Ведь нет защитников тебе

*** Примерно четверть глубины. 245-й этаж. Многие проходы уже обрушены, во многие залилась грунтовая вода. Боюсь подумать, что на нижних, если даже сейчас отыскивать нужный путь становится всё труднее. Приходится обходить завалы и делать крюки, чтобы вернуться на маршрут, рискуя наткнуться на дремлющих охранников Равитрамайны. Но их нет. Только плотная, движущаяся, перетекающая тьма. Навязчивая и рассеянная одновременно. Толща земли давит, когда вспоминаешь, сколько всего наверху и сколько это весит. Вентиляция идёт постоянно, обдувает шерсть сухим ветром. Тепло, точно в натопленной избе. А должно быть жарко, как в бане. Мы спускаемся в ад. Когда мы присаживаемся отдохнуть, бесстрастное внимание становится ощутимее. Спать – по очереди, тем не менее, заснуть и расслабиться чрезвычайно трудно, а сам сон поверхностный и прерывается от малейшего шороха. Как долго возможно это игнорировать?И не я один – Гриниас тоже напряжён и его молитвы не помогают успокоиться. Скорее наоборот, повышенное чутьё и сосредоточение служит ему плохую службу. Мы заходим всё дальше и дальше, глубже и глубже, минуя спуски с расколотыми ступенями. Темнота становится плотнее и осязаемее с каждым шагом вниз, черными чернилами разливается по углам и круглым проёмам, открытым алчностью беззубого рта. Она нехотя отступает от сияния крохотного «светлячка». И в отличие от меня самого, сенсоры – почти целиком утопают в ней. Бывает – там, куда не проникает свет, слишком много демонов. Лишенные тел, они всё равно пляшут, но танец этот не такой безобидный, какой я наблюдал в вечной ночи под храмом Аохиджи. Вскоре я понимаю, почему не было указано количество этажей для второго алгоритма. Последняя лестница приводит нас в место, совсем не похожее на предыдущие спуски. Посредине помещения стоят пропускные недееспособные терминалы, перегораживая его пополам. С округлого свода свешиваются настоящие люстры из цветного запылившегося стекла - перевёрнутые букеты застывших распустившихся цветов. Таких растений на Вахраве не водится. Под ногами стелется тонкий слой мягкой трухи из распадающихся от малейшего прикосновения скрученных листов и шелушек неизвестного происхождения. Сквозь арку в чернеющей тьме приходит ощущение разверзшейся пропасти. «Мы свернули не туда?» - вопрошающе глядит на меня генет. Я отрицательно качаю головой, прохожу через безжизненные кубы турникетов и выглядываю наружу. Тот следует за мной. Ничего не видно, шерсть шевелят потоки тёплого восходящего воздуха. - Три шара света второго уровня. Сделаешь? Гриниас без возражений принимается за работу. Когда заклинания готовы, он выпускает их расходящимся огненным веером вперёд, в неразличимое пространство за круглой аркой. От увиденного я прирастаю к полу, онемев. На расстоянии в полстолба от нас, заполненного несомненно глубокой пропастью – фасад исполинского здания, простирающегося вверх и вниз, вправо и влево без намерения заканчиваться углом. Лучи отражаются от стёкол и сверкающего напыления, и кое-где от цельной мозаики. Балконы. Террасы с остатками прежних деревьев и растений. И вереницы тротуаров, десятком золотых спиралей обвивающие подземную башню, поднимающиеся, опускающиеся или же идущие на одном уровне. Песчано-желтый цвет. Круглые норки окон, овальные дуги порталов: маленькие – дверей, большие – открытых арочных проходов или (даже проездов) вглубь. Отверстия испещряют эту громаду, он как сыр с дырками, как отвесный глиняный берег, заселённый летучими удуг-улами, которые накопали в нём пещер. Нет, он как… муравейник. Я сразу вспоминаю насекомых, тащивших крылышко, и точный взмах талслу, разделивший его для них на четыре части. Только не все дыры – окна. Примерно одна пятая из них – уродливые проломы от взрывов. Кое-где обрушены ленты улиц, а позолоту покрывает тень, смахивающая на копоть. И стёкла этого необычного дома – тёмные, слепые, безжизненные и страдающие. Опустошённые неизвестной борьбой и войной. А ещё в них есть злоба и подспудное ожесточение, какое бывает у измученных, но нерассуждающих существ. Мы стоим сейчас в точно таком же муравейнике, но напротив. - Вот и добрались, наконец, до настоящего города, - поворачиваюсь к Гриниасу. Судя по полуоткрытому рту, его воображение поражено точно также, как и моё. Если у него нет эмоций, то это не значит, что его душа перестаёт выполнять свои функции. Есть же чувства, которые настолько хороши и смиренны, что их нет смысла вытеснять? Хотя… кто его, Гайвар покусай, разберёт. Вскоре шары-заклинания вырабатывают свои аккумуляторные запасы шайе и гаснут. Остаётся экономный «светлячок», выхватывающий золотисто поблёскивающую поверхность ведущего вниз тротуара шириной в шесть шагов, лишённого перил. С поспешной яростью отбрасываю возникшую мысль про дорогу из жёлтых кирпичей. Потому что знаю, к чему она приводит – к Великому и Ужасному. *** Здесь раньше был свет, такой же, как солнечный. Его приходилось сюда транслировать или каким-то образом доставлять. Наверное, через систему призм, зеркал или, собственно, излучателей. Почему предки жили под землёй, как кроты? Не проще ли на поверхности? Нет необходимости в такой мощной вентиляции и отводе тепла, в освещении и прочем. Разве что поверхность в те времена не была пригодна для существования. Тьма охватывает со всех сторон покрывалом и вовсе не кажется обычным проницаемым воздухом, лишённым света. На самом деле… так и есть. Не кажется - я не страдаю иллюзиями или капризами разыгравшегося воображения. Роскошью списывать всё на собственные выдумки из нас двоих обладает лишь коумит. Тысячи существ… нет, не существ. Тысячи лиц и голосов, тысячи уплотнений, сгустков эфира, причудливая концентрация белого шума – на всех частотах, то возрастающего, то убывающего. Неисправное радио в руках тех, кто давно разучился произносить кахирские слова. Наверное, это должно пугать, когда на тебя скалятся со всех сторон сменяющиеся волны мёртвых масок. Невидимых, но ощущаемых самим естеством атма и кйонды. Нервы натягиваются всё сильнее, точно струны трегорины, которые кто-то оборот за оборотом накручивает на железные колки. Мы сворачиваем во внутреннюю галерею, в которую упирается зависшая над пустотой дорога, так спуститься вниз будет проще. Это начало настоящей улицы. По бокам тянутся фронтоны домиков, плавно перетекающих один в другой. Близкие кругляши окон чаще попадаются с выбитыми стёклами, их дополняют выломанные либо забаррикадированные изнутри двери. Мусор, камни, какие-то неопределённые предметы валяются тут и там. Здесь эфир делает скачок и становится на порядок интенсивнее. У меня, шема, более крепкие естественные защиты разума, но даже я подумываю – не пора ли продуцировать изолирующий каппа? Пламя парящего заклинания колеблется, хотя силы мага пока вовсе не на исходе. Наконец, возле одного из перекрёстков, Гриниас останавливается, пытаясь заглянуть мне в глаза: «Ты чувствуешь?» - Что именно? «Плотная тьма, - говорит он, приглушая мысленный голос. – У меня крепкие нервы, и мне никогда не приходилось на них жаловаться, но сейчас я не могу отбросить мысли об этом. А если я не могу – значит…» - Ты не ошибаешься, - отрывисто продолжаю за него я. Если он ждал опровержения, он его не получил. Не буду же я его обманывать? Гриниас на мгновение зажмуривается, чтобы подавить резким скачком возросший страх, понизив его до обыкновенного волнения. У него получается, и он придвигается ко мне так близко, что мы соприкасаемся плечами. Входить в личное пространство кахири весьма несвойственно нелюдимым служителям Коума. Однако так Гриниас находится на максимальном расстоянии от клубящегося мрака, и мысль о том, что кто-то вдруг схватит меня, оставив его в одиночестве, тревожит генета меньше. «Эхо наших шагов, или когда камешек попадается под лапу и скачет по полу… - произносит он.- Мои уши отказываются воспринимать эти звуки в качестве эха – будто кто-то крадётся, бредёт невидимо по соседним камерам и за нами. Это уже не наши шаги, а отзвуки кого-то ещё. Я понимаю – твои сенсоры бы знали, появись кто или что, но это совершенно неотвязно и не глушится голосом разума. Как и то, что темнота слишком плотная. Призрачная ткань, в которую одеты привидения, а вовсе не воздух. В чёрных проходах и сзади, и спереди, и по бокам зрению мерещатся смутные контуры жутких фигур, их длинных конечностей и разложившихся морд. И все доводы о том, что я всегда сумею постоять за себя, кто бы это ни был – ведь я видал и похуже – отчего-то рассыпаются прогоревшей бумагой. Точно это нечто, против чего мы… я – бессильны. Я не понимаю, в чём дело. Я не способен справиться с этим страхом, хотя раньше это удавалось мне без труда. Мысль о том, что нам в любом случае придётся спать тут, повергает меня в ужас». Всё это время он смотрит на меня, то отводя, то вновь встречаясь со мной взглядом, удостоверяясь – я спокоен и вовсе не трепещу от ужаса, как лист по осенним ветрам. Осознаю, что должен взять его за локоть, чтобы немного успокоить, и делаю это. Его аура становиться чуть менее лихорадочной и яркой. Биотоки немного угасают, завихрения перестают наворачивать круги неуёмными циклонами. - Это эфирное поле, - поясняю я тихо. - Кйонды умиравших в течение столетий и убитых в последней войне кахири сливались с камнем города, или же сохранены в Равитрамайне нарочно. Ты чуешь мёртвых, мёртвые знают о тебе, да и талслу знают о них. Неколебимейшие кахири на Вахраве – коумиты. Я иногда жалею, что не могу в должной мере оценить боязнь, который испытывают остальные. Орден Коума разрабатывал систему баланса психических энергий в течение столетий. И то, что сейчас есть – это единственно возможный вариант обойтись для монаха без серьёзных психических последствий. Если бы можно было сделать лучше, они бы сделали. Гриниас вздыхает. В таком напряжении нельзя находиться круглые сутки, никто такого давления не выдержит. Догадываюсь, каким испытанием для него будет дежурить ту часть ночи, пока я буду спать. Вглядываться во мрак, едва разгоняемый мерцающим огоньком, потому что шайе идет с перебоями от содрогающейся атма, как в засорившемся водопроводе. А везде мерещатся перебегающие многорукие тени, пристально следящие, страшнее всего, что он видел в жизни; звуки, которых нет, будут бросать в холодный пот. Ждут последней ошибки. «Что они хотят сделать с нами? Почему ещё не напали? Почему тебе безразлично их присутствие? Я полагал, что дети и подростки боятся темноты». Так странно: коумит, чьё потрясающую ментальную гармонию так лихо шатают из стороны в сторону, и лоа-шем, которого подобные нападки не особо впечатляют. Я обязан ответить. Я вижу, как в последнее время начала медленно стираться, сопротивляясь, граница между его боевым состоянием и обычным. Чёлка загребается назад, для убедительности. Слабое сияние кольца моей радужки отражается в его вишнёвых глазах. Они не всегда горят, нет, лишь иногда. - Я назову причину, Гриниас: ты себе не представляешь, насколько они меня боятся, и я это прекрасно чувствую. Я – самое страшное, что есть в этом пустом городе. Недоверие на пятнистой, чёрно-белой физиономии. «Для этого предположения нет оснований, Дей. Очевидно, что в качестве противника для них опаснее буду я». Для него мои слова прозвучали как пустое бахвальство, не имеющее оснований, фантазия амбициозного подростка. - Суровая правда в том, Гриниас, что нет никакого препятствия, не позволяющего им пересечь этот световой круг. Их ничего не держит. Тем не менее, они не приближаются. И мои талслу, протянутые в темноту, охватывает точно такая же зона отчуждения. Вот теперь коумит замолкает, разом растеряв все свои возражения. Сглатывает, оглядываясь. Как он сейчас разительно не похож на себя прежнего! Один его шаг за круг и кто поручится за его судьбу? Эти мёртвые кйонды могут быть безобидными пугалками, а могут и не быть. Трупов предыдущих счастливчиков, разгадавших загадку, мы не находили. Они все погибли в этих жёлтых башнях-муравейниках, в которых живут уж очень крупные и ядовитые муравьи. Взгляд серьёзен, когда генет снова обращает его на меня: «Тьма разрушает меня с тех пор, как спустилась. Равновесие смещается, и так много сил уходит на то, чтобы поддерживать его». - Подойди ближе. «Куда уже ближе? - думает он в замешательстве. – И зачем?» Хм, не запрещены ли им любые физические контакты вообще? Нет, вряд ли полностью. Я обхватываю его за талию и притягиваю к себе. Поясняю ему куда-то в район уха, пока он не надумал отстраниться: - Моих сил не хватит, чтобы перебить ро-щитом вековой равитрамайнский эфир или в полной мере экранировать его с помощью каппа. Тебе, конечно, будет легче, но я способен продуцировать их лишь в течение нескольких часов, и многое зависит от расстояния, на которое я должен их распространять. «Прибереги их для того времени, когда я буду засыпать», - несмотря на его слова, я чувствую, что он обхватывает меня руками в ответ. - Сейчас я ничего и не делаю. Ты всего лишь в зоне действия моих биотоков и ментального поля. Страх отступает, словно солёная вода смывает следы на песке. Он снова становиться самим собой. Это как мгновенно протрезветь. «Оу», - выдаёт генет от неожиданности. - В область вокруг меня толщиной примерно с ладонь эфир в принципе не может проникнуть, как оказалось. Защитная полоса, ощущается именно так. Восстанавливай баланс, а потом двинемся дальше. Так удачно, что он не спрашивает, откуда эта защита взялась. Просто во мне тоже есть одна мёртвая кйонда, которая, в противовес остальным, любила меня. И, возможно, продолжает любить. Спасибо снова, Ансельм. Ты столько раз уже спасал мою жизнь, а я твою – ни одного. *** Он засыпает, привалившись ко мне. Я сижу, откинувшись спиной на стену, и его голова покоится на плаще, сложенном в подобии подушки, на моих ногах. Свернулся калачиком, каким-то образом - вокруг меня, подтянув поближе хвост, белый в чёрно-бурых кольцах. Он заполнил аккумулятор тлеющего заклинания своей шайе полностью, оно будет создавать пятно рассеянного света на два часа. Спать же Гриниасу часов семь-восемь, мне же столько не нужно. Я не стану будить его, когда оно погаснет. Не разбужу его посреди ночи и не оставлю один на один с теми, кто прожует его и выплюнет. Это не удуг-ульские штучки, которых он столько навидался. Я рад, что Гриниас не сможет их увидеть, даже если очень захочет. Их здесь море. Он крепкий, но не настолько же, Гайвар подери. Каждый силён в чем-то своём. Высушенные рыла, опухшие хари, зубастые морды привидений, кривящиеся от быстро сменяющихся эмоций, различимые от первой до последней чёрточки. Как потерянные души в царстве Аида – мучаются, плачут, кричат, злятся и бродят, не в силах вспомнить себя и понять, где они. Не мир мёртвых ли это? Не здесь ли отбывают свой срок осуждённые печатью Левлита? «Только попробуйте приблизиться!» - предупреждаю их со всей возможной яростью. Исчезают последние лучи магического света, и я тоже устаю поддерживать оба щита. Счастливый сон закончен, генет, постарайся не почувствовать перехода и не проснуться... Мне повезло, что я шем, и мастер Лаал научил меня спать и не проваливаться при этом в сновидения. Организм обновляется сам по себе, а мозг спит и восстанавливается участками. Когда же очередь дойдёт до мотонейронов, при чистке которых наступает фаза быстрого сна, и я не смогу пошевелиться… Что ж, талслу никогда не дремлют. *** Я кладу ладонь на его плоскую макушку между тёмно-коричневых ушей, и обрывки его снов ловятся сами, поэтому понятия не имею, как я умудрился проморгать момент пробуждения. Задумался, не иначе. Гриниас открывает глаза в черноте, в которой нельзя понять, закрыты веки или нет. Никакой разницы. - Я тут, - за секунду до того, как спросонья он дернулся в приступе паники, мешая мысли: я ли рядом или кто-то другой, жив я или нет, а также - чья рука лежит у него на голове. Садится рядом. Положенные молитвы - много молитв! - затем минута на стабилизацию. Плетение очередного «светлячка», запуск. «Менталисты не нуждаются во сне? - спрашивает он. – Я чувствую, что на поверхности уже утро». Нотки укоризны в выровненных мыслях монаха нет, однако она предполагается. Нужен опыт, чтобы понять в точности смысл фразы коумита. - Когда надо - не нуждаются. «Спасибо, и… мне так жаль». Вот это было внезапно. Благодарность, переходящая в сожаление? Какое сожаление? О чём он? - Что случилось, Гриниас? – настораживаюсь. Что я упустил? Коумит сперва мысленно прочитывает короткую часть успокоительной молитвы, и только тогда начинает: «Ты зря тогда позволил своим прядям стать мягкими, а мне – прикоснуться к ним. Три раза я переходил в Пляску рядом с тобой, и ты был жив. Такого никогда не случалось прежде – чтобы рядом находился кто-то не враждебный, а разумный и живой. Тот, на другой стороне, не знает, как вести себя. Он создан для битвы, но в первую очередь – он не сдерживается, и все до единого движения и собственные желания открыты перед ним. Я боюсь, что в какой-нибудь из следующих разов он не выберет сражение. Прости меня заранее, Дей, сознание вины снедает меня уже сейчас. Ты сможешь простить?» - Вины о чём? «Неужели ты не понимаешь, что он может сделать?» Он нашёл лазейку в непроницаемой системе. Пляска, когда рядом нет Горнов. Кахири, при котором он имеет возможность становиться иным. Он захочет почувствовать это снова – мягкость шерсти, живое трепещущее существо, облачённое в неё. Существо, которое, по его оценкам, способно получить само и дать партнеру немало наслаждения, целые алмазные россыпи. - Почему бы и нет, Гриниас? Он замолкает надолго, переваривая произнёсенное мной. «Правильно ли я тебя понял?» - Да. «Не знаю, что сказать», - после очередной паузы выдаёт он. В интонации - нечто, смахивающее на встревоженную растерянность. - Тогда не говори, – замечаю я. Секс с ним… мне интересно, что это будет? Как это будет? Как далеко можно будет зайти? В неверном свете его губы вздрагивают, или это всего лишь мерещиться. Отголоски эмоций. Как это плохо, коумит! Прочти ещё один из своих псалмов-оберегов. И ещё один, и ещё. Вишнёвые глаза отваживаются встретиться с моими, чтобы простонать: «Дей, неужели ты не понимаешь, что он – это я?» Меня с ног до головы обдаёт холодом, когда я понимаю, что в них стоят слёзы. *** Эти огромные высокие ярусные здания, стоящие в темноте глубин Равитрамайны, в поперечнике представляют собой гигантские овалы. Радиус кривизны очень больший, и изгибы улиц трудно заметить. Все эти этажи пронизаны паутиной упорядоченных улиц, сходящихся к перекрёсткам и площадям. Своды над головой действуют угнетающе. Как жители справлялись с этим? По периметру яруса каждого идёт обводная внешняя терраса с лестницами и переходами вниз и вверх. Но нам нет смысла менять уровень, не проверив текущий. Я предполагаю, что архитектура улиц повторяет себя на каждом этаже. Поэтому я решаю идти к центральной площади – не будут же улицы, выстроенные так, чтобы стать кратчайшим путём, направлены в совершенно неважное место? Гриниас сконцентрирован на себе и без вопросов полагается на моё чутьё и логику. Выбранная улица упирается в тупик. Из разверстых пастей противоположных домов вываливается вековой мусор, застыв неопределёнными холмиками, некое количество мусора разбросано по переулку. Тупиковая стена в полтора прыжка шириной, издалека кажущаяся глухой, при ближайшем рассмотрении имеет пять автоматических панелей для входа. А рядом, на уровне глаз – маленькая дверца, скрывающая ящичек. Я даже не удивляюсь, когда извлекаю из одного потёртый солион. Оборачиваюсь на Гриниаса, он кивает, доставая меч, по которому уже змеится фиолетовое пламя. Ему гораздо проще находиться в таком состоянии, чем тратить психическую энергию. Почему он вообще пытается удержаться? Первый обруч давно сломан и не работает. Когда я надеваю второй, то слышу активность в датчиках: ментальный, прерывающийся, слабый шум, пытающийся проникнуть в мой разум. Перехватываю информацию талслу и ловлю привычное «идентификация». Что дальше? Запрос повторяется по кругу, ни на что не реагируя. А стоит мне усилить поток, как по соединяющим проводам проскакивает искра и что-то с белой вспышкой хлопает в ящике. Ближайшая панель шипит, с душераздирающим скрипом и рывками отъезжает в сторону. Наполовину. - Забавно, - бормочу я, по привычке склоняя голову на бок. Шар заклинания вплывает внутрь, усиливая свечение. Мы входим следом, не заметив ничего подозрительного. Голые стены шлюз-камеры. Закрывается панель за нами, распахивается впереди. Как мне надоели бесконечные пустые комнаты всех форм и размеров! А в этой остались тени от подушек на полу, за перегородкой – сеть невыломанных, как везде, труб. Какой-то развалившийся аппарат в углу, с остатками органики внутри. Чёрное табло в дальнем конце над полотном ворот. Большинство мёртвых кйонд остаётся за дверями шлюза, и здесь впервые за неделю темнота расступается, и в отражённых лучах видна вся комната и предметы. Отчего они не проникли сюда? Зато коумит, наконец, может отойти от меня и поисследовать сам, сверкая фиолетовой гаддарэ. - Роботы, - поясняет он. – Либо покойники, либо роботы. Да, мы отлично делим обязанности. Он так легко перешёл в боевой транс, даже не прикоснувшись ко мне. Не должен ли я чувствовать опасность? Только вот моя обманчивая слабость для него больше не является обманом, и этого достаточно, чтобы он сто раз подумал, несмотря на мои слова. - Это зал ожидания, - внезапно догадываюсь я. Сиденья, питьё, еда и сан-блоки, какой-то пропускник. Это может быть что угодно – достаточно пространный набор, однако я уверен, что прав. - Ну, нам-то ждать не требуется? Сенсоры опутывают ворота и механизм, скрытый в стене. Ручное управление, с той стороны – кнопка. Телекинезом я надавливаю на неё, молясь Аожиджи, чтобы она сработала. Молитвы оказываются напрасны, пыль и коррозия сделали своё дело. В Равитрамайне ремонтируется только то, что непосредственно используется. Я не успеваю разочарованно вздохнуть, как пластик панели передо мной разрезает на неровные лоскуты, которые, изгибаясь, словно шёлковая ткань, планируют на пол, и там уже приобретают свои естественные черты и свойства – затвердевают и обретают исходную толщину. Сзади фыркает Гриниас. - А если бы промахнулся? – несколько возмущённо вопрошаю я. - Нет, - говорит он, соперничая со мной в лаконичности. Его пальцы прикасаются к моей гриве, желая зарыться поглубже в чёрные пряди. Голод. Сейчас-то они жёсткие, коумит. Зачем тебе? Я шагаю вперёд, ускользая. В основном, конечно, из-за того, что вижу в следующем помещении. Лаборатория или мед отсек. Запылившиеся серые приборы, стёкла, гладкие экраны и тумблеры над остовами кроватей… точнее, операционных столов, смахивающих одновременно на каталку и алтарь. Резкий запах чего-то до боли знакомого, но изменённого практически до неузнаваемости… - Корурумное масло, - произносим мы с генетом одновременно. Переглядываемся. - Это не может быть оно, – шепчу я, машинально зажимая нос. Конечно же, бестолку. После пары вдохов я уже ощущаю, как меня ведёт. Давадья печень! Сначала корурума разливается в воздухе, подобно приторно-сладкому яду. Потом они пляшут, пчёлки в улье, объясняющие друг другу дорогу до благоухающего цветка, макового сонного поля. Все в шёлковых проводах, хотят лечь спать. В их кровь поступает раствор, по ним самим растекаются чары. Отриньте опасности этого мира и отдайтесь сну. Пока муравейник будет жить, вы… - Не смей разрушать следующую дверь, слышишь?! – предупреждаю я, неконтролируемо переходя на крик. Гриниас хмурится и тут, похоже, понимает, что я немного не в себе. Опускает свой горящий меч и разглаживает лоб. На грязном кафеле валяются полипластовые колокольчики. Цилиндры, не умеющие звонить, зато умеющие стрелять. Я осторожно подбираю один из них, на рукоятке читаю гравировку, вероятно - модель: «Ти. Эр. Таг». Проговариваю беззвучно, одними губами. Боги. Дикертанг! Существующее название людского оружия. И сами лайвахири используют аналогичное по произношению обозначение. Вопрос в том, кто кого научил этому? Кто придумал первый? Они толпились перед входом, а башня содрогалась от взрывов, слышался писк и тревожные трели плазматической и лучевой пальбы, долетали отголоски заклинаний и смертельной магии. Только взрослые кахири, носители информации, силы и умений. Прощание с детьми, оставляют одежду и личные вещи грудой бессмысленного и ненужного хлама. Всё падает прямо под ноги. Тесно и шумно, и слишком много слёз. Воины стоят и вглядываются в дым улицы. Оттуда выбегает молодой вооружённый кахири, сообщает главному, запыхавшись: «Карро, другие молды тоже запущены». «Отлично, сын мой», - отвечает он. Солионы сортируют без перерыва, отсылая одних и пропуская других в переполненную комнату ожидания. Кахири в масках и в зелёных одеяниях с головы до пят, жрецы, молча подходят и выбирают кого-либо, чтобы увести за собой. Страшно. Испуганный гомон шелестит листвой перед началом грозы. На сколько особей рассчитан один молд? С гражданской войны и прямо сюда, чтобы спастись. Почему бы не объединить это событие в один танец? Почему бы не загнать весь материк в рамки традиций, чтобы сохранить эту информацию? Никто не запрещал придумывать новое. Однако кахири не придумывали. Почему? Каждый, как та портовая лисица, носит в себе память об огне, пожравшем мир? И понимает, что ничего менять нельзя? Я дрожу, непослушной рукой нажимая на кнопку последней панели, под которую уходят прорезанные в полу полозы для движущихся кроватей. О, я знаю, что будет за ней! Здесь энергия есть, отсюда её нельзя убирать ни в коем случае. Мягкий свет, почуяв наш приход, начинает мерно стекать с потолка, нарастает постепенно и сразу не режет глаза, давая время привыкнуть. Саркофаги. Восемьдесят штук. Капсулы из полиметалла и пластика с прозрачным окошком сверху, там же маленький экран с показателями. Я ушибаю талслу, с размаха пытающееся проникнуть сквозь одну из них внутрь. Неприятное ощущение и редкое. Урчащие приборы, никакой пыли, лишь брошена и не убрана тонкая железная нога робота-уборщика. Прямоугольники капсул расположены по десять в ряд, и по десять же подключены к одной контролирующей коробке, похожей на монолитный блок серого камня. Служитель Коума успевает заглянуть в саркофаг первым и обращает на меня ошеломлённое лицо: - Дей, там кахири! - Да, Гриниас, я знаю, - с фаталистичной уравновешенностью отвечаю я. Как и знаю, что тело этого кахири опутано фиксирующими датчиками и диагностами, подключено к системам жизнеобеспечения через трубки и шлейфы, похожие на ленты. И эти ленты восхитительно красные оттого, что по ним циркулирует кровь. Ох, их не надо закапывать… чёрт, подключать к приборам питания. Они в порядке. Всё работает, ничего не сломано. И мне чудится, что я слышу сердцебиение этих восьмидесяти существ, пролежавших в анабиозе как минимум три, а то и три с половиной тысячелетия. На меня накатывает такая волна спокойствия и облегчения, что я вынужденно опускаюсь на пол, будто шарик, из которого выпустили воздух. Адское напряжение, сковывающее бессознательное, как лёд сковывает зимнюю реку, исчезает, теперь его нет. Я и не ведал, что оно вообще существовало. И было настолько сильным, что… количество высвободившейся психической энергии поражает даже меня. - Дей, кто они? - Твои предки. Не трогай, - на более длинную фразу моих способностей не хватает - мозги заняты обработкой и сортировкой совсем другой информации. Я упустил, что надо было сказать «наши предки». Восемьдесят в одном, значит… Сколько тогда было молдов всего, изначально? И откуда, Гайвар меня поцелуй, я взял это слово? *** Гриниас садится, прислонившись к корпусу саркофага. Он гасит пламя клинка и вкладывает его обратно в ножны. Мерное биение хаоса в его разуме живёт само по себе и пока ничего не требует, хаосу нравится просто «быть», разглядывать вблизи живое существо. Бояться его повредить своей разрушающей мощью и одновременно бояться уколоться. Он с ужасом думал, что сумасшедший дьявол внутри него решится на преступление, как только Пляска снимет запреты, но это оказалось далеко не так. Теперь этого дьявола до жути пугает мысль о том, чтобы применить грубость или насилие ещё хоть раз в отношении чёрной гиены. Сродни святотатству – увидеть снова искалеченную, измученную изнанку этого нескладного и странного подростка, отчаянное заламывание рук, ощутить его мёртвую хватку на собственных запястьях и услышать вновь душераздирающие стоны, вопли и просьбы на всех языках Вахравы вперемешку. Он паниковал и не знал, что делать тогда в Иннемских лесах, когда Дей смотрел на него с такой неизбывной болью и мольбой в почерневшем взгляде, сверкающем истончившимся кольцом ядовитой зелени. В боевом-то обличье… Его не учили успокаивать и взаимодействовать с обычными кахири, ведь для этого нужен более-менее полный спектр эмоций, доступный лишь в Пляске. Ему это умение не пригодилось бы, как и прочим коумитам, если бы не эта роковая встреча. В основном поэтому сейчас светится его активированный знак Коума, чтобы чувствовать и впитывать. Это так неоправданно – зависать на нижней границе, и так беспричинно. Но гораздо хуже – скакать туда-сюда, из смирного состояния в дикое. Шема элементарно вырубило так, как он и был, в какой-то с виду неудобной позе на полу. Пусть он спит, генет подождёт. Против всего, что захоронено в Равитрамайне, кроме неупокоенных кйонд, его оружие смертельно. Первое, что он помнил в своей жизни, едва появившись на свет, с открытыми сразу глазами – это бронзовая ржавчина на голубом небе и завывания стылого ветра, как тысячи негромких, но сильных труб. Чёрная проказа, рождающая всю нечисть Вахравы, – они жили прежде совсем в иных местах, далёких и невообразимых. Они пришли сами в поисках лучшей доли и ждут, пока разверзнуться небеса, открытые богиней? Или их забрасывает сюда насильно или в последствие какой-нибудь катастрофы? Бесполезно гадать. Это просто Гнев Вахравы. Все монахи Безмолвной вершины, в различных вариациях, с мелкими различиями, видели одно и то же. Естественно, не понимая ничего, а скрученное узлами настоящее полировало их души и тела. Закутанный в завороты вероятностей, пляски и тихого сумасшествия, приходил служитель Коума и забирал дитя от погибшей матери, перерезав пуповину. В ряде случаев в живых оставался весь выводок. У половины служителей Великого номаскуса есть кровные братья и сестры. Как часто в эпицентре бедствия оказывается женщина, которую терзают предродовые схватки? Очень редко. Их учили говорить, нанимая нянек, только для того, чтобы сразу же после этого запретить произносить хоть что-либо, кроме малоинформативных возгласов, означающих «да», «нет», «хорошо» и «плохо». Есть детство, это состояние не отменить, где бы ты не находился, играть молча – разве так бывает? Но чернота, пожирающая голубое… Помнишь всегда. Есть юность – которой тоже не отменить… Много всего должно было быть, а не было – перегорело внутри, сквасилось, умерло и разложилось. А когда горели Медные, Золотые, Слюдяные, Алебастровые горны - всё прогорало заново одновременно, была власть над смерчем, и остальное существовало – прошлое от начала и до конца, со счастливым детством прямо здесь и сейчас, с молодостью, с праздниками и разукрашенными городами, со смехом, и можно было петь и танцевать – неистовее и хуже, чем самый безмозглый дурак. К этому привыкаешь. Многие коумиты радуются, когда начинается Гнев: они не боятся ни опасности, ни смерти, если она даёт такое удовлетворение и возможность быть кем-то другим – или всё-таки самим собой? - когда спадают цепи и маски. А потом ты видишь ту странную шлюху-лисицу, и понимаешь, что твой мир зависает на ниточке у самого края, и скоро клетка, в которую ты по необходимости заточён с рождения, вместе с тобой упадёт с горы и разобьётся. Полетят во все стороны золотые прутья, оказываясь золочёными прогнившими деревяшками. Потому что кое-кто, не боящийся умереть, раскрутил зубчатое колесо, висящее в черноте Вселенной. «И, похоже, я кручу тоже». Шестерёнку в гигантском маятнике, отсчитывающем время до наступления последнего, решающего дня. *** Звук чужого движения заставляет меня подпрыгнуть на месте. Круглые вишнёвые глаза на чуть виноватой физиономии – он всего лишь хотел усесться поудобнее и в итоге разбудил меня. - Извини. Ты спал. Когда я успел задремать? Нет, не на пять минут, давадьи козни, а часа на полтора. В это время большая часть моего мозга обрабатывала данные, полученные и получаемые талслу, и просчитывала вероятности. Наверное, ей не нужно было, чтоб я загружал себя лишними мыслями, да и нормальный сон ей тоже был нужен… - Я думал, - возражаю генету, растирая лицо и просыпаясь окончательно. - Успешно? Понял, что они ели всё это время, Дей? И откуда этот свет? - Правильные вопросы задаёшь, - хвалю я. - Кстати, а почему ты в боевом состоянии? Хорошо хоть гаддарэ убрал. - Я охраняю, как и положено, - произносит он, а у меня возникает неоправданное ощущение того, что он безбожно врёт. - Здесь полно магии, неизвестных механизмов и этих… - Чар? - Да, именно. Так чем они питались? Меняет тему, отвлекает. Впрочем, мне всё равно. Я пожимаю плечами: - Без прямого сенсорного контакта не определишь, насколько был замедлен их метаболизм. Возможно, что и полностью. Вымершая цивилизация была более развита, чем наша, и искусность колдовства лучше, и заклинания сильнее. - Тогда почему же они вымерли? – вставляет он резонное замечание. - А они не вымирали, по-хорошему-то. Они мы и есть. Саркофаги нельзя открывать, мы так убьём кахири внутри. Если, конечно, сможем открыть, в чём я сомневаюсь. Это определённо анабиоз, с понижением температуры не ниже замерзания телесных жидкостей. Но всё равно, на поддержание жизни что-то тратиться должно, как и на работу систем приборов. За тот промежуток времени любые запасы давно исчерпали бы себя. Проблема энергии. Вот опять она передо мной, всё такая же неприступная, как и прежде. - Дей, пока ты… эээ… думал, я обнаружил, что тут есть ещё одна дверь. - Отлично, - делаю вид, что не замечаю его оговорки. Уж что-что, а на проявление слабости я право себе заработал. Дверь. Точнее надо было сказать – ещё одна система шлюзов. Зачем они тут в таком количестве, тут же везде тепло, не надо удерживать его внутри, сопротивляясь наступающему холоду. Не вакууму же? Однако стыки, судя по данным сенсоров, когда-то предполагались герметичными. Насосы, трубы. Защита от отравленной атмосферы? Точно на космическом корабле, ей-богу. Мы попадаем на узкую площадку, закреплённую на вертикальной скале, и нас едва не сносит ветром. Мы хватаемся за поручни, выглядящие весьма хлипко, но они оказываются на удивление надёжными. Внизу ревут гигантские турбины, в ушах свистит. Не так громко, чтобы мы не слышали друг друга. Здесь тоже нет света. Хорошо, что есть звук. Я закрываю глаза и отправляю щупы ловить отражения. Помещение круглое, огромного диаметра. Низ и верх не прощупываются. Очередная шахта для великанов. По периметру – ещё куча таких же балкончиков, как наш. На этом ярусе и выше. Я не удивлюсь, если это выходы из молдов. Двадцать четыре на ярусе. Надеюсь, что большая часть их в таком же хорошем состоянии, что и молд за моей спиной. Что примечательно: посредине возвышается какой-то объект. Стержень, толстый столб, но размерами гораздо меньше, чем рядовой муравейник. Башня. - Великие восемь... – проговариваю я автоматически. Предчувствие холодными бабочками в животе и пугает, и вызывает какой-то противоестественный восторг. Это то, что я искал? Гриниас никак не комментирует увиденное. Фосфоресцирует фиолетово тонкий узор татуировки на виске, а его пальцы уже заняты плетением заклятий. Через пять минут в магическом сиянии удаётся рассмотреть хрупкие мостики на два яруса ниже нас, ведущие от площадок к сооружению в середине. А там, чётко в пределах одного уровня – величественные узорчатые колонны, статуи каких-то кахири, подпирающие их; декоративные розетки над порталом, парапеты фигурного козырька и прочие резные фигуры и украшения. Нигде больше в Равитрамайне такого нагромождения и концентрации архитектурных излишеств нам не попадалось. - Гриниас, это же Храм! - я не пытаюсь сдержать волнение. Во рту пересохло напрочь. Нам повезло выйти так близко, так угадать с этажами, ведь больше мостиков к нему, кроме этих, не наблюдается по всей немалой высоте. *** Мы сидим на мосту. За рубежом порога в Храм не видно пола – луч пропадает безвозвратно. Я мрачно заглатываю очередную порцию наркотика: настойка таганты, выращенной в специальных условиях. И тот гад, кто бодяжил её по моим инструкциям, сделал концентрацию всё же ниже, чем я просил. Вернусь, найду - шею сверну. Самое лучшее в таких ситуациях – думать о чём угодно, но не о том, что ждёт впереди. - Ты знаешь, что там? – спрашивает Гриниас. Ну конечно! Значит, если я где-то откопал сведения о местоположении Равитрамайны, разгадал загадку, то и тут меня осенит, да? Не тут-то было. - Ни малейшего представления, - отрезаю я. Он поднимается на цыпочки, вглядываясь в переплетение художественной пышной резьбы, обвившей арку. - Тут надпись. - Посторонним вход воспрещён. Что-то в этом роде, - на данном предложении моя хмурость достигает новых неизведанных глубин. Любопытный эффект – если это и правда эффект. - А кто решает, посторонний ты или нет? – хм, коумит решил использовать свою логику до конца. – Диадем я здесь не наблюдаю. - Думаю, вопрос поставлен правильно: кто. - Кто-то, переживший тысячу лет одиночества взаперти, до сих пор живой и охраняющий? – генет опускается прямо напротив меня. Изгибает ухо в удивлённом жесте. И он, и я знаем, что единственные удуг-улы, способные на такое – практически бессмертные и бесплотные морриганы. Самый умный вид нечисти, что просачивается через поры неба на землю Вахравы. - Говорят, их можно призвать и попросить выполнить услугу за плату, - продолжает коумит. Существует много историй и сказок об этом, но я на своём веку слышал всего одну – про девочку, что заключила соглашение с Морриганом. Тот излечил от смертельной болезни её возлюбленного, а взамен забрал её рассудок. И при этом парень её разлюбил. Ничего нового. Всё, как в жизни. - Думаешь, они до сих пор несут свою службу? Разве возможно заключить договор на такой длительный срок, как ты думаешь? – не отступает коумит. - Я бы на их месте ничего не заключал, просто поймал бы и привязал. Поимка и насильное заточение. Если так, то удуг-улы на пике злобы, как бы их мышление не отличалось от кахирского, и бросятся мстить первому встречному. Как ни глупо, меня это не волнует: спасибо, таганта. На голодный желудок всё действует едва ли не мгновенно. Чёртова эйфория начинает разливаться по венам, и потому пальцы сами собой дотрагиваются до его знака Коума и падают вниз. Секунду назад я был мрачнее тучи, а сейчас улыбаюсь. - Гриниас, ты фиолетовый... Предупреждал меня, видимо, напрасно? Как поживают твои желания? И зачем я это сказал? Гайвар дернул меня дразнить хвостатого монаха. - Они не так просты, как оказалось, - произносит он, поколебавшись. Я застал его врасплох, а задетым он не выглядит. Скорее серьёзным. - Мне не доставит удовольствия прикоснуться к тебе, когда ты к этому не расположен. Когда колючий, как дикобраз, а это перманентно. - Когда на мне не алэр-тау, точнее сказать? – усмехаюсь я. Гриниасу становится неловко. Ах, преимущества этой его тёмной стороны планеты – эмоции, как на ладони. - Сейчас не время и не место обсуждать это. - Вдруг это наше последнее время для обсуждений? - Тем более, - он стремиться закрыть поднятую тему, и, если честно, поступает правильно. - Наркотик вполне подействовал, пора идти. - Иду я, а ты ждёшь здесь. - Это ещё почему? – хлопает он глазами. - Если тебя убьют, мне тоже не выбраться отсюда. Озверевшие кйонды раздерут меня на части. - А вариант, что я останусь жив, ты не рассматриваешь?– поднимаюсь на ноги. - Как и то, что для тебя верная погибель соваться за мной? Конечно, он отмалчивается. - Я пришёл сюда не ради того, чтобы сдохнуть, - встряхиваю упрямой, как и я сам, гривой: запутанной, с серой пылью, забравшейся в смоляные волосы. В моём взгляде коумит явственно читает намерение просто вырубить его, связать и положить тут, как куль с песком, если он вздумает возражать. Шанс провернуть это чрезвычайно мал, но Гриниас избавляет меня от необходимости выяснять это наверняка и сдается сам. Мерцание знака на виске затухает. - Хочу верить, что так, дитя бездны, - прежнее рассудительное спокойствие возвращается в его голос и взгляд. Мне кажется, что в таком виде он выглядит лет на десять старее. - Я не должен прощаться, - произношу как-то неуверенно. «Тогда не прощайся», - разрешает он. Я собираю талслу под внешние нейтральные, но сильные щиты. Пока с любым кахири ничего не происходит, он верит в свою неуязвимость, хотя это вовсе не так. Особенность психики. Испытываю ли я сейчас нечто подобное? Да. Но при столкновении с опасностью всё это превращается в пар, разваливается, словно карточная пирамида. Остаётся только адреналин или страх. Так ли со мной? Самый выносливый огонёк из набора заклинаний, взятый наугад и сберегаемый до самого крайнего подходящего случая - настоящее сложное волшебство седьмого уровня. Никто не плетёт таких странных «святлячков», это случайное творение Саа Ииски. Из сотни простеньких заклинаний, которые у него не удавались, взрывались и превращались во что угодно, но не в предполагаемого «светлячка», выпало одно такое. Совершенное, чудесное, неожиданное, сильное. Такое захочешь - не сплетёшь специально. Спрятанная в центре линий выпуклость «маячка» поддаётся и насыщенно-белый шар с проблесками оранжевого орнамента зависает над моими ушами. Видно, как от его света прогибается внутрь чёрный непроницаемый мазут воздуха Святилища. Глубоко вздохнув и задержав дыхание, я переступаю границу, отделяющую город предков от неизвестности впереди. Не гаснет. Коптит, искрит, выбивается из сил, борется со стискивающим со всех сторон мраком, но не гаснет. Освещает вместо расстояния в десять-четырнадцать прыжков крошечный пятачок в каких-то полшага, создавая надо мной купол, свободный от черноты. Горит, не отбрасывая теней - все дорожки для тьмы к телу оборваны. Четыре крутые ступени вниз, медленный шаг за шагом. Вокруг словно растеклись просторы бездонного и беззвездного космоса, здесь не дует ветер, как снаружи, и гораздо прохладнее. Совсем не похоже на нижнее помещение храма Аохиджи, там всё было так безопасно и просто. Я вспоминаю то, что поведали мне однажды гайвариски. «Хранящаяся веками под спудом глиняных пластов, на вершине горы, в речной долине погибшего леса…» Равитрамайна – первое, определённо. «Под слоем грязного песка, под слоем серых кирпичей, Под дерном, листьями, корнями, под идущими ногами, Над лысыми головами, в пучине морской». Что выбрать из этого? Где прячется барельеф в этой комнате? Или в последующей? Без талслу я не чувствую ничего, а посылать их за пределы очерченного круга не рискую. Вдруг непонятно откуда, в полной тишине – звонкое цоканье металла о металл. Так слышат уши, но мой разум с полусекундным опозданием переводит и становится слышно совсем другое: - Оно подходит… и не боится. Оно не знает, что мы здесь? Духи плоти кажутся детской сказкой, когда я собираюсь сделать следующий шаг и вдруг замираю, почти неприметно вздрогнув от неожиданности, так и не поставив лапу туда, куда хочу. Там лежит что-то, издали похожее на обломок камня размером с кулак. Что-то мёртвое и что-то очень… мыслящее. Что бы это ни было, я выпускаю обоюдоострые когти не на четверть, как обыкновенно, а полностью, поворачиваю морду влево на несколько градусов, следя боковым зрением. Череда цоканий в тональности, отличной от предыдущей, и тихого рычания. - Оно глупое? - Свихнувшееся? - Нет, оно съело стимуляторы. - Оно воин? Оно наркоманка? Вор или жрица, наполненные магией? – продолжают совещаться голоса. К ним добавился бумажный шелест и влажное причмокивание. - Нет. Ничего из этого, - возражаю я автоматически, и тут же прикусываю язык. Все разнокалиберные звуки разом прекращаются, на минуту давая место напряжённой и изучающей тишине. Я не двигаюсь, ожидая, что будет дальше. - Ты понимаешь нашу речь, смертное? – звериный рык угрожающ, но в мысленном голосе слышатся лишь нотки неприятного удивления. - А что, по-вашему, это сложно? - Как оно это делает? – вопрошает ещё кто-то, шелестя и бессистемно поскрипывая, точно деревянный дом после заката солнца, с наступлением холодной ночи. - Мозгами, - угрюмо бросаю я. Камень под ногами исчез. Надо попробовать дойти до какой-либо из стен. Под полом ничего нет, пусть сенсоры и искали неглубоко. - Из организма растёт оружие, - негромко и вкрадчиво замечает кто-то. - Оно съело чужую душу, - присоединяется следующий с аналогичными интонациями. - Я её сохранил, - выговариваю с нажимом.– Был заключён договор. Всё по правилам. Кто бы они ни были, они как-то сумели определить, что души не мои, причем контакта я не почувствовал. Плохо, если так. Будем надеяться, что у них просто отличное зрение. И ещё кое-что – в отличие от моего электромагнитного морригана, они не имеют возможности читать мои мысли. А ему удавалось это с лёгкостью. - Договор… Смертное заключает договоры на приобретение душ? - протяжное шипение, перемежающееся булькающим смехом. Они продолжают обращаться ко мне в среднем роде. Забавно. К этому моменту я уже насчитываю восемь разных видов голосов. Если никто не молчит, конечно. Я делаю десяток маленьких шагов вбок, золотисто-матовая ровность пола не меняется и даже не скрывает за собой ловушки, как я опасался. Я знаю главную слабость морриганов: они болтливы и, вероятно, любопытны. Они не будут атаковать, пока не закончат беседу. Восемь существ в запертом помещении без связи с внешним миром и без элементарных развлечений. Могли общаться только друг с другом, а это интересно максимум первый десяток лет. Но эта тюрьма на несколько тысячелетий. Я не могу такое количество времени вообразить, а тем более представить, каково его провести в одной и той же неизменной комнате, без известий и надежды на спасение, с одними и теми же существами. Что они должны сейчас испытывать? Какой ужас, какую апатию, скуку и отчаяние, какое сумасшествие? Боги, если они всё это время находились в сознании… Резко останавливаюсь: - Кто вы и откуда вы? Как давно прикованы к этому месту? Удуг-улы чувствуют, что что-то изменилось, но игнорируют вопрос. - Раз ты понимаешь нас, то мы сперва спросим, зачем ты пришло. Прочих нам приходилось убивать без предисловий. Хотят играть главную роль. Не тут-то было. - Я повторяю. Кто. Откуда. И как долго, - беззапеляционно и раздельно. Цоканье почему-то осекается. Неужели привычные правила разговора «убийцы и жертвы» рассыпаются у них на глазах? Я уверен, у них и раньше это спрашивали. Но не с тем намерением. С подобострастным страхом, с претензионной спесью и с хитрой уловкой, чтобы оттянуть собственную кончину. Совсем не так, как я. Молчание. Не хотят вскрывать свои карты? Чем я могу им грозить, узнав это? Среди удуг-улов я - беспомощная, хоть и умная лабораторная мышка, из тех, что выращивают лайвахири. Я с успехом прохожу лабиринт для того, чтобы меня съела сова. - Возможно, я встречал одного из ваших. Он был морриганом, владеющим силой электромагнитных полей всех частот. На меня обрушивается десятисекундный бессвязный гвалт (скорее всего они выясняли, не вру ли я), закладывающий уши, из которого я вычленяю лишь одну внятную фразу в конце: - Почему он не убил тебя? Дожидаюсь, пока они заканчивают спор: - Пощадил. - Какие новости он оставил? В мысленном шёпоте – неприкрытая жажда. Они скучают по родине? Определённо. Оказывается, даже демоны на это способны. Если это демоны, в чём я теперь сомневаюсь. - Падение Кхегира, - произношу я, внутренне замирая, и не ошибаюсь: глухой стон прокатывается по Святилищу. Не такой, как предыдущие звуки, он отражается от стен и предметов, и я, наконец, распознаю габариты и общую конфигурацию. - Как его имя? – хрипит кто-то с горечью. Я продуцирую необходимое имя сенсорами. Лёгкий вздох. - Он из последующего поколения. И Кхегир всё-таки… пал. - Новостям, я полагаю, две-три сотни лет, - предупреждаю их. - Спасибо за доставленное послание, - благодарят меня удручённые мокрые шлепки. - Это всё равно не спасёт тебя, смертное, - тихое рокотание. - А кто спасёт вас?... – роняю я, достигая стены. Это сплошной негорючий и неразрушимый инертный полиметалл, и на уровне моей груди в него намертво вделан штырь, на котором висит массивное кольцо диаметром в полторы ладони. Провожу по его блестящей поверхности кончиком пальца, и пыли на нём не остаётся. Такие я видел на причалах, за них цепляются канатами корабли на стоянке. Только это кольцо выглядит, как новенькое. - Так кто же будет спасать вас? – повторяю я. - Что за глупое кахири, - неискренний, натужный смех. На самом деле кое-кому чертовски невесело. Моё предложение произвело большее впечатление, чем я ожидал. - Что за безумное кахири… - даже не «смертное». А где пренебрежительное отношение, гордый взгляд свысока? Как могущественны бы вы не были, кое-что вам не под силу. -Кто-нибудь когда-нибудь пробовал? – осведомляюсь я. Чёткое и однозначное: - Нет. Логично. Потому что первым делом они сожрут того, кто их выпустил, а потом примутся выкашивать деревни, чтобы прокормиться. Так ли? Почему тогда они не умерли от голода здесь? Демоны, понятное дело, только тем и занимались, что пытались выбраться. Какой бы замок или чары их не держали, они явно защищены от удуг-ульских нападок. Стало быть, то, чем можно его открыть или сломать, выбирается методом исключения. Пауза, наполненная суетливыми шепотками, а после неё скрип старого дерева, серьёзный, без всяких нервов: - Мы – раса с маленькой кочующей планеты Морриган. Нас утянуло в вихрь, а потом нас изловили и заточили здесь навечно, чтобы мы неотступно охраняли рут. Из вечности прошло уже три тысячи девятьсот двадцать девять оборота вокруг вашей звезды. И никто не освободит нас из этого плена. Так не произносят обычные факты, так произносят откровения, не предназначенные для чужих ушей. Сейчас 4034 год. Значит, их заточили спустя 105 лет после прихода Вахравы. Они сказали «рут». - От кого вы охраняете его? - Мы обязаны убить любого, кто проникнет сюда. - Ой ли? Кто вас заставит? - Слова договора. Его навязали насильно. - Ах, договора! – с притворным удивлением восклицаю я, но быстро перестаю дурачиться: - Вы не любого обязаны убить, я почти уверен. У любого народа есть надежда на победу, иначе зачем лежат эти анабиозные куски мяса в своих капсулах? Кто-то должен суметь подойти к руту, что бы это ни было, когда тёмные времена закончатся. Кто-то… посвящённый. Умеющий. Тот, кто не сломает и не навредит. От демонов - ни подтверждения, ни отрицания. Блестит в прерывающемся свете полированное тяжёлое кольцо. Какие интересные токи лениво текут и пульсируют в нём! Дотрагиваюсь не только талслу, но я кончиком языка, изучаю структуру материала. Скребу когтём, вслушиваясь в отзвуки магических возмущений. Изучаю реакции поля чар, расступающегося от когтей, как вода избегает крыльев водоплавающей птицы. Корни колдовства уходят глубоко в стенные проводящие каналы. Оно течёт по ним и, совершая круг по металлическому толстому кольцу, возвращается обратно. Занятно. Думай, Дей, думай. Разрозненная головоломка должна сложиться, но сперва необходимо раздобыть её части. Восемь существ следят за мной. Они могут ощущать, что я о чём-то интенсивно размышляю, но никогда не догадаются, о чём конкретно. Свободный морриган весьма от них отличается в этом плане… И вряд ли дело в том, что он из последующего поколения. Ясно. - Подвод энергии, - выношу я вердикт, взвешивая на ладони зачарованную железяку, образец истинного искусства древних. - Это кольцо не только каким-то образом удерживает вас на месте, а ещё осуществляет приток и отток энергии. Поддерживает её уровень в ваших ментальных телах на определённом низком уровне, не давая умереть от голода. Поэтому вас так много– по отдельности вы слабы, и вас одолеют. Вместо вас можно завести одного, пребывающего в полной силе, но его нельзя удержать. Нужно найти консоль, с которой осуществляется регулировка подачи этой энергии. Если её, конечно, от греха подальше не разломали сразу после вашего заточения. Также я полагаю, что рут – это разновидность энергетической станции и распределителя. Майнфрейм. Центр управления и рубка. Достаточно? Молчание. Видимо, нет. - Ладно, - продолжаю я. – Рут – это корень, так говорят лайвахири. Когда я переводил шифровку гайварисков, они сказали, что то, что я ищу, спрятано под корнями. Или за ними, не суть важно. Следующий камешек, надежный, долговечный, не жалкая хлебная крошка, которую съедят звери. - Достаточно догадок, но не знаний, смертное. Это разные вещи, не так ли? Я не нахожусь, что ответить. Зато если я вышвырну удуг-улов отсюда, мне никто не помешает. А так меня спасает то, что я стою на месте и не пытаюсь прорваться в святая святых. -Представь, - помолчав, отвечает скрипучий демон. – Ты выпустишь нас на просторы материка, такие же чуждые и бесприютные для нас, как и всё остальное тут. Чтобы выжить, мы будем убивать. Кахири же такое терпеть не будут и очень быстро уничтожат нас. Из этого мира нет возвращения. Путь далёк и недостижим. - Постойте, - выставляю я руку. Это не помогает – кажется, морриганы уже всё для себя решили. Боги, какие глупцы! Хотя это немудрено, с их-то судьбой… От рёва, не преобразуемого в предложения, и новой волны беспорядочной какофонии закладывает уши. Поток надвигающегося воздуха ударяет в лицо, всколыхнув черные пряди. И то, что намеревалось разорвать, гасит инерцию, бешено загребая и скрипя лапами по плитам, пытаясь резко затормозить. И только передней частью своей въезжает в мой освещённый бледный купол, едва-едва не насадившись на мои длинные чёрные катары, уставленные демону в бесплотный подбородок. Ещё бы волосок вперед – и готово. У него забавная голова. Немного загнутый вниз неровный конус, составленный из широких серый мазков, создающих впечатление масляной пушистости, эдаких перьев, идущих от острия к невидимой сейчас шее. Ни глаз, ничего. Я опускаю когти, и морда поспешно растворяется в плотной кисее мрака. - Договоррр… - перекатывается камешками в удуг-ульем горле. Ох, я отлично знаю, что это и как оно действует, нет нужды напоминать. Что-то мелькает, заслоняя собой огонёк, пытаясь задуть его, точно свечку, свистит рассекаемый воздух. Когда огонек проявляется вновь, картина существенным образом не меняется, только я меланхолично стряхиваю какую-то влажную гадость с когтей левой руки. Та плюхается на пол, тут же исчезая. Слабовато будет. Нападающий явно не собирается останавливаться на достигнутом. Я не могу почувствовать её издалека и увернуться, поэтому гигантская лапа размером со среднее такое плодовое дерево отшвыривает меня, как малого котёнка, куда-то вбок от стены к центру, протаскивает волоком. Никто не собирается ждать, пока я встану. Лапа летит сверху, чтобы прихлопнуть, не смотря на острые кости, раздавить, однако под ней взвивается настоящий ураган бешенства. Царапающийся, острый и злобно-быстрый, как сотня ускоренных грызунов. Чёрные когти я выпускаю даже на ногах. А потом: полупрозрачные куски - тёмно-бурая газовая ткань, грязная домовая паутина - треугольными огромными снежинками планирует на пол. Сижу, не успев даже осознать реальную степень опасности, под магическим светом шара, и вокруг никаких гигантских лап. Противник готовится к следующей атаке, эти были пробными. Рычу, печатая слог. Невозможно так сделать – но у меня получается. - Попробуй. Только. Тронь. Шуршание, яростный тихий шёпот - они опять спорят между собой. Оправдательный ответ отступившего удуг-ула, который я разбираю: «Не хочу умирать». Сомневаюсь, что я способен причинить ему какой-либо ощутимый ущерб. Заявление по меньшей мере необоснованно. Если только… оно не сделало это специально, чтоб остальные не трогали меня. Удачно, что остальные поверили ему, астрономически преувеличивающему мою опасность, и не бросаются проверять, так ли это. Очевидно, надежда на лучшую жизнь сильна не в одних кахири. - Дайте ему попробовать, - просит морриган. – Вы столько лет просидели тут, что у вас давно поехала крыша. Кахири предлагает нас освободить, а вы его убить пытаетесь! «Ты пытался, вообще-то», - мысленно замечаю я. - Вы хотите просидеть тут ещё три тысячи лет? С чего вы взяли, что мы так сразу погибнем на Вахраве? Мы, морриганы! - Так и быть, - цокает удуг-ул, подозрительно быстро соглашаясь. - Если он сможет это сделать, мы пропустим его к руту. - Не считая того, что, скорее всего, консоль управления, с которой я могу разблокировать кольца, находится как раз в руте, - вставляю я. - Это твои проблемы. Значит, это так. Колеблюсь. Выпускать их, пожалев, но при этом не жалеть тех, кто попадает в их пищевую цепочку? - Знаете, что тот морриган ещё сказал?– внезапно вспоминаю я. - «На краю радуги кто-то скрывается… Однако радуга на самом деле круглая, у неё нет краёв». Он имел в виду гало. Круговая радуга вокруг луны или солнца. Лунная радуга, которая всем представляется белой, но она вовсе не такая, и я это вижу. - Лунная радуга… - задумчиво отзывается демоническое эхо, точно пробуя фразу на вкус. Тут у меня в мозгу будто искра проскакивает, чему весьма способствует растворённый в крови наркотик, и я выпаливаю скороговоркой: - Радужный мост! Портал. Если гало - то видно лишь с большой высоты. Где у нас можно так высоко забраться? Не с двух ли невидимых лун можно это увидеть во всей красе? Значит, вероятно, с них и должен открываться проход между мирами. Дикое предположение, если честно. Но единственное, в чем я обыкновенно ошибаюсь – это дата собственной смерти. Морриганы медленно анализируют мои предположения. Или чем они там у себя занимаются, когда затыкаются…Я вспоминаю в подробностях грубый металлический «бублик», и в голове сам собой созревает план. Пора действовать, пока демоны опять не решили, что я бесполезен. Встаю, отряхивая с одежды ошмётки удуг-ульей плоти: - Как здесь, твою мать, выключается темнота? *** Высокая арка, слева её подпирает статуя образно изображённого кахири, справа – кайлихири. Сверху, над ней, на коротком козырьке взмахивает крыльями пернатый. Таких странных одежд, какие одеты на них, Гриниас никогда не видел. Когда читаешь молитвы, не требуется закрывать глаза. Служитель взывает к своему святому, прося о поддержке и удаче ушедшему под чёрные гибельные своды. Восходящий горячий ветер то усиливается, развевая полы туники, то ослабевает вместе с гулом, похожим на биение могучего и неритмичного сердца. Он будет ждать так долго, как сможет, и сколько позволят остатки воды. Если Дей не вернётся, он попробует прорваться сквозь жилые зоны. Затея обречена на неудачу. Зато он умрёт в бою, если это можно будет назвать боем: генет вспоминает животный ужас, охвативший его тогда, но мгновенно вытесняет его туда, куда обычно отправляются эмоции. Лучше бы его глаза были закрыты: когда вместо глухой тьмы, заполняющей арку, впереди вспыхивает яркий свет, его на несколько секунд ослепляет, несмотря на то, что рядом с ним всё время горел «светлячок». Появившаяся картина лишила бы его дара речи, если бы он, мирный, мог сейчас говорить. Золотой круглый зал. По центру – пустой пьедестал, похожий на гриб с выпуклым узором на жёлтой шляпке, с шестиугольной толстой ножкой. Над шляпкой висит, медленно поворачиваясь, пёстрая квадратная плоскость, прозрачный лист бумаги, на который нанесены мелкие брызги разных цветов - кажется, в каком-то установленном порядке. На постамент облокачивается Дей, а сильное заклинание на высоте прыжка над ним сияет, будто солнце. И восемь разномастных теневых чудовищ размером с дом, самых невообразимых и уродливых мастей, стоят полукругом в этом сиянии, привязанные чем-то к своим местам. Но этот поводок достаточно длинный, чтобы в своём зале они доставали до всех уголков. Морриган, состоящий из клубящихся в воздухе светло-коричневых опилок, похожих на древесные, с мерцающими металлическими вкраплениями, издаёт утробный рык, от которого волоски по телу встают дыбом. - Да, это он, - отвечает гиена демону и переводит взгляд на коумита.– Гриниас, твой выход. Ступай смело, они не тронут тебя, мне нужна твоя помощь. Усмехается с каплей самодовольства. Что ж, в данной ситуации, по-видимому, на это у него есть неоспоримое право. «Ты уверен? Помни, что удуг-улы - пример изысканного коварства». - Они не осмелятся нарушить контракт, заключённый со мной. «И кто же их накажет за нарушение?» - Они сами. Гриниас усилием воли отшвыривает своим сомнения и переступает порог. Никто на него не набрасывается. «Что нужно делать?» Шем подходит к нему, берёт его ладонь и вкладывает в неё свои чёрные когти, принадлежащие не этому миру. - Плясать так, как никогда в жизни. *** Гриниас размыкает силовой канал, края которого мгновенно подхватывают и удерживают гиеньи когти. Далее коумит заставляет металл разорваться в нужном месте. Энергию, норовившую тут же тугой струёй вырваться и хлестать наружу, снося всё на своём пути, он превращает в никогда не существовавшее ничто. Очередной морриган вырывается из ловушки, поспешно отдёргивая часть плоти, за которую был удержан, меняет форму на более мелкую и концентрированную, зависает рядом, наблюдая. Талслу в голове нашёптывают, как именно нужно соединить энергетическую трубку и материю, в какой последовательности и какой конфигурации это должно быть в итоге. Приспособление – кольцо, уродливо и причудливо сваренное посредине - должно было в будущем работать по принципу крана, открывать и закрывать идущий поток. Аохиджит ухитрился стрясти с демонов обещание, что они будут возвращаться за подпиткой сюда, а не использовать для этих целей кахири, если у него получится модифицировать замок. Они думали, у него не получится, а гляди ж ты! Зато коумит впервые взаимодействует с тем, что грозит взорваться в любой момент, и впервые делает что-то настолько нелепое и нелогичное. Выпускает врага из тюрьмы - просто потому, что Дей сказал «так надо». Геннет думает, что без труда справится со всеми замками, но уже на пятом внезапно чувствует, что его силы на исходе. Закончив с ним, он требует перерыв. - Боюсь, у нас не так много времени в запасе, - предупреждает аохиджит, устраиваясь рядом с ним на золотом полу. – Возможности восстановиться полностью нет. Система этих замков – циркулирующая, и каждое кольцо связано с последующим. Надо управиться за несколько часов, потому что мне неизвестно, как рут отреагирует на растущий дисбаланс. Это не вода, здесь законы другие. Если они будут все одинаковые, это немного улучшит ситуацию. Но всё равно мне необходимо побыстрее добраться до рута, чтобы по-новому отрегулировать потоки энергии. Плохо. Знак Коума превратился в раскалённую печать и, кажется, вдавливается своей болью внутрь черепа, прямо в мозг. Способен ли он провести ещё три аналогичных обряда? Чтобы хотя бы немного унять жжение и прийти в относительную норму, ему потребуется часа четыре, не меньше. Это не Гнев Вахравы, здесь приходится сосредотачиваться и работать предельно ювелирно, в противовес тому, как он привык бить по площади и превращать хаос в своё оружие, не подчиняющееся законам и соразмерностям. Теперь его приходилось укрощать и направлять, а это самое сложное. Прохладный влажный язык касается пылающего виска. Гриниас вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. - Ты меня лизнул. - Верно подмечено, - говорит гиена и повторяет действие. Гораздо медленнее, чем в первый раз. Так… нежно, нарушая все границы, холодит его кожу. Удивительно - боль, лишившись жара, начинает ослабевать. Шем прижимается плотнее, легко и деликатно облизывает чужое ухо изнутри, где нет меха. Слишком приятно, чтоб генет мог от этого отказаться. А когда шем тихонько прикусывает его за шею, он в последний момент едва успевает сдержать стон, готовый упасть с губ. По оттопырившемуся краю туники обнаруживает, что уже возбуждён, и ему остаётся лишь плавиться от удовольствия, как воск, пока гиена продолжает неспешно покусывать его за шею. - Зачем? – собрав остатки воли, осведомляется он. – Сам говорил про время… - Я не собираюсь заниматься с тобой сексом. По крайней мере, сейчас, - отзывается Дей.- Я ослабляю твои биологические защиты разума и тела, чтобы наиболее эффективно использовать поле ото. Вот как? Всё оказывается весьма прозаичным, а желание продолжает сладко пульсировать внизу живота, усиливаясь. Выступившая капля смазки оставляет влажное пятно на фиолетовой ткани. - Думаю, ты своего добился: я расслаблен, как никогда, - шепчет Гриниас. – Меня огорчает лишь то, что ты «не собираешься». Мгновенье спустя он почти жалеет о своём заявлении, когда рука Дея, будто в отместку, бесцеремонно забирается под его одежду и крепко обхватывает вставший член. Она смазана слюной. Какой-то глупый инстинкт заставляет генета податься вперёд, навстречу, по-подростковому нетерпеливо толкнуться в чужую ладонь. Глубокий неприличный вздох от внезапно нахлынувших ощущений вырывается сам собой. Он не испытывал прежде ничего подобного. И замирает в нерешительности, ожидая, как отреагирует на его действие шем. Тот прикусывает его за кончик уха и продолжает начатое движение, проводя по напряжённому стволу вверх и вниз, натягивая чувствительную кожу. В собственных мыслях генет был не пассивной стороной, а тем, кто действует и дарует наслаждение, а не покорно принимает его. - Я представлял себе это несколько по-другому, - признаётся Гриниас. - Я знаю, - мягко отвечает тот, обводя подушечкой пальца кончик геннетова члена - чувствительнейшую точку - и собирая прозрачную смазку. Гриниас стонет сквозь стиснутые зубы. А также коумит наивно полагал, что ощущения будут гораздо менее интенсивны. Вопреки всему, эти прикосновения сводят с ума настолько бесповоротно и полностью, что ему наплевать, что он разлёгся посреди древнего храма, а за тем, как гиена ласкает его, бесстрастно наблюдают восемь смертельно опасных морриганов. - О боги!… - вскрикивает генет, закусывая руку и отклоняясь назад. Сердце рвётся из груди, он дышит так часто и громко, в уголках глаз непроизвольно выступают слёзы. Ускоряется темп, ускоряется дыхание, коумит заводит руку за голову, вцепляясь в шёлковую чёрную гриву, закрывает глаза, бесстыдно и яростно подаётся навстречу чужой ласкающей руке. Становится страшно, когда он понимает, что случись это с ним в мирном состоянии, он тоже не смог бы сопротивляться шему ни секунды. Тот волен делать с ним всё, что пожелает. Захотел бы – оттрахал в задницу прямо здесь, и вряд ли Гриниас нашёл бы в себе силы и причины вымолвить «нет». Как хорошо, что Дей ограничился тем, о чём коумит будет переживать меньше всего… Удовольствие внезапно становится острее, забирается в самые удалённые уголки его тела. Что-то нарастает, трепещет внутри тела, собираясь совершить нечто непоправимое и совершенное. - Боги, Дей, это… Его оглушает, будто снежной искрящейся лавиной, пришедшей из рая, разрывает пополам, точно тигрицей, выворачивает его душу наизнанку. Тугая струйка спермы орошает золотистый пол, член пульсирует, выплёскивая последние капли. Каково это – лишиться девственности сейчас, на пике жизни? - …божественно, - сбивчиво выдыхает Гриниас, чувствуя, что расслабляется в послесловии наслаждения каждая частичка его тела. Как такое ни с чем несравнимое ощущение, самое потрясающее, что он испытывал когда-либо, может быть получено таким простым способом и быть доступным каждому? Запрет на него подобен тягчайшему преступлению. Он приходит в себя постепенно, шевелиться не хочется. По его венам растекается блаженное тепло, которое не является теплом по своей сути, лишь проявлением. Ведь это свежие силы постепенно наполняют собой каждую его измотанную клетку и мышцу, словно пара часов полноценного сна и толика хорошей еды. Для того, кто на протяжении недели перебивался барвужьим сушёным мясом и дремал вполглаза, это очень ценное ощущение. Это поле ото постаралось, в придачу ко всему остальному. Стоп. Дей мог передать ему лишь собственную энергию, больше брать неоткуда. А у него-то она есть разве лишняя? Генет сомневается, что есть. - Ну что, теперь полегче? – заглядывает ему в лицо аохиджит. - Пришёл в себя? - Спасибо. Хотя это слово не способно выразить ту благодарность, что я чувствую. Вспоминает, как легко он завёлся, при прежней-то усталости. Однако признаков вторжения талслу в свой мозг он не обнаруживает, они как были на поверхности головы, так там и оставались. - Это было сильнее, чем должно быть, как мне кажется, хоть я и не специалист, - произносит Гриниас. – Неужели ты… - Выступал в роли психического резонатора, - ничтоже сумняшеся признаётся аохиджит. - Так, легонечко. И совсем немного алэр-тау, процента четыре. Значит, совершенно без проникновения талслу? Обычно, чтобы добиться подобной бурной реакции, шемы запихивают свои канну далеко в чужой разум, добираясь до центров удовольствия. - Какого уровня ты шем? - Мне не сказали, - насмешливо фыркает тот, увиливая. Как его до сих пор не поймал кто-то из сильных мира сего и не упрятал в свой гарем? *** - Когда разбиваешь цепи, чтобы выпустить наказанный ветер, он взамен пригоняет тучи. Как плату освободившему. Какие захочешь и с чем захочешь: туча с мясным дождём, с рыбным и хлебным, с зерновым и даже с кинжальным. Только чтобы слетать туда, где он привязан, необходимо занять у кого-нибудь крылья, - вот что произношу я, когда последний морриган обретает долгожданную свободу. Гриниас не находит в сказанном ни малейшего смысла и не понимает почему, ведь во мне уже ни следа таганты не осталось. Ни один из демонов ещё не покинул зал. Они занимают свои прежние места, уплотнившись и очень уменьшившись в размерах – от бесформенной горы до размеров кахири. И чем больше я с любопытством вглядываюсь в их метаморфозы, тем больше они приобретают кахирьих черт. Оформляются конечности, очертания одежды, голов и хвостов. - Что происходит? – с подозрением спрашивает Гриниас. - Не знаю, они молчат. Отойдём-ка к выходу, - пожимают плечами, подходя и усаживаясь на ступеньки под аркой. – Представления я люблю наблюдать с первого ряда. - Как бы не стать его участником… - бурчит тот. – Мне надоело светиться, точно фиолетовый фонарь. Восемь образов разных кахири стоят по периметру, не шевелясь и постепенно обретая детали, усложняясь. Вскоре удаётся разглядеть цвета их шерсти, ткани туник и накидок, черты лиц и глаз. - Пума, лис, выдра, енот. Крыса, кречет, ящер, номаскус, - перечисляю я слева направо и, осознав, тихо и смачно добавляю: – Вахравья печень... Великие монахи, в которых превратились удуг-улы, немного прозрачные, но однозначные, смотрят на нас с торжественным спокойствием. Не обезличенные статуей черты, а настоящие, живые, готовые испытать любую эмоцию. Я уверен, они действительно были такими, морриганы видели их когда-то и скопировали в точности. Монахи переглядываются, словно безгласно совещаясь, а когда поворачиваются снова, возникает чёткое ощущение, что смотрят они всё-таки не на нас, а на меня. Их рты приоткрываются, голоса их неотличимы от реальных - они произносят хором на древнекахирском одно-единственное слово: - Достоин. И в дальней золотой стене скрежещут крепления сдвигаемых ворот, петли расходящихся в стороны высоких створок. - Двери рута распахнутся только тогда, когда мы все вместе скажем это, а дальше они будут оставаться открытыми для тебя, пилот. Так придумали предки. Нас невозможно заставить и практически невозможно убедить произнести нужное – даже если бы кто-нибудь знал пароль наверняка. Умно. В здравом уме не догадаешься, а я всего лишь поступал так, как боги на душу положат. - Ты тот, кто убивает без зазрения совести. Ты – тот, кто мечтает о том, чтобы никто никогда не умирал. Воплощённая любовь, воплощённая ненависть. Слепое правосудие с повязкой на глазах. - Вы чего мелете? – вырывается у меня возмущённое, на чистом автомате, и я спешно зажимаю рот, чтобы не ляпнуть чего-нибудь ещё. Великие пропадают. Морриганы становятся самими собой, амёбообразными облаками странных, случайных материалов. Мы отходим от арки, давая им проплыть мимо. Надеюсь, агрессивные кйонды на жилых ярусах не способны повредить им. - Увидимся, дитя бездны. Поскорее надевай крылья, - шелестит и прицокивает воздух в последний раз. Вот как? *** Но мертвые боги, мертвые боги Никогда не станут живыми. Смотри – какие интересные, славные вещи Держат они в вольфрамовых руках… Я повторяю про себя окончание загадки или хитроумной инструкции. Никак не ожидал, что она будет столь буквальна, и теперь с трудом перевариваю эту мысль. Статуя Гайвара. Статуя Лайелли. Зимние король и королева. И руки их, дезивар покусай, действительно из вольфрама! В отличие от тел, которые сделаны из бесцветного, идеально прозрачного стекла, точно из чистейшего цельного льда. А в руках каждого из проклятых богов сияет по два маленьких огненных солнца: тёмно-красного и малинового. Видимо, непонятной природы мощное излучение и напряжение, идущее от них, выдержать и поглотить может только вольфрам, а стекло играет роль некого изолятора. Но то, как они выглядят… Сколько ни размышлял об этом - такого не представлял. Уменьшенная и упрощённая форма какого-то электронно-магического устройства. Он отдалённо напоминает мне некоторыми частями начинку Всезнающего Эггерта, но это переплетение выплавленных из стекла проводков, каких-то крошечных коробочек и схем выглядит гораздо сложнее. Так, наверное, смотрелся бы хаотично и бессистемно составленный блок сложного майнфрейма, лишённый корпуса и квадратной формы. Статуи не похожи друг на друга, рельеф проступающих элементов на них в чём-то аналогичен, однако явно выполняет разные функции. Они не антропоморфны и напоминают грубые племенные тотемы, покрытые сверху искусным и подробным узором. В прозрачном материале это выглядит более чем эффектно. И, проклятые шестиноги, я готов поклясться, что они изображают не роботов, потому что у них совершено отсутствуют приспособлений для движения. И они не тупая вычислительная машина – это бы я тоже понял сразу. Так что же они на самом деле? Перед ними два саркофага из цельного куска мрамора, голубого с черными прожилками. Действительно погребальных, не тех, что на проверку оказались анабиозными камерами. Эпитафии, высеченные на громоздких плоских крышках гласят: «Твердейший лис Миллу из рода По-ту-сторону-реки» и «Милостивая пума Юлали из рода Вечерней примулы». Покоятся здесь, осеняемые светом, струящимся с протянутых рук опороченных старых богов. - Гриниас, знакомься: Гайвар и Лайелли. В их ладонях - глаза Вахравы. И догадайся, кто лежит в этих гробах? - я стараюсь придать словам торжественность, но почему-то выходит как-то по-дурацки. Несмотря на это, выражение физиономии генета- бесценно. - Догадываюсь, - произносит он. Что-что, а имена монахов на древнекахирском распознать он может - это едва ли не единственное, что обычно распознают кахири. Дальше мои глаза добираются до массивного сооружения прямо за спинами изваяний. Напоминающее неф огромного органа, вместе с набором непривычного вида клавиатур и кнопок для переключения регистров, на котором одновременно могло бы сыграть штук пять музыкантов. Подойдя поближе, замечаю, что это не клавиатуры, а пустые разъёмы для подключения чего-то, к большинству которых уже присоединены разномастные блоки. И примерно половина столешницы гладкая, плоская и чёрная, напоминающая обычный стол. Возможно, кнопки магические, и пока не видны. А вот в регистре, располагаемом на уровне глаз перпендикулярно столу – действительно кнопки. Монитора вывода я не обнаруживаю, остаётся предположить, что он проекционный и сейчас выключен. Эту мысль подтверждают и некие шишечки, наполненные металлом и магией, на равном расстоянии расположенные по всей длине вершины консоли. Прикладываю руку к боковой поверхности – оно тёплое и гудит. Его опутывают подобно корнями дерева толстые кабели и трубы, уходящие под пол и взбирающиеся наверх, подобно лианам, намертво фиксирующие его в одном положении, заставляющие врасти в каменную плоть города. Рут во всей своей красе, и ничем иным это быть не может. Он не перемигивается огнями, он спит, подобно древнему мифическому зверю, и лишь редкое глубокое дыхание выдаёт спрятанную в нём жизнь. Что случится, если он проснётся? И что произойдет с тем, кто его разбудит? - Гляди, прямо наскальная живопись, - отвлекает меня коумит. – Не это ли было твоей главной целью? Вот именно – было. Тем не менее, изучить стоит. Здесь ничего не вырезано в камне, а нанесено стойкой краской. Цвета, вероятнее всего, очень важны и применены неслучайно. - Расскажи мне, что они хотели донести до потомков? – спрашивает Гриниас, тоже задирая голову и становясь рядом. - Два огромных круга, рассечённые на неравные прямоугольники с точечками креплений по краям. Две луны, что до сих пор невидимыми пятнами висят в небесах – об этом свидетельствует динамика приливов и отливов. Наше светило так же, как и раньше, посылает свои лучи на их поверхность, однако по закону природы они должны отражаться, в этом случае луны было бы видно ночью. А единственная логичная причина того, что этого не происходит – фотоны света куда-то деваются. Они поглощаются, Гриниас, как раз этой любопытной обшивкой лун: прямоугольники - какой-то аналог солнечных батарей. И, как видно из рисунка, получаемая энергия поступает внутрь на хранение. Представляешь, сколько её там накопилось минимум за три тысячи лет, считая от окончательной гибели цивилизации? Я не знаю, на каком носителе можно удержать заряд подобной величины и на такой долгий срок. Даже у лайвахири такого нет. - Ты всё это понял из картинки?! - Нет, о таком решении головоломки я давно подумывал… Ладно, на следующей стене – принципиальная схема энергетической установки Равитрамайны. Объяснять не буду, всё равно ты таких слов не знаешь, скажу лишь, что она преобразует и использует геотермальную энергию планеты. А вот эта голубенькая струйка – резервная обводная система на случай неисправности, ниточка от двух лун. Чёрт побери, как они собрались передавать её на такое расстояние?! - Молниями? - вдруг выдаёт коумит. - Кстати, вполне возможно… Он только что выдал весьма разумную идею, если не сказать - гениальную. Всё-таки мозги у него есть. Находясь в своих мыслях, я как-то забываю, что другие тоже могут неплохо соображать. Иногда соображать. - А тут я узнаю, - подходит он к противоположной стене. – Великие монахи. Что это напротив них, такое здоровенное нечто? - Вахрава. Он смеряет меня взглядом, проверяя, не шучу ли я. Естественно, не шучу. Мотивы этого изображения очень похожи на те, что были под храмом Аохиджи, однако есть ряд существенных различий. Монахи расположены в определённом порядке. Первый держит пылающий глаз богини на вытянутых руках, другой притягивает и прижимает его к груди, у четвертого и пятого этого глаза нет – видимо, он внутри. А вот последующие уже постепенно добавляют к своей экипировке тот шарик, что всегда можно наблюдать у их статуй. Всё понятно – стадии абсорбции. Но зачем они его поглощают? Это не оружие, ибо не показано, чтоб они с помощью него сражались, и сил им оно явно не прибавляет. Есть один лишь способ узнать. Я тщательно запоминаю новую порцию таинственного кода, запечатлённого на потолке, и подхожу к Зимним богам. Прогоняю очередную взбалмошную мысль: «Почему - зимним? Это же не в честь времени года. Не ядерная ли зима? Это частично объяснило бы шлюзовые камеры, и…» Заткнись. Не сейчас. - Дей, не глупи, - предупреждающе выговаривает Гриниас, вычислив мои намерения. – Эта затея превратит тебя в кучку праха. - Вздумаешь мешать – я тебе хвост оторву, - злобно прорыкиваю в ответ. Протягиваю пальцы к маленькому тёмно-красному солнцу, когда-то принадлежащему Миллу, и не чувствую никакого жара. Беспрепятственно дотрагиваюсь до поверхности – наощупь оно словно мягчайший пух, с трудом различаемый кожей. Опаснее всего – попытка взять, но глаз Вахравы послушно перетекает в ладони, и ничего страшного не происходит. Весом он не более пол-льсита. - И что ты с ним собрался делать? – с напряжением осведомляется служитель Поющего номаскуса. Покалывание. Я сделан не из вольфрама, и излучение проникает сквозь мех и кожу. «Вторжение!» – свидетельствуют рецепторы. Нет никакой необходимости прикладывать эту штуку к груди, чтобы началось слияние. Моему телу не больно, но происходящее ему не нравится, и я заставляю его не паниковать и не отшвыривать глаз самозваного бога. Неужели он и правда принадлежал ему? С одной стороны – почему бы и нет, однако из-за чего во мне зародилось сомнение? Шар тает, расплывается, окутывает невесомой варежкой мои кисти, уменьшается в объёмах, впитываясь, а я продолжаю не испытывать особых изменений. Через несколько минут от шара не остаётся ничего и свечение пропадает тоже, а огонь небесный меня всё не испепеляет. - Второй глаз, Дей, - как-то странно произносит Гриниас и я, наконец, обращаю внимание на то, что происходит вокруг. Малиновое солнце покинуло руки Лайелли и зависло в шаге от меня. - Мне надоело спрашивать, что всем от меня нужно, - обречённо вздыхаю я. У морриганов вот уже не спрашивал.– Не ответите же. Но с вами и так всё ясно, каждый долбанный раз. Протягиваю руки, и шар Юлали прыгает в них, наводя на неуместную аналогию с мячом. Сам не могу поверить в то, что делаю. Боги, эти вещи принадлежали тем, кто придумал магию-не-магию, доступную любому кахири, что пройдёт посвящение. Кто основал сопротивление нагрянувшему неизвестному и могущественному противнику, научил сосуществовать со ставшим агрессивным миром и дал всем кахири надежду выжить. Не пришла ли пора поставить в этом извечном противостоянии жирную точку? Хуже уже не будет. В пении птиц, в журчании ручьёв, стрекотании кузнечиков, в дыме жилищ - с каждым месяцем всё сильнее я чувствую нарастающее напряжение, сквозящий диссонанс, говорящий о том, что седлаются адские лошади. Я узнаю её запах в свисте ветра - это война. Через год, через два – но она разразится, словно гроза с градом. А сейчас всего лишь собираются мелкие, обманчиво безобидные облака. Всё заканчивается. Талслу диагностируют две чужеродные, органичные субстанции, неизведанной своей материей заполнившие тело, весьма удачно приспособившись. Не занимают место и ничего не весят. Вторая их часть, невещественная, спрятала себя примерно там, где я спрятал атма и кйонду Ансельма. Кости пыржа, да что же эти глаза Вахравы такое?! «Как ты себя чувствуешь?» - спрашивает Гриниас. Татуировка его погасла. - Словно меня использовали, - честно признаюсь я. – Есть причины ненавидеть свой интеллект и врождённое шило в заднице. «Дей». Это означает «прекрати валять дурака», «выражайся поточнее», нетерпение и «ты меня так в гроб загонишь». Определённо, в его якобы бесстрастном голосе я теперь различаю буйно цветущие букеты эмоций. - Ладно, всё в норме. «Не уверен, что надолго». Как он скептичен! Поднимаюсь на ноги. Сенсоры уже сканируют рут, хотя ещё час назад не могли пробиться через внешнюю обшивку, и дело тут вовсе не во мне. И теперь, глядя на живое сердце Равитрамайны, я знаю, почему так резко прервалась связь и передача знаний между предками и нами, почему они утеряны почти все без остатка. Достаточно одного потерянного поколения, чтобы низвергнуть нацию и страну в пучину невежества. А сколько их потребуется, чтобы этот народ восстал и избавился от цепких лап беды и разрухи, нищеты и голода? Я думаю, тоже одно.