Ведь нет защитников тебе

Если тебя ругают – значит, ты интересно живёшь. Если тебе угрожают – значит, ты для них опасен. Если ты всё ещё жив – значит, они не победили. Каха Бендукидзе

*** Я не запоминал ничьих имён в Эдельвейсе. Это не монастырь, где каждый друг другу «брат» и «сестра», эти обращения и чувства остались позади. Какой-то частью сознания, понятное дело, я отлично знаю, как зовут моих однокурсников и вообще всех кахири, кто учится одновременно со мной. Только мне это не нужно, я не собираюсь перекидываться с ними и парою слов. Чужие. И так много… На этом фоне «свои» всегда значат нечто большее, чем просто свои. Всё обретает ещё большую цену, чем казалось ранее. Число врагов всегда в тысячу раз превышает количество союзников. Когда я вернулся, то почувствовал себя клинком, выкупанным во льде и тьме, входящим в рыхлое, расслабленное тело города, размякшего в спокойствии. Его тревожила лишь бедность и налоги, а не ратные подвиги в окружении удуг-улов. Мои кости – изо льда, моя шерсть впитала в себя запах свежего студёного ветра с лёгким привкусом гайвариска, мои мышцы – кипящая вода, неустающая материя после нескольких недель передвижения рысью. Я приношу с собою холод и тревогу, воспоминания о внешнем неизведанном мире - опасном зимнем материке, скалящимся из-за границ, которые оплачены и установлены. Снегостав подходит к концу. Я безнадёжно опоздал, но меня это волнует мало. Я видел нечто пострашнее недовольных мин менторов. Я вспоминаю тот день, когда мы нашли Лалуту. Гриниас всё-таки хорошо запоминает места, но всё равно – там её могло уже и не быть. Случайность – то, что мы захотели её найти. Случайность, что нам это удалось. Но то, что свершилось после, было актом свободной воли. Вида лис, алкоголичка, шем третьего уровня. Только третьего - вероятно, потому, что она и не думала никогда развивать свои канну и не имела к этому ни малейшей возможности. Она больна, как и многие женщины её профессии, из-за портовых грубых моряков, рабочих и прочей шелухи, не имеющей преставления об гигиенических процедурах и безопасности; она больна от ругани, побоев и безысходности, из-за презрения и вечных беспросветных туч на небе, от всей своей размазанной мухой по столешнице жизни. Болезнь тела можно вылечить, если постараться. А на душу не наложишь компресс или заклятие. Выглядит она в районе сорока пяти. А сколько на самом деле, насколько меньше? Она пьёт потому, что знает и понимает слишком много. Конечно, когда есть деньги. Её намеренно держат в сетях бесконечных долгов, как это обычно бывает, чтобы у неё не было возможности накопить и сбежать в другой город – в этом-то от хозяев не укроешься, найдут и в лучшем случае изобьют до полусмерти. Она сама часто видела, как случается такое. Все сутенёры потакают вредным зависимостям своих рабынь. Нет, не так… Именно они и подсаживают. Это убивает волю, и выбраться из того болота становиться поистине титаническим трудом. Чаще всего – через скоропостижную смерть. От заработанной болезни. От рук развесёлого клиента. От передоза. Я дам в морду любому, который скажет мне, что туда приходят добровольно. Каким идиотом надо быть, чтобы быть в этом уверенным? По ночам спится лучше в тёплой постельке, легче по борделям ходить да кахири покупать, раз совесть не мучает? Не думать о том, что им противно и больно. Туда приходят от нищеты, от отсутствия перспектив и образования. Потому что с детства приучены, что их тело – товар, и им не принадлежит. Потому что из сказок научились одному – беспомощности, предназначенной во всех история для девушек. Кто штурмует башни и преодолевает, а кто сидит и ждёт лучшей доли, и потом они живут долго и счастливо? Она – за то, что сидела и не рыпалась, он – за то, что действовал. Опять же, нужно быть полнейшим дураком, чтобы полагать, что это ничему детей не научит, ничего не вобьёт в их девственные паттерны поведения. Одного запишет хотя бы в портового грузчика, рабочего, городничего, а вторую – в домохозяйку или проститутку. Лалута могла сидеть на кое-чём похуже алкоголя. Донимает сутенёр, не дающий спуску, горячий на расправу и грязное словцо, сам иногда насилующий её, и бесконечные клиенты, образующие непрекращающийся круг грязи и её бессилия. Отчуждение от собственной жизни и действий, чтобы не сойти с ума. И в придачу к этому – она что-то знает об этом мире, недоступное другим. Гриниас узнаёт её мгновенно – я видел, как мгновенно возникший инстинктивный ужас в его атма нырнул на тёмную скрытую половину. Ужас от того, что мир до сих пор заставляет кахири превращаться в вещи, лишает их выбора, поглощает их души. И всем наплевать. Некоторые даже думают, что проституция – это хорошо, и клиент ни в чём не виноват. Она спускается по лестнице, хвост безжизненной верёвкой волочится по ступеням. Я хотел было подать ей руку и спросить: «Адари, вам плохо? Вам помочь?», но побоялся, что она расценит это как умелую издёвку от заносчивого маленького монаха. Уже конец дня. Из-за стола, оторвавшись от какого-то кушания, поднимается кахири. «Ну как, сестричка, неделька? Хорошо работалось?» - обращается он к ней. Вряд ли в этом есть хоть намёк на задор или дружественность. Она кивает и протягивает ему деньги. Фальшивая улыбка мгновенно пропадает с его лица, он пересчитывает их и прячет во внутренний карман короткой куртки. «Свободна», - роняет он, возвращаясь к своей трапезе. Мне почему-то кажется на секунду, что он ударит её – но не потому, то она сжалась, нет, не было ничего в фигуре лисицы, предвещающее страх. Равнодушие – вот что она захотела и сумела приобрести вместо страха. Это лучше. А ещё кажется, что на рыжем бедре припрятан маленький дамский кинжал, прижатый подвязкой, едакая кама из кухонного ножа, сделанная неведомым умельцем. Сутенёр так «добр» с ней сегодня лишь потому, что она смогла не «просадить» деньги, необходимые для оплаты, на сладко-горькие настойки. Отдать всё за прошлые долги. Остаться практически без денег. Снова влезть в долги. Всё продумано. Пташка не упорхнёт – не на что. Пойти нищенствовать? Уйти в другой город без седи, чтобы снова отдаваться первому встречному за еду в обоссаной подворотне? Лалута безучастно глядит на Гриниаса. Маловероятно, чтобы она что-нибудь помнила о том случае. А когда она переводит взгляд на меня, то чуть не наворачивает с той последней ступеньки лестницы, на которой стоит. Шем всегда увидит шема, но не знаю, что померещилось в тот момент ей. Почему она доверилась мне без оглядки ещё до того, как я начал говорить. Не боясь обмануться или ошибиться, не сомневаясь в моих решениях и словах. Возможно, она увидела глаза Вахравы, затерянные в сплетении талслу и блеснувшие на миг - последние искры огня, пожравшего когда-то землю кахири. В ту ночь мы убили её хозяина-сутенёра и скормили его тело гайварискам. Никто никогда не узнает, куда и с кем она сбежала. *** Она не провидица, нет. Она сродни истому фанатику, проповедующему о конце света и ожидающему его сильнее, чем ребёнок обряда совершеннолетия. Она считает, что итоговое разрушение – самое логичное завершение всему после того, что сделано. Лалута Ерден идёт со мной в Ар-Асеже, через белые поля и заснеженные, заметённые дороги. Ничто в ней не дрогнуло, когда она переступила границу, а гайвариск, которого я на всякий случай держал за морду, обнюхивал её своими канну, дышал адским жаром в лицо. Ей нечего больше бояться. Она пережила самое страшное. Подумаешь, какой-то полумеханический зверь! Я – рука садовода, что вытащил бедное растение, погибающее в удушающей хватке разросшегося вьюнка, медленно чахнущее в тени, выбивающееся из сил под гнётом безлистного паразита, впившегося в его стебель и сосущего соки. Я вытаскиваю его и пересаживаю на новое место, обещая поливать и ухаживать за ним, пока оно не вырастет настолько, что своей собственной тенью не убьёт любого вьюнка у своего подножия. Лалута безоговорочно верит в меня, и точно также я должен верить в её силу, которая поможет начать всё сначала, сколько бы лет ей ни было. Она худенькая и очень маленькая для лисицы. Будто совсем девочка, тонкие кости, руки, талия. Шерсть выдаёт истинный возраст, а также в этом помогает непередаваемое, тяжёлое выражение её глаз. - Ты приближаешь апокалипсис. Я буду приближать его вместе с тобой, - говорит она серьёзно. На ней светло-голубой, точно выцветший на солнце, кобаци – в этом она ходила в храм в редкие выходные. Сверху выщипанная старая перьевая накидка с капюшоном, будто обнимающий её за плечи дряхлый уставший филин. - Я не хочу разрушать этот мир. - А что тебе остаётся? Её умный взгляд так часто ставит меня в тупик. Я разбудил её спящий гнев, дал ему точку приложения. Был гарантом того, что её кинжал не промахнётся, вонзаясь в ненавистное тело. Как долго она ждала, сохраняя этот ум неведомым образом посреди безвыходной череды несчастий, день за днём. Я не понимаю, как она выжила. Я бы точно сдох. - Вы двое – единственные, кто не смотрят на меня, как на овечье дерьмо. Последнее, от кого бы я ожидала этого – от монахов. Они любили наставлять на путь истинный, полагая, что я сама прям жажду этим заниматься в силу своей развращённости. А сами потом заявлялись ко мне на следующий день, чтоб присунуть свой отросток. Мерзкие идиоты. - А то, что гайваровы звери не смотрят на тебя, как на еду, ты ожидала? - Они твои цепные псы, - отрезает Ерден. – Вся зима принадлежит тебе. - Не спросишь, почему я не прикажу им всё прекратить? - Если ты так поступаешь, на то есть причины, - решает она без колебаний. - Я не могу отменить этот приказ, - признаюсь я. - Только выставить исключения. Если бы всё было так просто, мне бы не требовалась помощь. Твоя и остальных. Я бы никого не стал вмешивать. *** - Ты научишь меня вскрывать чужие черепа, точно раковины с моллюсками? Самое лучшее, что она могла спросить при прохождении ворот Ар-Асеже. Таши боязливо косятся на меня, на нахохлившегося Гриниаса, а больше на Лалуту. Бойкая, некрасивая маленькая женщина с острой лисьей мордочкой, жизнь которой давно перевалила за середину. И эта жизнь её научила всякому, потрепала как следует, и таши отлично чувствуют, что она не постесняется поднять крик и мгновенно открутить им самое дорогое, если они вздумают до неё докопаться. Скорость, с которой высвобождается её подавленная энергия на свободе, впечатляет. А в компании со мной и коумитом она тем более ничего не боится. Иногда перегибает палку. Но до полного выздоровления далеко, на это потребуются годы. - Я говорил не черепа, а разумы, - отвечаю ей сквозь зубы, чтобы никто не услышал. - Вот блин, - досадует она, сжимая кулачок. «Да уж, таши озадачены, и тот сай в будке тихо сканирует наши ауры заклинанием идентификации. Мы пешком, не верхом, возвращаемся с заснеженных полей, усеянных гайварисками и расплодившейся за зиму нечистью», - то ли поясняет, то ли замечает Гриниас. По-моему, в этот момент мы синхронно показываем схарглы своих конфессий. - Я помню тебя, вертлявый придурок! – раздаётся вдруг голос. Не хочу узнавать, но узнаю. –Мне кажется, за тобой должок, а вода-то вся замёрзла. Что делать будешь? Выходит из караулки, становится напротив, уперев руки в боки. Использовать посох не так интересно. Есть гаддарэ. Я вздыхаю. Если ты так просишь… - Ну, руку тебе сломаю. Выбирай какую. Звучит смешно даже для меня самого. Что уж и говорить - противник не может сдержать широкой ухмылки. Мы оба понимаем, что драки не будет – там, за стеной сидит сай, старший в этой дежурной группе. В сезон шестиногих патрули усилены. - И как ты это сделаешь? – хихикая, вопрошает он. Иногда это не развлекает, а надоедает. Растаявшая плёночка воды на льду под его горячими ступнями, только что нагретыми у огня. Он выскочил босиком, не надев ни онучей, ни обуви. Почти неощутимый из-за нагрудника толчок телекинеза, почти неслышная молитва для Аохиджи, и таш теряет равновесие, поскальзываясь и смачно рушась на задницу. Отбивая основание хвоста. - Для начала на землю повалю, - безэмоционально сообщаю я, а ножны с гаддарэ, которые я заранее отцепил от заплечного ремня с помощью талслу, острым своим концом небрежно утыкаются ему в горло. – Убью. А руки сломать можно и у трупа. - Да уж, ты мастер чёрного юмора, - отодвигает он от себя ножны, поднимаясь на ноги. Он замечает нашивку хамру, притаившуюся под слоем грязи, налипшей на плащ. – Проходи давай, эдельвейсовский. Каких только монстров туда не берут, если им наплевать на гайваровых слуг… - Попадись ты мне в открытом бою, целым бы от меня не ушёл, - кровожадно добавляет он вслед. - Я знаю. Мою спутницу он провожает взглядом, пытающимся понять, кем она мне приходится. Случайная попутчица? Нет, чепуха. Подруга матери, которая попросила устроить её в город? Чушь, сейчас-то? Точно – она чем-то жутким болеет и пришла сюда на лечение, чтоб не помереть до весны. Не надо читать их мысли, чтобы отследить грубую логику рассуждений – всё растекается по ауре, как жир по поверхности супа. В адрес сумасшедшего коумита он ничего не говорит – от них всегда можно ожидать чего угодно и не удивляться. Хотят зимой гулять – гуляют. Что поделать, не от мира сего. *** Здравствуй, ветер, задувающий сквозь щели, простывшая Нельг и Морис, устроившийся вместе с ней разносить местную почту. Думаю, иногда они носят не совсем обычные посылки и письма для друзей нашего Сана-Кти. Я бы не утверждал, что это совсем безопасно. Когда они работают вдвоём, то наскребают в районе одного дхали на двоих. Иногда чуть побольше, иногда чуть поменьше. Я оставил им денег, когда уходил. Шесть дхали и десять чарти, премия за какого-то мерзавца, который знал слишком много, но не хотел говорить. Нельг умеет грамотно следить за финансами, этого должно было хватить на пару месяцев. Коумит скрывается в обледенелых остовах улиц, в припорошенных фасадах домов. Он посещает отделение епархии Коума – хотя бы для того, чтобы сообщить, что он до сих пор живой. Написать и отослать письма знакомым и в родной монастырь. Я же не чиркнул Кровостоку ни единой строчки за всё время моего пребывания в Ар-Асеже. Регулярная связь с Долса-Шином притупляет чувство расстояния. Я не спрашивал у него, передавал ли он приветы от меня Мерод, Пиканерису и прочим – недосуг было. Надеюсь, что сообразил и передавал. Я понимаю, что вряд ли скучаю по ним, они надежно сохранены в ячейках моей неисчезающей памяти, я скорее скучаю по самому себе тогда. Моё тело покрылось узором из шрамов – каждая изжаренная когда-то частичка кожи несёт свой след, - а жизнь превратилась в бег и сбивчивый поток информации. Мне кажется, тогда я больше понимал, кто я такой на самом деле. Лалута – чужая в нашей комнате, так она вдруг чувствует себя – с легким удивлением, это после всего-то времени похода. И так она ощущается юными гиенами. Они умеют ревновать, как и любые другие кахири. Не принадлежащая нашему миру, выпадающая из него, подобно отражению в изогнутом зеркале. Она появляется, как неприкаянный грешник, мнёт нервно в рыжих ручках голубой подол. Проститутка приходит в комнату, где болеет ребёнок, а второй ухаживает за ним по мере сил. Ему, конечно, помогают Моти и её тётка, они и Майле своей помогают, что заразилась тоже. Но большую часть суток они всё равно вкалывают на заводе. Там им платят по четыре с половиной дхали в месяц каждой, без вычета вездесущих штрафов. Минимум, столько, чтобы работники не подохли с голоду или с холоду, не имея крыши над головой. В плохие времена выходит по два дхали, и они занимают у кого-нибудь или закладывают в ломбарде очередную вещь. Мне одному приходится зарабатывать на нас троих, и заработной платы рабочего не хватило бы. Сан-Кти платит мне за то, что я определяю, врёт данный индивид или нет. Никто не обращает внимания на маленького молчаливого мальчика, приходящего в компании рандомного бугая и хитрого полусайского толмача. До того момента, пока неудовлетворённый и сомневающийся результатом толмач не командует «ату». Как я убедился, на вскрытом вёндхо часто остаются шрамы. Я получаю деньги за то, что говорю правду. Не слишком большие, но опять же, зависит от периода. Достаточно того, что это перекрывает наши расходы и не надо влезать в долги. Шесть дхали, из которых половина уходит на еду, один уходит на съём комнаты, ещё один на уголь. Поэтому приходится задумываться над тем, за какую цену купить перья, бумагу и пузырёк чернил, и сколько штук. Дети простывают гораздо чаще, чем взрослые. Я не из тех, кто шляется, пока моя Мерл выкашливает лёгкие на подушку. Когда это началось, мы только выходили из родного города Ерден, и быстрее появиться здесь не могли. При открытом, нормально горящем огне в комнате холодно. Угля в ведре рядом до половины, значит, на него деньги остались, и она простыла не из-за этого. Или всё же в самом начале она решила на нём поэкономить и не жечь? Весьма вероятно. Пронырливый воздух развевает пока не каменно прочную, но стойкую магию Нельг. Фурии-сквозняки носятся, несмотря на блокирующие заклинания, словно это их дом, а не наш. Пузыри на окнах заиндевели, покрылись ледяными, снежными узорами толщиной с палец, вот-вот треснут. Света почти не пропускают. Теперь всё будет по-другому. Знакомое прикосновение моих исследующих талслу вырывает Нельг из тяжкого, горячечного сна. - Мы переезжаем, милая, - говорю я ей. Она улыбается и кладёт слишком тёплую руку мне на макушку. Этот жар и жест живо напоминает мне того странного гайвариска у монастыря, встреченного мною, кажется, десятки лет назад, когда я лежал с перебитыми рёбрами. Только теперь недужен тот, кто пылает, и я обязан ему помочь. Словно возвращая тот старый долг за нежданное спасение. Она видит Лалуту, стоящую у двери. Я не успел представить её. Морис глядит в нерешительности то на меня, ожидая вердикт о болезни, то, собственно, на чужестранку. - Новая ученица, - коротко бросаю я. Они тихо знакомятся сами. Сенсоры кропотливо собирают информацию, спрашивают разрешения проникнуть глубже, чем на миллиметр поверхности кожи. Получают его. - У тебя отёк лёгких. Не самая страшная стадия, потому что ты ещё не задыхаешься, сердцебиение не учащённое, и ты не выплёвываешь розовую пену в бессознательном состоянии. Но так вполне может быть, если подождать дня четыре-пять. - Ты умеешь приободрить. Капилляры в лёгких расширены и переполнены кровью, и жидкая часть крови плещется в полости альвеол, сдобренная неизменными спутниками: фибрином, эритроцитами, и немножечко – лейкоцитами и клетками лёгочного эпителия. Та ещё гадость. Ржавая. С кашлем ей всей не выбраться наружу, а ждать, пока она пройдёт внутренними отводными путями… Я скидываю лишнюю одежду - всё, кроме махутовой рубашки, естественно. - Мой отец был знахарем, - внезапно произносит лисица. Ловит мой вопросительный взгляд – я ожидаю продолжения. - Я могу подобрать лекарства. - Ты их точно помнишь? - Помню. Лечила у нас в… подруг по несчастью, когда они простывали из-за слишком лёгких нарядов. Я должна подробнее знать, что происходит с девочкой. - Твой отец… тоже был шем? - Нет. Мать. Теперь я почти уверен, что знаю, как и из-за чего она осталась без их опеки. И почему она вынуждена была сбежать в город в таком молодом возрасте, едва после совершеннолетия. Отец говорил, что лечит, знал какие-то рецепты, но основную работу по диагностике и лечению выполняла всё же его жена. Когда вскрылось, что она – шем, и, соответственно, залазит своими канну в тело больного, я боюсь представить ,что произошло в том селе. Лалута протягивает канну к моему сенсору, и я передаю информацию. Половину точных указаний она вынуждена упустить, но это неважно, знахарю достаточно общей картины. - Морис, проводи адари до аптеки и купите всё, что необходимо. Деньги есть? - Есть. С остальным я справлюсь сам. Ставлю тазик рядом с постелью. - Нельг, сейчас будет чертовски неприятно. Я попробую очистить твои лёгкие от большей части этой дрянной воды и слизи. Шприцов для откачки у нас нет, поэтому придётся обойтись тем, что есть. А есть у меня всего два плотных талслу и согласие её кйонды на вторжение. Кашель ужасен. Наверное, со стороны кажется, будто она умирает в корчах и вот-вот отдаст Вахраве атма. В перерывах она храбро бормочет губами, с которых стекают липкие нитки слюны: «Всё норм, Дей, это со стороны так кажется, мне нифига не больно». Но я чувствую её боль. Саднит горло, и сил у Нельг остаётся не так уж много. Зуд в лёгких; чувство, как по ним что-то течёт, что-то скребётся и то, как влажные комья слизняками подползают к самому дыхательному горлу. Полное ощущение того, что вот-вот задохнёшься и выхаркаешь свои внутренности на пол – не только желудок и его содержимое, но и весь остальной ливер, типа селезёнки, поджелудки или печени. Да, и слёзы из глаз. А потом, после всего, энергия её заканчиваются полностью – так, что не хватает поддерживать жар. Опустошение. Зимняя межа. Сухие стебли сорняков, торчащие из белой ровности, ни единого кахири в десяти днях пути. Свежий запах снега, на котором нет ни следа выхлопов магических и металлургических производств. Идеальная, звенящая пустота и покой. Она видит, она чувствует это. Закопченные рейки скошенного потолка. Мы ложимся втроём рядышком, бок о бок, Морис – справа, Нельг – слева. Перед взором деревянное посвистывающее и иногда накрапывающее небо. Так ли видится крышка гроба для сторонников этого обряда захоронения? Хотя для домовин они используют свежие доски, а эти давно почернели. Лалута глядит в маленькую дырочку проталины, проделанную в обледенелой плёнке, на серый день и вовсе не на нас, перебирая приобретённые лекарства. Никто в первый же день не находит себе места. Не способен мгновенно придумать заново себя. Но она старается. Она не останется одна, пока я жив. Я пытаюсь откалибровать однонаправленное поле отто и сузить его диаметр. Оно – тёплый цвет жёлтой масляной лампы, чей круг греет то, куда попадает её свечение. - Где ты был, что ты видел? – хрипло спрашивает Мерл. – Сколько секретов сдали свои позиции на сей раз? - Совсем немного, если исходить из того, что этот мир, и ты, и мы, и я – только и состоим, что из тайн. То, что открыто, что представляется устойчивым и понятным, чаще всего находит в будущем своё неизбежное развенчание. - Это про богов? – пробует она. - Ага. И о прошлом. Мы и мои талслу смотрят через крышу, как над ней плывут непроницаемые тучи со снегом, и Ерден, замерев с травкой в руках, смотрит вместе с нами. Я рассказываю про отступника-коумита и тяжеловесный, хитроумный рут, про подземные небоскрёбы из бледно-жёлтого камня, про сонмы неупокоенных душ и толстые железные кольца в стене. Может быть, я и заснул, не помню, но будит меня ощущение жуткого голода. Запоздало сворачивая передающее энергию поле, я почему-то задумываюсь с примесью странного изумления, как живая плоть способна переделывать такую грубую материю, вроде жареного мяса, в тончайшие ментальные токи и излучения узкоспециализированных полей. У них этим занимаются три составляющих души кахири. А у меня – всего лишь моя неприкаянная плоть. Или это не так? Я всё-таки слишком мало знаю о себе. До сих пор. *** - Какая скорость? - Примерно десять счётов, - отвечает Морис. - Левой? - В два раза больше, - гораздо менее воодушевлённо отзывается он. – Приходится же отзеркаливать. На самом деле он плетёт заклинания поразительно быстро. Немногим медленнее, чем саи с третьего курса на колдовских практиках. Его атма будто сама сворачивается нужной загогулиной и узлом, едва успев выделить шайе. Конечно, количество шайе пока небольшое, но со временем её запас увеличится. - Вон то, над окном. Оно достойно так держалось и не разбалтывалось недели две, братишка свидетель, - говорит Нельг. Вот кто запрягает медленно, а потом его несущиеся тарки вспахивают колёсами землю до самой мантии. Думаю, если сравнить стойкость её магии, когда она вырастет, с запахом скунса, скунс проиграет. И крепостью она не будет уступать семилетней настойке из какой-нибудь таёжной ягоды. Главное – угадать с предназначением. Из них всё-таки не очень впечатляющие монахи, как и из меня. Но если надо будет повернуть речку - мы, пожалуй, повернём. *** Нетрудно предположить, кто ещё меня ждал (точнее, не самого меня, а возвращения моего мёртвого тела) с таким же нетерпением, что и мои воспитанники. Златошкурый Нэхиэль Клебер. Интересно, ему будет стыдно, когда он повстречает меня? Или он будет очень разозлён тем фактом, что я ещё жив? Забавно, что в кахири вскипает такая безосновательная ненависть – точнее, несоразмерная основаниям для неё. Возникает по тому же принципу, наверное, что и пресловутая «любовь с первого взгляда». Однако такая, чтобы хотеть меня убить… Это не только напрягает, но и немного льстит. Значит, есть за что ненавидеть. Значит, я что-то из себя представляю, что не даёт другим покоя. А это значит – что-то особенное. Но не из той песни, где «моя мама говорит, что я особенный». Упаси Аохиджи. Нэхи не знает, в какой день я появлюсь, на какой паре, в какой момент – к началу или к концу, и поэтому заранее поджидать меня где-нибудь на галерее не может. Я наталкиваюсь на него и его собакообразного мохнатого друга в кабинете, где должна быть лекция нового триместра по структурной магии. Ученики рассаживаются по местам, стоит негромкий гомон. Секунды не проходит, как мы впиваемся взглядами друг в друга. Без долгих раздумий я по-лайвахирски показываю ему фак. Приятель, ты меня убить хотел. То, как он стискивает челюсти от закономерно вспыхнувшей ярости – непередаваемо. Его аура плывёт насыщенно-красным, становится багровым закатом над горящим лесом. Я жду, пока он подлетит ко мне, спускаясь с задних рядов, расположенных выше, перепрыгивая через ступени. Нет ничего, что помешало бы мне двигаться, вздумай он сейчас напасть – ни сумки, ни громоздких учебников, ни перевязи ханджара, более удобного в тесных переулках, чем сабля, ни тёплой накидки. - Ну что, рыбья скелетина, хорошо провёл каникулы? – рычит он, нависнув сверху. И, как мне чудится, не настолько сверху, как в предыдущий раз. - Ничего так. Только заебался твоих наёмников разгонять. - Да кому ты нужен, придурок? У тебя ещё и мания преследования к врождённой залупистости? – отвечает тигр. Доказательств-то у меня нет, кроме собственных слов этих нанятых. Хватает же у Нэхи наглости и выдержки смотреть мне в лицо после такого поступка. За нашим обменом любезностями уже наблюдает вся аудитория. - А ты, смотрю, ряху отожрал, - говорю я. - Ходить ещё не мешает? Иногда мышцы растут вместе с салом. Это, конечно, хорошо в голодный год, однако… Не дай боги я узнаю, что в моё отсутствие он хоть пальцем тронул Саа. Шкуру сдеру. Перцем с солью натру и обратно надену. - Не жалеешь ты свои зубы, совсем не жалеешь, - качает он полосатой башкой. - Лучше жалей свои. - Это ты мне угрожаешь? – это развеселило бы его, будь сказано кем-то другим. Тем не менее, то, что в прошлые разы я весьма эффективно двигал его по роже, не заставляет его усомниться в собственном физическом превосходстве. Ведь мне прилетало в ответ тоже. Воспринимает чуть более серьёзно и чуть более собран, чем положено для обычной дворовой драки. Я чувствую, что повидал он их немало. Но видел он их не в вонючих подворотнях или бурьянистых пустырях, не в барах с засаленными изрезанными столами, а на широком дворе загородного имения в стиле «восточно-лайвахирский нео-реннесанс», получая коварные навыки напрямую от нанятых учителей. Студенты как-то подозрительно шевелятся. Мы-то с Нэхи отвлекаться и смотреть на что-то постороннее не можем – каждый только этого и ждёт, а вот сенсор сообщает о преподавателе, появившемся в дверном проёме. Кто-то громко шепчет: - Нэхи, ментор… - Предположим, что угрожаю, - как ни в чём не бывало продолжаю я. Сай Гайана Игенбай, не молодая и не старая, со специфическим чувством юмора. Тёмная лошадка. Отлично знает меня и моё любопытство в отношении заклинаний. Исподволь я всё время ожидаю от неё какой-нибудь подлости, но она никак не случится. - Погодите-ка, – подходит она к нам на безопасное расстояние. – Разумные кахири меряются силой без ущерба для здоровья. Что скажут невесты, если ваша расквашенная физиономия не зарастёт, как было? Ну, у меня и так не заросло. Мне всё равно вообще-то, хуже уже не будет. Тигр глядит на неё с весьма кислым видом. Он-то планировал меня заставить собственной кровью умыться и наплеваться коренными клыками. Это грубо, зато показательно для прочих. Гайана сейчас как предложит что-нибудь - хоть стой, хоть падай. Она может строить из себя пацифистичную простачку, но меня она обманет вряд ли. - Побороться на руках! Как вам? – выдаёт профессорша, плутовато улыбаясь своей выдумке. Многовато в ней энтузиазма для одного лектора, видит Лайелли. Откровенно говоря, бесполезное и глупое занятие, им нашу вражду ну никак не разрешить. Всё равно что бросать «орёл-решка». Мы тут не доказываем, кто из нас сильнее. Мы хотим утолить нашу ненависть и жажду до чужой боли. Нэхи тихо стонет с досады и выдавливает из себя: - Всё в порядке, адари, мы передумали. - Ну почему же? – возражаю я самым змеиным тоном, на который способен. – Чего отказываться? - Бесполезная трата времени! Очевидно же, кто выйдет победителем! – не выдерживает Клебер, отчаянно жестикулируя. Пока он возмущается, у меня в руках оказывается его замечательная зачарованная «вечная» ручка, из древесины прочного дуба с острым треугольничком пера на конце. Понятия не имею, сколько эта штука стоит, но носить её во внешнем кармане в любом случае плохая примета. Он замечает пропажу в последний момент, когда вещь уже у меня. С улыбкой, плавно перетекающей в оскал, зажимаю кончиками пальцев одной руки эту лакированную палочку. Без видимых усилий разламываю на две нефункциональные части перед его носом: - Ты уверен? Задние ряды наблюдающих учеников не увидели, что произошло, выспрашивают у стоящих впереди. Обсуждающие голоса прокатываются прибоем, затем угасают. Все смотрят. Нэхи с трудом пытается оценить, какое усилие требуется приложить, чтобы так разломить ручку. В итоге, не допытавшись, он выкидывает это из головы. Я бы ответил, если бы он спросил. Провокацию с порчей личного имущества проигнорировать он не в состоянии, тем более, что сама Гайана никак на это не реагирует. Ей фиолетовы всякие ручки, мало ли их на свете что ль? Нэхи повторно свирепеет. Плюхается на кожаную подушечку у ближайшего стола. Что ему остаётся? Я приземляюсь напротив. - Следите, чтобы он не жульничал, - обращается он к Гайане. И бормочет уже тише: - Знаем мы этих сладеньких шемов, пробовали. Да хоть запробуйся, детка. Талслу – это не канну. Они не оближут, а откусят твои яйца. Я демонстративно убираю все щупальца подальше, за первый слой. Адари кивает. Моя костляво-жилистая лапа и мягкая лапища встречаются. Зрители затаивают дыхание. Ментор даёт отмашку. Нэхи не успевает даже напрячь мышцы – нервный импульс от глаз к мозгу, от мозга к мускулам доходит уже после того, как от захвата хрустят его косточки, а я со всей силы прикладываю его руку выступающими костяшками о столешницу. Удар заставляет парту едва ли не подпрыгнуть. А после этого… Тишину хоть руби топором и складывай в баулы, и только один проигравший потирает ушибленную конечность. Кахири хлопают глазами, которым не очень сейчас верят. Такого исхода, естественно, никто не ожидал. Гиена против куска полосатого мяса… - Это было нечестно! – заявляет он, в желтых глазах бушует бешенство. Лесной пожар, перекинувшийся с торфяных болот на соседний сухостой. - Давай ещё раз, - небрежно предлагаю я. А когда и второй, и третий раунд заканчиваются с тем же результатом, а наблюдающие перестают поражённо таращить окуляры, чуть попривыкнув к тенденции, Гайана считает своим долгом деликатно заметить: - Нэхиэль, скорость реакции Налла-памы в несколько раз выше, чем у тебя. Какую бы ты силу ни прилагал после, она будет напрасной. - Чилучий выродок, - это он, конечно, не ментору, а мне. Вполголоса. – Посмотрим, как ты избегнешь честного боя в следующий раз, трусливая тварь. - Только не усни прямо посередине, сальная подушка. Игенбай вручает мне список тем на следующий триместр, вопросы к экзаменам пропущенного мной триместра и к экзаменам, которые остальные ученики будут сдавать только после таяния снега. Годовые экзамены ещё далеки и наступят лишь в середине лета. Теперь, с устранением моей персоны, порядок в аудитории восстанавливается, и ментор с чистой совестью начинает лекцию. Нэхи просит обычное перо у соседа, и дует на ушибленную лапу, которой сегодня ему трудновато будет писать. Вернётся он ко мне ещё за своей несчастной ручкой, сердцем чую. Нет ничего чудеснее и коварнее опозоренного перед всеми неприятеля. Этот бой за мной, в отличие от того, когда меня оглушило его грёбаной магией из браслета. *** «Раньше я пережидал сезон слуг Гайвара в монастыре или, в худшем случае, в каком-нибудь городе. Не самые лучшие были дни». - Понимаю. «А сейчас у меня есть возможность сделать то, что никто из коумитов ещё никогда не делал: не давать Гневу разворачиваться даже в этот сезон. Я всегда чувствую, где он будет в следующий раз. Могу я рассказать об этом способе наставнице Гардарике?» - Можешь, если она поймёт… За чертой теперь много удуг-улов. Ты видел. Не опасаешься? «Мы Иннему прошли, вот там – много удуг-улов. Мне отлично известно, что нужно держаться поближе к дорогам». - Не хочу, чтобы тебя загрызли. Он сможет связаться со мной в любой момент, когда захочет. Разговаривать, не нарушая устав. О чём угодно. А я всё не могу угадать, что он думает о том разе, когда я гладил его член, собирая большим пальцем выступившую смазку и размазывая по напряжённой до предела головке. Ему хочется повторить? Или он думает, что это изменит в нём слишком многое? И может зайти слишком далеко? - Знаешь, что сказала про тебя Нельг? «Он в одиночку свернул самый масштабный за последние сто лет Гнев богини – Янтарные Горны, что был у подножия южных столиц, под Маркуаре. Не считая прочего. У всех остальных служителей Безумного номаскуса знак расположен справа, кроме него». «Справа у меня родимое пятно, на нем татуировку сделать было невозможно». - Это все твои комментарии? – усмехаюсь я. «Ты, пожалуй, единственный кахири на материке, который этого факта не знал. Да и я многого не знал о том, что ты делал. Мы, пожалуй, квиты». Молчаливые квиты. Только откуда он узнал, вот в чём вопрос. «До весны, Бала Ахадга. Главное, не вспоминать мне слишком часто то, что произошло между нами в золотом храме». Не получится, Гриниас. Ты уже, к сожалению, вспоминаешь. Такое не теряется в памяти даже у обычных кахири, это тебе не случайный перепих в пыльной и тёмной подсобке. Что-то необъятное, роковое скрывается для меня за этой фразой – «всего один раз», который обещан и не имеет продолжения. Словно второй – это шаг с обрыва. А третий расколет мир пополам. Это как приоткрывающаяся дверь в преисподнюю – когда пытаюсь заглянуть недопустимо глубоко внутрь себя. «Я» исчезает и остаётся то, что должно меня пугать, но лишь вводит в ступор и заставляет отступать. Случайные обрывки образов, отдельные реплики и ощущения, приносимые призраками оттуда – единственное, что у меня есть. Он исчезает за белым холмом, оставляя цепочку следов, тут же сметаемых ветром. Чёрный гайвариск, замерший у столбика, смотрит на меня внимательно, я грожу ему пальцем и на всякий случай выбиваю цепочку нужного кода деревянными кастаньетами. Вот что чувствуешь, когда кто-то скрывается за белым горизонтом - растаявшая дымка, улетевшее облачко пара. А оно вернётся, прольётся следующим дождём? Я буду ждать. *** Притихшая? Нет, испуганная. Нами? Бурлящим Ар-Асеже, пропахшим углём? Нет. - Дей, я уверена, что меня ищут, - произносит Лалута. - И друзья этого висельника, и законники знают, что это я его убила. Потому и сбежала, с его деньгами. Ну, предположим, не ты одна, а также ещё кое-кто, не испытывающий мук совести, когда предаёт медленной смерти врагов или прочую шваль. - Не найдут, - прерываю я её. Лежу на кровати поперёк, голова свешивается с края, грива касается пола - чёрный водопад волос. - Шема найти проще простого. - Как раз наоборот… если это хороший шем. Мир, перевёрнутый вверх ногами. Коричневое небо, из него растут шляпки и холмики облезлых подушек, обшарпанные ножки мебели. Весь вверх ногами, не считая той книги, что я держу перед собой и читаю. Страницы переворачиваются с частотой биения крыльев морской чайки. По листу желтоватой, но плотной бумаги, парящем где-то в полпрыжке надо мной, скребёт перо, выводя буквы очередной курсовой. К перу заклинанием привешено жидкое облачко чернил. Всё это похоже на грозовую тучу, пуляющую пернатой молнией на чересчур плоское поле пшеницы и оставляющее на ней выжженные полосы. - Я так не думаю, - не соглашается лисица. – Мы как пугала на только что сжатой, голой пашне. Отрываю глаза от строчек и диаграмм. - Успокойся, никто не будет тебя искать. Все видели, как он напился. А зарезать и ограбить пьяного посреди ночи – милое дело в вашем портовом райончике. - Да, но пил-то он с тобой. И дрянь эту глотал. - Хороший был вечерок, - ностальгически улыбаюсь я от уха до уха. - А ещё старший монах называется, - мне всё же удается вызвать у неё легкую улыбку. Ну вот, последняя строчка. Помогающий мне справочник лайвахирских научных и технических терминов стремительно летит в угол, как томагавк индейца, там тормозит и мягко приземляется на стопку аналогично прочитанных. Эта комната гораздо больше предыдущей, на четверых, и общая кухня внизу не похожа на клоповник, там даже занавески есть. Пузыри на окнах относительно новые и целые, почти прозрачные. В этом же доме живёт Лоуренс. Благодаря его грозному оскалу у меня есть скидка, а благодаря ребяткам у хозяйки теперь все краны в рабочем состоянии. Пусть учатся. Я уже долго вишу вниз головой, а кровь и не думает к ней приливать. Никаких неудобств, всё, как обычно. Интересно, если меня подвесят за ноги, моей сердечно-сосудистой системе тоже будет всё равно? Мерные удары в груди отвечают согласно. «Даже если ты не будешь дышать, хозяин». На улице темнота достигает состояния ночной. Нельг и Морис внизу готовят поздний ужин, сегодня их очередь. Лалута задумчиво перебирает оставшиеся пакетики с целебными травами. Её аура потемнела от тягостных размышлений, сменяющих одно другое, канну нервно скручиваются в теле. Так кахири принимают не самое лёгкое решение. - Это было более двадцати лет назад. Я помню этот рецепт лишь потому, что достаточно часто использовала его для себя и некоторых знакомых. Она останавливается, поворачивает голову на меня. Наблюдает, как пламя свечи отражается в демонических глазах, превращаясь в изумрудные сполохи. - Я слушаю. Она не из тех, кто испугается сделки с дьяволом. - Так и быть,- продолжает она. - Я хочу вспомнить, как лечить и чем. Когда-то я знала это, меня учили, но я забыла всё почти сразу после того, как... родителей убили. Это напоминало мне о том, что я видела, потому и вылетело безвозвратно. А потом меня добила жизнь… как следует, выскребла до основания все воспоминания. Мои канну не смогли ничего сделать с этим. Над собой я не властна. Как и я – над собой. Серые, пустые, бумажные соты, в них больше никто не живёт. Как узнать, чем они были наполнены раньше? Шемы похожи. - Ты ведь можешь это устроить? – продолжает она. - Твои сенсоры способны на такое? - Не уверен. А если и смогу – так это больно, деточка. Не избранные кусочки, а всё и сразу. Вместе. Я не умею устанавливать информационные фильтры. Я открою шлюзы, но что произойдёт дальше, когда образы хлынут через них? - Ты можешь сойти с ума от этого, - я переворачиваюсь на живот, чёлка привычно спадает на лоб. - Я рассказала тебе истории о моих видениях того судного дня, что был давным-давно. А что, если моя память содержит гораздо больше? Если я ошибусь, последствия будут плачевны и необратимы. Если не соглашусь, разве она не сможет выбрать какую-нибудь другую стезю и профессию? Ерден пересекает разделяющее нас расстояние, оказывается нос к носу. Она произносит убеждённо и твёрдо: - Я хочу это уметь, чтобы быть полезной. Когда-нибудь ты поведёшь свой отряд, и в нём понадобятся хорошие лекари-шемы. Я буду убивать одних и лечить других. Мысленно повторяю её слова. Они звучат как-то нереально. «Когда-нибудь…» - На твой страх и риск, - отвечаю я тихо, соглашаясь. *** - Бартоломео скрылся из города. Смотал удочки и был таков. Грызун с мордой, сплющенной настолько, что она по плоскости приближалась к лицам лайвахири, смолит самокрутку. Сладкий запах хеллизечки, что выращивают прожжённые солнцем, коричнево-чёрные ящеры с кожаными воротниками вокруг шей, пронизанные лучами тонких хрящей. Не понимаю. Я предпочитаю есть наркотики, а не курить их. Мой нюх мне ещё пригодится. Поэтому под навесом, накренившемся над прогнившим от влажности крыльце, а теперь схватившемся от мороза, я стою так, чтобы хотя бы часть дыма не летела на меня. Смутное ощущение мелькает на краю сознания и в талслу. Словно когда-то выученное до автоматизма действие, скатившееся в забвение от долгого неиспользования, теперь пытается повторить себя. Запускает начальные установки, пробует исполнить грандиозную вступительную мелодию… Но спотыкается и останавливается в тупике - ржавый механизм с заклинившим приводом. Каждый из щитов, что я сейчас знаю, пропустил бы эту струйку едкого воздуха через себя беспрепятственно. С материей взаимодействуют только мои плотные талслу. А что, если… это память о том, что способно на подобную полную изоляцию? Программа стёрта, а протоколы остались. - …с каким-то из дежурных обозов, наверное, - продолжает Бинди. - Если он захочет затеряться, разве найдёшь его? А у нас заказ. Без него мы выполнить не сможем. И назад деньги уже не вернёшь, это серьёзные ребята. Не то чтобы их у нас не было… их обратно не примут. По деревянным тротуарам, шатающимся под ногами, как зубы больного цингой лайвахири, идут прохожие, стараясь не угодить ногой в какую-нибудь дыру между сломанными или прогнувшимися досками, и не навернуться. Бинди скользит по ним профессиональным и одновременно равнодушным взглядом. От мостовой, заполненной неторопливыми повозками, дилижансами, богатыми каретами, настил отделяет вал из грязи, песка и тарочьего дерьма, хотя маленькие детишки с совками и мешками очень ловко собирают его, чтобы продать. Сейчас не так оживлённо, как в другие времена года, но столица всегда живёт, даже под слоем прочного икрящегося наста, заглушающего другие более мелкие поселения. - И что они предпримут? – спрашиваю я. Лапы Бинди начинают замерзать, не смотря на пробковую подошву и шерстяные онучи, перевитые кожаными шнурками. Он тушит окурок. - Дежо-Пакс использует все свои связи, как может, чтобы повлиять на их решение и сделать его наиболее неблагоприятным для нас. - Мне кажется более вероятным, что Бартоломео мёртв, приятель, - сухо констатирую я. - Твою мать… скорее всего! Он был таким вёртким малым, что мне до сего момента эта мысль не приходила в голову. Он в последний раз втягивает холодный воздух сквозь крепкие передние резцы и заходит внутрь. Координатор краж и сбыта. Не тех мелких, которыми промышляют сопливые парнишки в портах и на рынках, а добытое скупают сальнорукие держатели магазинчиков в глубине рабочих кварталов. А особенных, качественных краж. Кроме него, есть следящие за оборотом контрабанды и стимулирующих веществ, надзирающие за перевозкой и перепродажей рабов, руководящие выпуском поддельных бумаг, документов и печатей. А также те, кто обеспечивают достойную охрану, прикрытие и связи. Под началом Сана-Кти немало специфических специалистов, по которым плачет тюрьма, а в особых случаях и гильотина. Кто из них я? Вскрыватель мозгов, как выразилась бы Лалута. Оценщик кахири, с которыми Сан-Кти имеет дело, делящий их на гнилых или надёжных, талантливых и не очень; допрашивающий тех, кто что-то скрывает за пазухой. Вытаскивающий нужные планы из молчаливых голов без применения физических воздействий и примитивных пыток, со стопроцентным соответствием истинности и без искажений. Стирающий то, чего лучше бы кое-кому не знать, в случае если убить такого индивида нельзя, а шантажировать он вполне способен и готов. Я слежу за переговорами и иногда – за честностью проведения местных азартных игр, в роли третейского судьи. Менталист, боевой шем, я отлично оттачиваю на них своё мастерство. Быть незаметным, пробираясь в святая святых. Или быть воронёным артиллерийским орудием – подвластным Уссщеиту огненным дождём, бьющим по плёнкам надламывающихся защит; острым плугом, вскрывающим упругие оболочки вёндхо. И я почему-то склоняюсь к мнению, что Сану-Кти отлично известно, что я могу предложить больше, чем одни мои талслу. *** Горящий горизонт. Такой оранжево-желтый, состоящий из стены пламени. Это не рассвет. От горизонта поднимаются клубы непроницаемого дыма, складываются в тучи, и больше нигде на протяжении всего купола неба сквозь них не проглядывает ни лучика. Никто из них не знает, что происходит. Их группа слышит, как по связи с перебоями доносятся отдельные приказы. Всё не им. Если бы не волны жара, идущие с линии огня, там впереди, где кипит странный и страшный бой, такой, которого никогда не было - и, скорее всего, больше не будет - их сковал бы холод зимы и вечной ночи. Оно прирастает к земле. Оно становится всем, а они не могут его остановить, отодрать от нашей планеты, как мерзкую липучку, тварь, паразита. Что с нами будет? Оно станет воздухом и запретит нам дышать собой, и каждый погибнет. Все исчезнут бесследно и мучительно. «Чьими глазами я смотрю на это?» Оранжево-красная жидкость с жёлтыми и белыми просветами течёт по земле и по всему, чему можно течь, из неё вырастает исполинская бесформенная фигура, верхушкой задевающая облака, с единственным круглым буркалом посредине тела. Это не орган зрения, просто так называют эту полусферу, торчащую из текучей раскалённой плоти.Существо движется, погребая под собой планету. Это передовая. На бойцах, генералах, командирах и магах термозащитные костюмы. Протонная – или плазменная? во что они её переделали? – пушка опирается на спины транспортёров. Центральное, мощнейшее орудие корабля, в срочном порядке снятое с вершины Аштрейн-Талу. К нему уже подсоединены питающие кабели толщиною с кахирский торс, главные маги – в венцах управляющих солионов. А тысячи остальных саев за их спинами защёлкивают на своих каналах, на обоих запястьях, принимающие и собирающие шайе браслеты с проводами. Гайвар и Лайелли поворачиваются в небесах, асинхронно направляют сияющие точки зрачков-испускателей на то, что творится внизу. Как треугольные глаза хамелеона, что размером с огромный астероид. Они готовятся посмотреть на антенны отводов для энергии, выступающих из пушки двумя стальными рогами. Они будут стрелять уже в третий раз в надежде всё-таки пробить защитное поле пришельца. Сегодня боги почему-то беспокоятся и медлят. Внезапный грохот вдруг перебивает неумолчный гул и скрежет чудовища, и тревожное ожидание развязки. В алеющем небе между двумя спутниками появляется радужная полоска - ресницы закрытого века. А потом око божества начинает раскрываться, превращаясь сперва в узкое веретено, затем в овал. Обрамлённая радугой, на них внимательно и беспристрастно глядит чернота без единой вспышки. И чернота плюётся вниз таким же чёрным комком, который несётся вниз быстрее любого метеора и гоночного болида. Гигантское чудовище понимает слишком поздно, что комок падает прямо на него, раскрываясь в полёте и превращаясь в перепутанный клубок чёрных лап, отростков, линий, сходящихся где-то внутри, в невидимой точке – сотнелапый паук, чьи конечности загораживают маленькое тело. Низкий рёв прокатывается по равнине, и паук, врезаясь в макушку исполина, с дикой яростью вонзает в него лапы, вцепляется клещом, стискивает его, спутывает черными канатами-лентами. Тут в отводы пушки бьёт белый поток энергии с Гайвара и Лайелли, а браслеты делают своё дело, мгновенно высасывая весь запас шайе у саев. От этого обязательно кто-то умрёт, недорассчитав дозу. Чудовище пытается стряхнуть налипшее создание, а оно тянет самые толстые отростки к центру, к загадочной полусфере. Хватает за края острыми чёрными серпами, что на концах, и дёргает, что есть сил, разрывая оранжевую плоть. Стреляет пушка, и звуки внезапно пропадают. Её выстрел оглушает. Чудовище пытается извернуться, но второй монстр держит крепко. Струя разрушающей, смертоносно концентрированной энергии попадает прямо в полусферу и разбивает её. Из пустой теперь выемки на груди великана вываливается восемь круглых осколков, их начинают уносить потоки ветра. Уносить далеко отсюда, сквозь трещины в пространстве. Шёпот богов – и восемь магов седлают глайдеры. Один из них находит шар на дне озера, другой - в земле, третий ловит в воздухе. Четвертый достаёт его из трупа, в который тот врезался. Пятый достаёт из кроны дерева. Шестой ловит в плачущих облаках. Седьмой хватает шар проваливающимся в портал. Восьмой запускает руку и достаёт последний осколок уже из-за сверхъестественной, чуждой и безумной подкладки ирреальности. Боль и бешенство великана неописуемо. Поднимаются его всемогущие руки, сдирают сопротивляющегося паука с головы и разрывают его на множество подергивающихся, агонизирующих частей, исходящих золотой рассыпающейся пыльцой, словно кровью. Бросает под ноги и топчет. Глайдеры слетаются обратно и становятся вместе. Восемь Великих монахов светятся. Боги говорят с ними, они кивают. И начинается заключительная, настоящая битва. Оно больше не встанет. И пламя погасло. Остались угольно-чёрные небеса, как прежде, когда они добрались сюда, четыре поколения назад. Опять придётся переключать шлюзы в рабочий режим, проверять клапаны и герметичность. А установки – опять в режим терраформирования. Когда и кто проверял их работоспособность в последний раз? Все кахири вернутся в города. Ситхазитхара – Уплывающий в ночь; Равитрамайна – Священный путь; Нунна Уммида – Последняя надежда; Аштрейн-Талу– Укрытие божеств. Они везли нас сюда, и им придётся поработать снова. Даже с учетом убитых и погибших, поместятся ли там все? Начнут ли они уничтожать друг друга? Найдутся ли те, кто откажется вернуться? Невозможно жить под чёрными небесами, заполненными пеплом. Невозможно вдыхать этот воздух долго. Невозможно видеть тела, распростертые на безжалостно вспаханной разрядами земле. Эта война доконала всех и разрушила всё, что могла. - А что говорят боги? – спрашивает он у штатного служителя-передатчика Гайвара и Лайелли, поправляя винтовку. - Что самое страшное ждёт нас впереди… *** Резкий холод воды, попавшей на лицо. Я врываюсь в реальность в панике, в чувстве острого дежа вю, ожидаю оказаться посреди солёного, холодного и безжизненного океана, переживающего очередную бурю. Таких испуганных, встревоженных глаз у Лалуты я никогда не видел. Нельг стоит надо мной, запыхавшись, в руках – пустой ковш: - Я же говорила, что от этого он очнётся. Извини, что облила. - Твою Гайвара за ногу, - шипение, я принимаю вертикальное положение. Твёрдый пол и боль, долбящая свод черепа. - Я ничего не повредил тебе? – спрашиваю Ерден, подопытную рассказчицу истинных легенд. Обхватываю ладонями свою бедную голову. - Нет. Это я, кажется, повредила что-то у тебя… - виновато бормочет она. Я проверяю сохранность талслу. На месте. Чувствительность в порядке, притуплена лишь болью. Укладываюсь обратно на пол, свернувшись калачиком. Хочется перестать быть. Не современники Монахов и не ты сама, Лалута. Кто-то из твоих далёких предков видел всё это. И кто-то неведомый сделал так, чтоб чёткое, неизменное воспоминание этого, заложенное едва ли не в самой ДНК, передавалось от родителя-телепата к ребёнку-телепату, пока не закончится само время. Сколько шемов носит в себе эту бомбу замедленного действия? И только ли шемов? Что, если остатки прошлого несёт в себе каждый кахири, и шему лишь проще их извлечь из себя? Но такого рода информацию нельзя сохранить в ДНК. В кахири сложна и неизменна лишь одна материя - материя душ. *** По-моему, я даже не заметил, как сдал экзамены, что дожидались меня в хамру. У меня было ощущение, что я мог сдать их все экстерном, за все курсы, если проведу в библиотеке достаточно времени. Но это касается лишь теории. Всё надо уметь реализовывать. Моя практика дотягивает курса до второго, но явно не до последнего. Кто так берётся за меч? Кто так кидает ножи? У кого всего два телекинетических талслу? Да и кто сдаст за меня все эти долбанные курсовые и прочие задания? Конечно, эти два моих талслу помогают писать разборчиво и в два раза быстрее, но всё же… Камень преткновения – мои кривые, неподдатливые лапы. Я вскрываю голыми когтями панцири удуг-улов, без проблем взрезаю нечистые извивающиеся тела, не пользуясь никаким оружием, однако против кахири они малоэффективны – слишком толсты и для совсем уж ближнего боя, а соскользнувший меч, который они неаккуратно отведут, может рассечь мне запястье. Да что объяснять, очевидно, что с одним умением «дикой» схватки не выживешь. Ткнут длинным мечом, а ты и подобраться не сможешь. Экзамен по фехтованию самый сложный. Не знаю, что бы мне придумать до конца этого триместра, чтобы его сдать. Я выбрал стандартную саблю - гаддарэ, всяческие разновидности которой стоят на вооружении городских и остальных ташей, и распространены по всей территории Вахравы. С тем же успехом я мог выбрать вообще что угодно, ничего бы не поменялось. Моё тело ещё не выросло до конца. Это Нэхи, сравнивая с показателями своего вида, утверждает, что я маленький. Даже Гриниас принял меня за того, что прошёл обряд совершеннолетия. Когда он произойдёт на самом деле, как формальная дата, я уже явно буду размерами со взрослую гиену, но всё равно останусь ниже этого тигра на голову, такова природа наших рас. - Тебе просто нужно больше заниматься, - произносит Хутарг, когда мы сидим на скамейке в одной из хамровых аллей. Я проверяю его домашку, заклинания класса искажений. - Я бы мог сказать тебе то же самое. Вот здесь – ошибка, ты символы местами перепутал. - Нет, это совсем другое! Когда нет предрасположенности, приходиться повторять много раз. Движения в бое - это инстинкт, они доводятся до автоматизма. - …то же самое, - повторяю я, уткнувшись в альбом. – С заклинаниями. Слово в слово. Когда он внезапно затыкается, задумавшись, меня это настораживает. - Хм, у меня идея. Я могу потренировать тебя, а ты потренируешь меня! Приехали. И так времени ни на что не хватает. Ведь теперь же Саа… - Я тоже могу помочь, - широкая тень заслоняет солнце. Слушаю биение кйонды – раз, два, три - морские валы. У Наалы такой густой мех, что на ней лишь летний сарафан в клетку цвета кофе с молоком. – Глупо будет, если ты не сдашь это махание палками, учитывая, как хорошо ты обходишься без них. Я видела много раз, - она подмигивает. А, точно. Ни дня без драки. Вчера я сцепился с кем-то, кому взбрело на ум поставить мне подножку в коридоре. Левое ухо до сих пор горит. Помню, кто-то советовал для противника: «Осторожней, эта сука вёрткая!» Не жалкое «сучёныш», так что звучало почти как комплимент. После этого нас оперативно разняли. Удивительно, что Рифа одобряет эту неуёмную воинственность. Я никогда не оцениваю шансы на победу, когда бросаюсь, словно во мне живёт какой-то нерассуждающий инстинкт, заставляющий поступать в данной ситуации так и не иначе. Он не умеет отступать или осознавать, что силы неравны. И чаще всего оно забывает про меч. - Ты хорошо уговариваешь. Я согласен. Её мягкая лапа с чёрными подушечками кожи треплет меня по плечу. - Ух, кости одни. - Не там берёшься. Это хитин, - переставляю её руку в правильное место. - О, а тут есть, - хмыкает она. *** В свите различных дуумвиров есть кахири, умеющие энергией своей кйонды заживлять повреждения почти мгновенно или очень быстро. Там есть искусные боевые шемы, наводящие непреодолимые мороки на врага, стирающие личность зверя или разумного существа, точно следы на песке. Есть кахири, чьи глаза видят всё на свете, сразу понимают свойства и структуры, причины и следствия. А также превосходные сай-стрелки и непревзойдённые таши, с которыми никто не сумеет достойно померяться в точности и силе. Гениальные стратеги и обладатели самых выносливых мышц на Вахраве. Превосходнейшие, самые талантливые маги на Вахраве, по силе могущие поспорить с силами природы и с лёгкостью нарушающие её естественные законы. Вот из кого составлены отряды правителей. У каждого из них их порядка десяти. Первый – головной отряд, им командует сам дуумвир. Есть Малый совет, куда вместе с ним включены не воины, а советники, и представители церковного Синклита. Туда на подтверждение попадают решения и законо-акты, которые вынес и, соответственно, произвёл Больший совет. А вот в нём уже сидят представители всех областей нома и крупных городов. И определённая проблема есть в том, что сам Синклит имеет право предлагать нужные ему законы и реформы. Малый совет всегда раздирают на части дуумвираты номов и Главы Конфессий. Они дерутся за своё влияние в обеих палатах, словно псы за кровавый кусок. И чаще всего церковники выигрывают – по крайней мере у нас, на востоке - точно. Мы – желторотые птенцы, копощащиеся у ног высоких мраморных статуй. Так я ощущаю себя и вижу окружающих меня одарённых студентов, когда вспоминаю величественную, переливчатую и мерную мощь первого отряда Танкреда Совещателя. Этих товарищей мой язык не поворачивается назвать словом «кахири». Это лазерные пушки на ножках, ходячие лечебные стационары, живые бронированные машины, всеобъемлющие сканеры - что угодно, но никак не существа из плоти и крови. Я искренне рад, что таких собраний на Вахраве насчитывается не так уж и много, также немного, как морриганов среди всех удуг-улов. Будь их чуть больше, все старые гробницы и заброшенные города были бы давно вскрыты, а статуи Гайвара и Лайелли уничтожены вместе с рутами. *** Мои гиены умеют оставлять меня одного. Да я и сам ухожу, когда мне хочется. Я умудряюсь чертовски много времени проводить наедине с самим собой, живя в этом чокнутом месте. Я тут, на молочной плите подоконника у заиндевевшего окна с очередным фолиантом, едва не рассыпающимся у меня в руках; за библиотечным столом, уронивший подбородок на ладони и пытающийся преодолеть языковой барьер, изучая завалявшийся на полках, никому не нужный лайвахирский учебник по новейшей квантовой физике. К сожалению, человеческий язык мне давался как любому другому кахири (с аналогичной памятью, конечно). Будто я его учил с нуля. Хотя почему «будто»? Какие-то отдельные фразы и слова сами вплывали мне в мозг, но их было очень мало. Как и лайвахири, гостивших в Ар-Асеже. А постоянно живёт здесь всего четыре семьи, они что-то вроде любителей каменно-парового века, старины и естественности. Остальные лайвахири Вахравы обитают в безопасной курортной зоне Дитхизина. Зависимость от присутствия носителей языка налицо. Я бы ещё посомневался над этой теорией – в отношении древнекахирского – но я знаю, кто спит на дне гигантского колодца в герметичной капсуле, и сколько их. Мои талслу, морскими водорослями колеблющиеся над моей головой, напоминают мне неосязаемую антенну для неосязаемых вещей. Пока идут лекции и прочие ненужные мне занятия, я сижу в библиотеке, дожидаясь практик. Многие ученики приходят и уходят, делают здесь какие-то задания – я не обращаю на них внимания, пока они не обращают его на меня. Мне в принципе нет до них дела, насколько они умны и одарены, какой у них прогресс, как они учатся. Я могу различить и проанализировать соотношение душ, слабой тенью отражающееся и преломляющееся на токах живого организма, но не более того. А когда я стал плотнее общаться с Хутаргом и Наалой, они многое мне рассказали. О восходящих звёздах. О блуждающей силе и мастерстве. О цепкой памяти Нэхи, приближающейся к абсолютной, о его восьмом уровне. О тех, кто похож на него, но немного не дотягивает до его потенциала, но компенсирует его опытом учёбы. О семи основных боевых шемах. Мне пока запрещалось вступать с ними в спарринги, потому что я отношусь к категории начинающих, и без должной подготовки это может плачевно закончиться. Поэтому ничего толком об их способностях я раньше не знал. Они учатся на старших курсах, только один из них на третьем. Лаал хорошо поработал с ними, у них у всех есть специализация и подчёркнутая индивидуальность. Первый. Упор на силу. Эти талслу пробивают оболочку вёндхо едва ли не насквозь одним точным ударом. Второй. Упор на дальность. Он может взаимодействовать с вещью, передвинуть её или атаковать, когда она находится на расстоянии полутора столбов. Я лично умею только пересылать мысли на такое расстояние, упаковав их в пакет данных. Ещё есть телепат, у которого под сотню этих талслу и канну, и они продолжают расти. Его атака, наверное, похожа на удар жёсткой щётки по морде. Это я не говорю ещё про шема-невидимку. Даже ментор Лаал не всегда способен увидеть его сенсоры, настолько незаметны они сами и трудноуловимо их проникновение. А мои талслу? Что с ними можно сделать? Всё дело в уме, который обрабатывает и распознаёт поступающую от них информацию.То, чем я отличаюсь от остальных – у меня нет и никогда не было ни единого мирного канну, однако это ничего не значит. «Ты неплохо справляешься с показаниями и идентификацией, - говорит ментор-шем. – Но если тебе придётся проламываться очень быстро или через очень толстую защиту? Разве ты справишься?» И в таком духе: «Ты плохо обращаешься со своими талслу, мальчик. Ведь шем – это военная машина смерти. Щупальца должны уметь пересекать поле кйонд, проникать в него и поражать цель. Памятуя об этом, саи вынуждены использовать специальные заклинания на поле боя, чтобы высвечивать для союзников сенсоры противника. Используют изощрённую магию и оружие, чтобы устранить их, вывести из строя». Лаал вечно недоволен, хотя я и справляюсь со всем тем, что он от меня просит. Видимо, он ожидает от меня большего. К концу триместра он намерен заточить мне ещё пару сенсоров до состояния телекинетических, и максимально расширить зону действия тех, что уже есть. Утверждает, что импульс, который они передают, слишком слаб, и так не пойдёт. Затачивать – трудно и больно. Но, честно, я в первый раз слышу, чтобы кто-то из менталистов в первый год занятий обзаводился телекинезом. Можно только повздыхать. - Привет. А ты, как обычно, здесь, - белая медведица в клетчатом сарафане и с синим платком на шее. – Пойдём? Хутарг убежал по делам и сказал, что попозже будет. Мне кажется, он просто откосил. Завтра выходной день, и из хамру смотались по домам все, кто только мог. Библиотекарша плюнула на меня и ушла домой, не закрыв дверь на ключ. Из чего следует заключить, что Наала – очень ответственная девушка. - С чего начнём? – спрашиваю я. Сарай неподалёку от площадки для тренировок, заполненный учебными деревяшками и щитами. Она берёт свой любимый меч, который подходит по размеру только самым крупным кахири. В бою она была бы ладскнехтом, что двуручным фламбергом раздвигает копья пехоты. Сейчас у неё, конечно, другой меч, который можно брать и одной, и двумя руками, для индивидуальной схватки. - Хватай, что тебе удобно, а потом посмотрим. Поглядев на её внушительное оружие, от которого сабелькой не отмахаешься, я выбираю нечто похожее. - Не тяжеловато будет? – беспокоится Наала. - Хутарг всегда уворачивается от твоих ударов, мечется, пляшет вокруг, выискивая момент. Я попробую зеркальную тактику. И тебе будет непривычно, и мне. - Это будет сложно, и ты быстро устанешь. - Давай просто попробуем, ладно? Мало кто выдерживает напор и рубящий удар Рифы, принимая его на дол. Однако я сомневаюсь, что он сильнее того, с которым наседал в Иннеме тот механический робот-охранник, похожий на выцветшую ёлку. Договариваемся о последовательности приёмов в первой связке. Глупо сразу кидаться в вольную борьбу. Мы повторяем их сперва медленно, приноравливаясь друг другу, потом быстрее, доходя до обычной скорости. Наала придумывает вторую связку и третью, комбинируя элементы и привнося новые. - Ты же все их знаешь, так? Если я правильно понимаю, - произносит она, когда мы заканчиваем с ними. – Каждые приёмы на каждый вид оружия, и разную технику фехтования, применяемую для них. Она кое-что начинает понимать относительно меня и моих привычек. Киваю: - Книжные описания были достаточно подробны. Многое я наблюдал. - А если ты их будешь использовать так, в первый раз, без подготовки, у тебя получится? - Ну, сейчас же вроде получалось? - Эй, и в чём же тогда твоя проблема? – толика здоровой зависти. - Всем бы так схватывать на лету. - Это только элементарные связочки, ни о чём. Вот дойдём до свободного боя, увидишь. Тогда сталкиваются кйонды, и в этом весь смысл. Кйонда кахири при правильной тренировке наполняет оружие, которое тот использует. Поэтому телекинезу, чтобы вырвать или выбить меч из рук, приходится сперва пробиться через защитные покровы – точно также, как при стандартной атаке на разум. У меня отсутствует эта составляющая души – в этом и загвоздка. Всё получается как-то не так, как должно быть. Я постоянно ошибаюсь, что-то забываю, не всегда могу сосредоточиться, а дерево то и дело выскальзывает из моих неуклюжих рук, в какой-то мере подчиняясь зову противника. Ох уж этот зов противника! Она тоже пытается действовать, исходя из этих предпосылок обучения. И потому с недоумением наблюдает, как всё весело валится у меня из рук. Какую-то часть я отбиваю, иногда контратакую, но в целом… - Знаешь, тут что-то не так, - произносит медведица. Мы прервались, чтобы отдохнуть и выпить воды. - Что? – я потягиваюсь, щурясь на яркое негреющее солнце Вьюгоня. Самый холодный месяц. Я не видел солнца, когда он был в прошлом году. Тогда был хотакерап. - Чёрт возьми, пару разу нечаянно, по привычке, я ударила изо всех сил! – восклицает она. - Я заметил. - Испугалась, что тебя в лепёшку расшибу, а ты взял и отбил. - Ага. К чему ты клонишь? - Дей, негодяй, даже Хутарг предпочитает такие мои атаки просто избегать или как-нибудь уж изворачиваться! Оказывается, у её недоумения несколько другие причины, чем офигевание от количества моих ошибок. Занятно. Прекращаю потягиваться. - Тебя что, самого не удивляет, что ты, гиена, на равных сражаешься с медведем, представителем самого крупного племени на Вахраве? - Это ты загнула. Какое там на равных? - По силе, я имею в виду. А потом, когда ты нападал сам, тем же рубящим, что и я, мне показалось, что у меня запястья вывихнуться от отдачи. И я полагала, ты выдохнешься в первые же пять минут, тем более с таким мечом… Наивная. Я слушаю её с открытым ртом. Она не выдумывает? - Наследственность такая, - оправдываюсь я. – Повезло. - Скорее всего, но… Здесь всё равно что-то не так, - заключает она, глядя на меня сосредоточенным и всё равно добродушным взглядом. Меня несказанно утешает то, что перед ней мне удалось не опростоволоситься. По крайней мере, она так не считает. Не хочу, чтоб она думала обо мне, как о никчёмном хилом хэми, которому ещё до совершеннолетия, как до Влак-Ту пешком. Если выбирать из всех женщин и девушек, что я видел, я бы выбрал её. Такое ощущение, что она сканирует меня с головы до ног, и в итоге останавливается глазами посредине моей прото-хитиновой защиты, но смотрит она явно не на неё, не на материальный объект. Это я отличаю сразу. Не очень хорошие новости. - Ты видишь кйонды, - не спрашиваю, а утверждаю я несколько мрачнее, чем планировал. Благодаря мощи своей собственной, почему бы ей не чувствовать отклики чужих? А менторы всегда менее внимательны, особенно после проверки Эггерта. Что случилось, если бы они проверили меня во второй раз? Я теряюсь в пессимистичных догадках. Беспокойство прокрадывается ко мне, точно сумеречный холод после короткого летнего заката. Пять минут – и всё тепло дня исподволь исчезает, заменяясь на него, ползущего из чащи сырого леса. - Махута – пожиратель душ, - бормочет Наала, задумавшись. Напряжённые мысли уплотняют биотоки между её коротких закруглённых ушей. – Сплетничают, что ты наполовину – удуг-ул… Хм, а что, если её в принципе нет? Как у лайвахири? Это объясняло бы всё… Тьфу, так много помех от хитина, сплошные мёртвецы… Но тогда что это, вон там, едва видное?… Мне не нравится её логика. Наала смотрит ещё пристальнее на что-то во мне, известное только ей. Усилием воли заставляю себя не отступить инстинктивно на пару шагов назад. И вдруг она резко меняется в лице, будто испугавшись до смерти. Аура вмиг бледнеет до полупрозрачного состояния. - Не гиенья… - роняет она шепотом. Встречаемся взглядами. Безусловно – это самый настоящий страх. Проклятые гайвариски и давадье семя! Она различила кйонду Ансельма, что я так долго ношу в себе, сохраняя, не давая раствориться и ускользнуть. Великий Аохиджи, боюсь представить, о чём она сейчас думает и что решила относительно меня. Не менее нескольких сотен душ погибших от клешней махуты сконцентрированы в остатках его расчленённого тела (меня не смущает соседство с таким обширным кладбищем). И одна живая душа, не принадлежащая кахири моего вида. На фоне мёртвых не становиться ли она сама мёртвой? Я принимаюсь остервенело дергать шнурки по бокам, выпутываясь из злополучного хитина, и грубо отшвыриваю его прыжка на полтора. Теперь его излучение мешаться не будет. Никаких долбанных помех, которые всё выворачивают наизнанку. Зимний воздух касается меха ледяными пальцами. - Что ты делаешь? – первый испуг Наалы проходит, сменяясь удивлением от моих махинаций. Она знает, что я практически никогда с ним не расстаюсь и очень дорожу им, чтобы так швырять. Это добавляет значимости моему порыву, и она, похоже, это оценивает. Я переношу кйонду циветта к поверхности. Никогда не предполагал, что придётся делать такое. - Вот. Теперь смотри. Рифа колеблется, но всё равно подходит близко, в упор, исследуя, изучая, вслушиваясь в собственные ощущения. - Я не чувствую убийства, - наконец, медленно произносит она. Страх отступает. – Как так? - Один очень хороший друг попросил меня об этом. О передаче и о хранении, - отвечаю я, следя, чтобы голос не дрогнул. – И ты не представляешь, какое количество раз он спасал меня, даже не будучи живым, но будучи рядом. Никому не говори. Пожалуйста. - Так вот почему у тебя ничего не выходит... И слухи не врут, ты действительно наполовину удуг-ул. - Я не знаю этого наверняка. Она раньше так хорошо ко мне относилась. Как я не хочу, чтобы это сменилось на нечто противоположное! Приступов неконтролируемой ксенофобии ещё никто не отменял. Не могу пока понять, в какую сторону склоняются чаши весов. Наверное, на лице у меня чётко и разборчиво написано, о чём я думаю и на что надеюсь, потому что черты Наалы смягчаются, а брови перестают сходиться на переносице. - Ладно, я тебе верю, - вздыхает она. - Ты – тот, кто ты есть. И, значит, тебя с самого начала учили неправильно. Оставь попытки использовать энергию кйонды или что там у тебя вместо неё, как все говорят. Развивай то, что у тебя получается. Она отходит и присаживается на лавку, потихоньку свыкаясь с увиденным. - Кстати, Наала, засеки, сколько секунд уйдёт. Сейчас. Талслу дёргают доспех на себя, с их же помощью я проскальзываю внутрь, одевая, и быстро телекинезом фиксирую шнуровку по бокам. - Круто, - белая медведица с улыбкой показывает три оттопыренных пальца. Я её больше не пугаю. - Три секунды – среднее расчетное время до второго заклинания, если ты увернулся от первого. Но некоторые и с одним столько копаются. - Дей, а почему тебя до сих пор не ограбили и не отняли его? Такая замечательная штука, охотники наверняка есть. - Не такая уж и безупречная, и потому не так много желающих. Оно уничтожает не только постороннюю магию, но и магию владельца. Иногда безвозвратно. И повреждает кйонду, что тоже не фонтан. Не волнуйся, моя спрятана достаточно далеко, чтобы этого избежать. Так что на Вахраве мало кто отважится его использовать. Это по сути проклятая вещь. А ещё его нужно время от времени смачивать кровью животных и кахири. Неужели у них в южных лесах этого не знают? Без движения становиться зябко. Наала поднимает учебный меч: - Если ты используешь это тело, будто перчатку для своей невидимой руки, так попробуй залезть в неё полностью, чтобы использовать целиком. Залезть. Хорошо, попробуем. Талслу прячутся в конечности, под кожу, заполняя собой иное пространство внутри. Но это не единственное, что прячется. «Будто перчатку» - сказала она. Будто ты демон, укравший чей-то организм. Что-то смещается в восприятии и в самой реальности, когда это происходит. В первую очередь – я глохну. Никакого внешнего мира. Уши залиты водой, а краски тускнеют. Деревянная рукоять – обломок погибшего в муках большого и красивого дерева. Мне почему-то чудится, что наступила ночь, таким всё становится серым и пустым. Движения похожи на лавирование придонных рыб в илистых зарослях зелёного пруда. Соударение оружия. Вольный бой уже идёт, высвечиваясь в сознании кусками. - Так гораздо лучше, - с опозданием до меня доходит, что это голос медведицы. Лучше? Неужели это и правда сработало? Время комкается, как хрустящая бумага. Я вряд ли замечаю его. Появляется Хутарг, как и обещал. Усталости я не чувствую совершенно, как и прочего. Деревянное тело – в моих невидимых руках? – обломок умершего в муках, чего-то огромного и прекрасного. Волк быстр и ловок. Лёгкие укороченные сабли. Я отзеркаливаю и его. В моём исполнении это ускоренный град неумелых ударов и выпадов, прыжков назад, в безопасную зону. Чужое сбившееся дыхание. «А ты резвый, точно сайгак!». Он полагает, что я справляюсь. А потом, как это обычно бывает, я чувствую себя сидящим на плитах площадки. Встряхиваю головой, разбрасывая талслу во все стороны. Вытираю что-то мешающееся с виска, а затем с носа. На ладони остаётся насыщенно-красная полоска крови. Из ноздрей капает. Рецепторы отключены – сообщает мне кто-то. Я встаю, а лапы словно не мои, хоть и подчиняются. Я не могу понять, что произошло и что я делал последние… час? Два? Несколько минут? Наала с ободряющей улыбкой подаёт мне платок, который тоже очень скоро окрашивается в багряный: - Вот что бывает, когда перчатка слишком мала, хэми морриган. Про морригана – это она не всерьёз. Если не учитывать последствий, которых я пока не могу оценить, Рифа дала прекрасный совет. *** Наверное, так чувствуют себя те, кого сильно укачивает, после того, как, напившись таблеток, они трясутся по дороге часов двенадцать. Клянусь, я буду использовать эту технику только для того, чтобы сдать этот паршивый экзамен. С непривычки повреждена какая-то структура, а я не в силах понять, какая. Где она и чем её лечить. Я погружаюсь в депрессию самосозерцания. Пустые ячейки-соты памяти – это не так плохо, гораздо лучше, чем когда в них заводится кто-нибудь. Когда в них, как в осином улье, живут безглазые, белые сегметарные личинки с нещадными и ненасытными оранжевыми челюстями. Я почти вижу их. Их призраки, их тени на сетчатке, когда закрываю глаза. Я не хочу, чтобы они возвращались, но они это делают. И я же, в противоположность этому, всё равно хочу знать – и вот тогда их недостаточно. Нэхи опять зачем-то повторил «идеальная жертва». Он замечает, что на меня это оказывает хоть какое-то воздействие, которое проявляется внешне. Это разворачивает меня к самому себе лицом, а потом, в черноте ночи, всегда говорят призраки. И чем я слабее, тем сильнее они.