Вахраве живут говорящие животные-варвары, зря занимают это место, положенное для более развитого и культурного существа вроде них. Начерченными заклинаниями занимался Мерл. Нижние рулоны были почти не повреждены, проблемы были с верхними. Две трети погубленного удалось восстановить, кое-где с незначительными дефектами узора. Ткани и вправду были особенными и традиционно-лайвахирскими. Богатые иногда такими подушки обивают, не то что одежду шьют. Стилизованные микрохсемы на голубом фоне; изображения космических шаттлов в стиле ретро или современных моделей; планеты на звёздном небе; ткань, сделанная в виде покрытой клёпками обшивки какого-то агрегата, серебряного или бронзового на выбор; карта какого-то лайвахирского города с высоты птичьего полёта; ткань с узором из различных атомов, вокруг ядра которых нарезают свою вероятностную орбиту неуловимые электроны. Про атомы на Вахраве мало кто знал. Да и был ли смысл знать про заряды ядра и элементарные частицы? Эти знания никак нельзя было обратить на пользу. Все попытки целенаправленно получить на Вахраве электричество в течение всей истории оборачивались провалом. Но молнию и статические разряды никто не отменял. Наверное, природное электричество существовало, исправно соблюдая законы физики, пока его не пытались использовать. Когда люди старались собрать этот заряд, он словно по мановению волшебства отказывался следовать их желаниям. Магнитное поле игнорировало индукционную катушку. Химические реакции делали вид, что они не происходят, как и в случае с получением пороха, тротила, гексогена и ему подобных. Метан взрывался в шахтах, но опять же его нельзя было бы использовать в качестве лайвахирского оружия. Само провидение спасало народ кахири. Ведь если бы электричество работало, работали бы и человеческие дикертанги. Ручные игрушки и штурмовые пушки. Зато у лайвахири были ядовитые для всего живого газы и несколько видов опасных бактерий. Рараиты, всю жизнь занимающиеся проблемами хотакерапа, смеялись над ними. Над ядами, делающими непригодной воду, смеялись уже аохиджиты. Впрочем, именно этим и атаковали люди много лет назад, и весьма успешно. И тогда никто не справился. Кай скрёб руки - каналы заныли от длительной перекачки через них немалого количества шайе, и при этом был доволен заработанной суммой. - Можем ли мы нанять вас и вашу компанию, чтобы вы довели нас до Дитхизина? – обращается к Самум бабушка. - Обратно мы повезём не товар, а выручку за предыдущий квартал. Если мы благополучно доберёмся до нашего склада с магазинчиком в курортной зоне Дитхизина, то вы получите пятьсот седи. Возможно, даже больше. Еда за наш счёт, но в пределах разумного. Торговцы действительно очень боялись ехать одни и на деньги они не скупились. Дей оглядывает спутников: - Ну что, в Дитхизин? В Дитхизин. Единодушно.