Ведь нет защитников тебе

*** По прибытии мы отмечаемся в Епархии Святого Аохиджи. Здоровенное многоэтажное здание, чьи стены и колонны снаружи выложены разнофактурными и разноцветными речными камнями. Если приглядеться, то в расположении, в переходе цвета угадывались очертания злых тёмных волн морского шторма с белыми гребешками, выступающими, как пена у больного бешенством, чью белизну можно было рассмотреть лишь из-за мгновенного света ударившей ослепительной молнии. Но я знаю, что изображено тут не море. А обычная река во время восстания крови Вахравы. Круглые окна, олицетворяющие срез дерева, из которого сделан монашеский посох. Морису и Нельг назначают экзамен, чтобы проверить, готовы ли они приступать к практике в миру. И они, конечно же, готовы. В Дитхизине всегда есть несложная работа для лишней пары рук, умеющей обращаться с водой. Для того, кто услышит, как она течет по трубам и направит её, куда надо. Слишком мелкая задача для старшего монаха, а вот для послушника или обычного монаха – самое оно. Приставка «старший» говорит о том, что этот аохиджит способен взаимодействовать с неукрощённой водой. Не только управлять толщей обычной и безвольной. До поры до времени, пока есть возможность, я предпочту не выяснять, как поживает нелегальная, теневая сторона столицы. Здесь обитают слишком крупные крокодилы для такой рыбёшки, как я. Но в этот пруд без оглядки ныряет Майла. Здесь у неё тоже есть знакомые. Я уверен, она не пропадёт. - Я попробую найти, куда пристроить тебя, - обещает она Лалуте. - Преступным организациям, часто треплющим друг другу загривки, всегда нужны лекари, лекарства и яды. - Прямо как моим коллегам из домов терпимости – лекарства и врачи, - сумрачно бросает Ерден. - Возможно, что и это, - не отрицает Майла. - Им действительно нужна помощь, в отличие от этих бандитов, что ими торгуют. Железные ворота Дитхизина на гигантских петлях. Талслу скользят по материалу. Следы тысячи отгремевших штурмов, ударов тарана человеческой армии, ударов кахирской магии в гражданских войнах. Сколько их отгремело за всё время, что стоит этот город… Новая резьба поверх сокрушительных повреждений, вмятин, криков, пожарищ, едкого пота и запахов подожжённого масла. Каждый мало-мальский район города заключён в непробиваемую клетку своих высоких ворот. Река разрезает всю обширную территорию, словно пирог, на три условных полуострова, сходящихся клином к точке соприкосновения – Храмовой площади. Самый больший храм Восьми Великих – тут. Первоначальные их изображения. Эта площадь – здоровенный арочный мост, напичканный магией, на который можно попасть с любого полуострова. Остальные широкие мосты, перекинутые через Далонну, облепляют деревянные домики мелких небогатых лавочек. Каменные «быки» каждого их этих мостов до сих пор хранят неопровержимые свидетельства лизавшего их огня. Не раз и не два всё это сжигалось, подрывалось ровно до мощных зачарованных опор, и отстраивалось заново. Как и фундаменты многих домов гораздо более древние, чем очередная надстройка на них, которую уничтожит очередное вторжение, взрыв заклинания неприятеля или неукротимое пламя. Такой старый город. Ни один из тех, что я видел прежде, никогда не был так истерзан войной, как этот, никогда не отстраивался заново, из пепла пожарищ и груд мёртвых тел мирных жителей за воротами. Равитрамайна вот не отстроилась. Не смогла. Погибла. Закрылась сама в себе. На одном из полуостровов, северо-западном, находится Арена, так называемое Сердце Вахравы. Место, где происходит выбор дуумвира из числа предложенных кандидатов. Выбирает Вахрава. Что и говорить, что кандидатом становится лишь кахири, принадлежащий к знатному или богатому роду, или всё вместе. В такую высокую политику нет дороги кому-то с низов. Арену окружают резиденции всех дуумвиров, Епархии конфессий, жилища их действующих глав, а также дома самых известных и влиятельных семейств континента. Дворец Малого Совета, Синклита и Большого совета. Три крупных театра, ведущие между собой непримиримую борьбу. Также тут прячется зона, где живут лайвахири. Курортно-гостевая, хорошо охраняемая. Здесь свои магазины и кафе, в которых продают человеческую пищу. Портные, что умеют шить человеческую одежду. Всё это вместе – Чейтон. Рядом к ним примыкает лоскут процветающего центра, названный в честь дуумвира Ёры Победительницы, где селится дворянство попроще, купцы, некоторые горожане. Оживлённая торговля, самый большой рынок по сравнению с остальными районами, хорошенькие магазинчики, переходящие в улицы с государственными учреждениями, судебными конторами, банками и прочим. Через мосты, в том числе через Саев каскад, он перетекает на соседний северо-восточный полуостров (восточная Ёра), где сливается с ремесленными улицами, цехами и мануфактурами, удаляясь от Храмовой площади в пригороды. Здесь можно найти и бараки рабочих этих производств. А на третьем полуострове, который омывается с двух сторон самыми широкими и глубокими частями Далонны, базируются порты – верхний и нижний. Верхний, понятное дело, «чистый», по имени давно и героически погибшего Главы рараитов Хун Ки. Товары подороже, пассажиры поуважаемее, грузоперевозки, снабжение и торговля. А также площадь, где казнят преступников. Самый большой мост из Чейтона к нему - Кавалерийский, а из восточной Ёры идёт Чешуйчатый. Внизу – грязный порт, Канг. О нём и говорить нечего. Здесь расположена тюрьма, больше похожая на изолированную, вытянутую в высоту крепость. Рядом тюрьмы поменьше, для «вечных должников». Здание самой столичной управы, конечно, в верхнем порту. Понятное дело, ко всему этому богатству и прибрежным складам примыкает район, где живут все те, кто эти порты обслуживает. Здесь тоже есть некоторые заводы, окружённые бараками, бедняцкими узкими улицами. Через крепостную стену переваливаются трущобы, словно перетекая через край, и стелются далеко за границами Дитхизина. Там, в пригородах, тоже вдосталь работы – поля и фермы, сады и бахчи. Большому городу требуется много еды. Хамру Мантикора в округе восточной Ёры, подъезд с Банковской площади. А меблированную комнату мы нашли на одной из непримечательных и довольно грязных улиц округа Хун Ки, по соседству с местной часовней Юлали. Прямо за ней были вечно открытые ворота Канга. *** Угрюмый, заведующий непонятно чем седой кахири молча выдаёт мне небольшую стопку листков, скопированных заклинанием с какого-то видавшего виды оригинала. Не потому ли он так сердит и печален, что сам не уверен, чем именно он заведует? Распечатки – вот и все, чем Мантикора обозначает моё место в пространстве, в её структуре и прочем. Никому ни до кого нет дела. Никто ничего не объясняет, не проверяет и не удивляется. Так много учеников, что каждый из них сам по себе, как рыбы в битком набитом пруду для разведения. Кто выживет – тот выживет. Сложная система бесперебойной организации, таинственной синхронизации процессов, происходящих ежедневно внутри столичной хамру, производит должное впечатление и смутные ассоциации. Тысячи кахири и кайлихири, пернатых и людей. Эта хамру - город в городе. Десятки специализаций, которые имеют свойство пересекаться, пятнадцать корпусов и общежитий, действующие лаборатории. Сменяющие друг друга менторы и учёные. Вечное движение плоти, магии, пестрящих биотоков и ментальных шлейфов. Голоса, шаги и тёмные своды над головой. Для каждого составлена индивидуальная программа. Кто-то потрудился позаботиться обо всех, пристально заглянув в их судьбу. Кто за этим следит и планирует, просчитывает, помнит? В лайвахирском мире этим занимался бы компьютер, дёргая за невидимые рычаги управления. Здесь тоже есть рычаги. А те кахири, что выпадают из системы, не рассматриваются как потери. Все должны думать своей головой, нужно ли им наказание или отчисление. Чёрный пористый камень на фасадах корпусов и общежитий, громоздкие формы украшений, статуи с затёртыми от непогоды лицами – ни носов, ни глаз – всё размыло давным-давно. И поры эти – следы прорвавшихся атак слёз Вахравы. С первого взгляда Мантикора неприветлива и больше похожа на старинный замок, созданный для войны и осады, форпост мрачности, не расцветающий под летним зноем. Он впитывает его, храня в недрах холод за толстой кладкой. Трёхэтажные тёмные здания, связанные между собой воздушными и подземными галереями. Специальные постройки для тренировок в особо опасных искусствах. Площадки ташей, искусственный пруд с водными растениями, парк с многочисленными тропинками, фонтан на главной аллее с парадного въезда. Библиотека. Закрытые лаборатории, портальный зал с жилой пристройкой для дежуривших чарлаинов. И даже стойла-тарочники. Наличие всего этого, в принципе, логично. Кроме одного: на территории хамру есть кладбище. Кладбище защитникам столицы столиц. Я могу прочитать все надгробные камни на всех языках континента. Надеюсь, никто не будет возражать или суеверно ужасаться, если я буду проводить здесь слишком много времени, отдыхая ото всех? Не должны, ведь это не обычное гражданское захоронение. Здесь лежат павшие в боях герои. Я тоже хочу полежать рядом с ними на плите из фиалковой или голубой гельвиконны, или из огненно-красной, всегда чуть тёплой имизочи. Список кафедр, на которых я буду учиться, в том числе та, на которой дополнительно тренируют лоа. Список предметов и материалов для каждой, триместровые расписания и графики сдачи. И главное – список кафедр, на которых я буду работать. Некоторые названия я слышу впервые в жизни. Ох, они действительно что-то разрабатывают, а не перекладывают бумажки, написанные лет семьдесят назад, из угла в угол. Даже мыть там пол будет лучше, чем непосредственно иметь дело с мафией. В первую очередь потому, что швабра не пытается тебя прикончить в ответ и не собирается мстить, призвав своих быковатых дружков-веников. *** «Мы должны узнать, насколько сильный ты лоа», - говорят они. Каков уровень профессионализма. Насколько хорошо ты слышишь воду. Я знаю всё, что знает Ансельм, и умею всё, что умеет он – в том, что касается служению Аохиджи. Разница в масштабах. У лоа-менторов, которые вовсе не похожи на настоящих, скромных монахов, - их почти не отличить от остальных менторов, - есть образец специально сохранённой «чёрной» крови Вахравы. Она внутри запечатанного сосуда - дикая и злая, необузданная, сохранённая с времён последнего потопа. Она омывала раздувшихся от времени, полуразложившихся мертвецов, застревающих в корягах; забивалась тонувшим, выбившимся из сил кахири в нос, заполняла лёгкие. Рушила дома, растворяла плодородный слой. Делала всё, что хотела. Поганая кровь. Я впервые вижу её в исходном состоянии. Она ужасна. Это одно из самых совершенных орудий убийства. В прочном стеклянном цилиндре в руках одного из старших лоа. Как они собрались проверять? Я не могу предугадать их намерений. Они так привыкли к происходящему, что их ауры не выказывают никаких эмоций. Лоа делает пару стремительных шагов вперёд и махом выливает содержимое банки мне на голову. Без лишних слов, предупреждений, не дав времени на подготовку, предварительные молитвы и, конечно же, без кенлиллы. Быстро отходят в сторону, на безопасное расстояние - четверо лоа наблюдают из-за дрессированной, прозрачной плёнки. Изголодавшаяся, неукрощённая вода вцепляется в шерсть, кожу, в тело - жгучая ледяная кислота, тысячи кусающихся муравьёв… Она отслеживает дыхательные пути, словно имеет разум. И он у неё на самом деле есть – примитивный, но знающий толк в разрушении. Знак Аохиджи раскаляется, будто я прислонился плечом к железной, нагретой до красного свечения печке. Если бы я не умел игнорировать боль – практически любую боль – всё закончилось бы мгновенным фиаско. Я бы скрючился на полу, как любой другой кахири или неумелый, маленький монах, никогда не имевший дело с такими агрессивными вещами... Ей требуется меньше секунды, чтобы забраться в нос, потому что рот закрыт. Задержать дыхание, сделать всё по инструкции – обмакнуть руку прямо в неё, собрав с шеи, размазать по готовой активироваться татуировке. И… ничего. Влага скатывается круглыми каплями, точно с масляных перьев утки. Как это возможно?! Если бы во мне было место для паники, я бы запаниковал, но сердце отсчитывает медлительные, ленивые удары, пока вода заползает и заполняет лёгкие. Отключить дыхательный рефлекс. Отключить рефлекторный кашель – она шевелится червяком внутри. Перейти на анаэробный обмен. Я вспоминаю все самые мощные и экстренные молитвы, хранящиеся в памяти моего учителя, и читаю их одну за другой, пробуя заставить знак работать, как надо, и перебороть проклятие вахравской крови. Выглядывают из-за занавески разбитого пыльного окна, что расположено на самой верхушке крепости моего разума. Смотрят, но не как что-то живое. Пустые, неодушевлённые, бесстрастные. Осколки, принадлежащие Юлали и Миллу. Непонятный груз. Бывшие глаза Вахравы, гигантский камень в груди исполина. Должны быть неприкосновенны для него самого, злого божества. Ведь это оторванная часть собственного тела. Не глупо ли грызть собственный хвост? Этот постулат – основа загадочной власти монахов над силами чуждой, свихнувшейся природы. Почему я не догадался раньше? Если Вахрава посчитает монаха частью себя, каким-нибудь управляющий нейроном, то откликнется на его приказ. Да, земля не среагирует на знак Аохиджи. Но разве свои собственные глаза Вахрава не узнает? Мне кажется, что на каждого из Восьми монахов не действовали козни древнего божества. А их знаки - лишь управляющие контуры, а не защита. Большего я сделать не могу. Я подношу к поверхности артефакты, принадлежащие Миллу и Юлали. Смотри, не надо атаковать их сосуд! Он же разрушится! Я не патоген, меня не нужно убивать! Испуганная вода выплёскивается на пол, сверху по ней прилетает моя освящающая молитва, заставляя её превратиться в обычную безмозглую жидкость. Да, подновлять ритуалы совсем другое. Капризная и смертельная – разные вещи. Хорошо, что меня не заставили взаимодействовать с большим объемом воды – у меня ничего не получилось бы физически. Ах, да… Начать дышать. Четверо менторов убирают плёнку защиты. - Сойдёт, - без особых эмоций подытоживает один из них. - И это всё? – спрашивает у него монахиня. - Пожалуй. - Нет, брат Оужан, всё же надо спросить. Мы у всех спрашиваем, - и обращает свой рассудительно-спокойный взгляд на меня. - Можешь ли ты снять своё благословление с воды? Зачем? Неужели это умение нужно Главам, чтобы прижимать к ногтю непокорных селян и угрожать непослушным регионам? Угрожать отменой всего того, что было создано в течение веков – сложной структурой взаимопроникающих ритуалов и поддержек? Если антиритуал можно провернуть любому монаху, это очень грязная игра. Я не слышал о таком прежде. Но из уст монахини звучит как намёк на некий «эксперимент». Простой отмены персонального, своего действия. Не какого-нибудь, совершённого посторонним. - Хорошо. Попробую, - отвечаю я, и принимаю из её рук пустой цилиндр с железным дном и крышкой, из которой поганая кровь и была вылита. Светящиеся осколки одного большого шара, что непонятным образом растворены во мне. Почему именно сейчас я их чувствую настолько хорошо? Им интересно? Они следят за происходящим? Первый хозяин – безликий, неодушевлённый, многофункциональный. Второй – не хозяин вовсе, а присвоитель, сращённый вместе с ними, поглотивший и ассимилирующий эту загадочную неосязаемую материю. Третий – эмоциональный, живой и смертный, давно погибший. Четвёртый… я. Синхронизация со вторым информационным слоем. Снять силки с сумасшедшей воды. Не поможет, если прочитать молитву наоборот. Однако песнопения придумывают кахири, пусть и на древнем всеобщем языке. Ведь я знаю смысл каждого слова на нём. Могу ли я составить свою молитву, обратную? Собираю жидкость в цилиндр, запираю на всякий случай. Сейчас её можно даже безбоязненно пить. Но не тогда, когда я начинаю откат ритуала. Не засекаю, сколько минут я перебираю различные комбинации фраз. Но, похоже, дело затягивается. Нет, из этого ничего не выйдет. Поверхность спокойна и выглядит абсолютно мирно. Менторы, присев на лавку, переговариваются между собой, не устанавливают никакой защиты. Время на исходе, они не будут ждать бесконечно. Вдруг сенсоры замечают тонкую кривую линию на поверхности стекла, толщиною с волос. Её раньше здесь не было. Муржим давады, это гребаная, неизвестно как появившаяся трещина! И талслу от этого не в восторге. Слабый, хрупкий и чем-то печальный звук – банка раскалывается напополам, точно сбитая саблей. Упс. Рой водяных капель-кинжалов взвивается в воздух, и на мою беду я ему уже не интересен. Он бросается в сторону беседующих аохиджитов. Я успеваю отсечь половину роя, да и то каким-то чудом. Да, есть у меня в жизни вещи, которые всегда из рук валяться. Первый день, называется. Как бы меня за такое сразу и не выгнали. Натравить кровь Вахравы на преподавателей. А если кто-нибудь из них умудриться умереть, пока его спасают?! Восставший дождь, ещё не попавший под юрисдикцию уссщеитов, не менее опасный, чем картечный огонь. Монахиня поворачивает голову на звук разбившегося стекла, глаза её округляются. Она почти незаметно поводит рукой, и со свистом летящие капли разбиваются о невидимую плоскость на расстоянии нескольких пальцев от морды самого выступающего вперёд Оужана. В гробовом молчании пару секунд он рассматривает извивающуюся влагу прямо перед его носом, а потом фокусирует взгляд на мне. - Я не специально, - пробую оправдаться. Боги, а ещё что-нибудь более тупое я сказать мог? - Ты же не знаешь отрицающих ритуалов, - подаёт голос та рассудительная монахиня. - Конечно. Меня этому не учили, - я автоматически превращаюсь в символ вселенской хмурости, складывая руки на груди. Бешеный рой всё ещё пытается пробиться к кахири, полностью игнорируя мою персону. Это раздражает. Так как больше никто этим не занялся, то я сам опять превращаю его в безобидное вещество. Во второй раз это гораздо проще. Лужи по полу. Разбитое стекло. Посреди всего этого весьма мрачный я. - Это было довольно опрометчиво, - не очень довольно цедит Оужан. - Вы сами попросили, - замечаю я. Ему это не нравится, и ментора пробивает: – Великие боги, кто же так размахивает руками, проводя ритуал?! Очевидно, что у тебя совершенно никакого опыта. Лишь довольно точные знания о том, что и как аохиджит должен делать! Так не пойдёт. - Суть – в способности применения знания. Разве нет? Он игнорирует меня, обращаясь к коллегам: - За него нужно браться всерьёз, если мы хотим, чтоб из него вышел толк. А ему меньше лениться, если он желает того же для своего будущего. Вот что бывает, когда за полгода пытаются сделать то, на что кахири должен тратить минимум несколько лет! - Тебя же называют «дитя бездны», так ведь?- говорит один, в очках, стянутых ремешком на затылке. – Как хорошо, что чужое благословление с материи снять никому не под силу, а то началось бы… - Ну, так старший монах или нет? – перебивает адари, выводя тему разговора в нужное русло. - Старший, - с неохотой молвит очкастый. – Обычного послушника дикая кровь разорвала бы на кусочки в первые же секунды. Стараюсь не смотреть на них в злом ошеломлении. Я и не думал, что они собирались оспаривать сан - однако схаргл остаётся при мне. Беспокоит лишь одна въедливая мысль – если бы я не соответствовал ему, то они бы позволили, чтобы эта чёртова вода отправила меня на тот свет. Я сомневаюсь, что они успели бы её остановить и, в первую очередь, захотели бы это сделать. Дитя бездны, говорите? *** Он сидит на высоких удобных подушках. Ну почему у шемов, добившихся высокого положения, такая мания сибаритствовать? Рядом в беспорядке – на светлом паркете, на многочисленных полках, стеллажах и в выдвинутых ящиках – валяются печатные книги всех мастей. Посреди благоприятного для него самого хаоса - полосатый кахири вида манулов в расшитой шёлковой рубашке с принтами стилизованных планетарный станций. Импортная лайвахирская работа, со вкусом подобранные цвета. Во всём этом, включая его странный кабинет и лежанку, мастер Тайко смотрится органично и неотъемлемо. Колобок на ножках. Не потому, что толстый, а потому что круглый. Его улыбка, которую любой другой распознал бы как признак дружелюбия, им не является. В ней нет благосклонности к собеседнику. Это улыбка кахири, у которого всё хорошо в жизни, и посторонние его особо не интересуют. И голос мастера похож на голос работорговца, осматривающего присланный товар. - Убери паранжи, - командует он. – Твоя обсидиановая завеса дырявая и полупрозрачная, конечно, но всё равно здорово мешается. Обсидиановая – это он про цвет, вероятно. Я не всегда знаю, каковы мои ментальные щиты в отражённом свете. Делаю, как он просит. Он выглядит ленивым, потому что властен и талантлив. Потому что умён и хитёр настолько, чтобы сохранять нейтральность или видимость нейтральности в отношении любых политических перипетий. Тайко критически осматривает меня, водяные змеи нескольких его сенсоров делают вокруг меня один круг, не касаясь. Этого достаточно. - Ясно, - говорит он. - Значит, мы любим нападать на безоружных и совершенно не любим оборонятся. - Почему вы так решили? - Талслу у тебя все покоцаные – ты не умеешь выставлять должную защиту, когда противник нападает, вот они и страдают. А лезвия наоборот, блестят и без зазубрин – отполированы об мягкие ментальные токи, но нет выгрызов, что образовались бы при взламывании хорошего сопротивления. Тебе никогда не приходилось вскрывать кружевные мосты и льды… - и уточняет, косясь на меня: -…то есть что-то поистине крепкое. Конечно. Мне также, как и ему, приходится делать скидку на то, что в большинстве своём меня окружают дураки или же кахири с обычным вёндхо. Они много не понимают. - Я знаю, что это такое, - приходится добавить мне. - О, прекрасно! – усмехается он, но от этого лучше не становится, потому что усмешка холодная. - Приступим. Попробуй меня атаковать, как умеешь, не надо сдерживаться. Ты поймёшь, когда надо остановиться, если что, верно? И он, и я отлично осознаём, что ситуации «если что» места не будет, разве что в мифе. Шем десятого ранга для меня всё равно что неприступный форт, заполненный вооружёнными до зубов солдатами, для одинокого штурмующего туземца с камышовой палочкой. К нему не знаешь, как подступиться. Его разум такой же круглый, как сам шем. Многослойный и слишком гладкий для того, чтобы можно было за что-нибудь уцепиться, отодрать кусок, словно упаковочную бумагу, забраться под покровы, сминая и раздвигая их. И так слой за слоем, до самого ядра, блокируя нападки контратакующих сенсоров. Невозможно. Острия врезаются, оскальзываются, ищут лазейки, пробуют взять силой, маскировочным и адаптивным обманом, диффузным проникновением, разрушающим проецированием информации и эмоций… напрасно. Грызть зубами гранит. Испробовав всё и почувствовав укол зарождающейся головной боли, я отступаю. - Слабовато. Мягко говоря, я ожидал большего. Я составлю тебе соответствующую программу. Равнодушен и конструктивен. Он не принимает участия так, как это делает ментор-шем Лаал. Для Тайко я – облако на небе, которое из его жизни унесёт следующим порывом ветра. - Громоздкие, бестолковые талслу, - продолжает он, кладя в рот пластинку кошачьей мяты из бирюзовой бонбоньерки. – Тебя слишком рано прислали сюда, щеночек. Ты много знаешь, но абсолютно ничего не умеешь. Зачем тебя сюда вообще перевели? Ты не научишься большему, чем тебе дадут в Эдельвейсе. Только время тратить. - Я подозреваю, что перевели меня сюда не совсем для того, чтобы сделать чистого шема. - Но меня заставляют с тобой возиться. Зачем-то, - неудовольствие раскрашивает внешнюю зону непроницаемых ментальных щитов. От этого у меня мурашки пробегают по коже. Такое ощущение, что он предпочел бы убить меня вместо того, чтобы натаскивать. Движением кисти Тайко показывает, что аудиенция окончена, и я могу отправляться по своим делам. Он роняет вслед, когда я уже почти вышел за дверь: - Тебе известен кайлихири по имени Изиль Хосир?... Нет? Когда-то он был моим учеником. Вот ведь Вахравьи кишки. Он всё знает! И заранее меня ненавидит. *** Простая одежда. Роба аохиджита из кобаци, новая, взамен застиранной и выцветшей прежней. Наверное, это непрезентабельно смотрится на фоне причудливых тканей, шёлка и модных покроев. Она же без всяких финтифлюшек вроде высоких воротников, поясов из затейливо сплетённых гибких оптоволоконных лент, тяжёлых серёг из завезённого металлопласта у основания ушей. Сумма обучения, как обычно, не укладывается у меня в голове, и я её сразу же оттуда выкидываю. Я отказываюсь думать о том, кто постарался меня от неё избавить. Это же сто дхали в год. Умереть и не встать. Есть специализации подешевле, за семьдесят, но от этого легче не становится. Тут кто попало не оказывается, мягко говоря. Кроме меня, естественно. Как я вообще тут очутился? По какой причине Танкреду захотелось меня сюда перетащить? Не из-за якобы «таланта» же, в самом деле. Мне явственно дают показать, что нихрена я не умею на самом-то деле. Значит, что-то потребуют взамен, а я и не могу отказаться от такой щедрой подачки. Я же не полный дурак воротить нос от такого, хотя от неприятных опасений на счёт конечной расплаты я покрываюсь холодным потом. Бесплатный сыр - в мышеловке. Как в той сказке, с меня что, потребуют отдать первенца, сына или дочь? Да, у Саа всё-таки богатый и не скупой дядюшка, грех жаловаться, раз он согласился на перевод в Дитхизин и дополнительную оплату обучения. Как и семейка Нэхи. *** Ментор-таши, широкое поле, палящее солнце. Занятие проходит, как обычно. Снаряды, мишени, движущиеся снаряды и мишени... То есть всё нормально ровно до тех пор, пока не настаёт время спаррингов. Здесь всё поумнее. Они распределяют нас в группы по способностям, и мне достаётся хиленький, затраханный жизнью шем. Снова не девушка-телепат, что вполне закономерно и огорчительно. Их же считают чем-то вроде малость непредсказуемого говорящего куска мяса, которое только для одного дела годится, особенно если эту «непредсказуемость» с помощью угроз и палок держать в узде. Я не думаю, что этот шем тут долго продержится. Если навыки посредственные, то они не пригодятся ни для чего полезного армии. Таких менталистов - большинство. К тому же не все согласны выдерживать боль заточки щупалец до телекинетических, даже если есть физическая возможность. А её может и не быть. Без применения своих щупалец хилястый напарник чувствует себя ужасно неуверенно, как водянистый осьминог на суше. Мне приходится сбавлять обороты, чтобы ненароком не отбить ему палец, не тыкнуть слишком сильно и не заехать куда-нибудь. Подумать только, год назад я выглядел со стороны таким же неумёхой. Сейчас получше, но ненамного. В реальном бою я использую столько нечестных уловок и хитростей, чтобы компенсировать недостаток таланта и опыта, что диву даёшься. А ещё у меня крепкие кости: обычно так говорит Наала после того, как наставит мне особенно много синяков на очередной тренировке. Успокаивает, значит. Хутарг и эдельвейсовкие менторы, впрочем, на синяки не менее щедры. Таши следят за нашим боем с пристальным вниманием. Возможно, на самую грамулечку большим, чем положено. Я возношу хвалу Аохиджи, когда это заканчивается, и можно приземлиться на скамейку в тени деревьев и выпить воды. Место освободилось, и настала пора заниматься сай-ташам с того же курса, что и мы. Они тренируются не так, как чистые таши, которым во время боя не придётся заморачиваться по поводу магических атак или защит - те-то целиком концентрируются на поддержании активности кйонды. А сай-таш должен уметь делать все одновременно: в одной руке клинок, в другой – языки пламени шайе, переливающейся в структуру магического щита или стремящегося вовне разрушения. Использовать в такой ситуации возможно ненаполненные заготовки, либо начинённые энергией заранее, аккумуляторные, которые проблематичнее в исполнении и на порядок дороже, при браке не срабатывают, теряют заряд в самый неподходящий момент. К тому же их заряд рассеивается с течением времени сам собой. У армии на вооружении только пустые заготовки заклинаний. Они использовали не самые сильные заклинания – ведь это надо было скорее для того, чтобы научить молодых кахири применять одновременно и физическую силу, и магическую. Силы требуется уравновесить и синхронизировать, соединить в гармоничную и убийственную композицию, обеспечивающую выживание. Это и называется профессионализм. Определённые пары, в которых слабый нападает, а сильному не составляет труда отбиться от него. Так повреждения сводятся к минимуму. Я вижу Нэхи и менторшу, которая становится напротив него. Ей не приходится руководить процессом, схватка заворачивается, подобно цветному платку, быстро вращаемому по вертикали. Цветочные рисунки сливаются в концентрические линии. Движения дополняют друг друга. Что из чего вытекает? Сражающимся постоянно приходиться переключать внимание между двумя полушариями мозга, потому что обе руки выполняют активные действия. К этому нужно иметь талант с рождения. Эта схватка так похожа на реальную, не по договорённости. Внезапные выпады, обманки, пустышки заклинаний. Кажется, я раньше и не видел-то, как работает настоящий сай-таш. Этот паскуда Клэбер, якорь ему в задницу, в этом действительно хорош. Нет, честно, я, глядя на него, подавился водой и закашлялся, как чахоточный. Когда занятие заканчивается, я отправляюсь вернуть свой тренировочную саблю к общему стенду и складу. Нэхиэль нашёл новых друзей, хотя, возможно, просто встретил старых. Теперь он не так широко улыбается, глядя на меня. Его поведение больше не похоже на шутку, иногда выходящую из-под контроля. Он замечает меня, и возможности не упускает. Ну, вот что ему каждый раз от меня надо? С ним нечто рыжее из племени обезьян и пятнистый хорь, осанки у них поистине благородные и зашибенно сильные биотоки. Генетика. Не хотел бы я ни с одним из этих троих хлестнуться на мечах. - Тебе лучше выдать детскую лопатку вместо сабли, и в песочницу, - произносит Клэбер. – В песочницу, находящуюся где-нибудь в замусоренных трущобах, а то эта хамру на глазах превращается в богадельню для бездомных сирот. - Не зли меня, Нэхи. Я и так сегодня в бешенстве, - отшиваю я его, возвращая учебный клинок на стойку. - В бешенстве он, видите ли! Как будто кто-то испугается разозлённого домашнего паучка, у которого лапки толщиною с нитку. Он настраивает против меня кахири, видящих меня впервые. Новых, неизвестных. Это заранее нечестно. Достаточно того, что меня тут окружают незнакомцы – полный Дитхизин незнакомцев. Не сомневаюсь, что в глобальные планы Нэхи входит настроить против меня всех до одного. Я беру с широкого стола, на котором разложено тренировочное оружие, пять метательных ножей. Они не деревянные, как остальное. Один – в левую. Четыре – схватить телекинезом, пусть замрут полукругом вокруг головы, направленные остриями на противника. - Метаю я херово, не спорю. Но… Следующее движение размазывается перед их зрачками в мутный черно-оранжевый поток, перетекающий калейдоскоп. Заклинания физического щита возникают на задирах автоматически, подчиняясь тренированному инстинкту. Я не целился в них. Я развернулся и бросил ножи в деревянную стену сарая позади. Громкий, звонкий стук ударившихся о поверхность и отлетевших с дикой скоростью предметов. Они рикошетом могли прилететь кому-нибудь, и я ловлю их в воздухе талслу. Четыре кинжала – четыре плотных сенсора. Пятый вонзается в дерево даже не «по самую рукоять», а глубже – от удара эта рукоять отрывается от лезвия и улетает куда-то вместе с закрепляющим её штырём. Разворачиваюсь уже медленно: - …но если попадаю, ты – покойник. Шанс один к пяти. Нэхи презрительно фыркает. Я усмехаюсь также презрительно, передразнивая его выражение: - Ну, попробуй достать, если ты такой могучий, как позиционируешь себя. Прошу, - махаю на застрявшее в стене железо. - По мотивам древних легенд? – бросает Нэхи с усмешкой, идя к нужному месту. Надо же, согласился. Когда это он стал принимать чужие правила игры? Не чует подвоха или просто так уверен в себе, что игнорирует? Ухватывается, дёргает, расшатывает из стороны в сторону. Не получается. Его хорь и обезьян тоже присоединяются к процессу – их это забавляет, померится силой между собой. Через пару минут они оставляют бесплодные попытки. - Он слишком глубоко зашёл, теперь не достать, - выносит вердикт обезьян, пробовавший третьим. - Ой ли? Я подхожу, берусь за короткий обрубок металла и рывком вытаскиваю его наружу. Демонстративно покачиваю в пальцах. - Мы его уже ослабили, - замечает Нэхи. – Правда ведь, Милити? Хорь сосредоточенно кивает. - Да? – с размаху втыкаю нож обратно, в ту же дырку. – Тогда попробуйте снова. Нэхи, вспоминая предыдущие наши столкновения, мучается мрачным предчувствием, но всё равно берётся за торчащий кинжал. Естественно, безрезультатно. У него не получается. Под шерстью он багровый от усилий и нахлынувшего раздражения. Его подельники тоже пытаются хотя бы расшатать нож, но тот не сдвигается ни на волос. - Всё понятно с вами, - сумрачно говорю я, оттесняя их и вытаскивая лезвие во второй и окончательный раз. - Это какой-то фокус что ли? – озадаченным шёпотом спрашивает обезьян у Милити. Тот пожимает плечами. – Наверное, он телекинезом жулил, мать его. Нэхиэль, как ни странно, не выглядит разъярённым барвугой. Он уже, видимо, привык ожидать от меня подобных сюрпризов. Смотрит на меня, вздыхает, раздосадованный тем, что я в очередной раз не дал ему повеселиться, точно вредная мамаша. - Что это такое сейчас было? – шипение, не предвещающее ничего хорошего. Ментор-таш подкрадывается незаметно. И сзади. – Сломали инвентарь? А если бы в кого-нибудь прилетело и глаз вышибло – об этом вы не соизволили подумать, мистер ловкие пальцы? Я окидываю его скучающим, равнодушным взглядом. Сухой и морщинистый, точно шарпей, пустынный ящер с крохотными наростами костяных рожек на затылке. Телекинез нашаривает в траве потерявшуюся рукоять и штырь, приносит мне. Одним движением я приколачиваю их на место, закрепляю идущим насквозь, через отверстия, штырьком. Протягиваю преподавателю, тот недоверчиво берёт. Выпускает разряд магии – пробует крепление на прочность. Оно выдерживает. - Минус одно замечание, - произносит таш, откладывая нож на стол. – Но если ты ещё раз затеешь нечто подобное, тебе не поздоровится. Вплоть до отчисления, хэми. Запомни это. Никаких драк. Прекрасно. Просто превосходно. Конечно, к кому ему обращаться, как не ко мне? Голытьба же невоспитанная, не аристократия. А этот дерьмовый день лишь на середине. *** Дитхизин – город старых войн, роскоши и пролетариата. Прямых торговых и транзитных порталов в Ойкумену. Под землёй – скелеты погибших кахири. Кто-то мумифицирован, кто-то сгнил, кто-то окружён недоступной для сенсоров оболочкой. По показаниям талслу, проходящих сквозь яичную скорлупу их гробниц и останки, я часто могу определить причину смерти и их примерный минеральный состав. Кедровое масло, которым умащены изнутри полости грудной клетки и брюшины покойника… Старые традиционные обряды племён. Мантикора. Чем больше кахири, тем более одиноким и несчастным это место будет. - Дей, ты пялишься на эту страницу уже минуты две. - Хм. Неужели? На Саа – тонкая туника цвета корицы, растворённой в молоке, повязанная выделанным языком гигантского пиджучи. По два изящных витых прутика белого золота в обоих ушах, браслеты-цепочки скрытого магического свойства из того же материала. Безделушки или нет – непонятно. Он ведь тоже в какой-то степени золотой мальчик, но не выряживается, как попугай. Правда, в Ар-Асеже он не одел бы такого, а здесь такова повседневная жизнь. Как же мне плевать на все эти условности и неписанные правила – не передать ни песнями, ни плясками. Я откладываю учебник в стопку из пяти книг. - Я искал тебя в библиотеке, там обнаружилось много кахири, и я понял, что ты там сидеть не будешь, - произносит горностай. - Значит, где-то там, где никто не ходит. На кладбище, например. Так я тебя и обнаружил. - Почему ты просто не позвал меня? Я бы ответил. Позвал – по связи льену. - Не хотел отвлекать внезапно, да и лучше пригласить лично. Ментор-саи попросили, чтобы ты отправился вместе со мной на тест, в заклинательный зал. Ключевое слово «вместе». Приподнимаю бровь. - Вот как, - единственное, что я могу из себя извлечь. Теперь мне понятно, на что этот перевод и вообще всё было направлено, что я делаю здесь. Что им на самом деле от меня нужно. Прозрачная формулировка лоа-шем-таш с возможностью присутствия на любых семинарах для саев. Шем – чтобы стабилизировать расшатанную психику Саа, направлять и компенсировать. Прото-хитин до сих пор при мне, чтобы я не сдох в эпицентре его неудачного колдовства, когти – для того же. Таш – чтобы защитить сайнику Ииску от внешних грубых угроз. Лоа – чтобы в зимних походах не допустить к нему гайварисков. Лучшая кандидатура. Отличная нянька, пусть и не без изъянов. Ведь сайники – такая редкость, а теперь появилась возможность использовать его, включить в дело, пусть и посредством меня, его акил-хокаси. Которому он доверяет больше и искреннее, чем самому себе. И, судя по небрежению хамровых лоа, граничащих с халатностью, тандем шема и его подопечного интересует лишь сторону дуумвирата. А вот Синклит подозрительно относится к тому, кто слишком сильно смахивает на нечистого демона. Он рад бы его устранить, но здесь так крепко переплетена сфера противоречивых интересов, что они до сих пор не могут решиться, стоит ли в этом случае переходить дорогу своему политическому сопернику или нет. Сайника – это очень хорошо для безопасности номов. Посланец Зимних богов – плохо. И проблема в том, что по отдельности они не существуют, как шипастая колкая скорлупа снаружи и деликатесная сердцевина ореха. Мы подходим к толстым дверям в амортизационную галерею вокруг заклинательного зала. Она вся усеяна бисером мелких тегу-демпферов. - Держи меня за руку, ладно? – произносит Ииска. - Я так боюсь, что едва ли в обморок не падаю, и поджилки трясутся. - Хорошо. Только мне не стоит здесь продуцировать Ро, его могут обнаружить. - Немножечко, в месте соприкосновения. Я скрою твоё поле своими биотоками, никто не различит. - Уломал. Его ладонь находит мою. Так мы и входим. *** Вот. Я смотрю на них. Самые высокоранговые саи в хамру и, возможно, в столице. Остальные, лучшие из лучших, и молодые - в отрядах дуумвиров или на службе Синклита. А резвая молодость этих осталась позади, им надоело скакать по прериям, как обезумевшим. Толща породы, составляющей зал, его купол и округлые стены, покрыта сеткой изолирующих заклинаний высшего порядка. Магию включают, точно свет в комнате. Она питается, как заведено, от генератора. Ничто не должно пробить этот купол изнутри, всё погасится тут, отразившись или поглотившись. Сложная конструкция сдерживания, на порядки сложнее, чем аналогичная в Эдельвейсе. Менторы, менторы. Сколько лиц. Всё вам любопытно до новичков. - Занятная парочка, не так ли? Осталось увидеть вас в действии. Покажите, что вы умеете. - Что именно? – спрашиваю я. Какого класса заклинание, какой направленности, ёмкости, сложности, размера и концентрации. Вида, в конце концов. Потешить вас иллюзией света или выжечь здесь весь воздух, вплоть до инертных газов? Превратить его в жидкий азот? - Покажите нам боевое, иллюзионное и реанимационное. - Помнишь то, что ты придумал?... – шепчет Саа, склоняясь к моему уху. - Без проблем, - отвечаю менторам. – Мы покажем все три одновременно. Это каскад Медузы. - А у нас получится? – горностай опасливо заглядывает мне в глаза. - Да чтоб я провалился. Саи достают из клетки измученную декоративную чилуку. Сенсоры наскоро проходят через неё, хотя мне сразу понятно. Раздроблено крыло – предположительно от удара молотком или киянкой. И дня три её не кормили. Она на последнем издыхании. - Чёрт, - я закусываю губу. То, что я сам отрубал топором им головы, чтобы сварить в супе, противоречием не кажется. Ведь мы не издевались над ними. Их жизнь была сыта, а смерть – закономерна и быстра. Мы с Саа становимся вместе, вместе вспоминаем заученный рисунок каскада. Льену подключена. Мои пальцы – чуть повыше его кистей, накрывают сверху, не касаясь, контролируя и страхуя. Это почти как занятие любовью. Как какой-то особенно чувственный, откровенный танец. Саа ниже меня, его спина прижимается к моей груди. Отчетливое биение его сердца отдаётся во мне. Никто не бывает в моей личной зоне столько, сколько он. Если бы он знал, насколько сильно мой организм изголодался по нежности, особенно с тем, кто мне симпатичен, он не был бы так спокоен. Испугался бы, наверное, и перестал постоянно прижиматься и лезть. Однако я всегда держу себя в руках. И умею игнорировать такие глупости и выверты собственного сознания. Ииска вовсе не это имеет в виду, когда прикасается ко мне. Плетение начинается. Я регулирую ювелирные движения Саа – нельзя допустить ни единой ошибки или неточности, ничего не забыть. Будто играть на десяти механических органах за раз. Ничего сложного. Части заклинания, встроенные друг в друга, связанные между собой единым потоком энергии. Три горлышка, три поляризующие структуры, три выхода и одна заканчивающая цивара. Идут одна за другой, нанизанные на общую нитку-канал пропуска шайе. Первый каскад создаёт мираж. Я мог бы выбрать что-нибудь, леденящее кровь, наводящее ужас, но нет. Я выбрал сказочно-утопический пейзаж, только единорогов и нимф не хватает. Золотистый туман, словно упавший пылью с крылышек фей, очертания крупнолистных деревьев из тропиков; мелкие, пахучие цветы-эпифиты, мотыльки, светящиеся бабочки и колибри. Запахи, свет, температура, звуки, мелкие детали из множества полигонов – и прочие труднообрабатываемые элементы заклятия. Арка моста из замшелых круглых валунов над прохладою перекатывающегося между узловатых корней ручья. Реальнее, чем реальность. Все непрозрачное, как совершенная лайвахирская сценическая стереограмма. Полный контраст тому, что представляет из себя вторая часть «медузы», боевая. Наблюдающие саи наслаждаются ветерком и танцем мохнатых мотыльков с пушистыми усиками, в пятнистой шкуре солнечных лучей и тени на траве. Не сразу они замечают, что что-то не так, с какою силою трещат защиты купола и перещёлкивает перегревающийся генератор в соседнем помещении. Демпферы на галерее гудят от почти предельного напряжения. Встроенные сети зала поглощают убийственную подложку морока – главный, самый скрытый и мощный участок каскада. Сладкий яд, острая отравленная игла, замаскированная ножкой лиловой орхидеи. Без блокирующих приспособлений и сонма заглушек, любого в радиусе действия, живого или мёртвого, чистого и нечистого, разумного и безумного – расщепило бы на атомы, уничтожив молекулярные связи. Шайе Саа вполне хватает, чтобы сотворить такое, но я добавляю в его каналы ещё немного энергии, чтобы не доводить его запас до критической отметки. Он не привык к таким вещам, как пограничные состояния, потому что редко до них добирается. Он может отключиться или испугаться. Заклинание рыщет в поисках цели, тычась в окружные ограничители зала, игнорируя заданные исключения. Мне приходится прижиматься к горностаю сильнее, чтобы попасть в нейтральную зону безопасности, которая формируется вокруг любого мага, когда тот колдует. Не уверен, что моя удуг-улья защита выдержит такой магический напор без серьёзных последствий. Настаёт время для подключения третьей фазы, лечебной. Она воздействует на замаркированные объекты по сформированной программе – индивидуальной, как сейчас, или универсальной, для множества раненых. Она без труда находит чилуку. Тройственная гармония достигает апогея. По сетке вогнутого потолка змеятся ощутимые разломы. Я командую завершение, и Ииска направляет шайе в узел цивары. В контексте этой формы, каскадной, цивара означает не срабатывание заклятия и выпуск его в пространство, а прекращение. Магия растворяется, оседая вниз, трёхмерный пейзаж пропадает. Генератор издаёт натужный стон и издыхает, выплёвывая сноп сырых волшебных искр. Крупная часть сетчатой защиты отваливается вместе с куском породы и грузно валится прямо перед нами. Ныне здоровая чилука с дурацкими воплями начинает носиться по помещению. - Впечатляет, - признаётся адари-сай. Её уровень девятый. - Надо скорректировать их расписание. В отдельных уроках колдовства для Саа Ииски смысла нет. А ему нужен лишь материал и место. И на том спасибо, что у вас ума хватает не пытаться его у меня отобрать, как только в его магических способностях наметился прогресс. И, главное, ни слова по поводу разрушения системы зала. А ведь чинить её не так-то просто. Мы выходим, а Саа всё ещё держит мою руку, но не как прежде. Он обнимает её, как мягкую игрушку, прижимая к себе целиком. Почему он так делает? В свете его атма я не могу разобрать. - Твоя сила. Я чувствую её, - произносит он напрямик, и я понимаю, что неудержимо краснею. Аура выдаёт меня прежде, чем я изменяю её обратно. Что он имеет в виду? Скорее я должен испытывать в его присутствии ощущение мощного магического присутствия, никак не наоборот. - Эта сила внутри твоей головы, - поясняет Саа. Что ещё внутри моего вёндхо и тела он видит, но молчит? Даже предполагать не хочу. *** Кафедра изучения эквивалентности субмолекулярного перехода и изменения между двумя смежными плоскостными реальностями. Поры Вахравы, что открывают чарлаины, отсюда в Ойкумену и обратно. Вечная загадка закона эквивалентности – почему кахири становятся людьми, когда проходят через портал в тесные боксы человеческой технократии? И это единственный объект, подвергающийся такой метаморфозе. Собственно, этим и занимается кафедра, на которую я захожу. В перечне написано, что им нужен расчётчик. Очень сложный и быстрый калькулятор, ведь электроникой здесь не воспользуешься. Для чего он им понадобился, хотел бы я знать… Высокая человеческая женщина стоит ко мне спиной, перебирая какие-то бумаги на столе, который высотой ей по пояс. У неё очень светлые, длинные желтоватые волосы – это называется блонд? – лежащие поверх белого халата. Казалось бы, ничего особенного, мало ли людей в Дитхизине, но… Звон ножного браслета – от него разлетаются солнечные зайчики, попадая в любопытные глаза девочки-лисички. Уходящее, танцующее, цыганское племя - в летние леса, от гулкого и хриплого рожка дуумвирского загонщика. Запах. Тень. Отражённый от меха и волос свет. Тот чужеродный, изменяющийся прямо в носу запах и тот цвет, которому здесь не место, преломляющийся в хрусталике. Что-то попадает в мои естественные фильтры, в надежде привычно обмануть их. Распознающая схема сама собой определяет то, что никогда я в жизни и не видел. Слишком неожиданно. Опасность вскидывает все рефлексы в тревожное ожидание нападения с любой стороны. Лайеллины слуги… - Bohemian… - я спиной врезаюсь в захлопнувшуюся за мною дверь, ушибив затылок и лопатки. Женщина оборачивается. Широкая квадратная челюсть, греческий нос и высокий открытый лоб. Её улыбка разбивается об меня и исчезает, когда она понимает, что я произнёс это не случайно, и она не ослышалась. - Ой, простите… Адоптер, - исправляюсь я. Она не успевает испугаться того, что я выбегу и позову на помощь менторов, чтобы они загнали самозванку в клетку. Не успевает сориентироваться, чтобы возразить. Когда в последний раз она так остро пугалась, что её поймают и убьют? Каким-то своим встроенным чувством bohemian видит, что аргументы «против» для меня бесполезны, но моё извинение притупляет её страх. «Этот кахири и знает, и не боится меня?» - написано на её лице. - Тсс… – палец к губам. Хорошее самообладание. – Откуда тебе известно такое название? - Из мифов. Откуда ещё? Её глаза: «Пусть это будет наш маленький секрет, ладно?» Практически персонально для тех, кто вдруг может нас сейчас слышать, хотя в комнате никого кроме нас нет, она произносит: - Я лайвахири. У меня есть биопараметрический паспорт. Прекращаю жаться у входа, бросаю сумку на пол под стеллажами, оказываюсь на расстоянии вытянутой руки от человека, закидываю голову вверх, чтобы заглянуть ей в лицо. - Ага. А я прошёл повторные проверки на двух разных Нарли-Сенни. Пару долгих секунд она всматривается в зелёные огоньки, сияющие через просветы чёлки, не замаскированные и не смягчённые слоем шемовских паранжей и щитов. Светловолосая ухватывается рукой за стол, чтобы иметь опору, и прекращает контакт. Откуда-то знает, когда следует отступить. Схожие секреты, схожая кровь? - Кажется, мы сработаемся, - произносит она, улыбаясь совсем по-другому, не как в начале. Почему-то в этот момент она кажется мне утомлённой, но вовсе не работой или нехваткой сна. И очень старой, хотя на лице её морщин не больше, чем у тридцатипятилетней. Я пожимаю протянутую по лайвахирскому обычаю руку - с длинными чистыми ногтями и ароматом лаванды, которая никогда здесь не росла. Сильва Фрост. Фроста Силь. *** Они, Дитхизинские менторы, привыкшие обучать совсем других детей, рассматривают меня как часть быдлятского низшего общества, прозябающего в лачугах, и относят на мой счёт все грехи и стереотипы, которые только можно упомнить и выдумать. Самое тупое в том, что они это делают неосознанно и свято уверены в своих убеждениях, ничем при этом не отличаясь от тупых тарок и каппи. Если бы львиную долю времени меня не сопровождал Саа, кахири их круга, я бы давно перегрыз бы глотку и надрал бы не менее полусотни задниц. И тогда бы меня выперли из Мантикоры. Теперь не я, а горностай является гарантом моей зыбкой неприкосновенности, а не наоборот. Кто-то не нравится мне, кому-то не нравлюсь я. В ответ я поливаю обидчика отборным матросским матом. А из-за Саа они не решаются на более активные действия. Он просит всех успокоиться, не ссориться, и грозится позвать преподавателей. Виснет на мне, чтобы я не пускал в ход кулаки, когти и клыки. Поэтому со временем я научился устраивать не демонстрацию физической силы, а демонстрацию своих лингвистических способностей, причём часто на языке оппонента. При должной шемовской сноровке не очень трудно находить болевые точки каждого и давить на них, если тот на свой страх и риск захочет меня задеть. За мат и взаимные оскорбления вне аудитории наказания нет. На такие характеристики в свой адрес как «рыбья скелетина», «юродивый», «нищеброд», «боевая проститутка» я реагировать разучился. А те, кому я давал отпор, редко подходили в следующий раз, за добавкой. Так количество тех, кого я послал к Гайвару на муржим, перестало резко возрастать, как в самом начале триместра, а количество страстно желающих быть туда посланным стремительно пошло на убыль. Исключение составлял, разумеется, Клэбер. Его, заразу, ничего не брало. Перепалки с ним были гораздо острее, с подвохом, ожесточённее. В них было не так много прямых ругательств, зато много изысканно-косвенных, более оскорбительных выражений, и тонны напряжения. Нэхи мог попытаться убить меня в любой момент. Видимо, использование моих близких в качестве рычага давления ему не казалось хорошей идеей. Для него это было, так сказать, «нечестно». Интересно, до какого момента он будет придерживаться этого мнения. *** Одна из улиц восточной Ёры, ближе к реке и Чешуйчатому мосту. Вызывает некий адар Руфино. Хозяева живут на первом этаже и сдают два верхних. Через гостиную тянется верёвка с полусырым бельём. Заказчик мрачнеет как-то сразу, увидев Нельг. С чего бы это? Ждал аохиджита, что решит его проблемы с водоснабжением, так дождался. На такие заказы всегда посылают послушников, это всем известно. Толстый господин вида вивер одет в красный камзол с бежевой лентой на отворотах поверх белой туники. На башмаках с деревянной подошвой кожаные ремки. Всё выглядит достаточно новым и чистым. Но вызывает глубочайшие сомнения, чтоб чистил он это всё и выглаживал сам, своими пальцами-сосисками. «Морда у него уж очень большая, - думает Мерл. – И наглая». - Из крана не течёт вода, - говорит адар громовым голосом, словно военный, хотя больше походит на купца. – На кухне. На печке готовится что-то мясное в большой кастрюле. Пара детишек шмыгает через заднюю дверь. У плиты стоит худая вивера с немного длинноватыми для её роста руками, в белом переднике, завязанном на шее и спине, поверх зелёной юбы. Кажется, это его жена. Она не говорит ни слова, и лицо её с каким-то отсутствующим выражением никак не меняется при виде аохиджита. Вивера делает едва заметный шажок в сторону, противоположную от мужа. Нельг слышит вздох. Адар тыкает пальцем в железное корыто мойки и бездыханный кран, над ней зависший. Горка грязной посуды примостилась на столе рядом вместе с пустым тазом. Задняя дверь вдруг распахивается и входит другая вивера, совсем молодая, несущая два кожаных ведра, заполненных водой. Она с трудом дотаскивает их до стола, ставит, морщась от боли в ладонях, где врезались тесёмки. Бросив осторожный взгляд на толстого адара, точно ожидая комментария, молча, как и её мать, выливает воду в таз и принимается мыть посуду. Видимо, им приходится ходить до скважины, пока кран пуст. «Интересно, будь у неё брат такого же возраста, приходилось ли бы ему драить угвазданые тарелки каждый день за всей толпой? И почему толстяк не помогает таскать воду?» - рассуждает Нельг. За столько месяцев она привыкла работать в подобном шуме. Бульканье в кастрюле, шаги и шорох одежды, вопли чьих-то детей на улице, треск огня в печи, соударение тарелок в тазу, пристальные взгляды наблюдающих за ней мирских кахири. Сосредоточиться на словах входящего ритуала и погрузиться в медитацию получается не хуже, чем у прочих, и гораздо легче, чем в первые разы. Мерл открывает глаза в темноте сосредоточения и видит серебряные нити и потоки, что циркулируют под землёй. Засора в трубах нет. Из общей системы вода втекает в трубы, идущие к дому, подстёгиваемая чужим ритуалом и уклоном. А потом… серебро сочится сквозь дыры в разрушенном, треснувшем металле, утекает в почву, пропитывая субстрат, спускается до естественного водоупора, вместе с другими ручейками протечек стремится к… - Эй, ты, девчонка, не заснула там? – чья-то лапа трясёт её за плечо. И не просто трясёт – грубо так схватила и замотала, чтоб наверняка. Она хватается за эту лапу, принадлежащую, конечно, адару Руфино, и скидывает её с себя, одновременно поднимаясь из позы медитации. - Что, починила? – и, не дав ни секунды на то, чтобы Нельг вставила хоть слово, он принимается изо всех сил крутить кран, будто сворачивает голову цыплёнку чилуки. Естественно, оттуда не выливается ни капли. - Вы хоть дайте сказать, что за поломку я обнаружила, - произносит аохиджитка, нахмурившись. - Поломка? Какая поломка? – в ответ хмурится он. Нотки его голоса не нравятся Нельг совершенно. – Я неделю назад новые трубы проложил. Смотри лучше, здесь должен быть засор! Ведьмы эти, как пол вымоют или себя, мохнатых, так частенько сюда сливают, ленятся во двор вылить. А волосни с них, как со стада буйволов нечёсаных. «Ага. Это он про жену. И дочь. А сам, типа, лысый, да?» - гиена кидает быстрый взгляд на виверу около печки. На оскорбление она не отреагировала, глаза всё также опущены, хотя всё слышала. - Нет, адар, здесь треснувшие трубы. Не моё дело, отчего они такими стали, аохиджиты металл не восстанавливают. Вода сочится сквозь трещины и напора не хватает, чтобы течь из крана. - Понабрали баб! – всплёскивает он толстыми лапами в опасной близости от лица Мерл с видом кахири, которого невероятно задолбала мировая глупость, и уверенного, что мир такими темпами скатится в пропасть. - Нормальные тут трубы, чего ты мне голову морочишь? Не умеешь – так и скажи, зачем вообще в послушники пошла? Девицы твоего возраста уже замужем должны быть и сыновей рожать, а ты всё разгуливаешь! - Вы тут икру-то не мечите, адар, как бы вас язык до беды не довёл. Я сказала, в чём причина, ритуал проведён. Если вы не верите, то вскройте и посмотрите сами, что вам там закопали вместо нормальных труб. Жена адара поворачивает голову. Нельг облизывает губы. - Хамливая же молодежь пошла, от горшка два вершка, а туда же – мне указывать! – Руфино назидательно-агрессивно выставляет палец. Глаза, утонувшие в оплывшем лице, наливаются кровью. – Да ты хоть знаешь, сколько я в своей жизни работал? Я этот дом собственными руками построил, сына в обучение отдал, на ноги поставил! Я – клиент, и вы меня обязаны обслужить, как положено. И если я сказал, то ты должна обслуживать, а не изворачиваться, вертихвостка ты блохастая! У меня все права. - Сам ты вертихвост блохастый! – отвечает Мерл не менее громко. – Трубы у него протухшие, дочери надрываются воду носят, а он от помощи нос воротит! Тут адар, видимо, никогда в своей великой рабочей судьбинушке не получавший отпора от девочки, не достигшей совершеннолетия, достигает критической точки кипения. Он набирает в грудь воздуха, пыхтит, как паровоз, кулаки его грозно сжимаются и разжимаются, готовые по первому зову пуститься в ход. - Ах вот что! – орёт он так, что дрожат, кажется, навесные шкафчики. Дочь прекращает мыть тарелки, испуганно прижимает уши к голове. С женой происходит нечто похожее. Они обе стараются занять как можно меньше места. – Да я честный гражданин! Этих ведьм ни разу я и пальцем не трогал, хотя было за что, - тыкает он в сторону родственников. – Приятели мои только и знают кулаками обхаживать, а я – честный. Лживая же ты лентяйка с грязным языком! Всё, я пожалуюсь твоему наставнику, что ты из-за своего упрямства не способна с элементарным ритуалом справиться, да ещё и хамишь. Вот он с тебя шкуру сдерёт! Сейчас же отведёшь меня к нему! И меня не волнует, что плестись придётся на другой конец города. А откажешься – пожалуюсь сразу в Епархию, чтоб тебя исключили, да и наставнику твоему достанется на орехи! Она может припомнить по крайней мере четыре способа заставить вивера заткнуться прямо сейчас и навсегда. Несмотря на тесноту кухни и отсутствия колюще-режущего инструмента. - Ладно, я отведу, - выдержав напор и не опустив головы, твёрдо отвечает Нельг. – Только помните, наказывать послушников имеет право только монах, к которому они прикреплены. Если к его ученице прикоснётся кто-то другой, адар Налла-пама того живьём съест. Он всё равно толкает её в спину на выходе. - Наставник твой, предполагаю, тот ещё разгильдяй и пьяница. Вы меня должны обслуживать, я – клиент! У меня все права. Пожалуюсь – отберут у него схаргл, и поделом! Он держит её за шиворот всю дорогу, чтоб не сбежала. Она предполагала, что с него станется поносить её всё это время на глазах прохожих, но, видимо, он не хотел, чтобы весть о его гнилых трубах, установленных в качестве новых, распространилась за пределы собственной кухни. На лестнице их дома Руфино её отпускает. Его мучает праведная отдышка. Увидит, каков возраст наставника, совсем взбеленится. В этой комнате они живут вчетвером. Кровати вдоль стен, скрипучий иссохшийся шкаф из толстых кусков древесины, из которого они недюжинными усилиями извели насекомых; пара тумбочек, точно спёртых из какой-то казармы. Достаточно длинный стол с подушками, покрытыми следами чернил, у дальней стены, под окном. Только вчера они купили новые хорошие пузыри, натянули их на мелкие квадратики рамы, промазав замазкой, отшлифовали работу изолирующими заклинаниями. Поэтому свет осеняет гривастый затылок сидящего спиной к ним Дея наилучшим образом. Судя по всему, он опять осуществляет техническое обслуживание своего прото-хитина. Справа, в углу стола, Морис ломает голову над какой-то магической задачкой, грызя перо. Лалута ещё не вернулась с вызова или от Майлы. - Ваша прошмандовка вздумала меня обмануть! – с места в карьер начинает Руфино. – Я смотрю, у вас в подчинении и юноша есть, чего ж вы его мне не прислали? - Во-первых, раз вломились, так представьтесь, - отрезает Дей, не поворачиваясь. Телекинезом окунает очередную пластинку в тёмно-красный раствор, чтобы не запачкать пальцы. Ох, он параллельно что-то пишет. - Адар Руфино Бальво, - споткнувшись, отвечает тот. В своём красном камзоле, пышущий гневом, он будто целиком заполняет комнату своей персоной. - Лоа-шем-таш Налла-пама. - А теперь к делу! – нежеланный гость напора терять не собирается. – Разберитесь со своей ученицей, она не смогла мне кран починить, а врёт, что не в ней причина. Плохо вы её воспитываете, почаще с розгами надо таких девиц знакомить. Глаза Дея недобро сверкают, когда он оборачивается. Инстинкт самосохранения должен был подсказать вивере делать отсюда ноги, но не подсказал. - Вы или вам слишком неглубоко закопали трубы. И они были хрупкие, из некачественного металла. Вероятнее всего, бывшего употребления. Их раздавила одна из проезжавших по переулку гружёных телег. Мне глубоко насрать, кому ты собрался жаловаться, но с Нельг на сегодня достаточно оскорблений. - Что за?... – корчит брезгливую гримасу Руфино, заметив, что старший монах тоже весьма и весьма молод. - Послушники – не полноценные монахи. Они подчиняются кодексу лишь частично. Поэтому, Нельг, как частное лицо, ты имеешь полное право начистить хлебало этому господину. Руфино начинает басовито смеяться. - Ты командуешь своим щенкам «фас»? Она – меня? Да знаешь, что с вашей аохиджитской кодлой будет, стоит мне шепнуть кому следует? - Блять, я даже посох использовать не буду… - бурчит Мерл. Тут припоминает все прозвища, которыми наделял её вивера. – Или буду! Спусковой крючок нажат. В её руках появляется, словно из воздуха, окованный посох. Адар не успевает защититься, и ему со всего размаха прилетает по уху. Но на этом она не собирается останавливаться. По спине, и по толстым бокам – раз, два! Он что-то нечленораздельное вопит, то ли от боли воет, то ли ругается. Нельг громко материт его в ответ. Он пробует бросится в атаку, но врезается в шкаф и получает по вытянутым кулакам палкой. Она резво выпинывает его из комнаты, будто хозяйка, выметающая гнилой сор, с позором спускает с лестницы. Из своих дверей на шум выглядывают любопытные смеющиеся соседи. На нижнем этаже одна женщина отставляет корзину с бельём, которое собиралась развесить, и с хохотом присоединяется к гиене, вооружившись мокрым полотенцем, хлеща почтенного адара по упитанной морде. Руфино изгнан с улицы умелыми ударами и тычками посохом, под улюлюканье местных ребятишек и веселье нетрезвых посетителей забегаловки на углу. Нельг возвращается довольная и запыхавшаяся. - Он точно не будет мстить? - Тогда ты отпиздишь его ещё раз, - с лёгкостью заключает Дей. Бросает посох на кровать, падает сама: - Чего он ко мне так привязался? Остальные тоже хамят, но не до такой же степени! Почему Морису всё время меньше достаётся, а? - Хотя мы делаем одно и то же, - вставляет названный. Шем откладывает и писанину, и хитин. - История Вахравы довольно сложна в этом вопросе. Из-за большой смертности населения от различных внешних причин – нападения удуг-улов и все проявления Вахравы, от проклятой воды до её гнева, с одной стороны требуется полностью зарезервировать часть кахири под создание новых кахири, для компенсации убыли. Все их силы должны быть подчинены воспроизводству и обслуживанию. Но с другой стороны, если вы отнимете у общества половину магов, монахов, бойцов, лекарей – то потери от нападений и проклятий только возрастут. Не останется достаточно воинов, чтобы останавливать и сражаться со всем этим, и цивилизация кахири погибнет. Этот баланс очень трудно отыскать. Вот каждые лет пятьдесят-сто и раскачивается этот маятник пропаганды то в одну сторону, то в другую. Раз – запереть по домам этих тупых женщин и заставить рожать, больше они ни на что не пригодны. Два – вы такие умные и сильные, может, встанете обратно на защиту родины? Такие дела. И даже Вахрава на своей арене выбирает новых дуумвиров так, что минимум трое будут женского пола. И не больше пяти. Поэтому наличие таких вот ретроградов - явление вполне частое. Но, к слову, мы живём в то время, когда маятник движется от воспроизводства к битве. Кое-кто всё равно за ним не поспевает. Нельг и Морис глубоко вздыхают. - А можно ли найти этот баланс? - спрашивает Морис. - Чтобы каждый мог выбрать, чем хочет заниматься, без пропаганды? - Нужно снизить внешнюю угрозу, а с ней уйдёт и смертность, я полагаю. Но как остановить этот рок, зависший над нашими головами, я не знаю. Но, надеюсь, в конце концов я догадаюсь. *** Закон Эквивалентности… Известны только его принципы и проявления, но не то, почему он есть и работает только с нами. При переходе из плана Вахравы в план Ойкумены, тела кахири меняются на эквивалентные человеческие. Вес, телосложение, некоторые черты лица, рост и примерный типаж. Исчезает шерсть, оставляя свой некий образец на голове, и обнажается голая кожа, что всю жизнь скрывалась под ней. А на ней – полосы, пятнышки, родинки, шрамы… Шрамы. В один прекрасный момент с меня сошла вся кожа по кусочкам. Я остался жив, но следы сохранились навсегда. И они гораздо хуже, чем от обычного оружия. Что за месиво там будет при переходе в человеческое обличье? Будто я переболел оспой, наверное, которая вдоволь поглумилась, везде забралась, обезобразила всё, до чего смогла дотянуться. Повсеместно – неровные и глубокие, уродливые ямки, как вспаханное и незасеянное поле, в придачу к остальному наследству. Этой болезнью давно не болеют люди и забыли, как она выглядит. Что ж, отличный способ, чтоб от меня шарахались все и сразу. Только, боюсь, они также будут отказываться разговаривать. - Шрамы украшают и мужчин, и женщин, - всегда утверждает Нельг. – Ты должен носить их с гордостью. Они всегда красивы, когда получены в бою. Если ты после такого остался жив – это доказательство твоей храбрости и силы. Её замечание справедливо, но до определённой степени. То есть - не до моей. *** - Помните, названия племён кахири, переведённые на лайвахирский, условны, они не означают принадлежность с похожими по названию или каким-либо внешним признакам людскими видами зверей и птиц. Отрицайте подробно сравнение собеседника – это дичайшее оскорбление. Скелет кахири, его внутреннее строение существенным образом отличается от неразумных видов. Мы адаптированы для цивилизованной жизни, слава Вахраве. Размеры тела от племени к племени ранжируются не так уж и сильно, и это позволяет нам сосуществовать. Наш мозг, наш речевой аппарат, наши руки – они не хуже, чем у лайвахири, и во многом лучше. Также помните про названия растений и некоторых сельскохозяйственных животных. Например, те же наши овцы, которых люди называют sheep, - ментор показывает нарисованную акварелью картинку с серым шарообразным существом. - Разве зубастые чудовища с раздвоенным хвостом и несформированными копытами похожи на обычных людских овец, этих их «шипов»? Начитывают обязательные лекции для тех, кто зачислен на станцию адаптации. Я удивлён, что большинство студентов слышат эту информацию впервые. - Наши-то овцы - это одомашненные удуг-улы северо-восточного побережья, - подаю я голос, отрываясь от «Общей нейропсихологии» ХелеЛуизи, которую мне одолжила Сильва. - Главное у новорожденных вовремя купировать хвосты с ядовитыми жалами. - И этим что ли ты занимался в своём монастыре? – не упускает возможности Нэхи. Причём на меня он даже не смотрит. - Да. Рубил хвосты самым болтливым овцам. Как и я не смотрю на него. Наши извечные перепалки стали неотъемлемой частью жизни группы и объединённого потока, без них не обходилось практически ни одно занятие. Это как нечто само собой разумеющееся – словесные укол/защита, выпад/контратака. Они отличались остроумием, но не разнообразием. Нэхи напирал на моё сомнительное кочевое происхождение и отсутствие скольких-нибудь денежных сумм. А я, в свою очередь, гнобил его за праздность, изнеженность и рыхлость богатеев, получивших деньги на блюдечке от родственников. И неважно, насколько это совпадало с реальностью. Что-то, что отлично разгоняет скуку лекций, ведь из наших речей никогда не исчезал накал взаимного соперничества, местами перерастающий в ненависть. Клэбер не делает наступательных действий, вроде тех неудачных попыток посадить меня за решётку. А если враг затаился, значит, он вынашивает план наступления. *** Уходя, сберегай самое ценное. Махутову рубашку я уже запрятал, а теперь передо мной стоит Саа Ииска. Предстоит разрыв в целый месяц. Дольше, если подвернутся непредвиденные обстоятельства, а они имеют свойство подворачиваться. Для изучения мира лайвахири, колонии на Хайклоу – мало; для того, чтобы здесь произошло много непоправимых вещей – достаточно. - Пока меня не будет, ты должен уехать на вынужденные каникулы к своему дяде, подальше отсюда. И пусть он приставит к тебе надёжную охрану. Надёжную – это значит такую, которая будет бодрствовать на твоём прикроватном коврике, пока ты спишь. - Ты настолько опасаешься за меня? Почему, Дей? – он удивлён. А кто бы на его месте не был? - Потому что вскоре до некого Клэбера дойдёт, если уже не дошло, что с устранением тебя интерес к моей персоне от сильных мира сего быстро пропадёт. Он-то думал, что всё едва ли не наоборот… Что им нужен я. Но на самом деле - лишь в качестве ключа к некому Саа. Не станет тебя, я полечу обратно, откуда и был извлечён. Или засунут на дальнюю полку, что тигру очень на руку. Ладно, безродная гиена... А вот ты будешь мёртв от какого-нибудь чертовски нелепого несчастного случая. Поезжай. Обещаешь мне? Чёрная лапа ложится на худенькое плечо. Горностай кивает, собрав свою серьёзность в кулак: - Да, акил-хокаси. Я всё сделаю.