Ведь нет защитников тебе

*** Их четверо. Мужчина, главный, немного старше, чем остальные. Две девушки и один парень, блондин. Тела в произвольных позах раскиданы по комнате, лежат на кровати и на полу. На их губах красная пена, а лица исковерканы гримасой невиданного, невыносимого счастья. Я не знаю, кто они были. Представители какой-то секты? Какой-то иной расы, просочившейся отсюда из других миров? Выглядят почти как люди или кагры, но они – не они. Это оболочки. Иначе их тела не смогли бы так полно воспринимать мою кровь – не так, как обычную пищу, чем она являлась бы для животных. Они упивались, добирались до её метафизической «сути». И им всё равно, в каком материальном объекте эта «суть» была бы заключена. В кожу – они содрали бы её с меня и съели, в волосы – они бы нашли способ употребить и их. Им наплевать, как это выглядит. Для них это какой-то наркотик, не привязанный к конкретным химическим веществам. Есть плюс в том, что объект заключения «сути» оказался тем, что я могу восполнить. Я сам выбирал наиболее удобный вариант, ещё на берегу. Всегда его выбираю. Одно из мест для хранения чистой энергии, универсальной разменной монеты. Его ценят обитатели нижних кругов и обитатели Шестой зоны тоже. Мне в любом случае есть, что предложить, и есть, чем откупиться, но я ненавижу, когда это хотят отнять без спроса. Персикового цвета жидкость в бокале. Какой-то из растворимых афродизиаков подмешан туда. Я сразу почувствовал его по запаху, когда блондин предложил мне «промочить горло» - впрочем, достаточно дружески. Был вариант выпить его добровольно, либо они заставили бы меня это сделать. У них свои, весьма эффективные методы принуждения. Если не хочешь по-хорошему, мы начнём отрезать тебе части тела, и кровь всё равно достанется нам, а вот тебе будет запредельно больно. Я выбрал «по-хорошему». Как говориться, с песней и пляской, и странной игрой, которую они затеяли. Рассчитывали, что я потеряю контроль, сойду с ума от желания, но я его не потерял. Эта штука проникает в меня и действует гораздо медленнее, чем им думалось. Вот, например, она начинает срабатывать только сейчас, заволакивая чувства мощным наркотическим туманом. Требуют прикосновений зудящие и затвердевшие, будто от холода, соски. Пульсирует низ живота, член стоит колом, налившись тяжестью, словно секса у меня не было лет десять, не меньше. Штаны стискивают его со всех сторон. Надо бы их снять, но я не хочу избавляться от этого ощущения. За неимением иного, оно даже приятно. Мысль начать ласкать себя в окружении этих галлюцинирующих торчков, пусть они и в беспамятстве, кажется мне чрезвычайно глупой. Возбуждение, похоже, достигает своего пика. Немыслимо хочется трахнуть кого-нибудь, засадить во что-нибудь мягкое и влажное по самые яйца – так, что хочется стонать. Всё горит под ритм биения сердца, и подрагивают кончики пальцев. Сложно думать о чём-то другом, но я посылаю всё к чёрту. Подумаешь! Главное сильно не шевелиться. От нечего делать я бездумно делаю ещё один глоток из бокала, хотя мне явно хватит. А тогда я спокойно следил за безумствами этой четвёрки, не поддаваясь хаосу, без алой пелены перед глазами, выверяя движения и реакции. Просчитывал, как мне выйти живым из этой заварушки. Ведь они высосут мне досуха, как паук – муху. И я услышал, что они сказали сквозь водоворот их неразборчивого неизвестного наречия – «идеальная жертва». До боли знакомый термин. Для них – это едва ли не аналог Священного Грааля. Источника. И они проверяют всех, кто может подходить на эту роль, параллельно удовлетворяя свои потребности. Мы страстно целовались с брюнеткой, пока блондин старательно вылизывал мою шею, всасывая, разглаживая, прикусывая, заставляя покрываться мурашками. Он вонзил в меня остриё своего жала. От первых же капель, попавших на его рецепторы, его обожгло огненной плетью удовольствия. Его парализовало от ощущений, он растекся бессмысленной лужицей, утопающей в блаженстве, в бесконечном оргазме – или как это у них бывает. Они пробовали по очереди раз за разом, не в состоянии осилить более одного маленького глотка за укус, и эйфория уносила их на своих крыльях в заоблачные эротические дали. Они разделись, из влагалищ женщин по ногам стекала белая смазка, пахнущая ванилью. Твёрдые, как камни, пенисы того блондина и мужчины, вздымались, почти приникая к их животам. Они пытались заняться сексом друг с другом, разбившись по парам, но у них уже не было сил. Их рты раскрывались, повторяя рыб, выброшенных на берег. Тогда я поднялся, расширил чуть затянувшуюся рану на запястье, и влил в них последнюю, критическую дозу. Заставил проглотить. И их глаза закатились в предсмертном кайфе, а мужчины кончили, выбросив фонтанчик спермы на себя. Возможно, девушкам повезло напоследок тоже, но выяснить это было невозможно. Теперь они походят на несчастных жертв маньяка-отравителя, или на великовозрастных детей, уснувших при поедании красного торта и обильно испачканных в его креме. А я сижу, пережидая отходняк, и в принципе не знаю, что делать дальше. Здесь нет окон, какой-то бункер. Дверь запечатана снаружи одним из слуг этих инопланетян. Когда она откроется и что за ней будет? Меня пристрелят? Или к этому времени я успею прийти в себя и выломать её сам? Ага. Выломать. Толстую железную дверь. Когда ударяет в свой упор отодвигаемый засов, я не двигаюсь с места. Кто бы это ни был, он не будет стрелять сразу. Тем более, что мне фантастически лень напрягаться заранее. Наверное, я поступаю, как потенциальный самоубийца. Плохой афродизиак, с побочными эффектами отсутствия инстинкта самосохранения, хотя на вкус ничего. Знакомый пинок в дверь. Деланно небрежный и, как всегда, неожиданно сильный. Он научился этому от меня. Юноша-кагр. Серебряная кожа. Сегодня он взбешён и зол до невозможности от того, что ему, скорее всего, пришлось проделать – потому его волосы черны так же, как мои. Бледно-розовый лёд его глаз ломается, когда он видит меня. Сетчатка – цвет капли крови, упавшей в воду, растворившейся там и замороженной навечно. Иче Лин. Его одежда заляпана щедрыми брызгами тёмно-багрового и грязно-желтого. Взрывал кого-то по пути? Он входит в комнату так, будто за ним во всём здании и правда никого в живых не осталось. В том числе блох на задушенных крысах. Быстрый взгляд на пятна крови на подушках, на четвёрку нелюдей, пялящихся в потолок с дурацкими и, похоже, уже мёртвыми улыбками на устах. На персиковую бутылку на прикроватном столике. И, наконец, на внушительный бурог в моём паху. Мне не надо ничего ему говорить или объяснять. Никто лучше него не выстраивает последовательность событий. - Как ты прошёл мимо цербера? – спрашиваю я. - Убил, - пальцы его начинают расстёгивать пуговицы рубашки, которую отстирать будет уже невозможно. Я не могу оторваться от его махинаций. - А как узнал, куда меня забрали? - С трудом. Рубашка падает на пол, скатываясь по крепким плечам. Он специально медлит? Есть у нас какая-то особая традиция заниматься любовью в местах, где мы проворачиваем очередную работу или опять нарываемся на неприятности. Война ли это, мирная жизнь – неважно. - А эти? Передоз счастья? – усмехается он, кивая на трупы. Щелчок магии – Иче стаскивает их в одно место, где они не попадались бы ему на глаза. - Наверное. Наркоши, - блаженно откидываюсь на кровать, раскинув руки. В следующее мгновение штаны с меня оказываются сдернуты, а надувшиеся гениталии радуются долгожданной свободе, но только пару секунд – сразу после этого они жаждут ощутить жар и скользкую тесноту упругой задницы моего любовника. Или его язык. И на меньшее не согласны. Его обнажённое тело прижимается ко мне, и я чувствую, что всё это заводит и его тоже. Целый день он отыскивал того, кто знает моё местоположение, чтобы размозжить ему мозги. Несколько часов взламывал магическую защиту бункера, а потом с её помощью стирал в порошок всех, кто не удосужился убраться с его пути. Когда он в ярости, он соображает и реагирует в тысячу раз лучше и быстрее, чем когда спокоен. Как бы то ни было, я знаю, все эти бесконечные сутки от смерти нас обоих отделял лишь один тонкий волосок. Сколько Лину было лет, когда он окончательно понял, чего от меня хочет? Не больше четырнадцати. Что ему было нужно - силы, знаний, дружбы, секса, вечной трансцендентности бытия? Нет. Он хотел меня всего. И, желательно, без предисловий. Моё прошлое, настоящее и будущее. Иче со знанием дела вылизывает мои твёрдые соски, и теперь уже я ощущаю себя рыбой, выброшенной на берег. Спускается ниже, оставляя влажную дорожку на кубках пресса, обхватывает раскалённую головку моего пениса прохладными губами, медленно проводит по ней языком. - О боги… - выдыхаю я. Этот грёбаный напиток выставил мою чувствительность на максимум. Закрыть глаза. Заглатывая член полностью, что не так-то просто, проталкивая его глубоко в своё горло, он заставляет меня выть. Слегка оттягивает мошонку, чтобы я не кончил раньше. - Не волнуйся, я без проблем…смогу тебя жарить столько… сколько потребуется, - говорю я сквозь сбитое дыхание, вцепляясь пальцами в простыни. Три подготовительных заклинания, что Иче всегда использует. У нас никогда нет ничего под рукою – ни душа, ни смазки. Боюсь, у меня уже не хватит выдержки, чтобы вылизать Лина в ответ тоже. Он это понимает и становиться на четвереньки. Мой обезумевший от желания вид заставляет мага хищно облизнуться в предвкушении фантастического секса. Его растраханное многолетним анальным проникновением отверстие, аккурат под мой диаметр, подаётся навстречу без сопротивления и конвульсивных сжатий сфинктора. Он отлично знает, когда это не следует делать, а когда – надо, и лишь тогда он сжимает основание ствола с такой силой, что у меня темнеет в глазах от резкого предчувствия оргазма. Серебряная кожа под моими пальцами, движущиеся под ней мышцы, бисеринки пота вдоль позвоночника. Я – под действием вещества, но я отчётливо ощущаю, что он возбуждён не меньше моего – и для него это норма. У Иче так всегда, каждый раз – до предела. Путешествие в рай на вороном скакуне с неоново-зелёными глазами. Секс с кем-то другим вызывает у него немного другие эмоций. Не такие глубокие. И нужен он ему для иных целей. В том сексе нет ни безопасности, ни доверия. Просто... интерес? То же самое и со мной. Мы всегда возвращаемся к исходной точке. Священный Грааль, мать его, та же сила чувств, пусть Иче никогда и не пил мою кровь. Источник вечно блаженства. Только для него. Он обещает, что никого не подпустит ко мне для секса более, чем три раза. Или, возможно, даже одного раза. А потом… Когда его магия разовьётся, неизвестно, чем это будет заканчиваться для соперника. Он не уточнял. Иче насаживается на мой член сам, ему хочется ещё жестче, глубже и быстрее. Он ненасытен. У его там, внутри, какие-то бешеные нервные окончания, бесперебойно перерабатывающее трение в острое чувственное удовольствие. Он умеет отдаваться ему без остатка, погружаясь в эндорфинно-допаминовое море. Наши крики и стоны беззастенчивым эхом разлетаются по пустому зданию. Перед оргазмом мой пенис напрягается сильнее, раздвигая Иче ещё шире. Это становится для него последней каплей - он кончает первым, жемчужная жидкость разлетается по узорчатому покрывалу. Мои ногти впиваются в его лопатки, оставляя полумесяцы следов, я изливаюсь, рыча, в его горячее нутро. Мне кажется, что из меня вытекает не менее галлона спермы, всю мою душу вывернуло наизнанку. Её и правда немало. Она неспешно скатывается по серебристому бедру. Оглушённые, опустошённые, мы переплетаемся между собой так, как взбредёт в голову. В этом что-то есть – лежать поперёк человека, уткнувшись в сгиб свободной руки. Постепенно проходящая эйфория. Назавтра узнаем, что у нас будет после этого болеть. Как водится. Кое-кто отказывается рассчитывать прилагаемые усилия. Но мне как-то не верится, что афродизиак выветрится от одного лишь раза. Он так быстро не сгорает. Делаю ставку на пять минут в покое, максимум – десять. - Знаешь, - произносит Лин. - Глядя на этих недальновидных ребят, не понимаю, почему я до сих пор тоже не оказался на том свете. С такими-то темпами… - Я тебя возвращал, а их - нет. Да и… психика у тебя покрепче. - Я надеюсь, что покрепче. Потому что я не смогу отказаться, даже если это не так. Умные глаза, холодный розовый лёд. Смоляные волосы начинают синеть, повторяя самое раннее предрассветное небо. Он по-хозяйски небрежно облизывает на разок мои губы. - Расскажешь про магию исчезновения, которую они использовали? Он прекрасно знает, чего хочет. *** Покойный Бартоломео делал отмычки. Изучал замок - или кто-то более ловкий изучал его вместо него - и варганил анти-заклинания. Теперь, с лёгкой руки нашего босса и после небольшой проверки, отмычки делаю я. Точнее, рисую формы под магию исполнителя, которому даже думать не надо. Откуда он узнал, что я на это способен? Откуда вообще берутся все сплетни и слухи? Затихшая было война разгорается снова. Так собираются грозовые тучи, скребя брюхом по крышам и верхушкам деревьев, чтобы выплюнуть грохочущую молнию. За Майлой гонялись, потом на время перемирия перестали. И вот теперь в воздухе опять запахло новой опасностью и следующей фазой противостояния. Дежо Пакс что-то готовил эти четыре-пять месяцев, я уверен в этом. Иначе бы не было такой странной паузы. Не думаю, что он отказался от своей идеи избавиться от группировки соперника, он выбрал другой путь и метод. В последний момент мы чудом выполнили тот заказ, который обещал нам неприятности в случае провала. Такие строгие нравы наводят мысль о связи с тайным двором Дитхизина, не прощающим ошибок. Я не горю желанием узнавать подробности и быть причастным к этой полупреступной кухне. Мне незачем стоять в эпицентре событий. Я – наёмник, исполнитель, со мной связываются – я выполняю, если могу, и получаю свои деньги. Но не более того. Те вечера, которые я провожу в их компании, я не назову самыми лучшими в моей жизни. Они связаны узами дружбы, некоего долга, общностью интересов и врагов. А когда на мою долю выпало чуть больше обязанностей, чем ранее, это понравилось не всем. Я самоуверенный и смотрю на всех свысока. Плохие качества. Бороться с этим сложно, поэтому стараешься на кахири особо не смотреть и контактировать лишь по необходимости. Это создаёт сложный имидж нелюдимого профессионала. Но иногда Лоуренс, Майла или Бинди пригашают меня посидеть с ними за компанию в «Пьяном чариксе», нечто средним между подпольным клубом любителей принять дозу и душным кафе для неофициальных сделок. Всё делалось тут одновременно. Раскуривали травку, выпивали, обсуждали дела и подробности. По всему Ар-Асеже немало таких мест, и я бы не сказал, что они все безопасны. Скорее наоборот. Если где-то кого-то режут – то в их окрестностях. Играет музыка. Десять кахири, и Моти среди них, иначе чёрта с два бы я пошёл сюда. Круглый стол, уставленный маленькими мисочками соусов и закусок, и такими же маленькими мешочками с разовыми порциями различных наркотичеких приблуд. Попроще и полегче, без отходняков; потяжелее, с качественным, полным приходом. А тех, которых пробовать не стоит никогда и ни при каких обстоятельствах, здесь нет. Оно и к лучшему. Я держусь на грани того, чтобы не сорваться и не запихнуть в себя полноценную дозу, а не то жалкое баловство на одного кахири, что меня только дразнит. Ожившие червяки копошатся в моей памяти и отчаянно отказываются перерождаться в бабочек с резными крыльями цвета индиго. Я не верю, что они заткнутся, когда я погружусь в океан химической виртуальной реальности, но это хотя бы перекроет их шум другим. Возможно, чем-то относящимся не ко мне, наконец. Какое из всех этих событий, трижды проклятых Лайелли блужданий непонятно на каких задворках непонятно какого разума, смогло выбить меня из колеи, заставить нервничать? Только бы не события грядущего, как было когда-то в случае с полуночным нападением краборукого махуты… Я не имею способностей к прорицанию, но мой мозг способен улавливать якобы ничего не значащие, незаметные детали, и умеет обрабатывать такие незначительные вероятности, что информация об этом докатывается до сознания обходными путями, не проходя проверку на точность вычислений. Но эти письмена на воде превращают мои нервы в уверенность в том, что грядущее подготавливает что-то страшное, непоправимое и предопределённое для нас всех. И я достаточно принял, чтобы это осознать, но недостаточно, чтобы от этого осознания избавиться. Чем я слышу колебания ноосферы? Я пропускаю, когда они переходят на личности. Начали с политики, перекинулись на политику в нашей криминальной столице, а затем и на состоящих в тесном кругу структуры-синдиката Сана-Кти. За последние несколько месяцев кахири и специалистов в нём ощутимо поубавилось. Сухопарый хорь. Следит за мастерской по производству поддельных бумаг, судебных и гражданских. Сам понемногу выпиливает государственные печати. - И как только адар босс тебе доверяет? – уродливое сочетание лайвахирского жаргона и общевахравского. - Никто не знает, что у тебя на уме. Ты проверяешь, что в мозгах у других, что они задумали, но что мешает тебе вдруг соврать об этом? Комментарии «этому больше не наливать», «ну ты сказанул». Он предпочитает алкоголь, а не стимуляторы сознания. Однако агрессивность в нём какая-то вялая, готовая в любой момент обернуться в дурацкую шутку. - Поосторожнее в выражениях, - произношу с усмешкой, частично вырываясь из объятий мягкого подушечного угла. - Когда я буду тебя дубасить за твои слова, то не сделаю скидку на то, что ты обкурился или пьян. - Да ладно тебе, ты ответь! – он зачем-то перегибается через стол. Потом понимает, что размеры обширной столешницы он не рассчитал, и останавливается на достигнутом положении, вытянувшись по направлению ко мне между тарелками и пепельницами. Хорь делает вид, будто так и было задумано. Я чувствую, что много кому ещё из присутствующих тоже интересно, что я скажу, и я говорю: - Тебя интересуют причины, почему я работаю только на Сана-Кти? А что, ты можешь назвать причины, по которым на него не стоит работать? Мне неинтересно врать и у меня нет амбиций, которые сподвигнули бы кого поподлее на предательство. Это скучно. Моё будущее другое. Сегодня я здесь, а завтра – там, я не вью денежное уютное гнёздышко. Я - существо без корней, и при слове «деньги» у меня не сносит крышу, как у некоторых, и шеф об этом отлично осведомлён. Он умнее тебя – он понимает мотивацию каждого из нас. И использует её. Хорь пропадает уже на середине моей речи, остальные принимают к сведению. Темная лошадка чуть сбросила оттенков темноты, но по-прежнему непонятна. - Слабые аргументы, а точнее, их полное отсутствие, - оппонент мужественно сгребает себя в охапку и перестаёт растекаться по столу. Он смешон, и ему это нравится.- Вот и думаю, что ты убедил его каким-нибудь иным, более доходчивым и приятным способом… Традиционная острота. Всё дело в тоне – он не враждебен, как и его аура, и это заставляет меня усмехнуться ещё раз, выкинув мысли о том, как я бью ему морду: - Оставь свои пошлые шуточки при себе. Всё равно что шутить про проститутку с влагалищем, утыканным изнутри иглами. Это вызывает новый взрыв смеха и хихиканья. Моки в порыве шлёпает меня рукой по плечу. Через час она на этом плече засыпает, а я размышляю, что неплохо бы, чтобы на её месте была Наала. Со всеми своими мышцами и пропорциями она в полтора раза больше и тяжелей меня, однако моим мыслям это кажется совершенно несущественным фактом, не достойным рассмотрения. *** Рыхлые сугробы на берегу незамерзающего озера, проталины – отпечатки следов приходящей издалека весны. Морис с Нельг, смеясь, делают полые сферы из воды – у кого больше. Саа удалось сплести сегодня парочку хороших и сложных заклинаний. И мы оба заслуженно отдыхаем перед следующим заходом. - Они же сироты? – спрашивает Ииска, кивая головой на играющих гиен. - Да. Я за ними слежу, а они – за мной. - У меня тоже никого нет. Единственный ребёнок. Мать скончалась при родах, отец умер от болезни. Да и кто в наше время может похвастаться совершенно полной семьёй? Поэтому мы и живём кланами. Меня не воспитывает – опекает дядя, он достаточно богат, чтобы обеспечить мне учёбу в Эдельвейсе. Он не интересуется мной и потому не бранит за неудачи, я не слышу от него никаких «нахлебник» и прочих упрёков. Я его вообще не слышу – он живёт далеко. Он выполняет свой материальный долг, а в остальном ему наплевать на меня. Кто бы другой радовался подобной свободе. Мне становится неловко от того, что я не спросил его об этом сам, раньше. С его чувствительностью он может обидеться на это, придумав себе своё объяснение. - Ты не рассказывал – я не знал, - произношу я. - Не спрашивал не потому, что мне всё равно, а как раз наоборот. Понимаешь? Всё-таки это не моё дело, да? Лезть куда не просят… - Я понимаю, - сай поднимает на меня свои голубые глаза. Он не сердится на меня и не думает, что это отговорки. Как камень с души. Его ранит любая мелочь. Зато теперь я знаю в полной мере, почему он всё время просит меня обнять его, зачем ему это нужно. Никакого сексуального подтекста, он ищет обычного тепла и прикосновений, которым можно доверять, в которых можно расслабиться и не ждать тычка откуда-нибудь. В этом отношении он всё ещё дитя… Я надеюсь. Иначе мне будет фантастически неловко. - Ты будешь на моём экзамене? – словно услышав мои мысли, горностай подбирается ближе, собираясь устроиться в моих объятьях. Отказать ему я не могу. – Смотреть, что будет. Я сдаю его уже второй или третий раз. - Отчего бы не посмотреть? О боги, Саа, только не ёрзай! Ты хоть сам понимаешь, что твоё тело слишком нежное на ощупь и ты находишься в моём личном пространстве? - Главное, чтобы я не вытянул «тот самый» билет. - Тот самый? - Тот, благодаря которому я снёс в том году половину каменного забора хамру. Но лучше уж забор, чем кому-нибудь в лоб, - вздыхает он. Даже с оружием, созданным для разрезания магических нитей, необходимо знать, куда бить и где именно резать. Если целить в горловину, в которой уже после использования и стекания по ней шайе толку мало, то заклинанию это не повредит. Нужно метить в центровые узлы, ключевые знаки, изгибы преломителей магии. Нужно отсекать змее голову. С таким обилием неудавшихся заклятий, как у Саа, я научился это делать едва ли не с закрытыми глазами. - Ты стал чуточку увереннее, это заметно, - сообщаю я магу. Он обхватывает мою руку, прижимая к груди, словно это его собственность. - Отчасти потому, что Нэхи, наконец, от меня отстал и сосредоточил весь свой удар на тебе. Как я и предупреждал, помнишь? Устранит тебя – устранит меня. - Погоди, последняя фраза – что ты имеешь в виду? - Да так, ничего. Этот тигр ненавидит сорняки, которые мешают или угрожают священной лозе его жизни. Так говорят. *** - Ты слышал когда-нибудь о том, кто такие bohemian? – один из вечеров, когда Лалута пришла на занятие, а после этого у неё сохранились силы, чтобы остаться. Обычно она ночует в комнатке над аптекой, в которой работает. - Нет. Хотя… - колеблюсь я, копаясь в ворохе книг в моей голове. – Стоп. Точно нет. - Твоя проблема в том, Дей, что устные легенды редко попадают на страницы изданий. Только очень старые и интересные легенды, в виде сказок. А сказок ты не читаешь. - Просто редко, - поправляю я в некотором смущении. – Так что за bohemian? - Народ небесных путешественников. На Вахраве это слово не подходит для того, чтобы называть им наших мигрирующих кочевников или нищих вороватых скитальцев. Не подходит для бродячих цирков и ярмарочных шутов, не имеющих пристанища. Они другие. Как удуг-улы, но они не удуг-улы. Я видела однажды. Она говорит, отсекая лишнее от камня слова, как скульптор, чтобы явить сокрытую в нём фигуру, истинный смысл, который не скажешь по-другому. Забывает про свою телепатическую природу, а над головой её, вопреки этому, сам собой формируется сен-образ.Я не дотрагиваюсь до него талслу, боясь разрушить. Но мои глаза видят, и я расшифровываю. Бесконтактно. Ерден улыбается. - Одни танцуют, другие исполняют особую музыку, которую, кажется, можно пощупать. Одни держат канву, а другие вышивают. Но что они могли делать раньше, не будучи запертыми в тисках Вахравы? Не будучи пойманными? Её хвост вдруг дергается, и исполняет какой-то элемент, чрезвычайно медленно, плавно повторяя сложную витую траекторию. - Смотрящий забывал обо всем на свете, кроме очаровывающих, неземных движений, - мечтательно продолжает она. – Песня на неизвестном языке прогоняла все лишние мысли. Вместе они гораздо больше, чем два таких кахири по отдельности. Притягательное движение неумирающей свободы. Это называют чарами, потому что объяснения их умениям нет. На Вахраве есть только строгая магия по определённым законам и правилам. Чары – это привилегия существ, кахири не являющимися. Возможно, кто-то из таких залётных и научил bohemian танцевать гипнотический вальс, завораживающий полонез, останавливающую время польку, дурманящий рассудок менуэт. Если правда, что они существуют. - А ты сразу думаешь, откуда это учение взялось? – угадывает Лалута. – И где его таинственные представители теперь? Я больше никогда не встречала их. - Почему ты вспомнила именно сейчас? - Не знаю, Дей. Ты ведь тоже - иной, и я это увидела сразу, с первого взгляда. Но ты не bohemian. Новая загадка. Можно списать всё на детское восприимчивое воображение, на дистанцию старой памяти. Но Лалута не стала бы врать. Они проходили через её село, звеня ножными браслетами. Те, кто выглядят, как кахири, чтобы выжить. Оборотни. Безвредные, пытающиеся сосуществовать - затерянное племя адоптеров. Смотрели печальными глазами, уходя в леса от слишком пристального внимания отрядов дуумвира, зачищающих район. Одна из них чуть подпрыгнула в единственном па, поведя хвостом из стороны в сторону – мелодичный короткий звон монеток на голубом льне, и напоследок, переборов грусть, улыбнулась маленькой рыжей девочке, что смотрела, как они пропадают за поворотом. Благодаря разрывам ирреальности, регулярно производимым Вахравой, мы далеко не одни на этой планете. Я боюсь представить, кладбищем скольких покинутых странников-поневоле она стала. Укуси меня Гайвар, какое количество страданий должен ещё впитать наш мир, чтобы, наконец, разрушиться под их тяжестью и провалиться в тартарары? *** На этот раз, когда Нэхиэль подкарауливает меня на галерее, рядом с ним никого нет. Он бесцельно слоняется между витыми колоннами, попинывая камушки, и ждёт. Краснота гнева и фиолетовые переливы предвкушения расправы на его ауре отсутствуют. Всё, что на ней есть – это то, что ему очень скучно меня ждать. Правильно, меня. Кого же ещё-то? Будто я его пассия, твою мать. Он жене своей столько внимания уделять не будет, как в эти триместры - моей скромной персоне. - Стой, Бала Ахадга, и прибереги свои когти для другой драки. Завтрашней, послезавтрашней…неважно. А сейчас нам нужно поговорить начистоту, - никогда раньше я не видел его таким серьёзным. Не удивлюсь, если для большинства, к кому Клэбер претензий не имеет, он такой всегда. – Принято? - Принято, - отвечаю я. Что его настроило на такой лад? Где его глупые потасовки по надуманным поводам? С этим ли кахири они происходили? Мне не верится. Снега на клумбах остаётся совсем немного, он весь изрезан лучами. Они вырубают в нём тонкие и прозрачные слюдяные пластинки, похожие на сточенные сюрикены, превращая из мягкого нагромождения замёрзшей воды в груды хрупкого горного минерала. По бокам мощёной дорожки течёт талая вода, мокрые извилистые стволы деревьев аллеи надеются больше не покрыться инеем с рассветом, но надеются зря - до Ручвеена ещё неделя. А до начала экзаменов второго триместра – чуть больше месяца. Он выбирает скамейку почище и садится. Я устраиваюсь на противоположном её конце - по моему мнению, в любой момент этот тигр способен выкинуть фортель. - …Сначала мне не понравилась твоя заносчивая, самоуверенная физиономия всезнайки, - начинает Нэхиэль. - Типа «есть тупые, недалёкие кахири и есть я». Такой замечательный и талантливый, а все вокруг бездари. Ты задираешь нос, я задираю нос – всё логично. Акулы не любят друг друга, эту антипатию не передать словами. Детские игры, как говорил мой папаша. Готовит к трудностям большой взрослой жизни, где каждый будет тебе глотку грызть, если ты сам не разгрызёшь первым. А потом всё поменялось, и перестало быть игрой. Ставки возросли. Всё по-настоящему, без шуток. - Пока я изменений не вижу. Они вступили в силу с этого утра? Он игнорирует мой сарказм: - Да, можно и так сказать. - Мне объяснять, почему ты мне не нравишься? По правде говоря, мне на тебя глубоко наплевать. - Я в курсе. Он бросает на меня оранжевый, настороженный и напряжённый взгляд исподлобья. Я молчу, давая ему продолжить свою речь. - Зейде Дед стар и плох, об этом везде судачат. Когда он… она уйдёт, к власти придёт другой дуумвир. Он начнёт делать перестановки в своих отрядах. Выкидывать тех, кто был ему врагом или снискал немилость, возвышать приверженцев и нанимать новых, что будут верны ему за такую привилегию. Друзья его клана и дома, экономические союзники. В отрядах не бесконечное число мест. Мест командиров – ещё меньше. А дуумвир – вообще один. Он загадывает настолько далеко свою возможную желаемую судьбу? - Оу. Не думал, что ты богат настолько, - единственное, что вырывается у меня от удивления. - Неужели ты думаешь, что этого достаточно? Важнее способности, которыми я обладаю. Однако я не так наивен, чтобы полагать, что всё просто и линейно. Внезапно взяли в отряд, немного повоевал, и тебя сделали командиром? А как же… соперники? – в его голосе прорезаются шипящие нотки. От меня научился?- Да, я слишком молод пока… а дальше, кто знает? Никогда не рано просчитывать варианты. До какой степени это будет маловероятно потом? Бойцы и командиры стареют и уходят на покой, а на смену им приходят новые, вроде меня. Отряды – чёрт с ним. Туда берут лишь лучших, самых одарённых и умелых. Возьмут тебя в какой-нибудь смежный с моим, это я переживу и воспрепятствовать назначению вряд ли смогу, но попробую. А вот в борьбе за остальные места подле дуумвира я спуску точно не дам. В этом деле мне сильные соперники не нужны, так что прочь с дороги. Советую тебе сидеть теоретизировать на какой-нибудь замшелой кафедре, а в политику и в таши не лезть, если тебе шкура дорога. На языке вертится: «Что ты городишь, придурок? На солнце перегрелся?» Но вместо тирады произношу: - Это похоже на длинный, сложносочинённый комплимент, Нэхи. - Можно сказать и так, если ты не понял сути. - Ты же меня ненавидишь? - Ты меня бесишь. Но у моих чувств, как видишь, более материальная и обоснованная причина, чем тебе казалось ранее. Я в этом уверен, и мой отец уверен. У тебя абсолютная память, и, сука, ты не ошибаешься в написании заклинаний. Никогда! И мало где вообще допускаешь ошибки. Ты, тварюга, даже практики свои подтянул с горем пополам! - Я полагаю, нам обоим найдётся работа. - Ты не слушал, Бала Ахадга? На первых порах – да, найдётся. Но не потом. Предположим, мы оба станем почетными командирами государственных отрядов. Умрёт Зейде Дед, и что? Ты – лоа, Синклит проголосует за тебя, чтобы иметь ещё больше влияния на дуумвират. Так что вот, пока всё не зашло слишком далеко, предлагаю тебе самоустраниться. - А иначе что? - Ты будешь мёртв или в тюрьме. - Отлично. - Что отлично?! - Что теперь мы будем играть по общим правилам… То есть – без правил. Как я это люблю. *** Ситуация в городе накаляется. Мелкие крысы бегут с корабля, чтобы их не задело приближающимся штормом. Миром разделить сферы влияния не получилось, переговоры сорвались. Холодная война становится ещё холоднее и подлее. Мешают делам друг друга, перехватывают заказы, поставщиков, покупателей, переманивают к себе специалистов-саев и профессиональных ташей, работавших на одну конкретную сторону. Это напрямую касается меня и моих финансовых дел, но сосредоточиться на этом я не могу. Впервые в одном из своих бессмысленных снов я увидел связность и узнал имя. Эти сны не глубоки, они не достают до сути, царапая по поверхности. Я не дёргаю с остервенением пучки проводов из своей головы, чтобы обнаружить, что меня нет. Звезды не истираются в звёздную пыль, они на время померкли и притихли. Этот мир, эти кахири с их культурой и обычаями, проблемами и страданиями, умиранием и борьбой, заслонили их. Я хотел видеть иное, и я видел. Про себя. Про них. В городе грязная вода и грязные каналы. Испорченная кровь, венозный поток, из которого потрачен кислород. Нет звонкого гонга по утрам и прекрасной монастырской изоляции на краю земли. Я скучаю. Признавая наличие всей той грязи, что я успел навидаться и что ещё предстоит увидеть и почувствовать, пропустить через себя, точно боль от удара, я понимаю, что скучаю по той чистоте и простым занятиям. Я видел, как копошатся слабые за жизнь, а сильные сражаются за неё, а теперь вижу, как копошатся и бьются за деньги, территории влияния и призрачное уважение. Те, у кого нет ни слабости, которой хотелось бы помочь, ни достойной силы, которую можно было бы уважать. Я вскрыл достаточно мозгов, чтобы увидеть - там у каждого то же самое. Незыблемые, невероятно тупые и ограниченные правила, по которым они играют, пока не помрут. И дело не в преступниках и мафиози – с ними всё понятно. Но почему таковы остальные? По приказу я препарировал разум одного лоа и понял, почему их ненавидят крестьяне. Что бы сказал Ригос, если бы узнали, чем я тут занимаюсь в свободное от учебы и учения других время? Выпутываться из силков, рваться из когтей захлопывающегося капкана не так-то просто. Оставляешь клочья своей шкуры на снегу. И Майла вместе со мной. Мы надеемся, что на прямые столкновения Дежо-Пакс не решится, опасаясь охраны города. Но в этом году Танкред зимует в Дитхизине, решая политические вопросы на заседаниях совета. Однако если эти столкновения всё же произойдут, я сомневаюсь, что Сан-Кти устоит. В течение многих месяцев кто-то подтачивал корни его некогда пышно цветущей организации, и ветки отмирали. Мы на краю обрыва и тщетно надеемся, что призма обрушения пролегает не под нами. Потому что спиленные у основания корни больше не держат землю в своей власти. У Сана-Кти ещё есть и силы, и кахири, и хорошие связи. Он старый волк, который знает все хитрости. Поможет ли ему это? - Налла-Пама, ректор попросил меня, чтоб после пары я направила вас к нему, - пожилая колдунья с постоянным заклинанием на глазницах, корректирующим зрение. Зал, обшитый изнутри плитами из камня, пронизанного сетью заклинаний, изолирующий практически любую магию. По нему стекают остатки недоделанных заклятий, что смастерили студенты-саи. Я всего лишь наблюдаю за их техникой, каждый раз. Считать это потешным или странным они перестали тогда, когда я, используя талслу, сплёл из обычной нитки идеальную модель заклинания, способного по кирпичику разнести пол-корпуса. Нэхи, наверное, не устаёт молиться Вахраве за то, что я ни в меньшей степени не родился магом. Ректор. Коринг. Мистер деловая колбаса. Что ему могло понадобиться от меня? Обыкновенно все свои вопросы я решаю с главами кафедр, до него ничего не докатывается и не требует его непосредственного участия. - Присаживайся. Кажется, за время зимнего безделья его пузо стало толще. Я не могу утверждать однозначно, потому что сенсоры я держу при себе. - Хвалить? Ругать? – сразу уточняю я, растягиваясь на низеньком кресле по лайвахирскому образцу. Кахирская подушка, иностранная спинка – что-то новенькое. - Ни то, ни другое, - он держит в руках какие-то официальные бумаги. Красную печать, болтающуюся на конверте, я где-то уже видел. То, что я не могу точно вспомнить где, мне кажется чертовски нетипичным. - Специальным приказом тебя и ещё некоторых ребят переводят в хамру Дитхизина – скорее всего, в «Мантикору». Столица столиц часто отзывает понравившихся перспективных студентов себе на воспитание. Это нечестно по отношению к регионам, но таковы их привилегии. Конечно, ты вправе отказаться, если категорически против. - Ясно. А разве вы обязаны каждого вызывать к себе в кабинет, чтобы сообщить это? Моя резкость, смешанная с догадливостью, ему несколько неприятна. Коринг почти морщится, демонстративно встряхивая пустым конвертом. Его содержимое на столе под таким углом, что буквы не разобрать. - Узнаёшь герб? С внутренним сожалением качаю головой. - Это герб дома Совещателей, а именно – карро Танкреда. На случай, если ты будешь отпираться от перевода, он приказал тебя как следует… уговорить. Понимаешь, о чём я? - Нет. В чём дело? Перевод так перевод, я не возражаю. Он знает о том, кем я подрабатываю? Я выкручиваюсь и до сих пор не помер с голоду со своими учениками. Подозревает ли ректор, каким образом я добываю эти деньги? - Но почему я? У нас полно менталистов гораздо лучше меня. Или их тоже берут? - Как почему? – усмехается Коринг, откидываясь на атласную спинку. Чувствует моё напряжение. – Мудрый карро полагал, что ты будешь допытываться о причинах, и написал их. У тебя, дитя бездны, прямо-таки фантастическая живучесть, наглость и способность притягивать на себя все неприятности, которые только возможны. Можно выпустить тебя в открытое поле, и ты найдёшь удуг-ула, которого никто лет сто уже не видел. Впрочем… Каждый дуумвир каждый год просеивает огромное количество подающих надежды кахири. Я дам тебе добрый совет: не строй иллюзий, мальчик, не размечтайся раньше времени. Лучше учись, как следует, и работай над собой. Это он верно заметил. Хорошее наставление. Не будь парнем из «Больших надежд». - Спасибо, - совершенно честно говорю я. Когда я только пришёл сюда, он так скептически поглядывал на меня. Оправдал ли я его ожидания? Ну, по крайней мере, библиотека пополнилась как минимум тридцатью восстановленными, прежде нечитаемыми фолиантами. А само здание хамру – целыми стенами, потому что горностай Ииска больше их не сносит. Приказ-пожелание Танкреда. Так вот почему Нэхи завел тот разговор и вёл себя совсем по-другому. Его агрессия повзрослела и взяла в лапы новые, суровые и неизвестные мне инструменты. Быстроногий, какой-то перепуганный посыльный настигает меня у ворот. Ещё послания? Не много ли на сегодня? Солнце закатывается за горизонт, скоро стемнеет. Я разворачиваю, внутренне холодея. Это предупреждение, последние роковые известия. Нападение на особняк Сана-Кти. Совершенно неожиданное, открытое, бесцеремонное, среди бела дня, несмотря на городских стражей, которые предпочли не вмешиваться. В том доме собрались на экстренное совещание ближайшие к боссу мафиози, смотрители за делами каждый своей отрасли. И наши «генералы» там были тоже. И охрана. Они сами планировали нападение завтра, но не успели. Они прогадали и с временем, и с безопасностью. Неизвестно, кто смог выжить. Ничего пока неизвестно. Надо сваливать из Ар-Асеже как можно быстрее. Сегодня ночью. Или хотя бы заныкаться туда, где никто не найдёт в ближайшие несколько недель. С этими мыслями я пробираюсь по потемневшим улицам. И я даже замечаю их маскировочные, антителепатические тени. Атака этих пятерых молниеносна и сокрушительна. Ударивший током собственный ханджар – я больше не мог им воспользоваться; магия, впечатавшая в стену и чуть не вышибившая из меня дух, сбившая с толку сенсоры; постоянно подпитываемое и тут же разрушающееся об прото-хитин заклинание, на считанные секунды зафиксировавшее меня неподвижно на одном месте. Дальше оно предсказуемо распадается, разложившись на составные части. Но этого времени им с лихвой хватает, чтобы подобраться и накинуть на меня извивающиеся, несъёмные путы. А сверху – пузырь грубой мешковины, пахнущий ирлагаттой. Великий Аохиджи, оказывается, меня так легко поймать? *** - Моё имя – Изиль Хосир. Дежо-Пакс – всего лишь прозвище, и я не люблю, когда меня так называют в лицо. Изумрудно-зеленая, очень гладкая, будто полированная чешуя с переливами в синь -хвостовые перья павлина. Два аккуратных, холёных выступа гребней, идущих параллельно друг другу от надбровных дуг к затылку, и пропадающих там. Крашеные ногти. Серьги в ушах – не золотые, серебряные, иначе это выглядело бы чересчур, запредельно пошло на фоне такого интерьера и его одежды. Наследник богатого семейства. Много ковров, преобладают тёплые красно-черно-желтые тона, темно-коричневое дерево с вензелями позолоты. Всё для удобства и сохранения тепла – как любят мерзлявые ящеры. Налёт модного лайвахирского шика в мелких деталях, вроде маленького столика с очень острыми углами. Он передо мной, на нём услужливо расположены вино и тарелочки с чем-то, напоминающим еду, и вазочки с несколькими видами традиционной кахирской растительной наркоты. Неуместное гостеприимство, когда за моей спиной дежурят строгого вида сай-таши в количестве восьми штук, а запястья мои до сих пор удерживают змеи нервущихся верёвок. Я не понимаю, что я делаю здесь, помещённый на широкую малиновую оттоманку с узором из поющих птичек. Изиль ждёт моей реакции. Я тупо хлопаю на него глазами. Представляться я не намерен, он сам прекрасно знает, кто я такой, если велел поймать. А природная вредность не позволяет мне задавать очевидные в такой ситуации вопросы, чтобы развеселить его. Первым терпение, естественно, заканчивается у кайлихири. - Угощайся, - произносит Хосир, забираясь с ногами в кресло, рассчитанное едва ли не на троих таких, как он. Подходит женщина и освобождает мои руки от путов. - Вы мне предлагаете наркотики? Прямо так, сходу? - Почему нет? Когда твоё напряжение спадёт, ты станешь разумнее и сговорчивее. - Для меня требуются дозы побольше. Хотя вы явно не в курсе. Пригоршня скользких, мыльно-сладких грибов. - Вы мне не сказали сакраментальную фразу «не дури» и всё такое, - замечаю я, пропустив эту дрянь на самое дно пустого желудка. Превосходно. Я всегда забываю, что мне лучше так не делать. - Я чую, что ты опасен. Опасен, но предсказуем. Твои малютки-ученики под колпаком у моих хороших знакомых. - Я знаю, - моему угрюмому тону может позавидовать любое похоронное бюро левлитов. Дежо-Пакс - шем, и весьма неслабый. Его ментальный щит похож на жидкое зеркало, а под ним почти невидимо перетекают талслу или канну. Сколько их и какие они, он скрывает на отлично. Почему я раньше никогда не слышал о том, что на самом деле босс враждебной группировки - телепат? Вот как ему удалось сколотить столь эффективную и слаженную команду – они ничего от него скрыть не могут, он собирает их между собой, как психически сопоставленный и подходящий пазл. Он не полагается на них вслепую, и чувствует, когда кто-то недоволен или скрывает что-то. Мои гиены не из тех детишек, которых можно запугать и заставить плакать от грубых угроз, сказанных прокуренным голосом. На их конечностях браслеты антимагических верёвок, чтобы они не могли ни колдовать, ни бежать. Чьи-то высокие, нечёткие фигуры болтают в освещении магического бра на деревянной стене. Морис и Нельг сверлят их внимательными и злобными взглядами. Дикие, решительные зверьки. Свяжите им челюсти, чтобы они вас не покусали. Дайте им повод – и они сбегут. Изиль не дождётся от меня вопроса «зачем ты их схватил». И вообще «зачем». Это его проблемы – донести до меня свои претензии и пожелания. Минут пять ящер выжидает, рассматривая меня, изгибая в хитрой, почти незаметной улыбке зелёные губы, а затем тянет: - Да, не вижу я, чтобы ты метал в меня грозные молнии и не находил себе места от злости. А ведь так мне тебя описывали. Выходит, твой ум сильнее, чем твоя ярость. - Не всегда. - И ни единого признака того, что наркотик начинает действовать. Ты прав, эта доза для тебя маловата. Он надеялся, что я поплыву, что ли? С такими ещё тяжелее дело иметь, по-моему. Если он, конечно, не подумывал просто штурмовать мой мозг и тем самым разрешить все трудности и узнать всё, что ему надо. Но не поздно ли получать информацию таким низким способом, когда они разорили и сожгли резиденцию Сана-Кти вместе с приверженцами? Вряд ли в этом есть хоть какая-нибудь необходимость. Хосир из тех кахири, чьей уверенности в себе можно позавидовать. Он командует своим сай-ташам перейти в полном составе в соседние комнаты. Конечно, они мгновенно появятся, если что, но… не рискованно ли это в отношении такого придурка, как я? - Не боишься оставаться со мною наедине? - Кто? Я? – со смехом произносит Изиль. – Ты у меня на мушке, не учитывая того факта, что я - шем сильнее, чем ты. Вздумаешь причинить мне вред, как твоих Норис и Мель – как их там? – мгновенно превратят в пережжённый фарш. Ты это понимаешь так же ясно, как и то, что их отпустят, если ты будешь паинькой. Ты чувствуешь, как они сидят со связанными конечностями, а напротив них – мои головорезы с передатчиком. - Не напоминай. - Так что, видишь, у меня все основания чувствовать себя превосходно. - Толкай уже свою телегу. Самому-то не надоело резину тянуть? - Раньше начнём – раньше закончим? Давно пора, - самодовольные смешинки из его тёмно-синих глаз пропадают. – Мне нужен качественный секс. От тебя. Я каменею, копируя какую-нибудь серую горгулью на фасаде. Честно – это не просто последнее, что пришло бы мне на ум, вздумай я гадать, - это вообще не рассматривалось бы! В Ар-Асеже, как и в любом другом крупном городе, есть бордели и прочие увеселительные заведения сомнительной морали, и там достаточно несчастных шемов на любой вкус. Наверняка будет пара мальчиков, хотя они рождаются раз в десять реже, чем шемы женского пола. И не-шемы тоже там присутствуют – для тех, кто таких сторонится. О чём этот Дежо-Пакс вообще думает?! «Боевой телепат – это машина смерти». - Сила талслу равна силе ощущений. Пропорция, прямая зависимость, - роняет Изиль, словно отслеживая ход моих мыслей. – Мой вёндхо достаточно велик, чтобы испытать это и остаться в целости и сохранности. Любитель острых ощущений? Я удивляюсь, что у такого богатого кахири до сих пор нет карманного ручного любовника с кучей ловких щупалец. Или тот был, но резко надоел? Вопрос «почему я» после всех размышлений остаётся без ответа. - Я не единственный менталист в Ар-Асеже и далеко не самый привлекательный, - констатирую я без особых эмоций, словно бы невзначай зачёсывая чёлку назад. Собеседник едва заметно хмурится, а потом его лицо принимает прежнее выражение: - Твоё тело интересует меня не в первую очередь. И вообще, не прикидывайся. Ты из группировки Сана-Кти, я одной этой фразой мог бы всё объяснить. Но… да, я присматривался к другим, и знаешь что? Либо это обычные шлюхи, слабые, затюканные потоком клиентов, что их насилуют, и потому потерявшие к сексу интерес; либо – менталисты родом из высшего общества. А за спиной у каждого из таких привилегированных кто-то есть: клан, семейство, старшие браться, дядьки и тётьки, наследства в виде фабрик и заводов, политическое влияние, мешки и мешочки денег. Это не прошло бы незаметно и бесследно. Они не согласились бы добровольно. Женитьба? Вот глупости. Украсть, как тебя? Обиженные наймут какого-нибудь профессионального отморозка, чтобы достать меня, объявят вендетту и мне самому, и моему бизнесу. Не успокоятся, пока я не буду стёрт с лица Вахравы. Как-то это не вполне может устроить меня, да? Иметь сильных врагов, когда нужны сильные друзья - нелогично. А за тобой никого нет, никто не вступится за тебя, в особенности этот трусливый и старый Сан-Кти. Твои друзья-товарищи, ученики – квёлые и бесполезные, потому что слишком юны и неопытны. Это ты один защищаешь их от опасностей внешнего мира, берёшь на себя ответственность оберегать их, если что-нибудь пойдёт не так. Ты не будешь отрицать, что если получится собрать их в кучу, она не организуется сама собой. Без твоего присутствия, координации и поддержки, они – безголовый, парализованный зверь. Сам понимаешь, эти кахири ничем не смогут тебе помочь, когда ты выйдешь отсюда, даже если тебе придётся выходить отсюда не раз. Тебе нет защитников среди живых, хэми Бала Ахадга. Дитя чёрной бездны, брошенное дитя. Перед внутренним взором проносятся видения растерзанных внутренностей гигантского космического паука с золотой пыльцой, сочащейся из срезов и разрывов. Бедное, несчастное животное. За что его так? Ведь он не сделал ничего плохого. К горлу на миг подступает тошнота. Машинально хочу протянуть руку к бокалу с вином или вазочке с грибами, но останавливаюсь. Не надо, чтобы я начал галлюцинировать прямо сейчас, на виду у него. Жестокие слова Изиля – неоспоримая правда. Возможно, горькая, но я другой правды не знаю и не вижу. Я отстаиваю свою точку зрения, свои права, на меня сыпятся неприятности и задачи, которые я никогда не решал, а приходится. Против целого мира и мнений - киль корабля, встречающий бурные негостеприимные воды, борющийся с их неуправляемыми течениям, водоворотами и бурунами. Если за мной кто-то есть, это лишь означает - я веду. Когда сначала мне кажется, что ведут меня, всё оборачивается иначе. Бушприт, носовой киль. А потом уже судно и экипаж, сворачивающий паруса перед штормом и привязывающий себя к мачте. И дальше эта роль не измениться, только станет хуже и труднее. - Ясно, - единственное, что я могу сказать. – Я не имею права отказаться. Молодой босс вражеской группировки пробует исправить то тщательно дозированное, необходимое подавляющее впечатление, что произвели его слова - они были нужны для того, чтобы я лучше понимал своё отчаянное положение здесь. Однако ему не нужно, чтобы беседа и дальше протекала в этом русле. - Ты когда-нибудь делал что-то подобное? – сенсоры Изиля волнообразно шевелятся под зеркальным слоем ауры и щита. Змеи в ровно натянутом шёлковом платке, серебристые спины рыб под поверхностью озера. Секс с применением талслу. - Нет. - Ты имеешь в виду… «Что ты девственник?» - Нет. Я имею в виду именно то, что ты спросил. Он пытается вспомнить, сколько мне лет, и прикинуть, сколько мне было, когда я этим девственником быть перестал. И при каких обстоятельствах. - Ты будешь сопротивляться? – продолжает ящер. - Нет. - Предпринимать попытки убить меня? - Нет. В таком случае мне и моим гиенам не выбраться отсюда живыми. Это логично. - Значит, ты будешь послушным мальчиком? - Если ты этого захочешь. Моё хладнокровие как нетипичнейшая реакция на такую ситуацию, зарождает в нём предвкушение и азарт в ещё большей степени, чем ранее. - Я думал, с тобой будет сложнее, - признаётся Хосир. Равнодушно пожимаю плечами. Меня это не трогает. Ему этот стиль начинает нравиться. Он полагает, что в лапы ему попалось нечто стоящее. «Веди себя достойно», - советовал покойный настоятель Ригос. Так и есть. Это всегда помогает. - Тебя нужно вымыть как следует. Мы же хотим, чтобы всё было гигиенично, не так ли? Может быть, отчасти это необходимо, чтобы прощупать меня всего заранее. Убрать подальше одежду и коварное наследие махуты, отрезать возможности спрятать оружие или заклинания. Изиль беззастенчиво лапает меня, где хочет, делая вид, что просто отмывает грязь, но мне старательно всё равно. Это ничего не значит. На его лице – довольная полуулыбка. Ему нравится, что мой тонкий скелет покрыт оболочкой из крепких мышц, которые он сейчас с упоением месит пальцами, разгоняя мыльную пену по мокрой шерсти. - Правильно, ты же шем-таш… - бормочет он, словно бы сам себе. Душистое мыло, а не привычная корумчатка. Сушит мех заклинанием. Расчёсывает гриву. Он играется со мной, как с живой куклой. Искренне надеюсь, что у него нет в планах надеть на меня какой-нибудь странный наряд. Это будет слишком унизительно. Но Изиль, слава Великому выдру, не собирается этого делать. В неспешных приготовлениях - своя неотвратимость логичного завершения, медленного, со вкусом, подхода к кульминации. Так действуют палачи. У меня будет последнее желание? Он знает, что птичка не вырвется из клетки. В этом всём - какая-то особая тревога, ощущение будущей боли и беспринципного принуждения. Изысканные и торжественные приготовления к ритуальному самоубийству. Как я буду чувствовать себя после всего этого? Мне будет казаться, словно меня вываляли в грязи? Мне захочется умереть или отомстить любой ценой? Я не хочу того, что должно случится. Того, чего не избежать. Возможно, его щупальца разорвут моё вёндхо, и он не станет прежним – погибнет навсегда. Какого уровня он шем? Вдруг именно по причине такой ужасной смерти у него постоянного любовника и нет. Он замирает с расчёской в руке, скептически прищуривается на меня и выдаёт: - Да… если бы не глаза, оно выглядело бы неприятно. А так они уравновешивают композицию лица, фокусируя всё внимание на себе. Он смягчает свои выражения. Хотя, может, и правда так думает. Мне везёт на извращенцев. И у меня нет выбора. В спальне задёрнуты шторы на окне, которого за ними нет, – оранжевые, как заходящее солнце, с золотистой бахромой. Над широкой кроватью – полог. И неизменные ковры, и неизменный камин с цветами и курениями на белой гранитной полке над ним. Форпост против зимы. Всё казалось бы душным, если бы приятно не пахло чистотой и какими-то цветочными духами. Я стою среди всего этого небрежного богатства и на мне ничего нет, кроме простенькой траурной серьги в ухе. Изиль скидывает халат из жёлтой тонкой ткани, кольца браслетов и серёжек драгоценно и приглушённо сверкают поверх зелено-синей чешуи, как ленты рек сквозь тайгу, если смотреть с высоты птичьего полёта. Я оглядываю его с ног до головы. Молодая фигура, только и всего, без особо выраженных мышц или какого-либо жира. Домашний экзальтированный телепат. Ничего внешнего, что вызвало бы у меня дикую неприязнь, нет. Дикую неприязнь вызывает его внутреннее. Его намерение. То, как он на меня смотрит. Будто я неживое, или неразумное - жареный деликатесный омар в меду, поданный к желанному обеду. Качественный, но бездушный предмет. Здесь мне отказано в качестве субъекта. Он ловит мой изучающий ледяной взгляд: - Задери меня Лайелли, любой другой хотя бы волновался на твоём месте! Стеснялся или стыдился. Ты ведь не какая-нибудь прожженная шлюха с борделя. «У меня нет выбора», - снова повторяю я мысленно, а вслух произношу: - Меня не надо успокаивать, как ты к этому готовился, наслушавшись историй о моём дьявольском нраве. Это ведь к лучшему, верно? - Да, но вопрос в том, почему в этом нет необходимости? Он подозрительный или всё-таки любопытный? - Что мне нужно делать? – со вздохом пресекаю я дальнейшие его измышления на мой счёт. - Переплети талслу с моими. Так, как спариваются змеи. Видел когда-нибудь? Заблокируй в своём разуме то, что может помешать, лишнее. Оставь доступ к чувственным ощущениям твоего тела и мыслям, что на поверхности и приходят сейчас. Дай мне управлять ими, ориентироваться на них, выискивая, что может понравиться. То же самое поле деятельности я оставлю для тебя. Забирайся в мои центры удовольствия и сделай то, чего я хочу. И чтобы я не разочаровался. - Хорошо. Я понял. С наших тел снята одежда, настало время снимать её с наших разумов. Я отключаю слой за слоем свои защиты, ментальные оболочки расходятся, как шторы кулуаров. Голые мысли и чувства, не замаскированные ничем. Постороннее я отпихнул, отделив от сознания высоким крепостным валом по методу, схожему с методом коумитов. До их совершенства мне ещё далеко. Зеркальная завеса распахивается – стена рухнувшей воды – и я вижу чужие щупальца, свёрнутые в клубок, а теперь тянущиеся к моим. И боевые, и мягкие. Возможно, я смог бы отсечь несколько штук, прежде чем они вырубили бы меня. С нерешительностью я принимаю их осторожное прикосновение. Медленное, но верное. Они проникают в личную зону, скручиваясь с моими сенсорами туже и туже, но пока не пересылая информацию. «Ну же, пусти меня…» - слышу я ниоткуда. Навершия щупалец проталкиваются в мой разум. Это то вторжение, которое можно вытерпеть. Оно до поры до времени не рвёт изнутри, оно распирает и… я, кажется, путаюсь в интерпретации ощущений - воображаемых и реальных. Укол его очередного удивления. Не было сомнений в том, что он доберётся. Мне же пришлось допустить его под все слои покровов, окутывающих тело. Маскирующих, преломляющих, заглушающих. Больше ничего не спрятать. Не от шема. - Это последнее, чего я ожидал… - выдаёт он с лёгким смешком. – Впрочем, меня это не волнует. Я не буду ничего разрезать, ведь мне интересно в первую очередь то, что уже есть, верно? Изиль контролирует собственные движения растягивающих моё отверстие скользких пальцев через мою же сенсорику, чтобы знать, когда остановиться, не царапнуть и не войти слишком резко. Я замечаю ещё сильнее, что воздух пропитан духами. Насильник, расчетливый торговец – и так аккуратен? Ему надоело быть жестоким и не задумываться о состоянии жертв? О, не поэтому. А потому, что мою боль он отлично почувствует на себе. Он чувствует, каковы мои ретранслирующие способности. Ему всё достанется сторицей. Изиль использует для смазки какое-то масло, выжимку из пряных листьев горных растений и плодов. Правильно. Как ни крутись, анальный секс далеко не всегда чистое дело. Теперь моя очередь забираться в разум. Я сосредотачиваюсь на кончиках своих талслу. Надо убрать секущие плоскости и шипы, прижать их плотнее к корпусу, и устремиться внутрь скопления нейронов кайлихири. Мне не нужны его мысли, я могу забраться глубже, до самой механики процесса. Откуда он знал об этом? Я без проблем нахожу центры удовольствия – потому что при атаке эти области мне всегда приходится избегать. Я затрагиваю то, что нужно – меня возвращает обратно тихий сладострастный стон Изиля. - О, хороший мальчик… Мальчик, закуси меня давада. Вход в клоаку выглядит почти также, как сомкнутые половые губы лайвахирской самки, только вместо розовой слизистой, видимой чуть-чуть снаружи, вся та же чешуя, но помягче. Из этого отверстия показывается возбужденный член Хосира, раздвигающий мешающие стенки клоаки в стороны, точно бабочка – свой кокон. Он прозрачно-белый с голубоватыми прожилками, по цвету почти как медуза, а по форме, в той же самой морской тематике, напоминает упрощённую копию кальмара с блестящей, закруглённой головой. Оттенки красивые, никакой кожицы крайней плоти, как у млекопитающих. Гладкий и какой-то инопланетный. В основании его подпирает выступающие округлости яиц, слитых со стволом воедино. - У меня шершавый язык, - вынужден предупредить я, проследив случайное направление его внешних мыслей. - Несомненно, - отзывается Изиль с придыханием.– Именно поэтому меня больше интересует твоя задница. Я задираю хвост. Делай, что собирался. А я сделаю так, что это будет лучший секс в твоей грёбаной жизни. Ты захлебнёшься допамином и всем тем, что ещё может вырабатывать твой мозг, когда ему божественно хорошо. Что он способен предложить в ответ? Мурашки вдоль моего позвоночника, когда его пенис входит в меня, словно рассыпая искры внутри, горящий магний, бенгальский огонь, ненужная, неприятная боль, переплавляющаяся в механическое возбуждение моего собственного члена. Тяжёлая алая завеса, поддерживаемая громким дыханием. Реакция на всё – какая-то не моя, полуискуственная, отрешённая от того, что я чувствую в душе. Хоть бы ему не захотелось, чтобы брызнула кровь… Он убьёт меня после? Что пересилит – его страх перед моей жаждой мести или его желание использовать меня снова? До сознания с тоской пробиваются образы пошарпанной монастырской библиотеки и черных полос на белой шерсти циветта. Такой контраст с тем, что я вижу и испытываю сейчас. Хватит. Главное – не вспоминать ничего, абсолютно ничего, что должно быть вспомнено в этот момент. Я, продираясь сквозь сети отстранённых передаваемых чувств – ведь мои центры удовольствия в вёндхо не идентичный кахирским - сосредотачиваюсь на манипуляциях сенсоров. Это моя первостепенная задача. Я должен выполнить то, что обещал. Эта комната потонет в его стонах блаженства. Уже начала тонуть. *** «Послушай, Дей, а эти летающие штуки, как они…» Конец фразы не разобрать никакими силами. Звонкий мальчишеский голос. Незнакомые фразы формируются в понимание. «Ты думаешь, я смогу?...» Опять он. «Кошкина колыбелька» на чьих-то пальцах, ещё не подёрнутых серебристой поволокой, таких юных - весенние лепестки, которых ещё не затронуло близкое дыхание смерти. На коже - сухой жар околоэкваториального солнца. Перед глазами - песок и арыки, идут завёрнутые в просторные ткани люди, замотанные до самых глаз. Город стоит там, где есть вода. Не там, где есть нефть или гельвиконна, или уран 235, или метан, или призрачная материя, или… Это мир органических организмов, доходит до меня внезапно и почему-то удивляет. Когда ты выполнишь контракт, ты вернёшься. Ты будешь возвращён. А потом ты подпишешь следующий. И ты снова вернёшься, даже если умрёшь. Это тебя не спасёт. Ведь умереть во славу - это тоже успех, если правильно его представить. Разве трудно принести себя в жертву, раз нет желания бороться? Боль придёт и боль уйдёт. Много, много боли, гораздо больше, чем вместиться в одну самую долгую жизнь. Контракт – он такой. Ты забудешь всё, кроме нечеловеческой боли – тела и разума. Какой из них добьёт тебя окончательно? Когда, наконец, родится и вырастет тот, кто встретит измученное чудище на Калиновом мосту и отсечёт всю тысячу его бедовых голов, впивающихся в бездушное небо криком? Калиновый мост гнётся под поступью, но никогда не ломается. Ты вернёшься, и снова подпишешь предложенное, потому что иначе никак. Переключится рубильник, до которого не достать, качнётся маятник, и вселенские качели рухнут вместе с тобой в черную дыру космоса. И поздно рвать провода-дреды из головы. Прекрати делать что-либо из этого. Не возвращайся. Пытайся покончить с собой раз за разом, умножая отчаяние от каждой неудачной попытки. Попробуй не начинать сначала. Пусть серебряная – жаль, не стальная - рука держит тебя так крепко, что сломает все кости в ладони и пальцах, но зато удержит. Нет, это не поможет. По руке течет кровь, переходя из красного в чёрный, она скользкая, как лёд. Тело растворяется, рассыпаясь искрами. Кулак сжимается на пустоте. Лиловые длинные волосы в грязи. В его глазах нет слёз – он не из тех, кто плачет. Из тех, кто решается. «Тебя сотрут, как ненужный софт, так ведь?» И ничего не останется, что хотелось бы сохранить – одинокую угасающую искру в своей отсутствующей душе. Прошу, только не это! Челюсти забвения всё равно смыкаются на моём горле. *** Только не это. Повторяй, как мантру. Только не… О боги. О святые Аохиджи и Коум. Мои руки и сенсоры дрожат нервной, истерической, неконтролируемой дрожью. Это какая-то разновидность шока. Но ощущается так, будто меня из опаляющего света, страны белоснежного раскалённого песка, в котором можно запекать птичьи яйца, бросили на полярное побережья, облитым водой – на льдину. Всё до такой степени реально, что у меня стучат зубы. «О, Великие восемь!» - повторяю в сотый раз. Я сжёг ему мозг. Просто взял и сжёг, ничего особенного толком не делая. Его зелёночешуйчатое тело вместе с сенсорами до сих пор живо в пульсациях оргазма, но процесс запущен и его уже не остановить. Розово-красная пена, знакомая мне до тошноты, лезет из его зелёно-синей пасти. Глаза закатились. Он счастлив, умирая, сгорая в лучах губительной эйфории. Его лицо обезображено этим счастьем и видимой печатью неминуемой гибели. Как упасть с обрыва и наслаждаться падением, не понимая, что через миг тебя расплющит в декомпрессионную лепёшку. Что со мной теперь будет? Я убил его. Не понимаю как. Я не совершал ни одного атакующего действия, ничего того, чтобы не понравилось бы ему или насторожило… Но теперь он совсем, как те четверо, что так упивались пойманной птичкой и не смогли остановиться. Изиль не пробовал мою кровь. Да. Ни капли, это точно. Когда наступит тот момент, в который дежурящие за тонкой перегородкой воины поймут, что произошло, и что их хозяин подыхает? Надо взять себя в руки и прекратить трястись. Никто не войдёт в этот дом, чтобы спасти меня. Никого с прекрасными разноцветными волосами и злыми матерками на губах. В спальне нет окон, через которые можно выбраться, гардины висят для красоты. А вот в кабинете, в который ведёт дверь, практически неотличимая от пестрого полотна тканных обоев, они есть, как и набор личных охранников-мафиози. Пятеро. Морис и Нельг. Одно моё неосторожное действие, и оно превратиться во взмах, что отделит их головы от туловищ. Я в тупике, в ловушке и не могу выйти отсюда. Мне не убить пятерых, это невозможно. Тем более так, чтобы сведение об этом не достигло камеры в подвале соседнего крыла. «Вы меня слышите?» «Слышим, Дей». Спутанный комок моих чувств и мыслей. Я позволяю им узнать. Нервы безвыходной ситуации, накладывающиеся на чёртовы голоса, что никак не утихнут и подсовывают мне картины предыдущих убийств и секса. Я не смогу им помочь. А спасти меня самого может только чудо. Сай-таши без труда раскатают меня по мостовой. Проекция темной комнаты, тень чьей-то морды в круге света. Я чувствую, как Морис произносит лилейный голосом: - Дяденька, ручкам больно. Развяжите нас, мы всё равно от вас не сможем убежать, даже если попытаемся. И колдуем слабо, разве мы опасны? - Ладно, - почему-то соглашается тот. – Глупо держать вас так, будто вы беглые преступники. Он распутывает верёвки, но при этом добавляет так, что у гиен кровь стынет в жилах: - Если поступит приказ убить, вы от меня защититься или улизнуть не сможете, так что не пытайтесь. Я сразу замечу, когда вы только подумаете что-нибудь сплести и в меня кинуть! Почему их стережёт только один? Второй наконец-то вышел? От этого ненамного легче. Я ловлю себя на мысли, что им лучше сидеть и ждать, пока меня убьют. Их должны отпустить, ведь смысла в их смерти уже не будет. Ох, нет. Сдвоенные голубые искры летят в широкую морду таша, ослепляя. Это Морис. Ему не нужны заготовки. Настанет время, когда он научится плести обеими руками одновременно не только одинаковые виды магии. Нельг прыгает на охранника, не давая ему выхватить ответ из патронташа на поясе. Он отшвыривает её о дерево стены, будто котёнка. В руках у неё остаётся вырванный верх кармашка от патронташа и жёлтый «серп» какой-то заготовки. Морис выстреливает двумя парализаторами, надеясь на их двойной эффект, но таш с деланной небрежностью выставляет магический щит, о который они разбиваются. Испуганные лица. Гиены жмутся в угол. Нельг перебарывает боль и в неверном свете пытается разобрать, какого уровня заклинание, что она случайно стянула. - Ну и чего ты добился? – хрипит разозлённый мафиози. – У тебя закончилась шайе, и на этот раз я свяжу вас обоих так, что вы едва дышать сможете! Расстояние порядка тридцати прыжков по прямой. От меня до них. Где-то в этом гигантском здании, внизу, Нельг протягивает руку. Палец лежит на пусковой кнопке «серпа». Закрывая глаза, она втапливает её в желтую плоскость, и горлышко заклинания раскрывается, как голодная беззубая пасть, всасывая её шайе. Оно оказывается гораздо шире и жаднее, чем она ожидала. Слишком подробное, слишком сложное, оно заполняется лишь наполовину, и начинает компенсировать свою пустоту, вытягивая её магические каналы, скребя по ним, выпрашивая, добираясь до атма, глодая её, выпивая то, что выпивать нельзя… Это конец. Что-то натягивается у меня в голове, словно кто-то пребольно схватил меня за оба уха и гриву, и силится оторвать их. Канал передачи эмоций, канал двусторонней связи – это не длиннющий сенсор. Нет такого в природе, чтоб смог бы дотянуться до восточного побережья. Это льену – сигнал радио-спутника, линия невидимого провода. Нельзя сказать, сделаны они из чего-либо или нет, являются ли преломляемой продуцируемой мной волной. Я не знаю, талслу не в силах распознать их. Исчезая в одном месте, мысли текут по неосязаемым трубкам и оказываются в другом. И эти льену сейчас натягиваются, как струны иссохшейся трегорины. Я чувствую, как далёкое заклинание добирается до меня. Но чем полны мои каналы, условная дорога от душ, внутри рук и запястий? Если и полны, то неполяризованной энергией без опознавательных знаков. Толчок. Под ногами качнулся пол. Мираж? «Запрос на трансфер. Периферия». Та догадка, что сродни понимаю, какое бывает в самом странном и нелепом сне. Они, сами мои спутники,а не только льену – часть меня самого. Не фигурально-метафорически, а буквально. Какая-то часть моего вёндхо прорастает в их разумах, точно корень растения в ком земли, удерживая его на месте от распада, не давая размыть его водой, унести и развеять ветру. Частично переделывая его под себя. Шем - не машина смерти. По истинной своей природе он подобен дереву. Но корни его не забирают влагу из почвы, а могут возвращать её обратно, превращая в кустистые зелёные ветки. «Запрос на трансфер!» - звучит уже гораздо громче, боль нарастает. «Осуществить», - отвечаю я на выдохе. Батальоны просят огня. И он вскипает в моих жилах и венах, наполняет меня и выплёскивается в стонущие линии льену, прокручиваясь, преобразуясь в водовороте чужой атма, прямо к точке выхода – к кончикам пальцев Нельг. Грохот. Пол торопится выскочить из пол ног. И там, в подвале, и здесь. Хватаюсь за ножку балдахина, чтобы не упасть. Морис выдаёт следующий залп. Пульсация эхом отдаётся по связям. Разрезанное магическим «шипом» горло таша. Забрать его пояс, взять наизготовку прочный магический щит. Дверь, коридор, запахи кухни и кладовой. Второй таш, удивлённый, но не растерявшийся. Снова залп из мощных заготовок. Они не жалеют их. Шайе течёт в них теперь быстрее, чем вода в горном ручье, вертит мельничное колесо души-преобразователя. Это больно, это тяжело, но жить хочется сильнее. Все таши сконцентрированы тут, подле Дежо-Пакса. На них приходится только два, и они их убили. Чёрный ход и задний двор. Выбежать в подворотню, поднырнув под решётку ворот, спрятаться в переулке. «Дей? Что это было? Это глаза Вахравы?» «Понятия не имею. Но, положившись на опыт, скорее всего – то, от чего мне будет потом хреново». Глаза Вахравы? Да неужели в них есть какая-то польза? Что-то я ничего не почувствовал! Впрочем, обо всём - после. Я больше не связан условностью действий. От них пострадают лишь мои противники. Я могу рискнуть выбраться. Изиль Хосир ещё жив. Ему осталось не более пяти минут, сигнал прервётся, и мафиози всё поймут. Две с половиной секунды, чтоб притянуть, одеть и застегнуть прото-хитин, валяющийся в ванной комнате. Параллельно – полсекунды на сканирование пространства, насколько хватает длины талслу, покрытых тета-оболочкой на случай, если кто-то из сай-ташей способен их видеть. С содроганием выуживаю пароль из памяти Хосира для комбинации ментально-магического индивидуального замка на маленьком сейфе. Отвратительно погружать туда сенсоры снова. В сейфе не менее дорогая, под стать всему остальному, кассетная пушка, переделанная из лайвахирского дикертанга, а рядом с ней брусочки с разрывными бусинами заклинаний, что вставляются в рукоять. Я заряжаю её теми, что подворачиваются под телекинез и молюсь Аохиджи, чтобы эта штука работала в моих неуклюжих лапах. Изиль практически не владел магией, как и я. Однако у меня она ещё и фонит. Словно сомнабула, я хватаю с лакированного письменного столика вычурную зачарованную ручку. Из зеркала над ним на меня безумными, широко раскрытыми глазами сверкает растрепанное чёрное существо, похожее на чёрта. Зелень радужки наполнилась ядом и горит так, словно её подсвечивает что-то изнутри. Она светлеет. Я на грани. Кости мыртаков, муржымы пыджуч и чилук, и просто – твою мать. «Каждый, кто привёл меня сюда, будет убит», - с удивлением читаю я собственные строчки на клочке бумаги, из чего заключаю, что уже снова начинаю выпадать на крошечные промежутки времени. И тот, который с другой стороны выпадения, дьявольски зол. Разрываю бумагу на нечитаемые клочки, кидаю в кувшин с водой, чтобы размокли и никто не мог прочесть это. У всех свои сдвиги и недостатки. Все мои друзья нормальны до поры до времени, скрывая магму сумасшествия под коркой курящегося вулкана. Наала скрывает убийство и противоречивую родню; Саа – обладатель самой низкой самооценки и самой большой неуверенности, которую я встречал, доходящей до крайности; Долса-Шин любит вымещать свою злость на маленьких беззащитных тварях с особой садистской жестокостью и лишь большим усилием воли не делает этого с кахири. Гиены...с ними всё понятно. Лалута – предвестница конца света с навсегда убитой сексуальностью и психикой. Ансельм… Он отчаянно не хотел, чтобы его история была узнана - но я всё равно знаю. А мой особый, в придачу к остальному, минус в том, что я выбираю неудачное время и место для галлюцинаций. Демоны Гайвара, я ни за что не выпутаюсь из этого дерьма. *** Тихо открытая дверь. За спиной остаётся бесстыдно и как-то трагически распростёртое тело кайлихири, вместе со мной просачивается запах духов и свежей крови. Я надавливаю на спусковой крючок, вызывая выстрел из пушки, рассеянный по площади. Неожиданная отдача отдаётся в самые кости – я никогда прежде не пользовался ничем подобным. Магия задевает кого-то, рикошетит о предметы, разбивается о чью-то мгновенно выставленную защиту. Хотя бы один наёмник выведен из строя? Некогда проверять. В ответ в меня летят щербатые иглы заклинаний, шелестит сталь, выбрасываемая из ножен. Воздух разрезает свист моих когтей по летящим, спутанным магическим нитям, талслу мотыльками мечутся в воздухе, отыскивая спрятанные ключевые узлы. Слышится возмущённое шипения прото-хитина, я чувствую уколы едкой боли – я не успеваю разрезать все заклинания, это нереально. Опаляет волосы, звон в ушах от слегка задевшего меня «молота», едва не отрубленный кончик хвоста и кисть – постаралось заклятие из разряда «секущая плоскость». Не имей я такую скорость реакции и обработки информации, я был бы мёртв в первые же секунды. Они быстры, на моей стороне – внезапность и приступ безвыходной отваги. Наёмникам нужна пара мгновений, чтобы сделать следующий залп. Они пытаются отрезать путь к спасению, сталь их мечей совсем близко, и я от неё не отобьюсь. Следующий свой выстрел я направляю в окно, сваливая с ног одного из воинов. Магия разбивает раму, вынося её из проёма. Чудом увернувшись от килича, способного разрубить меня пополам, я делаю невозможно длинный и быстрый прыжок, рыбкой выскальзываю в окно. Какая разница, какой этаж? Вслед летят разряды магии. В брызгах острых осколков падаю на твёрдость мостовой, отбивая подушечки лап. Сверху падает гравитационная сеть, а больше ничего не успевает - потому, что двое моих гиен начинают целенаправленный обстрел окна. Ночь, ни одного прохожего в окрестностях. Давление очень значительное, прижимает, обездвиживает, я вынужден с помощью усиленного телекинеза поднять когти, чтобы разорвать сеть. Сай-таши показываются из парадного. Ещё один обмен выстрелами, льену болезненно напрягаются от текущей по ним энергии. Я-то ладно, а что будет с теми, через кого она проходит в таком количестве? Рассчитаны ли их системы на это? Бежать, как можно непредсказуемее и дальше, за нами погоня. Мы исчезаем в районе порта. Запутанные, узкие, вонючие улицы с одинаковыми развалюхами, городские трущобы. Если не знать наизусть или не родится здесь, то элементарно заблудиться, что с мафиози и произошло. В некоторые клоаки даже они не лазают. Когда они вернулись, увидели и осознали, что произошло, клянусь, они сильно пожалели, что не продолжили преследование. Однако им не составит большого труда найти меня, общество состоит не из немых кахири. *** - Где ты пропадал? Тебя не было в хамру полторы недели. Ты заболел? Вид совершенно убитый. Я поднимаю взгляд от кипы листков с перечнем тем к экзаменам и упираюсь в светлые глаза Наалы. А ведь я сам собирался сегодня её найти. - Я заходила к тебе, но там никого не было. Одно из твоих путешествий? Даже не предупредил. Мы же беспокоимся с Хутаргом! Она отчитывает меня, а я безуспешно придумываю, что ответить. Отходняк. Не из тех обычных, что бывают от передоза кенлиллы, а то, что приходит после долго, изматывающего напряжения и долгого времени на стимуляторах. По-моему, впервые в жизни я почувствовал, что такое настоящая усталость. - Не… путешествие, - наконец, выдаю я. Нас нашли на второй день, и за это время многое успело поменяться. И, главное, кто именно нашёл. Война за власть никогда не заканчивается, за один день были обезглавлены оба преступных синдиката - это смешало, собрало колоду карт и раздало её заново, закрутив новый виток кровопролития. Многие, в том числе из его собственной группировки, хотели убрать Изиля. Он не из тех, кто нравится всем и каждому. Тот, кто займёт его место, должен быть мне благодарен. Сан-Кти был лоа-саем. Изиль – не имел отношения ни к одной из конфессий. Интересы Синклита и дуумвирата сталкиваются даже здесь, на уровне теневого сектора экономики. До какой степени они имели влияние на таких крупных мафиози и их политику? Вся борьба – с молчаливого одобрения либо тех, либо других. Убит мой бывший босс – выигрывает дуумвират. А потом я убиваю Хосира. Я – лоа-таш-шем… Пешка берёт королеву и уравнивает шансы. Увидев это, схлестнулись остальные фигуры, и опять организовали два враждующих лагеря, собрав их из того, что было. Я, кажется, устал эти два промежуточных дня ждать, пока в каморку ворвутся мафиози и сделают выстрел в упор. А потом была записка, незнакомый почерк. «Если вы хотите сохранить свою жизнь, вам придётся забрать ещё одну». И место встречи. Воспоминания были так сильны, что их приходилось заглушать. Кроваво-малиновая пена на ртах всех форм и размеров не хотела пропадать в глубинах памяти. Я был под кайфом, когда мне всё объясняли. Не знаю, о чём они думали, делаю такую ставку. Они – сёстры Гисэки. Нужно быть очень глупым, чтобы попросить о подобном обычную пешку, которая никогда не занималась наёмными убийствами. Я не рассматриваю вариант, что они были достаточно прозорливы, чтобы предположить, что я действительно это умею и располагаю достаточными ресурсами. Потому что и я сам не мог этого предположить. Цель – адар из рода Кижикони. Особняк из белого мрамора, как обычно бывает. В этом месяце он был любителем танцующих девушек. В прошлом он собирал рисунки стиля «обратная перспектива». Майла выкрала приглашение, я достал свежий яд гайвариска – после извлечения он сохраняет свои свойства шесть часов. Саа наложил на жидкость заклинание из разряда преобразователей восьмого уровня, а сверху парочку стабилизаторов. Кривулины, знаки, диаграммы во всю стену. Изменять природу вещества – на короткое время. Сорок попыток. Каждый раз заклинания надо было вычерчивать заново, состыковывая гигантские листы бумаги. Состав яда придумала Лалута. Она знала, какую травку нужно к нему примешать, чтоб противоядия не нашлось. От нас требовалось лишь чтоб оно действовало не при уколе, а при попадании в желудок достаточно малого количества. И именно Лалута напялила цветные цыганские юбки и туники, бусы и диадемы, как встарь, и вошла в особняк. Танцевать смертельный танец. Морис был с ней – пальцы его ловко щипали струны трегорины, направляя мелодию. Они были судьбой, перешагнувшей через порог неукротимой и воздушной поступью пары удуг-улов bohemian. Яд, вылитый в вино. Проследить, чтобы выпил, и исчезнуть. Через сутки койот умер, захлебнувшись кровавой пузырчатой пеной. Его легкие разложились до отдельных кусков ливерного мяса. Неважно как. Почерк – более чем узнаваем. При том, что я не специально. Сёстры Гисэки посоветовали мне сворачивать дела и уезжать в Дитхизин как можно скорее. В Ар-Асеже не осталось никого из шишек, что хотели бы меня закопать в мерзлую землю, но они, говорят, не имеют полномочий ручаться за всех. Потому что город целиком они приберут к рукам ещё нескоро. Не знаю, что ощущает Наала, когда на меня смотрит, и о чём догадывается. Вряд ли всё написано у меня на лице, но произносит она следующее, внимательно и с оттенком тревоги уставившись на меня, словно проверяя реакцию: - Слышал, всю последнюю неделю стреляли? Почти каждую ночь. Таши не вмешивались, испугались, позволили им убивать друг друга. - Да. Наместнику пришлось объявить комендантский час, - Она же ждёт? - Я рад, что мне не пришлось тебя в это впутывать. В расчётах не было воина. Медведица сразу понимает, что означают эти фразы, словно бы совсем от другого разговора. Побледневшие биотоки. Её кйонда так красноречива, что всегда предупреждает дальнейшие слова. - О, твердейший Миллу, ты в этом участвовал! – шепчет она. – Я боялась, что так будет, и не ошиблась. Боялась? - Стоп. Я почти забыл, - я извлекаю из сумки увесистый кулёк. Обёрточная промасляная бумага перевязана бечевкой. - Это тебе. Она догадывается уже по запаху, но всё равно разворачивает. - Каппи?! - Неосвежёванный и максимально пятнистый. Так положено. Традиции гиеньего племени. - Спасибо. Я думаю, он вкусный… Что означает эта традиция? - Хм… У вас в аналогичных случаях дарят пять клыков морской коровы. Наала переводит взгляд с каппи на меня. Потом опять на каппи, и опять на меня. - Ты не перепутал, Дей? – осторожно спрашивает она. - Нет. Подаренная тушка каппи примерно означает «ты мне нравишься, и я бы не отказался провести с тобою ночь. Или, если тебе понравится, то сколько угодно ночей». Мне просто надо было это сказать, а предки изобрели удобнейший способ сделать это, не распинаясь в неловких предложениях. Прочее и дальнейшее – не столь важно. Я никогда не переживаю в тех случаях, когда исход дела зависит не от меня. Кто я для неё? Новый партнёр для спарринга, новый друг, который знает если не всё, то многое. Явно самый ненормальный кахири, которого она видела. То бешеный, то арктически спокойный. Разве не странное и необычное кажется любопытным и привлекает больше остального? Вечная загадка. Ты не можешь предположить, что будет дальше. Но уверен, что это дальше будет – каждый раз что-нибудь неожиданное, пугающее, восхищающее. Наверное, мне не стоило делать этого шага. Ведь в моём отношении к ней ничего не поменяется. Это не похоже на огонь, совсем не похоже. Это та сторона меня – арктическая. - Иди сюда, - Наала протягивает руку, чтобы схватить меня за плечо и прижимает к своей широкой груди. Мой подбородок утыкается ей в плечо.- Эх, если бы ты был медведем… Межвидовые отношения – не для неё. Ей неловко, мы слишком разные. - В людском мире мы оба будем лайвахири. Запомни это, - говорю я, крепко обхватывая её руками в ответ и зарываясь носом глубже в молочно-белый мех. *** - Хинто, я опять забыл, что дверь открывается от себя и выломал ручку. Кстати, вот она. Не знаю, кому её отдать, завхоза нет. - Тогда я за него! Давай сюда, - она принимает её из моих рук, разглядывает и немного растерянно чешет в затылке. - Да… С куском двери? - Они уже не просто на гвозди её закрепили, но и магией припечатали. А я все равно выдернул. - Бывают кахири и люди, по которым не скажешь, что они сильные, не тренируются и ничего специально не делают - однако сила откуда-то берётся, и в них её гораздо больше, чем в остальных. Это врождённое и неотъемлемое свойство, чистое везение, природа выбирает наугад. Не стоит стесняться, это благословение. - Я пришёл проститься, Хинто. С тобой и с Эггертом. Не уверен, что мы увидимся снова, хотя я бы очень хотел этого. Пей поменьше, хорошо? - Понимаю. Твоя жизнь уже сейчас вертится, как волчок, а что будет, когда ты повзрослеешь окончательно? - Честно, боюсь себе вообразить. - Ну, ничего, надеюсь, в Дитхизинском хамру ручки будут покрепче! – и она заразительно смеётся над своей шуткой. *** Поднимаются по скрипучим ступеням. Завидев их, голосит какая-то бабка, подумав, что за её непутёвым сынком, наконец-то, пришли. Им хватает вежливости постучаться – открывает Морис – прежде, чем войти. Три городских таша, очень внушительные на вид, причём один из них пристав, а с ними Нэхиэль собственной персоной. Почему он решил провернуть всё именно так? Чтобы насладится моментом воочию? Я сижу к вошедшим спиной, склонившись над своим «доспехом» и приводя его в порядок. Капризная вещь. По-моему, впервые в жизни тигр видит меня в одной оранжевой робе монаха, перетянутой посредине поясом. - Кто из вас Деймос Налла-пама? - спрашивает пристав. - Это я, адар, - не удосуживаюсь повернуть головы. Шему ведь этого и не требуется, чтобы видеть, верно? - Дайте, я скажу, - отстраняет его от инициативы Нэхи. Ручные они у него, что ли? – Иск о порче имущества: эксклюзивной, дорогой ручки, поломанной тобой на глазах у многих кахири. Свидетелей предостаточно. Он подходит и чуть ли не тыкает мне в лицо официальной гербовой бумагой. Один взгляд на текст и печати, и я разворачиваюсь к нему, оттолкнув рабочий столик. Волосы стянуты на затылке шнурком. - Вердикт суда, говоришь? Я прочитал. Хватит им вертеть, в камин уронишь. - Тогда ты видишь, что всё по закону, Бала Ахадга, - поджимает губы Клэбер. – Твоё присутствие было необязательным. - Я понимаю, - холодно отвечаю я. - Кхм, - подаёт о себе знать пристав. - Вам требуется в срок до четырёх дней предоставить сумму компенсации сломанного раритетного, коллекционного предмета, что составляет пятьдесят пять дхали, то есть двадцать семь тысяч пятьсот седи… - А чего не сахастр, а, Нэхи? – едко вставляю я. - Палочку не там пририсовал от волнения? - …или предоставления эквивалентной по качеству и функциональности вещи, которая устроит истца. В случае неисполнения обязательств, наложенных судом, предусмотрено лишение свободы сроком от двух до трёх лет. А чтобы за эти четыре дня вы не смогли улизнуть из города, нам положено взять вас под стражу. Деньги имеют право вносить ваши знакомые, друзья и родственники. Мы смотрим друг на друга – тигр и я. Он ищет во мне следы нарастающего гнева, но видит лишь неколебимое, ледяное безразличие. А в нём самом – удовлетворение от отлично разыгранной, беспроигрышной партии. Морис и Нельг испуганно и растерянно замерли над блюдом с рыбным печеньем. Откуда мне взять столько денег? Столько даже не занимают. За годовое обучение в Эдельвейсе, конечно, берут шестьдесят, но я-то со своими финансами едва наскребаю на еду и плату за комнату. Любые накапливающиеся излишки уходят на обычные бытовые расходы. Чернила, бумага для обучения, новая обувь взамен прохудившейся, самая простая одежда на зиму, чёртов уголь для камина – сука, дорогой... Ничего из этого с неба не свалится, а нам самим без большинства этих вещей преспокойно можно на небеса отправиться, как морозы ударят или еда подорожает. Был бы я один... - Неплохо, Нэхи, - тихо говорю я. – Великолепный ход. Из верхнего ящика кособокого, отслужившего свой век комода я достаю лакированную ручку, взятую мною из спальни-полукабинета ящера Изиля. Подхожу предельно близко к Клэберу- так, чтобы он почувствовал себя неуютно - и вкладываю предмет ему в ладонь. - Держи. Он не обладает сенсорными способностями, но ощутимо вздрагивает, когда эта вещь оказывается у него. Он воспринимает каким-то из органов своих чувств историю, скрывающуюся за ней, и обстоятельства, при которых эта ручка была добыта. То, что я испытывал в те моменты, весь букет разнообразных терзаний. В лаке гнездится та безысходность, та душевная и физическая боль, тот гнев и обречённость припёртого к стенке обстоятельствами и грубой силой. Гадливость и ненависть. Предельное унижение, выворачивание всех чувств наизнанку. А потом – кровь. Чужая. Долгожданная. И бег. Нэхи едва не роняет ручку на пол и борет желание инстинктивно отбросить её подальше. Запечатанная информация как мгновенный, насыщенный эмоциями удар тока. Да, некоторые шемы умеют и так. Сен-образ распался, следов его больше не обнаружить. Тебе понравилось, а? Знать всё прошлое маленькой зачарованной палочки. Она гораздо лучше той, что была у тебя прежде, выкидыш лысой барвуги. - Ты можешь не принять, я знаю, - мой тон ровен, как строчка заводской швеи. - Это целиком твоё решение, которое никто не оспорит, оно в твоей безраздельной власти – отказаться от замены или нет. Ты же не любишь проигрывать, Нэхи, я прав? Давай же, добивай меня. Сай-таши ждут вердикта. Мои ученики его ждут. Как ты думаешь, что сделают со мной в тюрьме, и что невольно сделаю я? О, теперь ты прекрасно это знаешь. Я не протяну там долго. - Не смотри на меня так, - морщась, произносит Клэбер. В нервном сомнении остервенело трёт лоб и зло выплёвывает: – Да, я беру её в качестве компенсации! Готов поспорить, он яростно выкидывает её, как только подписывает акт о закрытии иска в управе. *** С неба падают белые и сиреневые лепестки. Люди утверждают, когда-то, тысячи лет назад, это было одним из их плодовых деревьев, но теперь превратилось в нечто иномирное и экзотическое. В чём-то, конечно, они схожи, тем не менее… их генетика слишком отлична от изначальной. Наша магия, наше злое божество, не-магия монахов, воронкообразные разрывы реальности и блуждающие странники переделали всё на свой лад. Я молчу про радиационный фон после взрывов дикертанговых пушек – тогда, давным-давно. Но верить людям стоит не всегда, а если верить – то проверять, не обманули ли. Тяга считать себя центром и истоком всего сущего в них слишком сильна. «Мой тебе совет – подстриги чёлку, уж очень она у тебя длинная. И – береги свою «перчатку», Дей, она даётся раз и навсегда». Полушутливое-полусерьёзное прощание. В следующий раз я увижусь с Наалой Рифой, если повезёт, через шесть месяцев, на станции адаптации. Мы взяли тарок напрокат. Мы – это я и гиены, а также Лалута, Саа и Майла Моки. Белке больше нечего ловить в растерзанном незаконном мире восточной столицы. Ей он теперь абсолютно не нравится, и это взаимно. Зверь подо мной нервничает, норовит выпутаться из поводьев и сбросить седока, хотя я специально выбирал самого смирного. Нельг приходится наложить на него долгоиграющее маломощное заклинание «ментального тумана». Демоны Лайели, мне чертовски не хочется, чтобы приходилось так выкручиваться каждый раз! Однако с боевыми шемами и их ездовыми животинами так часто бывает, не я один такой удачливый, и с этим ничего не поделаешь. Когда мы выезжаем из Ар-Асеже по пыльной дороге, осенённой цветущими деревьями и их парящими лепестками, мимо нас простукивает колёсами разукрашенная, золочёная карета с вензелем дома Клэберов. Из-за лиловой занавески высовывается нос Нэхиэля. По старой доброй традиции, я показываю ему фак. И вовремя отворачиваюсь, чтобы не увидеть аналогичного, только кахирского, жеста в ответ.