Ведь нет защитников тебе

*** Без страха входи под арку портала, под камлание впавших в религиозный транс чарлаинов. Верь, что глаза Вахравы не возмутятся этому переносу. Забудь о том, как смотрятся в отражение, ведь ты никогда этим не увлекался. Но я знаю, что там, за искажающейся плёнкой прохода, окаймлённого тонкой радугой – комната с зеркальной стеной и ещё пятнадцатью кахири, совершившими шаг в Ойкумену вперёд меня. Двое наблюдателей и двое ординаторов - для осмотра и временной регистрации. Закрываешь глаза, чтобы увидеть сквозь веки сияние вселенной на неровном крае разрыва. Один шаг, меняющий всё, будто перешагиваешь через порог жизни и смерти, и следующего перерождения. Глухота. Мне поистине кажется, что я умер. По крайней мере, так я стал бы ощущать себя, будучи мёртвым. Самое подходящее определение для состояния. Только биение пульса и сердца, слабые звуки, неинформативный отражённый свет – и больше ничего. Заколоченный в гранитный ящик, проложенный изнутри толстым слоем ваты. Меня предупреждали, что в людском мире всё мои талслу сложатся в тело и не смогут действовать, как прежде, но это всё равно чрезмерный шок для горе-шема, не умеющего жить иначе. Я не буду знать свойства окружающих меня вещей, как привык. Я буду знать лишь расположение вещей в комнате, в которой нахожусь, не более и не шире. Мне придётся разобрать на детали неизвестный механизм и повозиться с ним, чтобы узнать, как он устроен, что сделать не всегда возможно. Я привык опираться на показания биотоков и ауры, и не смогу точно определять, что чувствуют и что на самом деле имеют в виду люди. Почему я не могу достать сенсоры здесь? Что мне мешает, что ограничивает, что это за закон такой? Плоские зубы во рту и не хватает хвоста. Вот и вся разница, пока не смотришь. Но рано или поздно приходится открывать глаза. Комната, обитая панелями из какого-то металла (Великий выдр, это алюминий или дешёвое железо? Как я теперь буду определять? Или этот тот знаменитый металлопластик?), заполненная десятком голых людей и несколькими одетыми аборигенами станции. Как в общем душе или в тюремной бане, где твои шмотки отбирают и выдают казённые. Пространство кажется вдвое больше потому, что справа находится зеркало во всю стену. Для любопытных трансформированных кахири. Я уверен в наличие какой-то особой сканирующей аппаратуры за ним. Иначе какой в нём практический смысл? Я опускаю взгляд и узнаю свои руки с узловатыми худыми пальцами и чёрными лаковыми ногтями. Словно в тысячный раз. А потом я понимаю, что текстура и цвет всего этого раньше были другими. Нет, не так – очень часто были снова другими. А теперь - выбеленная, чересчур светлая кожа без единого волоска – того, мелкого и часто незаметного пушка, что покрывает лайвахири везде. Его нет. Зато на ней отпечатана ещё более белая сетка шрамов, точно паутина растрескавшейся краски на старой картине. Рубцы остались по краям высохших и отвалившихся один за другим черепков моей оболочки из изжаренной плоти. Упорядоченные формы многоугольников различных размеров, со сглаженными углами и зубчиками неровностей вдоль линии контура. Узор, напоминающий стилизованную, гладкую змеиную чешую; выжженные на мне ритуальные шрамы какого-то дикого и безумного племени. Так везде? Долой слабохарактерные сомнения. Я хочу видеть это целиком. Не замечая остальных, делавших первые движения и пытающихся произнести хоть что-нибудь таким непривычным ртом, не слыша указаний наблюдателей на общеупотребительном между нашими расами пиджине, смеси ломаного общекахирского и самого распространённого людского диалекта, обращаюсь вниманием туда, в зеркальную реальность, и узнаю себя – внезапно - так, что резко холодеет внутри. Я помню, как нечто подобное отражалось в льдисто-розовых, прохладных глазах на светло-серебряном фоне. Он закусывал свои тёмные губы. Да. Вот на что оно похоже. Чёрная змея, только что сменившая шкуру и оставшаяся без своего любимого цвета. Кроваво-красная татуировка на плече, священный знак Великого выдра, и эта же рука, обвитая лентами длинных, страшных шрамов. Ещё один, боевой - рваная звезда – на животе, под нижним ребром. Корпус из литых сухих мышц. Экзоморф. Я могу разглядеть выпуклость и рельеф каждой мышцы, выступы рёбер, ключиц и таза. Словно кто-то специально вырезал эти выемки, углубляя тени, приподнимая над ними аккуратно выпирающие мускулы и кости. Подойти ещё ближе, почти вплотную. Глаза, резко выделяющиеся на странно скроенном лице. В них дремлет яркое зелёное пламя, изредка перебрасывающееся само с собой случайными искрами. Лицо покрывает более мелкая и скруглённая сетка чешуи… Низкие надбровные дуги придают лицу какую-то особую, дополнительную мрачность. Тонкие губы широкого рта словно созданы для того, чтобы раскрыться и обнажить в хищной насмешке заострённые белые зубы. Курносый нос, чуть азиатский разрез глаз, овальное лицо. Какой это базовый народ? Вымершие, выродившиеся индейцы Патагонии, Огненной земли, затерянные во времени египтяне? Они тоже были черноволосыми. И смуглыми. Но нет, у одних слишком плоские лица, а у других не такие глаза… А, конечно. Это что-то скрещенное непонятно с чем, как нынче у лайвахири – все метисы, самбо или мулаты. Я обошёлся без пятен и смуглости потому, что морриган уничтожил вместе со всем остальным и мой меланин. Но в этом мире – я чувствую – он начинает медленно восстанавливаться. А то под этой нынешней белизной просвечивают все вены до единой. На Вахраве я никогда не стриг свои волосы, и, по закону эквивалентности, никогда не подстригал их здесь. Кончики густых чёрных волос, делая небольшой завиток на концах, щекочут аж под коленками. Бросаю взгляд в сторону - ещё троим "счастливчикам" повезло с длиной шевелюры почти так же, если не больше. У одного она состоит из дикой мешанины кудрей, а у двух других неоднородного, пёстрого раскраса. Кахири в лёгкой панике, а ординатор подманивает их машинкой для стрижки волос, пытаясь выяснить, какую им длину оставить. Им непривычно иметь дело с такой странной приблудой нового тела. А я помню... По своим снам. Я подбираю волосы, скручиваю в жгут и завязываю в небрежный, но тугой узел на затылке. И действительно, как я убеждаюсь сейчас, причёска, ресницы и зачатки бровей - в принципе единственная растительность на мне. Скорее всего, неудачная интерпретация лечебных методой саев Танкреда. Они заставили мою тамошнюю шкуру обновиться, но через портал это полностью не сработало. Интересно, что будет расти на мне, когда организм придёт в норму? И как сильно? За моей спиной, в отражении, в том конце комнаты стоит коренастый, плотный парень с жёлтыми глазами. Короткая стрижка приглушённого красного оттенка с вкраплениями белых и чёрных полумесяцев. На плечи заходят бледно-оранжевые вытянутые треугольники, точно падающие клинья света. Его внезапный взгляд в неразберихе голых толпящихся кахири я замечаю практически мгновенно. И я узнаю его, несмотря на все метаморфозы, как и он – меня. Разворачиваюсь и иду по прохладной твёрдости. Нэхи ждёт. Я замираю на самом рубеже его личного пространства. Его ноздри расширяются то ли от гнева, то ли от приступа ещё чего-то. То ли так он подавляет желание сделать назад один-единственный, очень крохотный шаг. Пару долгих секунд мы скептически разглядываем друг друга. А потом я приставляю ладонь к своей макушке, отмеряя собственный рост, и отвожу её в сторону, чтобы Нэхиэль наглядно смог убедиться в разнице между ним и мной. И это минимум сантиметров десять. Не в его сторону. В нём много мышц, как и предполагалось, и жира на них тоже достаточно, как у какого-нибудь крепкого борца. А Нэхи, скользя взглядом по мне то вверх, то вниз, кажется, начинает догадываться, почему я с лёгкостью выдернул тогда ножи из стены сарая… Возможно, я смог бы вырвать ему какую-нибудь конечность из сустава, если бы он не сопротивлялся. Главное при этом, как советовала Наала, "забраться поглубже в перчатку". От кратковременных воздействий большого и смачного отходняка быть не должно. Как забавно, гиена возвышается над тигром, доминируя. Закон эквивалентности сводит на нет различия племён. Для него имеет значение лишь то, какое положение занимает индивид относительно себе подобных. Мои губы совершают то, для чего и были созданы: складываются в издевательскую усмешку, празднующую моральную победу. Мы молчим потому, что не уверены в том, что сможем извлечь из себя вразумительные звуки на нашем языке или людском. Но в расширенных зрачках сай-таша я читаю полное понимание того, что я хотел сказать: «Ну и кто из нас теперь низкорослый хвастун, а, свиное отродье?» Наверное, его силы хватило бы, чтобы меня с лёгкостью задушить. Но сперва ему нужно привыкнуть к обращению со своим новым телом. «Бой не окончен, рыбий огрызок», - написано на тигрином лице. *** Индивидуальный бокс рассчитан на одну кровать, втиснутую между стенами, одна из которых скрывает в себе несколько встроенных полочек для вещей. Монитор на стене напротив. Манипуляторы от него лежат на небольшом выступе, играющем роль призрака нормального стола. Задвигающийся под него мягкий стул без спинки. Понятно. Только чтобы прийти, выполнить домашнее задание и упасть спать, желательно не оглядываясь по сторонам, а то рискуешь схлопотать жёсткий приступ клаустрофобии. Все предметы точно отлиты одновременно со всей комнатой, без видимых швов и из единого материала. Ничего лишнего, ничего личного. Проход между столом и кроватью равняется всего одному метру в самом широком месте. Монастырские кельи тоже не изобиловали мебелью, но там было мало-мальское пространство и в них жило несколько кахири. А это одиночная камера имеет невероятное сходство в тюрьмой. Общий душ в санитарном блоке, общая кухня-столовая, хорошо хоть обед не по расписанию. Аппарат, пищевой комбат, распечатывает и выдаёт ту еду, которую выберешь. Главное знать, что же за штуку ты выбираешь. Новички тыкают наугад и долго плюются. Зал для тренировок на этом же этаже. Аудитории расположены выше на этаж, лаборатории – на два. Во многие отсеки у нас нет доступа. Здесь, кроме предназначенного для учеников, есть помещения для обслуживающих портал, приёмные комнаты, и уйма всего того, связанного с торговлей, обменом, границами и всякими представителями, в чём я не разбираюсь. Насколько сильно то, что увидели на пресной станции новоприбывшие студенты, отличалось от их представлений о роскошном и процветающем лайвахирском обществе? О, они были явно в шоке! И весьма недовольны. Где цветастые занавески? Бархатные кресла? Красивая одежда на заказ? Гигантские фарфоровые ванны и изысканные блюда? Всякие другие любопытные штуки? Боюсь, на улице они этого тоже не найдут, но забьют свои глаза и уши бессмысленной и непрерывной информацией. Этого большинству хватит. Безликий жилой бокс же заставляет их нервничать. Искать способы его украсить, пометить, наделить своим духом. Достаточно просто отключить механизм, заправляющий постель и оставить немного пластиковых чашечек с водой. Положить аккурат посредине комнаты гребешок, запутанный в чёрных волосах, точно муха в паутине. Робот-уборщик не посмеет его тронуть. Вот тебе и присутствие. *** Они – правительство или военная организация- обнаружили в затерянных болотах, в глубинах вязкого космоса давний, законсервированный ковчег иной цивилизации. Было сказано, что в нём спрятано самое сокровенное, лучшее и бережно хранимое что-то этой ушедшей в века нации. Ковчег «Сокровище» - чёрная коробка, небольшой корабль-капсула, подвешенный на тросе. В нём четыре ячейки. В каждой ячейке –две женщины и двое мужчин. С узорами на теле – жёлтыми, красными, голубыми и зелёными, у каждого только один цвет. Человек, что был отправлен за ковчегом, не вернулся. Не возвратился и второй. И тогда в ответ, прямо сюда, пришли они сами – все шестнадцать особей, что выглядели почти как люди. Они прорастали, как грибница, глубоко в общество, пронизывая его, окутывая своими действиями и начинаниями. Используя обычное оружие этого мира – слово. Я видел, как они это делают. Я был там. Какой-то странный семинар, загадочный тренинг, напоминающий или маскирующийся под курсы повышения квалификации и сектантские заседания, мимикрирующий под типичные лекции финансовых пирамид... Притворялось, что самое худшее, что могло тут произойти – человек потеряет свои деньги. Но они не просили этого. Просили заполнить анкету, точно договор о найме. Приходящие подписывали обязательство делать что-то четыре часа в день. Молиться? Воспитывать свою волю? Медитировать? Что они могли попросить? Я словно не в состоянии прочитать эти буквы, а точнее то, что было за ними. Оно ускользало. Я не могу простить себя за это, я не могу сконцентрироваться. Все их действия утекали сквозь пальцы моих мыслей, как струистый мелкий песок. А потом всё свершилось. Одновременно везде. Будто во всех заражённых разом мутировал одинаковый вирус, и… изменить что-либо стало невозможным. Точка невозврата было пройдена так легко, как проглатывается вкусная и смертельная таблетка. Люди стали подчиняться только им – шестнадцати разукрашенным особям, и даже становились на них похожи, рисуя на себе те же метки. Все утратили способность думать. Люди работали, были профессионалами, служа ковчегу, поддерживая их правление и подчиняясь им без возражений и колебаний, строго и раболепно. И очень не любили тех, кто по какой-либо не стал такими же, как они. Охотились, выискивали и убивали на месте, едва заподозрив отклонение в поведении. Я, прячась в коридорах большого здания, вместе с семёркой других, сохранивших рассудок, думала о том, что легенды соврали. Или были неправильно переведены, истолкованы самым роковым образом… Ковчег содержал не великое сокровище сгинувшей цивилизации, а величайший её ужас, который они в нём заперли. Отрывочные действия, как во сне. Вот я вижу совсем близко двоих из шестнадцати, женщину с желтыми отметинами и мужчину с голубыми. Не могу понять, что они такое, чего хотят, что с ними не так. Зачем им это? Им не нужны деньги, не нужна вкусная еда. Смотрящие на меня глаза лишены любой пагубной страсти. Я бы спросила прямо, но они не сообразят, что я имею в виду. Разные языки, оперирующие слишком разными понятиями. Я чужой относительно них больше, чем относительно населения этой планеты. Потом прыжок с полуразрушенной стены, спасение от неаккуратной, суетливой погони. И все, кто остались в своём уме, расходятся, потому что вместе нас проще найти. Вместе труднее маскироваться, притворяться дураком. Мы отдаём себе отчёт в том, что никогда больше не встретимся. Нам суждена медленная гибель, постоянная игра в прятки, и не такое уж долгое выживание. Его так жаждет прекратить всё живущее. Неизменённые люди – неправильные. Что-то в их уме и ДНК устроено по-иному и не поддаётся влиянию ковчега. Осталось не так много - пару месяцев или всего лишь недель. Невозможно прятаться вечно, без еды и крова. Все, кто остался, умрут очень скоро, и надежды на возврат нет. То, что случилось, не исправить. Никто не знает и не может предположить - как… Даже я. По грунтовой дороге между частными домами я иду, держа кого-то отстающего и уставшего за руку, тяну его дальше, по коричневой грязи в следах протекторах колёс, как делал уже много раз. Навстречу течёт поток людей с бессмысленными лицами и взглядами, лишёнными всяческого выражения, направленными куда-то вверх, в сторону им одной известной цели. Молодые, дети, взрослые; едва держащиеся на ногах, ковыляющие старики – все поголовно. Замечая, что мы вдвоём идём против потока, стараясь вырваться из него, не подчиняясь неслышимому зову, стали поворачиваться на нас головы, подниматься руки, кулаки и палки, чтобы вот-вот броситься и растерзать. Тогда я начинаю повторять, как это делают остальные, монотонно и бессмысленно, вместе со своим спутником: «Идём вперёд, идём вперёд…» Не замедляя хода и не изменяя направления. Толпа вокруг, слыша наши слова, которые вовсе не соответствуют действиям, успокаивается и бредёт дальше. Отчаяние. Ход истории не переломить. Пришельцев было немного, но они стали всем миром. Непобедимые. Неколебимые. Бесстрастные. Всего двое, так мало – я и мой друг стоим на крыше высокого здания. Кажется, он уже умирает. Я не слышу его сердца, но слышу мысли. Небоскрёб окружен техникой и бронетранспортёрами, оцеплен вооружёнными солдатами с оружием и шлемами, в кевларовых одеждах, с пушками, нацеленными в нашу сторону; воздух патрулируется гудящими стрекозами вертолётов. Некуда бежать. Мы – последние. Может, именно потому все особи ковчега возникают в воздухе, сидящие в своих золочёных тронах, скреплённых между собой. Голограмма, но они видят и слышат нас. Висят на фоне дневного неба, как боги. И тут я понимаю, что можно убивать всё, что движется. Что нужно убивать. Ничего не остаётся, кроме того, чтобы вступить в прямую схватку. Я не добивался этого. От этого хочется плакать. Боль должна войти в абсолют, и тогда она раскроется горестным воем из алой пасти. Внутри переключается рубильник, и неведомое рвётся изнутри, подобно внезапному жару, исходящему пламенем от поверхности кожи – горячая плазма из дюз, что поднимают многотонную свечку корабля вверх. И вот уже по крыше ступает не я-человек, а я-четырёхлапый дракон, с крыльями на руках. Мои челюсти так велики, острозубы и злы, что способны схватить и перекусить бронированную машину. Рёв моей безвыходной ярости, обиды и тоски едва не раскалывает небеса на двое. Я-дракон становлюсь перед ними, царственными пришельцами, у которых, кажется, не бывает сильных чувств в принципе. Начинается диалог из их слов и моих рычащих, клокочущих фраз, похожих на рокот двигателя или раскаты подземного грома. Последнее, что я произношу: «Зачем вы пришли на эту планету, чтобы обратить всех живущих в одинаковых рабов? Чтобы всё испортить? Ведь я же так не делал, хоть и пришёл сюда!» - Так ты тоже нездешнее?! – восклицают они, и их лица трескаются от эмоций, рассыпаются фарфоровыми масками. Их почему-то потрясает до самых основ. Поражает так глубоко и так сильно пугает, что они уходят сразу же. Мгновенно. Не просто исчезают вместе со своими тронами, а покидают планету без боя как можно быстрее, не мешкая ни секунды. Бросив всё. К сожалению, я в упор не понимаю, отчего они так поступили. Единственное, чего мне хочется в этот момент – лечь и никогда больше не вставать. И не смотреть в обращённые на меня лица. *** Когда я, наконец, продираюсь сквозь первые примитивные обучающие инструкции, заложенные в автоматику терминала на моём столе, я пропадаю. Самое страшное всегда начинается тогда, когда я получаю открытый и неограниченный доступ к информации. Если под информацией понимать знания. Нам дали вечер и ночь, чтобы освоиться, выспаться перед началом адаптации. Будут разбивать нас на группы по отдельным программам. Кто-то не знал об Ойкумене ничего и никогда здесь не был, а у кого-то родители постарались научить своего ребёнка самому ходовому человеческому языку, не говоря уже обо всём остальном. У кого-то будет углубленный курс, у кого-то – поверхностный, общеобразовательный, в зависимости от специальности. Кто-то, например, сюда попадает не в первый раз. Я не могу пользоваться талслу, но читаю я по-прежнему быстро и память моя в порядке. И пока я плыву по волнам букв уже знакомых мне символов, рисунков, схем, понятий и новых образов, я не чувствую себя тем слепцом, у которого не действуют сенсоры. Я забываю об этом. Водопад цифр окутывает мой мозг, и мне не хочется, чтоб это заканчивалось. Это как… это почти как с рутом. «Пройдите на занятие в блок А», - настойчиво мигает надпись, озаряя полумрак жёлто-лимонным светом, забираясь под сомкнутые веки. Когда я успел заснуть? Нерасправленное голубовато-серое полотно постели, неснятая одежда. Зато не придётся её надевать. Сегодня я узнаю, до какой степени мне будет предоставлена свобода действий. И сегодня приедет Сильва. *** - Интересно, - произносит она вместо приветствия, когда я вхожу, и герметичная входная панель с надписью «опасность категории 3W» возвращается на место. Я бы мог предположить, что она рассуждала вслух о чём-то своём, но смотрит лайвахири только на меня. Поэтому я спрашиваю: - Что интересно? - Я представляла тебя по-другому. Ну да, от стандартной формы учеников станции я уже нашёл способ избавиться, покопавшись в общем шкафу выдачи «одежды для прогулок по городу». Теперь на мне худи с капюшоном, узкие джинсы и кроссовки. Универсальное и чёрное. Ничего особенного. Ну, разве что волосы – такие редко у людей отрастают. Объёмная шишка на затылке утыкана скрепляющими её стилосами вместо шпилек, торчащими во все стороны. Не поместившиеся в шишку пряди падают на спину и плечи. Напоминает традиционную причёску японок, почему-то сделанную левой пяткой, но меня это не волнует. - Зачем ты меня представляла? – недоумённо склоняю голову набок. - Просто думала, как будет интерпретирован твой возраст. Как я вижу, закон приравнял твои четырнадцать лет к человеческим шестнадцати. Кахири раньше людей достигают половозрелости и взрослеют быстрее. Нам не нужно тратить так много времени, чтобы научиться ходить, например. На основании скорости взросления и врождённой самостоятельности многие кахири расценивают нас как гораздо более развитый вид по сравнению с людьми. - Биологический возраст, скорее всего. Не календарный. Подросток, которого никто уже не примет за ребёнка. Достаточно взрослый, чтобы быть сексуальным, и достаточно юн, чтобы выглядеть невинным. Тот самый странный переход… Вызывающий неоднозначную реакцию. Шрамы Сильва не комментирует никак. Она в курсе, кто их оставил. Зато замечает серый прямоугольник в моих руках: - Разобрался с терминалом, как я погляжу? - Там была инструкция. Фыркает. Моё объяснение её почему-то смешит, как будто объяснением вовсе не является. У Фросты отдельная лаборатория с неизвестным мне оборудованием, куда меня пропускают, всего лишь сверив отпечаток пальца. Галерея комнат забита техникой, не всегда требуемой для исследований Сильвы, но зато нужной её коллегам. Я достаточно хорошо освоил письменность, чтобы прочитать надписи на проецируемых при прикосновении кнопках, и, сверившись с планшетом, определить их назначение и примерный функционал. Огромные размеры и электронные платы, толстенные изолирующие короба. Люди любят всё минимизировать, так насколько эти приборы сложны, если с ними это не прокатило? Кахирий рут выглядит гораздо органичнее, словно его вырастили, как город вокруг одного дерева, и со временем его ствол стал таким же мощным и узловатым, какой бывает у тысячелетних баобабов и секвой. - Плохо в «темноте»? – вдруг говорит она без всяких увертюр. Без талслу. - Ты издеваешься? – мрачно отвечаю я. – Я не могу понять, что это за механизмы и как они работают, и терминал не всегда в этом может помочь, потому что в свободном доступе принципиальных подробных схем этих штук хер найдёшь. Остаётся вскрывать и изучать вручную. А разве я имею разрешение и время, чтобы это сделать? Также у меня нет возможности закрыть волосами лицо в достаточной степени, чтобы чувствовать себя комфортнее. Потому что ни черта не вижу тогда. - У меня есть кое-что, что тебе поможет относительно восприятия, - Сильва кивает на громадный стол, стоящий в центре залы. Одна его часть расчищена от мелких приборов, мусора, деталей, отчётов, а также батареи из десятка пустых и полупустых кружек. Линзы-забрало, эдакие очки из единого изогнутого куска непрозрачного стекла, без всяких швов и переходов, отражающие блики, местами радужные, словно в этих местах они покрыты тонкой плёнкой какого-то промышленного масла. Они похожи на щитки шлемов высотных летчиков, что закрывают всю верхнюю часть лица. Эти, правда, не настолько огромны, чтобы выглядеть жутко и непропорционально. Но всё же достаточно большие, чтобы прийтись мне по душе. - Это промышленный излучатель, - видит Фроста мой загоревшийся взгляд. - Рабочие используют его, чтобы инспектировать качество слоёв материала или обнаруживать точное место поломки, не вспарывая всю обшивку механизма наугад. Эта штука способна работать почти со всем спектром частот электромагнитных волн и колебаний среды. Свет, звук, инфракрасное излучение… По предварительным проверкам, приёмные датчики в порядке. Если покопаться в прошивке, то можно заставить излучатель использовать все свои возможности. Лучшего или готового не достать, или же оно требует вживления в нервную систему. - Лучшего и не требуется, Сильва... Спасибо. Как её называть правильно? - «Стрекоза». Угол обзора 180-360, по желанию. Добавить степень сжатия и будет тебе 360. - Где ты её откопала? - Старинный трофей. Сейчас это штука считается слишком сложной для восприятия человеком. Придумали взамен роботов-инспекторов. «Стрекоза» на многое способна. Она не заменит талслу, но послужит на славу и сильно облегчит мне жизнь. Особенно когда я с ней разберусь, подстроив под собственное восприятие и зрение. Слава богам, в ней регулируется почти всё и всё можно включить одновременно. Подавляющее большинство не выдержит видения постоянно расслаивающегося, невыносимо пёстрого, дырявого мира, в котором перетекают видимые и невидимые спектры, магнитные поля, следы токов, пометки о составе, толщине, плотности, интенсивности, температуре и вообще всем, чем душа пожелает. И да – сложно понять, как стрекоза втискивает в обычный человеческий угол всю панораму. Я это стеклянное забрало, наверное, буду носить не снимая. Подгоняю как надо и фиксирую гибкие плоскости. Пока не включаю. Фыркаю насмешливо: - Ну как? Сильва чуть хмурится, будто ей попалась с едой кислая крупинка. - Не понимаю только одного: я достаточно насмотрелась на различных ксеноморфов, и могу сказать: твоё лицо не уродливое, а своеобразное. Очень специфичное. Геометрических и физиологических отклонений у него нет. - Я отлично это понимаю. - И продолжаешь стесняться? - Ради моей же безопасности. Никто не любит, когда я на него смотрю в упор. Мои глаза из-за контрастности радужки и её тёмной обводки чаще всего выглядят злыми. В особенности, если я этого эффекта и добиваюсь. - Ну, ладно, – сдвигаю очки на макушку. - Чем я должен тебе помочь? Неужели эти хитроумные машины на что-то не способны? - Способны-то почти на то же, что можешь ты, - неприятно улыбается Фроста. – Но есть один нюанс. Они запоминают всё, что посчитали, и все операции, что выполнили. А мне, как ты понимаешь, важнее всего сохранить инкогнито. Информация тем ценнее, чем меньше людей и кахири о ней знает. Я покажу тебе исходные данные и алгоритмы обсчёта, что используют компьютеры. А ты очень тихо скажешь мне на ушко результат. - Всё равно, что я пойму значение этого результата? - А может в этом и состоит весь фокус, а? – внезапно коротко смеётся она. – Вдруг вся соль - поймёшь ты или нет? - Как же! Ну и шуточки у тебя. *** Охранники на пропускном пункте около выхода со станции адаптации. Мы здесь не то чтобы взаперти – выходить наружу лишь под присмотром ментора и, желательно, группой. В человеческом городе кахири заблудиться на раз-два. А ещё эти охранники следят, чтобы сюда не пробрался с диверсией какой-нибудь фанатичный ксенофоб. Видимо, у лайвахири своих сумасшедших тоже хватает, только более агрессивных. С этими товарищами очень удобно практиковать язык среднего класса. Все в принципе диалекты здесь – смесь нескольких, принадлежащих базовым народам. Просто в каждом из каст-классов преобладает какая-то одна изрядно ассимилировавшаяся нация и слов из её языка там употребляется больше. Я как раз болтаю с ними, смуглокожими наёмниками без особых опознавательных черт, но с курсом боевой подготовки за плечами, как мимо КПП проходит очень высокая девушка с короткой стрижкой молочно-белых мягких волос. Выше всех остальных людей, которых я прежде видал. Форма студента-кахири. Ей надо подняться на этаж выше, в блок учеников, что учатся на следующем курсе адаптации – жмёт соответствующую кнопку лифта. На кончике её носа овальное иссиня-черное родимое пятно, словно она ненароком испачкалась чернилами и забыла посмотреть в зеркало. Она оборачивается на нас лишь потому, что я замолкаю, и прежде оживлённый разговор внезапно обрывается. Так настораживаются охотники, когда в лесу затихают без видимой причины птицы. «Стрекозы» на мне нет, точнее, она мирно запутана в моих волосах на манер облачения какого-нибудь сварочного работника, в перерыве закидывающем на лоб свои защитные выпуклые очки. Наши глаза встречаются. Она склонна принять меня за местного парня, пришедшего перекинуться парой слов с друзьями, но мой взгляд она не спутает ни с чем. - Деймос. Исходя из контекста, а не из интонации, это всё-таки был вопрос. - Мисс Наала Рифа. Охранники часто комментируют увиденных кахири, пользуясь тем, что те не понимают, что они говорят. Вот и сейчас: - Здоровенная оглобля, да? Люк, у неё бицепс больше твоего! Как думаешь, в той жизни она была гориллой? Великий Аохиджи, почему если есть хоть крупица мышц, то сразу – горилла? Почему не сказать «спортсменка»? И нет у нас племени горилл! Я разражаюсь абстрактными и едкими матюгами. Мне невыгодно портить отношения с охраной банальной дракой, как я привык, однако своё мнение о происходящем должен выразить. - У тебя что, фетиш на таких? – слегка удивлён такой моей реакцией Люк, как будто это что-то плохое. - Мать твою, на станции работаете, а ксенофобничаете? Чтобы что-то не оскорблять, на это должно стоять? Мне становится дико смешно от собственного предположения. - Значит, вы друг друга ненавидите? Или всё-таки нет? Встаёт, значит, или нет, ребята? Один из охранников начинает натурально ржать, отвернувшись и закрыв рот рукой. Остальные немного столбенеют и не сразу находятся, что отвечать. Но за меня отвечает кто-то другой, я разворачиваюсь и смело ухожу. Мне нравятся серебрянокожие. Иногда мне нравятся наставники. В последнее время мне много что нравится. Иду к медведице. *** -Ты уже освоилась с языком? Людские языки мы изучаем в качестве дополнения к пиджину. Да и то на это налегают те, кто планирует связать свою будущую деятельность с контактами с Ойкуменой. Любой кахири сильнее аналогичного по мышечной массе человека на тридцать процентов. Техника и приспособления нивелируют этот разрыв, сводя его к минимуму. Но всё равно нас ценят здесь в качестве наёмников. В основном, во время адаптации требуется научиться худо-бедно произносить знакомые слова общекахирского непривычным ртом и самые простые людские фразы. Но Наала тут не впервые. - Более-менее... В который раз уже здесь, а всё равно очень неудобно, - признаётся Наала. - И как у тебя так легко получается? Уже по-свойски болтаешь с охранниками, будто всю жизнь так делал. Завидно. Я, впрочем, всё же разбираю, что она говорит. - Не чувствую я, что доведёт меня это до добра. То, что легко приходит, так же легко уходит. И к этому нужно быть готовым. Единственное место, где в это время нет скопления народу, это маленький тренажёрный зал. Помимо этих агрегатов, чаще всего смахивающих на скелеты давно вымерших инопланетных, странным образом эргономичных чудовищ, тут есть упругий прямоугольник пола, предназначенный для отрабатывания приёмов и всяких видов борьбы. Дикертанг – это не меч, от него надо спасаться по-другому. Хотя палки и арматурины в качестве оружия ещё никто не отменил – человеческое тело с тысячелетиями не стало прочнее и не обросло роговым панцирем. Здесь тоже есть стойка с посохами, как в монастыре Кровостока. Когда я гляжу на неё, меня посещает забавное дежа-вю – словно в каждой базовой локации обязательно есть такая же. Мы сидим на этом упругом полу, чуть возвышающемся над остальной частью зала, на котором прочерчены цветом зоны, и едим взятый из столовой обед. Тамошний агрегат-принтер - комбат, как говорят они - смахивающий на широченную тумбу с кнопками выбора блюд, выплёвывал кассеты с едой небрежно, всем видом выражая «отвяжись». Вкус полученного идентифицировать сложно, как и определить, из чего это изначально было сделано. Я искренне надеюсь, что это только потому, что вкус рыбы или мяса в мире Вахравы слишком отличны от аналогичных в Ойкумене. Разум подсказывает обратное. Рыбная мука, яичный порошок, толокнянка из субпродуктов, синтезированные аминокислоты – во что там у них превратилась пищевая промышленность? Насколько сильно она отличается от химической? Это, вместе с гидропоникой, выгоднее, чем держать стада животных. Ну, вода зато точно настоящая. И соль. Как и заявлено на упаковке. Наала поглядывает на морриганову сетку, которая змеится по открытой части рук и запястий. Комментирует совсем другое: - Ты не такой маленький, как я опасалась. - А я говорил, что разница будет гораздо менее существенна. - Три месяца прошло. Я всё же решила, что не могу принять твоего каппи. Теперь я догадываюсь, что она несколько минут перед тем, как озвучить это, на самом деле собиралась с духом. Я, главное, расценил это как «апатия после ужасной лекции». - Ладно, – пожимаю я плечами, откусывая от коричневой плоской штуки, заявленной в меню как «говядина». - Ты не огорчаешься? Не будешь допытываться почему? - Зачем? Тот, кто не строит воздушные замки, не огорчается. Тем более я не буду копаться в твоих личных причинах. С самооценкой у меня всё в порядке. - Да уж. По-моему, ты единственный из всех моих знакомых парней, кто предлагает себя, а не требует меня. - Может потому, что мне довелось побывать по ту сторону баррикад, в отличие от них? Я испытал крайнюю степень ощущения себя бездушной вещью - прекрасно помню значение омерзительного взгляда того ящера в шёлковом халате. В его глазах я был куском мяса, созданным миллионами лет эволюции только для того, чтобы удовлетворить его обезличенную похоть, не более того. И это при том, что, в отличие от девушек, я имею возможность отдохнуть от таких масляных взглядов, не ожидать и не боятся их в любом общественно месте и любом тёмном углу. Я ценю это. Какое-то внутреннее чутьё шема ежедневно сообщает о том, насколько мне повезло. Повернись всё чуть по-другому, и от жизненного места Лалуты меня ничего бы не отделяло. Надёжная с виду завеса очень часто становится неустойчиво призрачной и я вижу ад, клубящийся от меня в одном неосторожном шаге. В одном неверном показании считывающего прибора. - Знаешь, что самое драгоценное в мире? – спрашивает Наала. - Есть пара вариантов. Скажи свой. - Это дружба. Её нельзя ничем портить, понимаешь? Ни на что менять нельзя. Нет для неё разменной монеты. Любовь проходит, дружба остаётся. Заглядываю в её глаза, молчу. - Любовник всегда найдётся, а вот друг – нет, - продолжает она. - Потрахать каждый рад, а вот принимать твой характер таким, каков он есть, с достоинствами и недостатками, не каждый трахатель согласиться. Скорее он попытается укротить, устраивая истерики и скандалы. Что скажешь? Что самое ценное для тебя? Она выжидающе смотрит. - Смешаем кровь, порезав ладони, - выдаю я без сомнений, отрывисто. - Прямо тут, на Хайклоу? – удивляется она. – А что же выступит свидетелем нашей клятвы? Вокруг чужая земля, чужая вода. - В одной из лабораторий есть экспериментальная теплица с растениями, посаженными в очищенную монахами кахирскую землю. Подойдёт для ямки? Впрочем, я уже вскакиваю с места. - Постой. Ты этим предложением хочешь донести, что тоже считаешь дружбу величайшей ценностью, или то, что соглашаешься с моим мнением по этому вопросу? - Я отдаю себе отчёт, что, даже если я не соглашусь с тобой сейчас, то позже, испытав всё на своей шкуре, мне обязательно придётся это сделать. Я никогда не влюблялся и никого не любил воспетой в романах плотской да возвышенной любовью, заставляющей парочки идти под венец. У меня иммунитет. Серьёзно. - Значит, симпатия и физиология? – насмешливо приподнимает Наала одну бровь. - Звучит чертовски глупо. Если честно, я уже и думать забыл об этом каппи. - Отлегло, а стыдно? – хихикает, паразитка. – Впредь тебе наука. Ладно, пошли брататься. Оно того стоит. *** Должен ли я слышать их, моих спутников, через никем неизученное пространство, материю или антиматерию, которое пронзает стрела портала? Разве не обязана каждая льену открывать для себя маленькую индивидуальную дыру в оболочке реальности, каждый раз, когда захочет связаться? Я чувствую постоянное натяжение связей в голове. Такое расстояние для них существенно. И они… действуют, не смотря ни на что, даже на объективные законы известной физики и метафизики. С далёким эхом, с тенью эмоций, с чёткими значениями мыслеслов. С большими затратами энергии… Настолько большими, что теперь я предпочитаю молчать. Возможно, за тот сеанс льену использовали не одну лишь чистую энергию моих АТФ, а ещё и дополнительные источники, но меня это не спасло. Секунд тридцать и, как результат -восемь штук пищевого концентрата зараз (явно военной разработки), чтобы закрыть эту яму, и жутких отходняк. Сильва, собственно, снабдившая меня концентратами, едва удерживалась, чтобы не разругаться за мою безответственность и глупость. Температуру сворачивания белка я уже прошёл раза два – вверх и вниз катились бусинки по жёлтому градуснику панически пищащего диагноста. А потом она выровнялась. Однако голос у Фросты такой, будто она действительно матерится, а не произносит вполне литературную речь; - У меня всего два вопроса: откуда у тебя столько одномоментных АТФ в теле взялось и как они обратно в тебя поместились? Это ж сколько килокалорий переработать пришлось за эти несколько часов! - Значит, когда подобное происходит с шайе, это нормально? - В том случае задействование твоих физических ресурсов составляло не более десяти процентов, как мы выяснили. Точнее, как ты вспомнил свои расчёты. - Полагаю, и здесь – не более. Сильва начинает довольно грубо сдёргивать с меня датчики и присоски диагноста. Я могу только стоически почёсывать краснеющие следы, которые они мне оставляют. Потом она выдыхает, сбавляя обороты, и последние липучки отсоединяет уже аккуратно. - Тут ты тоже не ощутил источник? – молвит лайвахири тихо, пряча прибор в витрину шкафа. - Нет. Такое ощущение, что его в принципе не существует. Это точно не глаза Вахравы. Иначе бы Великие монахи разорвали этого пришельца в первые же сутки после слияния. Глаза – это реликвия «возможности управлять враждебными стихиями». Они были использованы и на этом их предназначение, скорее всего, закончилось. - Знаешь что, - Фроста оборачивается на меня неожиданно резко. – А что, если эти реликвии не действуют на тебя одного, а?! Зачем иначе их было прятать, умник, давада тебя задери? *** На ринге Наала по-прежнему с лёгкостью кладёт меня на лопатки. Правда, сама она заявляет, что «лёгкостью это назвать нельзя, с меня семь потом сошло, придурок!» Тем не менее, мне кажется, сильно уставшей после этого она никогда не выглядит. Вечер. Рифа засыпает в моём боксе, случайно. Видимо, контрольный тест сегодня всё-таки её добил – историю она как не любила, так и не любит, а тут ещё и лайвахирская. Я сижу на полу, прислонившись спиной к кровати, мягкий свет терминала в руках чуть рассеивает темноту, как половинка одной из бледнеющих, убывающих лун. Компенсаторный процесс. Из-за него психи перестают быть психами, когда чаши весов оказываются уравновешены. Наверное, можно приравнять к нему. Льены объединяют разумы во что-то большее на недоступном для наблюдения уровне. Есть определённые признаки, я не уверен. Может быть, когда психические процессы оказывают вскрыты и оголены, им предлагают посмотреть на самих себя со стороны и сделать выбор… Я часто слышу обратные оттоки по льену… Терминал сообщает майнфрейму, что всё ещё жив и функционирует. Просит обработать массив данных, с которым сам не справляется. Если бы можно было проворачивать и сбрасывать компенсаторные процессы в другое место, разгружая собственную психику, как бы это выглядело? Чем бы обернулось? Для того, кто отдаёт и для того, кто принимает. - …Ты хоть успеваешь понимать то, что сканируешь своим взглядом, прежде чем запомнить? Я чуть не подпрыгиваю на месте. Рифа… Раньше сенсоры всегда предупреждали о любых изменениях в пространстве, которые нельзя или трудно распознать обычными органами чувств. Особенно, если залипаешь в руководство по игольчатой пайке микросхем, которое можно проводить лишь при скольки-то-там-кратном увеличении. И желательно – в вакууме. - Для чего бы тогда я этим занимался? – отвечаю я. Наала достаёт скрепляющие стилосы из моей причёски, и вороные волосы рассыпаются по плечам и по краю кровати - жёсткие, как лошадиная грива. - Боюсь в темноте выткнуть этими штуками себе глаз, - поясняет она, протягивая мне спицы. Она находит в полумраке на столе гребешок с широкими зубьями, и возвращается на место. – Я буду их расчёсывать. Видела, как это делают лайвахири, только у меня такой шевелюры нет. - Давно хотел узнать: почему ты никогда не ездишь в родную деревню на каникулы, как остальные? Гребень замирает, как громом поражённый – остановившийся механизм, споткнувшийся о здание порыв ветра. Она задерживает дыхание? Эффект снега, выпавшего посреди красноягода на Влак-Ту. - Извини, я не должен был спрашивать? – изворачиваю шею, чтобы посмотреть ей в лицо. Серьёзное. Грустное. Словно внутрь себя заглядывает. – Я подумал, что родители любят тебя, раз послали учиться в столицу. Это очень дорого. Наала глубоко вздыхает, и глаза её снова оживают. Тон тихий и ровный: - Давай тайна за тайну. У меня она очень неприятная. - Договорились. Две руки, две мягкие кошки, опускаются обратно. Ласковые движения, так контрастирующие с теми, какими она обычно выбивает дух из тела. Чтобы отвлечься на что-то, пока говорит, Наала медленно проводит расческой по волосам. - Сначала я расскажу про деньги. Кто за меня платит. Я сама. Я потратила на учёбу всё своё богатое приданое – разом, за все года обучения, полный пансион. Когда мне нужно на карманные расходы – как ты знаешь, это всегда нужно – я подрабатываю. Лавочники на Печной улице любят меня: когда я гружу им товар, то не матерюсь, не пьяная, и ни разу ещё ничего не уронила и расколотила. Мягко ступаю, говорят они. Когда же грузчики, столбившие это место, покатили на меня бочку, я им вколотила в печёнки, что меня лучше не трогать. Мне не нужно комментировать. Она заплетает косичку, и сразу её расплетает. - Гадаешь, откуда внушительное приданое? А раз внушительное и для серьёзных целей, как мне могли разрешить его потратить на такое? – моя прядь в её ладони смотрится как пучок тонкой травы, «кукушкины слёзки», в которую вонзаются серебряные лучи гребня-полумесяца. – Хм, всё просто. Я убила своего будущего жениха. Того, кому меня хотели продать, к кому приговорили. Что-то вроде династического брака между богатыми родами. Я заявила, что возьму в мужья только достойного, того, кто победит меня в честном бою. Ну, что добавить? Бой был нечестный. Я не хотела его убивать, упаси Вахрава. Разгромить, уложить на лопатки, приставить копьё к животу. Но всё обернулось так, что мне пришлось спасать свою жизнь и для этого бить насмерть. Он, наверное, решил, что я ужасно оскорбила его своим вызовом и обязана смыть этот позор кровью. Мне было больно, когда он нанёс удар и я осознала, что это не игрушки. Вся шкура в крови, белая, на белом снегу. Он знал: его тут же простят, если он объявит, что так вышло случайно, что я сама напросилась. И простили бы. Но не меня. Совет родов не казнил, но изгнал меня навечно из родных мест. Только мать моя выскребла сундуки, которые должны были быть отданы в залог брачного союза, и отдала эти деньги с драгоценностями мне. С располосованной судьбой, мыслями и телом, я не представляла, куда податься. Мать прошептала мне: «Вспомни о том, о чём ты мечтала с самого детства. Иди к этому смело и с гордо поднятой головой». Я прибилась к единственному торговому каравану, что шёл зимой, тяжело вооружённый, охраняемый от гайварисков. Так я оказалась в Ар-Асеже. - Опять зима… почему зима? - Чтобы не сбежала, кажись, старались. А потом сами же вытурили, чтоб меня гайвариски растерзали. Много лет прошло, у меня новая жизнь и новые друзья. Я не вспоминаю об этом. - А теперь, какую мою тайну ты хочешь узнать? - Будущую тайну. Ты обязательно скажешь мне, если вдруг влюбишься или что-то вроде этого. Не знаю, как у шемов это происходит. С симпатиями и каппи на непродолжительное время просьба не беспокоить. - Для чего? - Чтобы я знала, от кого мне тебя придётся в итоге оборонять. - Ладно, - легко бросаю я. Гребень приятно опускается на волосы, методично зачёсывая чёлку назад. Я могу с чистой совестью выключить экран терминала насовсем и закрыть глаза. *** Фроста Силь часто наводит меня на мысли об разведчиках, двойных агентах и контрразведчиках, главная маскировка которых – небрежность, лёгкая рассеянность и почти полное презрение к аккуратности. Никто и не предположит, что такие люди способны на очень расчетливые и продуманные поступки, на тонкую и долгую игру. Ловит меня в коридоре ещё до завтрака. У неё - неприлично огромная кружка кофе с казеином, лохматые тапки в виде морды какого-то раскрученного спортивного болида, а также в целом заспанный и отрешённый от мира сего вид. - До меня дошли слухи от новоприбывших кахири: поговаривают, на семью Ииска было совершено покушение неделю назад, в загородном доме, где они отдыхали. Забраться старались во все спальни, не только главы семейства, но и наследника. Их охрана смогла вовремя заметить и отразить нападение, но потеряла двоих сай-ташей. Управа Дитхизина на ушах стоит… Никто не сомневается, что это связано с будущей сделкой, которую планирует концерн, принадлежащий клану этих горностаев… Кому-то они наступают на больную мозоль. Знаешь, кто их конкуренты по бизнесу? Семья на букву «К». Раньше они не решались на такое, но на этот раз что-то серьёзно подтолкнуло их к такому варианту. Значит, я всё-таки не окончательный параноик. Нэхиэль... Он пытался убить Саа, присовокупив это покушение к экономическим целям рода и официальной атаке на поместье. Два каппи одной стрелой. Боги, клянусь, я отомщу этому ублюдку Клэберу так, чтобы сломать его психику раз и навсегда. Кажется, он перешёл последнюю черту, и вслед за ним её перейду я. Это... становится слишком серьёзным и нечестным. А если в следующий раз он схватит Мориса и Нельг, как сука Изиль? Кто бы мог предсказать, что дружба с охранниками пригодится мне ещё до того, как я решу свалить со станции без разрешения. Я заимствую их замечательные наручники и нагайку. *** Нэхиэль идёт в общий душ, как обычно, после всех. Поздно. Не любит, когда кроме него, там ещё кто-то. Он заходит, закрывает за собой дверь на замок, снимает халат, и тут выключается свет. Странно, не правда ли? Ведь он автоматический, без выключателей. «Надо же, сбой», - наверное, думает он. Что-то сильно толкает его в спину, он не удерживается и падает вперёд на колени. Что-то не унимается и хватает его за запястья со странным щелчком, рывком притягивает руки к полу. Тот дёргается вверх, но слишком поздно: боль сразу стягивает кисти, и он понимает, что дело плохо. Включается свет. На нём наручники, намертво прикреплённые к белой шершавой плитке пола. Такими штуками пользуется Надзор. Они прилипают к любой поверхности и отлипают от неё, если ввести ключ. Голый, стоящий на локтях и коленках, с задранной вверх задницей, в проходе между душевыми кабинами. - Так-так… Кто тут у нас? – от звука моего голоса Нэхи буквально холодеет, покрываясь лесом мурашек. Я его так пугаю? Неужели? С каких это пор? - Немедленно отпусти меня, - твердо требует тигр, несмотря на это. – Ты хоть представляешь, что с тобой за это сделают? Ты здорово влипнешь, если не остановишься прямо сейчас. Тебя в порошок сотрут. Так что брось эти свои шуточки и, может быть, я тебя прощу. - Нет. Зачем ловить и сразу отпускать? Он говорит что-то ещё, предупреждает и стращает, вертится, оборачиваясь на меня, стоящего сзади. После минут пяти таких изливаний, поняв, что угрозы не действуют, и, не оценив до конца, в каком виде найдут его прибежавшие спасатели, он издаёт громкий вопль о помощи. И получает сильный, со всего размаха, звонкий шлепок по голым ягодицам. Я вижу, как конвульсивно дёргается очко между ними. - Я снимаю всё на камеру. Отлично, не правда ли, если кто-то увидит тебя в таком пикантном положении? Я скажу, ты сам попросил меня об этом, и даже наручники дал. Поэтому не стоит тут орать, вдруг кто услышит? Хотя это помещение прекрасно звукоизолировано, шум бегущей воды не всем приятен. Я же не собираюсь тебя убивать… По крайней мере, здесь и сейчас. А когда я отпущу тебя, видео станет моим залогом. В случае, если ты перестанешь быть паинькой, или в случае моей гибели, оно попадёт куда следует, а в первую очередь – к твоему отцу. Новый поток злых оскорблений. Нагайка, эффективно скрученная из множества проводов, стегает по тигриному заду, оставляя кроваво-красную полосу. Он вскрикивает от боли. - Если ты продолжишь в том же духе, я заткну тебе чем-нибудь рот и исхлестаю ею до полусмерти. Ты этого хочешь? – совершенно спокойно произношу я. - Не кажется ли тебе, что от этого видео с моим избиением будет хуже только тебе? – глухо рычит Нэхи. - С твоим… избиением, говоришь? – я встаю перед ним и начинаю раздеваться. Когда я оказываюсь полностью обнажённым, жёлтый взгляд тигра останавливается на моих гениталиях, и его возмущение внезапно сменяется тревогой. - Дей, что ты задумал?! - Ничего особенного. Я как следует выдолблю твоё девственное очко, а смазкой мне послужит твоя кровь из разорванной слизистой. После меня ты сможешь в своей кишке кабачки прятать. Ну, удобно тебе в позе рака? У меня-то под коленками будет мягкое полотенце. Он не отвечает только потому, что от неожиданности теряет дар речи. Да. Я бы тоже удивился, расскажи мне кто об этом день назад. Есть один плюс в слишком долгом отсутствии секса и какой-либо иной разрядки: члену требуется не так уж и много усилий для того, чтобы встать. Я демонстративно провожу по затвердевшему стволу пару раз. Даже у самок гиен клиторы большие – особенности нации. Чего уж говорить про мужчин. Он бледнеет: - Это в меня не влезет. Физически. Ничего у тебя не получится. Оставь эту затею и, Великие монахи свидетели, я об этом не вспомню! - Ты хотел убить меня, Нэхиэль. Очень много раз. Старательно издевался, и не только надо мной. Почему бы мне не вырезать на твоём лбу матерное слово, чтоб там даже шерсть не росла? Или отрезать тебе яйца? И оставить здесь, пока тебя кто-нибудь не обнаружит с утра? Что мне мешает сделать это, когда мы один на один, и ты в моей полной власти? Не лучше ли тебе выбрать мой, безопасный, но зато самый унизительный вариант? - Ты не посмеешь. Тебя найдут и посадят. - Именно. Поэтому я вставлю тебе по самые гланды. Сомневаюсь, что ты захочешь рассказать кому-либо об этом досадном инциденте. Ведь я не буду отпираться и видео приложу. Подробное. Моя репутация от этого нисколько не пострадает – её уже ничем не испортишь. А вот твоя разобьется вдребезги, и никто её вовеки не соберёт. Теперь–то всё ясно, Нэхи? - Да, я понял… - нервно облизывает он губы. - Вот и прекрасно. Я не стану его подготавливать. Ещё чего. Никакой смазки. Пусть он испытает эту огненную боль от начала до конца. Я приставляю отяжелевшую головку между его ягодиц, и она упирается в трепещущее от страха кольцо мышц. - Только попробуй мне его сжимать специально! – шиплю на Клэбера. – Я исполосую твою шкуру когтями. Подаюсь вперёд и назад с маленькой амплитудой. Анус вдавливается внутрь, потом возвращается на прежнее место, не желает раскрываться. Что-нибудь более тонкое, наверное, протиснулось бы. - Я не нарочно, - оправдывается тот. – Ты же понимаешь, что это инстинкт. Давадьи козни, так дело не пойдёт. Видимо, для самого начала смазка всё-таки понадобиться. Плюю на ладонь, распределяю влагу по члену. Сфинктор чуть-чуть расползается в стороны, но пропихнуть туда член за раз всё равно невозможно. Мне самому может стать больно. Придётся полагаться на дополнительную порцию влаги и постепенно давить. Лазать туда пальцами я не собираюсь. В какой-то момент кольцо мышц сдаётся на милость расширяющей его головки, и пенис как-то неожиданно для меня самого оказывается наполовину внутри. Как Нэхи только не сдерживается, он взвывает от боли, и слёзы взбрызгивают у него из глаз. Не дожидаясь, пока он привыкнет и стиснет всё снова, следующим плавным движением я вхожу уже на максимум. Но максимум пока – это не полностью… Новый вопль сквозь стиснутые зубы - он закусывает костяшки пальцев, гася его. Слёзы сами собой катятся по тигриным щекам, падают на пол. Растянутый анус сжимает меня так плотно, как только способен, старается вытолкнуть. Он рад бы вильнуть задом, высвободиться, но наручники и моя железная хватка на его бёдрах не позволяет этого. Кончики когтей и так прочерчивают на нём кровавые следы. Полукруглые озерца, быстро заполняющиеся алым. Первое движение. Он ощущает, как пожар впивается в его внутренности, заполняет огненной болью, точно нож. Он помнит о моих угрозах об истерзанной в кровь ране. -Добавь смазки, воды, слюны, чего хочешь! – просит он. Или всё-таки требует? Не могу определить, что означает этот надрыв в его голосе. - Я не хочу, чтобы там всё порвалось! Слышишь, Дей! - Хватит ныть, я тебя даже не начал трахать. - Клянусь, тебе самому так будет приятнее! - Что?... – удивляюсь я. - Ты получишь больше удовольствия, - шепчет Нэхиэль из последних сил. А он получит меньше страданий. - Скотина. Я знаю, что он прав. Меня передёргивает от вида чужой боли в таком виде. Даже его. Я вспоминаю. Сейчас я на месте того, кем не желал бы быть. Но отступать поздно, невозможно. Удуг-ульи козни. Я стараюсь выделить побольше естественной смазки, а остальной ствол смачиваю слюной, не доставая головки – иначе обратно её уже не засуну. Придётся вторгаться, будто варвар, заново. Наверное, женщины нашли бы в Нэхи много привлекательного. Он в меру мясист, и если бы ему подсушиться как следует, чтобы стал виден рельеф… Ложусь на его вспотевшую спину, не забыв впиться в упругие и одновременно мягкие плечи, ядовито шепчу на ухо: - Не надейся на быструю развязку. Я буду шпилить тебя часа два верных, не меньше. - Не сомневаюсь… - хрипит тот. Мой член методично и медленно раздвигает его чересчур тугую, тесную задницу, раз за разом. Его ягодицы смягчают удары тел, когда я толкаюсь навстречу. Физического удовольствия, естественно, я не ощущаю. Мне просто нужно довести задуманное до конца. Отомстить и забыть. Навсегда. Анальный секс всегда груб, что с ним не делай, особенно в первый раз. А Нэхи – не тот, ради кого я стал бы сдерживаться, ведь мне нужно нанести как можно более разрушительный удар по психике. Не раз и не два за это время приходится сплёвывать на ладонь - член гладко скользит, стиснутый со всех сторон. Я говорил о крови, что станет смазкой, но… боли ему и так хватит. Увлёкшись внутренними спорами с самим собой, я пропускаю момент, когда приглушённое мычание Нэхи сменяется на нечто, смахивающее на тихие стоны, затерявшиеся в шумном дыхании обоих. Меня это настораживает, и я замедляюсь. - Проклятые гайвариски… - хрипит тигр, глотая ртом воздух. Я уже долго его трахаю, и ему сейчас должно быть больнее, чем в начале. Что-то здесь не так. Сомневаюсь, что я был с ним «нежен». По идее, на этом этапе тупую боль в анусе ему игнорировать уже невозможно – а он почему-то не жалуется. Когтём подцепляю частичку его крови из царапины и отправляю в рот, чтобы коснуться талслу. Эндорфины, допамин, что-то ещё... Блокирующее боль. В нём этого слишком много. Он не только перестал чувствовать, как впиваются в запястья грани наручников, а колени приобретают ссадины от твердого пола, но и стал испытывать кое-что получше боли. У скотины перевыработка всей этой херни, как будто какой-то наркотик заставляет его выделять всё это. Понятия не имею, почему. Стоит мне притормозить - он сам начинает двигаться навстречу. Меня прошибает холодный пот. Изнасилование есть изнасилование. Жертве никогда не может стать приятно от насильственных действий, которых она вовсе не хочет. Самая естественная реакция – это гнев на обидчика, ненависть, отвращение к себе, ощущение «грязи» и вины. Что-то в этом роде. Я вынужден признать: такое количество эндорфинов бывает у тех, кто вкатил наркоты, но не у тех, кто занимается сексом. Я же не использую сенсоры, так почему?... Мне не нужно, чтоб это повторялось. Холодный труп с выгоревшей нервной системой и кровавой пеной на устах. - Только не сдохни от этого, придурок, - это пожелание самое искреннее их того, что я сказал за весь день. Если бы я добивался смерти, то в первый же сутки на станции свернул бы ему шею. - Как же, сдохну я! – язвит он. - Ты замечаешь, что уже минут десять сам на меня насаживаешься, а я тут особо и не двигаюсь? - Иди на хрен! Видимо, замечает… - Если уж кто и раздерёт твою задницу вхлам, то это будешь ты сам. - Так смажь, твою мать, кто за этим следит! В следующую секунду хлёсткий ожог моих когтей растягивается вспухающей молнией через спину Нэхи. Он взвывает, опять капают слёзы, прикусывает до крови язык. В новой порции крови я ощущаю очередной всплеск блокаторов боли. Как будто можно порезать его на куски, а он и не почувствует. И я понимаю, что будь мои талслу активны, то… вполне осуществимо. Это способ убийства. Если бы на моём теле были волоски, они тут же встали бы дыбом от этой мысли. А так – они зашевелились лишь на голове. Кто будет убивать таким странным образом? Зачем так сложно? От этого чувствуешь себя виноватым гораздо сильнее, чем от принесённой кому-либо обычной смерти. Даю ему отдышаться. Завожу руку под его живот и сразу же нащупываю то, что и предполагалось: - Как же крепко у тебя стоит. - Это, дерьмо давадье, обычный рефлекс! Палец проводит по мокрой головке, надавливает, тут же отступает. Ответный стон Нэхи больше похож на рычание. Толкается в мою ладонь, ведь сам он дотронуться до себя не может. - Вахрава милосердная, Дей, подрочи мне хотя бы немного, иначе я с ума сойду. Ситуация давно вышла из-под контроля, съехала с катушек, а я и не заметил. - Нет, Нэхи, – разочаровываю я его. Откуда мне знать, к чему это приведёт? А вот теперь из его уст - отчаянный вой. Что же с ним такое? Я уверен, что это какая-то грёбаная наркота. Только она может сдвинуть так мозги набекрень. Сумасшедший. Когда он её принял? Перед походом в душ? Оставляю его член на произвол судьбы, болтаться как былинке на ветру от наших движений. Надо с этим покончить как можно быстрее. Ускоряюсь, его всхлипы становятся громче. Внезапное, чужеродное, глухое наслаждение резко подскакивает до пика, и горячая сперма изливается внутрь поверженного врага. Быстро. Бесчувственно. Как он там говорил – рефлекс? Выскальзываю, вытираюсь наскоро полотенцем. Нэхиэль не встречается со мной взглядом. Я ввожу ключ, и наручники размыкаются. Его руки свободны, и первое, что он делает – это обхватывает ими свой пенис и начинает лихорадочно ласкать себя. Дорвался. Ситуация и так ужасная, и стыднее уже ни от чего не будет, что ни делай. Много времени у него это не занимает – спустя минуту или две он громко стонет и высоко выпрыскивает белую струю, едва не попав себе на лицо. Я смываю с себя весь его тяжёлый запах и прочую грязь. Он тяжело дышит, изредка вздрагивая после оргазма, сидя на мокром полу. Теперь видны немалые кровоподтёки на коленях и локтях, и натёртые красные браслеты у основания ладоней и на запястьях. Растраханная, но целая задница. Это умудриться надо. Хотя целью-то была не она, а его разум. Зад заживает быстрее, чем душевные раны. Нэхи замутнённым мозгом понимает сам, насколько жалко он сейчас выглядит. Я, полностью одетый, у него на глазах свинчиваю камеру и складываю в карман в компанию к наручникам. Он не пытается меня остановить, да и догадывается, что она транслировала запись на какой-нибудь дальний сервер, и в ней самой ничего не обнаружить. Что делать дальше? Как такие вещи обычно заканчиваются? Чёрт его знает. Я просто оставляю Нэхи, сидящего на кафельном полу с белыми потёками его собственной спермы на груди. Без талслу я не могу в должной мере оценить, что же было в жёлтом взгляде, которым он провожал меня до двери. Это не похоже ни на победу, ни на поражение. *** Модель собирается в сознании по кусочкам, по корпусам и зонам, они тасуются между собою то так, то сяк. Я гадаю, будет ли оно работать. А если и будет - то так ли, как задумано? Какую начинку ему прописать, как заставить части работать слаженно? Как привязать это к внешнему пользовательскому интерфейсу? Я знаю магическую технику кахири, применяющую энергию шайе или энергию рута. Я почти уверен в своём знании подобных изобретений людей, на постоянном и переменном токе. Мне не составляет труда понять адекватные правдивые описания, не составляет труда запомнить. И я могу применить то, что узнал. Кажется. Опасения есть, и громадные, ведь единственный существующий аналог, который и то не обладает всеми нужными функциями – это реликтовое семейство Эггертов, замученных использованием. А также нейронные солионы Раватрамайны и программные комплексы, обслуживающие системы распознавания. И они не питаются от тока! А для меня это обязательно – тестить я должен здесь. На лабораторных крысах. Но это проблема на заднем плане, а на первом - прототип нужно из чего-то собрать. - Ты можешь найти кое-какие материалы и инструменты? – этот мой вопрос Фросту уже давно не удивляет. И ответ привычен: - Смотря какие. Я показываю ей список, молясь Аохиджи, чтобы ей были известны эти названия. - Для чего они тебе? – она вынимает палочку изо рта, на конце – погрызенный сгусток оранжевой карамели. - Я попробую тут собрать прибор, который будет работать также и в условиях Вахравы. Нечто по принципу Нарли-Сенни. - С тебя станется что угодно, но на счёт этого меня сурово терзают сомненья. Сильва весьма часто даёт критическую и правдивую оценку всем моим идеям или утверждениям. За это я её и люблю. - Нарли-Сенни, загадка древнекахирского. Я отыскал похожее словосочетание в одном из людских языков. «Душа, упавшая с неба». - «Душа, упавшая с неба»… - бормочет она, задумавшись.– Зачем так называть обычный мозгощуп? - Так достанешь? - Да уж, - хмурится она, вновь обращая внимание на список. – Далеко не всё. Посредством меня лишь малую часть протащишь без подозрений. Например, нейрограф я достану, скорее всего - нерабочий или списанный. Это то, что я возьму за основу. Лайвахири тоже изучают мозг и его процессы, память и химические реакции, и весьма в этом поднаторели. Но – во-первых, это не заработает на Вахраве, а во-вторых – мне нужно гораздо больше. - Я знаю место, где ты найдёшь нужную начинку и софт сам, если тебе повезёт. Прикидывает, стоит ли мне это сообщать. «Там опасно», – буквально написано у Фросты на лице. - Ведьмина Круча. Слышал о ней? Это громадная свалка, нелегальный рынок и подпольное производство в одном флаконе. Кого там только не встретишь и чего только не валяется… Ты достаточно хорошо изучил наши технологии и настроил очки, чтобы разбираться в том, что видишь? - Вполне. - Просто так тебе там и винтика не отдадут. - Я догадываюсь. - А о том ты догадываешься, что сперва тебе потребуется биопараметрический паспорт, чтобы выйти отсюда и забраться так далеко, аж до Кручи? Без него за этими уютными стенами ни секунды не протянешь. Там наличных нет. Но чтобы расплатиться в транспорте или едальне, достаточно простенького фальшивого счёта на этом самом паспорте. Который, естественно, тоже будет ненастоящим. - Что для этого нужно? - Оформить временную регистрацию с помощью пиратских серверов. У них есть способы встраивания на время ложных паспортов в гос.систему. До следующей проверки. То есть в запасе две недели, а потом пираты удалят его сами, чтобы не засветить себя и свои пути. - Для этого нужны немалые деньги. - Или информация, за которую ты их получишь. Или ещё что-то. Я поговорю с ними и выясню. - У тебя и там есть связи?! – поражаюсь я. - А то! - с видимым удовольствием улыбается Сильва. – Хочешь жить – умей вертеться. Именно они организовали мне постоянный паспорт и поддельное колониальное прошлое. - Больше никому из bohemian не удалось? Зря я его задал. Риторический вопрос, больное место. Естественно, не удалось, иначе бы все цыгане были тесно связаны между собой, а не жили бы по отдельности. То, что Сильва одна, означает, что она единственная здесь. И, возможно, последняя оставшаяся в живых. *** После очередного урока по особенностям организации, экономики или истории этой лайвахирской колонии на Хайклоу, на котором я, естественно, занимался своими делами, Нэхи подходит к моей парте, упирается в неё руками и произносит: - Нам нужно срочно поговорить. Я жалею, что сдуру замешкался, дочитывая статью. Он необычайно бледен. Выделяются чуть припухшие, покрасневшие губы, будто он их в последнее время часто кусал и облизывал. Или ему кусали и облизывали. - О чём же? Мне собирать нечего, кроме моего крохи-терминала, и я направляюсь к выходу. Все остальные, включая ментора, сбегают по своим делам быстрее нас. Клэбер перегоняет меня, затворяет дверь и перегораживает собой путь к выходу. Я вынужден остановиться. Второго такого же равнодушного и незаинтересованного в беседе кахири, как я, нет на всей станции. - Это важно, Дей. Почему же по имени? Отчего же не «паршивый бродяга» или что-то в этом роде, как водится? - У меня с тобою нет важных тем, - отрезаю я. Нэхи кривится в каком-то сложном выражении, видимо, означающем внутреннюю борьбу. Сочетание сомнения и решительности, противоречащие друг другу, уколы страха и гордости, и блёклая, неотъемлемая от него тень страдания. - Что ты хочешь мне сказать? – спрашиваю я, смягчившись. – Не мнись, это раздражает. - О, мудрейший Миллу… - бормочет тот, нервно потерев лоб, прежде чем озвучить: - Дей, я так больше не протяну. Признавайся, что ты со мной сделал? С моей головой и моими мыслями? Верни всё обратно. - Ты заболел? – мне кажется, симптомы налицо. – В мире лайвахири в качестве шема я абсолютно бессилен. Я ничего не мог бы сотворить с твоим сознанием, даже задайся я такой целью. Посредством чего бы я это провернул, а? - Я не знаю! – почти выкрикивает тигр. – Но как-то тебе это удалось. Где злоба в этом крике? На самом дне разве что. - Я не имею ни малейшего понятия о том, что с тобой произошло. Лечи кому-нибудь другому, Нэхи. А я пошёл. - Тебе неизвестно? – он снова весьма эффективно загораживает путь, повышая голос. В нём сквозят обвиняющие нотки. – Да ты посмотри на меня повнимательнее! За эту неделю я едва копыта не отбросил. Мне кусок в горло не лезет, я не могу есть, спать тоже, лишь с большим трудом и успокоительным. Причём его хватает ненадолго. - А, да, вижу. Ты немного похудел. Что ж, тебе это на пользу, - бросаю рассеянно. – Пропусти, иначе украшу твою физиономию синяками. Кладу ему ладонь на плечо, намереваясь отодвинуть, но вместо ожидаемого откидывающего приёмчика он накрывает мою руку своей, прижимая. И вот теперь я чувствую. И поспешно отдёргиваю её. Я не контактный телепат, но иногда этого и не требуется. - Стоит мне чуть вспомнить о том, что тогда между нами произошло, - продолжает Клэбер. Ему неприятно это говорить, однако он готовился к этому порядочно. – …как у меня тут же встаёт. Как какой-то бешеный стокгольмский синдром. И не опадает до тех пор, пока я не заставлю себя кончить. А беда в том, что у меня не получается думать ни о чём другом, ни на чём сконцентрироваться. Я не хочу этого… И во сне, когда я в беспамятстве, ты преследуешь меня, не оставляя ни минуты отдыха. Ты имеешь меня, или я тебя, для возбуждения это несущественно. В любом случае я просыпаюсь в потёках свежей спермы. Это меня мучает, это настоящий ад. Медленно растекающаяся по моим губам ядовитая ухмылка заставляет Нэхи тут же пожалеть о последних своих фразах. Ад для своего врага – что может быть лучше? - Так ты хочешь сказать, что только и мечтаешь о том, чтобы я поимел тебя во второй раз? Так найди парня, который выебет тебя с пристрастием, в чём проблема? - Ты думаешь, я этого не делал?! На этот раз я замолкаю, глядя в горящие от отчаяния жёлтые глаза. Он продолжает: - У меня есть, что тебе предложить... без обмана. Я больше никогда не замыслю ничего плохого против тебя и твоих друзей. Ты не будешь ни в чём нуждаться, у тебя будет всё, чего ты захочешь, а ведь тебе нужны многие весьма специфические вещи, я знаю. Со мной ты станешь гораздо более свободен, чем сейчас. - Полагаешь, есть хоть малейшая вероятность, что я соглашусь? После того, как больше года ты старательно и целенаправленно отравлял жизнь мне и моим воспитанникам? После того, как ты пытался убить меня, а потом ещё и Саа? – окутываю его арктическим холодом презрения. - Ты заслуживаешь этого ада, Нэхи. Теперь я вижу, как привычная гримаса злобы наползает, содрогаясь, на его лицо обратно. О да, ты бесишься, когда сразу не можешь получить желаемое, маменькин сынок. Возвращаешься на старые рельсы, разрушая то, чего не успел начать. - Ты же с этим Саа трахаешься, чёртов пидор, так ведь?! – выпаливает он. – Он слабохарактерный, на нём ни одной мышцы нету, вылитая девчонка! Хотя он отлично знал, что я ударю без раздумий, защититься он не смог. Он был больше занят своими эмоциями, чем моими реакциями на них. Быть девчонкой – так плохо, что это приравнивается к жесточайшему оскорблению для существ мужского пола? И – не смей трогать Саа. Кровь брызгает на пол, мигом заливает одежду Нэхи. Надеюсь, что медики обнаружат сотрясение. Ответный выпад ему осуществить уже сложнее, и он пропадает втуне, чему я несказанно рад. Его кулаки мощнее моих, и при возможности он задавит меня массой. Когда мой ботинок со всей силы попадает ему в пах, воспользовавшись секундной заминкой, тигр сгибается пополам и оседает на пол. Ещё бы. То ли Нэхи мало практиковал драку с людьми, то ли правда был совсем не в себе и не хотел отвечать - иначе своей кровью умылся бы я. - Пиздуй в мед.блок, - хладнокровно бросаю я. Сколько раз я разбивал ему губу или нос, не сосчитать. Чуть побольше от него доставалось и мне, ещё в Ар-Асеже, но мои лицевые ткани были покрепче. Возможно, шрамы сцепляли их сильнее, чем здоровую кожу. Гудящая голова и уши были обычным делом. Чаще всего нас успевали разнять, прежде чем мы калечили друг друга основательнее. - И вообще, если у тебя проблемы, обратись в официальный Ординаторий, отыщи свои следы моих «невидимых, но разрушительных воздействий», если веришь в этот миф. И запишись к психотерапевту на посттравматический приём. Психологическая травма – единственное, что я мог сделать с твоим сознанием. И сделал. Выйдя за дверь, я стараюсь тут же вытеснить из разума то, что произошло. *** Две деревни в дебрях сырых экваториальных лесов. Уступчатые склоны гор, бедная серая лесная почва. Два племени. Ребристая, пахнущая сталью поверхность шершавого ритуального грифа с грузами, перераспределяющего блага. Кровь на широких листьях, как на ладонях, пахнущая тем же. Воздух месят лопасти машин, отсекают верхушки клонящихся крон, вздувают ураганом щепки и мелкий сор в воздух. Оглушительные, короткие хлопки, на доли мгновения перекрывающие рёв двигателей. Резкие, обрывочные вскрики, гибельная суета. Юноша со взглядом демона неподвижен, будто его происходящее не касается совершенно. Осколки железа и кремния искривляют свою траекторию, огибая его, словно под влиянием сильнейшего магнита. - …слышишь?! – в седой бороде капли ржаво-алого, брови опалены, глаза слезятся от дыма. Из кустов с грохотом долбят вверх ответным залпом гаубицы Ковалевской. - Десять машин! Сделай хоть что-нибудь, Лило, иначе мы все погибнем здесь! Мне кажется, я помню этого человека маленьким ребёнком. Я помню, но никогда не видел. - Ваш суть-бог захвачен. Молиться некому. Всеобъемлющая основа, священная реликвия, главный сервер, центральная идея, тотем предков. -Лило! Для чего вы молились ему столько предыдущих лет, если он настолько беспомощен? Да, он беспомощен, потому что не имеет материальной основы даже на уровне тёмной материи. - Лило! – этот голос, как крик умирающей птицы. Её едят, а она умирает. Потом была древесная кора под босыми мозолистыми пятками, верхушка посечённой шрапнелью пальмы, матово-чёрный монолит на фоне неба с просветами квадратных бойниц, иллюминаторов и люков. Из всех высовывались религиозные боевые маски воинов и раскалённые дула. Обезьяний прыжок сквозь отбрасывающие потоки, когти впиваются, протыкают бронь. Внутри юноши – снежная, безлюдная пустыня, превращённые в лёд снежинки не покидают своих мест. Так не ведут себя… Не ведут. Они всегда стоят и пули огибают их, потому что молох умер и молится некому. Скоро здесь будет другой молох. Вскрываю обшивку над двигателем и выдёргиваю топливные шланги. По идее, её можно вырезать только промышленным плазменным резаком, если угробить на это часа два-три. Или можно потратить нечто большее. Выплеснувшееся горючее обдаёт меня, увенчивая химическими и температурными ожогами. Лопасти прекращают вращаться. Вновь слышатся крики, стрельба чуть утихает. В лесу, внизу, загораются красные габаритные огни предполагаемого места падения. Люди прыскают в стороны, как перепуганные пичуги с винтовками. Машина падает. Следующий прыжок. Ожог и порезы. И так, пока не становиться оглушительно тихо. Я смотрю на нездоровый, изломанный красный горизонт с рваными тучами, и не чувствую боли. Организм медленно умирает, осуществляя радиоактивный распад на нейтральные частицы. Не смотри на себя со стороны. Не давай другим смотреть – это не может быть живо. - Сколько? – спрашивает кто-то смелый. - Что сколько? – связки скрежещут несмазанными петлями. - Сколько он остался тебе должен? - Порядочно. Его плоть рассеивается по Вселенной, - неоновые глаза не мигают и смотрят словно сквозь собеседника. Они уже в принципе ничего не видят. – Я его ищу. Ни один заказчик от меня не уходил. Кровь льётся под напором из перебитых осколками артерий – тёплая вода по онемевшей коже. Должно было быть больно. И было? Нет? В один момент сердце не совершает следующий удар, прекратившись, словно заурядная икота. Можно как угодно долго продолжать вентилировать лёгкие, но это уже бесполезно. Расползаются ткани, обнажая чёрный блеск костей. Никто не говорит о том, что крепость сдана, ведь крепость пошла на таран, чтобы забрать с собою побольше жизней. Она погибает молча и без жалоб. За одной волной придёт вторая. На что вы надеетесь? Ещё пару лет существования до нашествия. К нему вы уже будете готовы. Вы хороните Лило в море, и ни одна акула не осмеливается прикоснуться к его останкам. *** Кахири, проходящему обучение, ни за что не выдадут паспорт. Ведь это и разрешение на жительство, и открытие счёта. А он подходит под определение нелегального эмигранта. Льготы, права и защиты, полагающиеся по конституции, им могут не предоставить вообще никогда, даже с паспортом и при условии постоянного многолетнего проживания. Это отдельное. Не у всех природных лайвахири они есть. Капля крови, нейрографика, а также дополнительно привычные идентификаторы - снимок сетчатки и отпечаток пальца. Вот что требуется для биопараметрии. Не считая оборудования и программных утилитов, которое должны это обработать и сформировать в стандартную форму. У пиратов всё это железо и коды шифрования-дешифрования есть. Контрафактные, самодельные, украденные, полностью рабочие и чертовски мобильные. Как муравьи мигом спасают свои куколки, тащат их из разоряемого гнезда, так и пиратский трейлер с оборудованием мало того, что мог уехать сам – его за десять минут можно разобрать, спрятать по сумкам, и уволочь в безопасное место. Глухой звуконепроницаемый откидной люк, такие же непроницаемые стены, пронизанные проволокой и электроникой, изолирующей от прослушки извне и от импульсов изнутри. Нас с Фростой оставляют одних, как и положено, наедине со своими секретами. Кем вы хотите быть? Выбирайте, мы подглядывать не будем. Фальсифицируйте, подгоняйте на здоровье. «За это мы попросим… совсем немного», - сказали они. Не думать об этом, не думать… Прежде чем отсылать данные на компиляцию, их следует проверить вдоль и поперёк, чтобы они не вызывали подозрений. Здесь за отличие или мутацию по головке не погладят. Силь посматривает на экраны, пока Борт добирается до генетической информации клетки в ядре и частичным её обрывкам в митохондриях. - Поздравляю, клетки выглядят почти как человеческие, - заключает она. - Иначе бы они как человеческие не работали. Кресла из холодного полиэтилена, выделанного под бежевую кожу, пахнут дезинсектором и каким-то машинный раствором. В низком потолке свистит вытяжка. Снаружи с десятка программеров и техников, вооруженных дикертангами, пульсарами, огнестрельным и прочим снаряжением, включая кевларовые телогрейки. И болиды всегда на ходу. Они очень ценят безопасность. Как Сильве удалось добиться их доверия? Монитор мигает, завершает первый этап и показывает зернистое изображение немалого количества криво перечёркнутых неровных линий. - Однако на этом сходство заканчивается, - bohemian сочувствующе хлопает меня по плечу (на секунду меня окутывает аромат лаванды) и разворачивает на экран лист с предварительной информацией, который после должен превратиться в длинный список генетических характеристик: - Двести хромосом, все Х. Просто замечательно. Мало того, что их не 46, так ещё ни одной У. У кого двести-то бывает? У растения какого-нибудь? А все Х – у женского пола или у гомогаметного мужского, как у птиц. - Вот же дерьмо дезивара. Как так? - Удивляешься, огорчён? Значит, не подозреваешь, каков будет результат, когда компьютер их расшифрует. - И знать не хочу, что он там накопает, - мрачнею я. - У нас два варианта: либо считываем все двести и отбираем из них человеческие участки, из которых слепим 46 штук. Либо формируем из стандартных наборов, добавив несколько поправок на твой фенотип. - Второе проще. Выразительный взгляд Сильвы. Не менее выразительный взгляд с моей стороны: - Да, я на самом деле не хочу знать, что там дополнительного. Она вручает мне потёртый многочисленными прикосновениями манипулятор, но, вопреки ожиданиям, с новой начинкой. Формировочная программа с базами не выглядит сложной, скорее интуитивно понятной. Особенно если осилить руководство пользователя, а это занимает минут пять. После я могу с головой погрузиться в работу. По идее, это должен делать специалист из пиратов, но Силь и я предпочитаем по возможности не подпускать к проблеме посторонних. «Ознакомительная прогулка в город с сопровождающим» называется, мать твою. Спустя три часа вынужденной неподвижности и концентрации, затекает всё, что на это способно, а напряжение в голове и уставших глазах достигает максимума. Хреново без стимуляторов и ускорителей. Я ставлю машину компилировать файл, откидываю спинку кресла и потягиваюсь до хруста. Всё это время кто-то уходил, кто-то приходил, что-то бормотал, но я не обращал внимания, погружённый в соотношения, комбинации и соблюдение примерной достоверности. Пару раз, кажется, я посылал кого-то всерьёз и надолго. Когда я, наконец, оглядываюсь вокруг, то вижу Силь, невозмутимо восседающую со стаканчиком зелёного чая. Бодрая такая. В тот момент, когда мне становится завидно, она протягивает стаканчик мне. Целый. Снова запах травы и сахара. Сами по себе всплывают кровавые воспоминания. В ДНК ли они хранятся, или в том, чего нельзя потрогать, но что душой не является? Юноша. Не как смотришь на себя, а как смотрят другие, встраивают в систему ценностей и определений. Переход из детства в молодость, когда индивид почти вырос, но до сих пор сложно определить, какого оно пола. Даже ещё сложнее, как в моём случае… Но в качестве социального обозначения требуется придумать, как-нибудь расположить в привычной иерархии, подстроить внешность под буйный и уверенный характер. - А гендер? Как ты думаешь, он у меня есть? – спрашиваю я. - Да откуда бы, - равнодушно бросает она. - Ни ты, ни я, не принадлежим культуре этих существ. - Наверное, ты права. Только я всё-таки чувствую себя частью племени кахири. - Мне тоже иногда кажется, что я человек. Но правила игры-то всегда твои собственные, верно? Фроста вручает мне соевый пирожок со вкусом неизвестной рыбы: - Подкрепись. Как отдохнёшь, сделаем нейрографику. *** Вещества. Какие именно, не мог уточнить сам продавец. Да и откуда ему знать настоящую формулу соединения? И я не читал про них, потому не знаю. Так, «блюскай» и точка. Крошечная доза, мягкое действие, которое оставляет моё сознание на плаву. Сны и галлюцинации не приходят, как у них заведено. Мы возвращаемся ночью по узким тротуарам, Фроста крепко держит меня за руку, точно принимая за ребёнка. Сверху дрожат тросы канатной дороги, изредка с визгом проносится очередная запоздавшая кабинка, забитая людьми. Свет внутри превращает их в призраков. Монорельс так поздно не перевозит пассажиров, теперь по нему монотонно и быстро двигаются обтекаемые вагоны грузов - стада испуганных гигантских косулей. Всё светится габаритными огнями, чтобы заплутавшие далеко от трассы болиды, что залетают сюда, не врезались в стойку, угол стены или вывеску. Точечный контур каждой вещи, металлической вышки и небоскрёба, пунктиром обрисовывает город. Смех и пар от передвижных забегаловок, новые запахи. Лёгкое сожаление от того, что это пространство я не могу познать полностью, а лишь частично, поверхностно. Приходится довольствоваться тем, что этот мир сам хочет о себе рассказать и к чему допускает незваного и нежеланного гостя. «Стрекоза» на моём лице испещряет поле видения необходимыми пометками, большую часть из которых я заблокировал за ненадобностью (зачем мне сейчас знать температуру каждой стены и расстояние до неё?), она успешно фильтрует пульсирующие нарывы рекламы. Темнота растворяется в красках. Силуэты людей воспринимаются как бездушные объекты с набором общих черт – Гайвар их подери, чем они ещё могут быть, если от них не исходит света ауры? Если от них ни грамма биотоков, только неинформативное тепловое излучение? Тот факт, что я их не могу увидеть без активных наружных талслу, даже если бы у лайвахири была душа, укладывается в голове вполне спокойно и логично. Вот Сильва сдёргивает меня с перил металлического ограждения, по которому мне захотелось прогуляться босиком. Я слабо возражаю, что здесь же стоят ветроломы, и меня не снесёт. А также внизу натянуто поле страховки, и оттуда проще простого извлечь упавшего. Она укоризненно качает головой. Но я же не упаду, Сильва, а? «Нет, нет, Дей, - объясняет она. – Падают все, и ты не исключение, хулиган эдакий. Как раз мне на голову свалился!» Она до сих пор имеет в виду перила или я спросил о чём-то ином? Запах холода – снег гнездится в животах туч. Что-то жареное в лотках: креветки, батат, криль? Шлейф чьих-то духов и едкое топливо, выхлопы заводов. Оно перебивает те запахи, которых я чуять не хочу. Несмываемые – грязного спрута города, обожающего алкоголь, блевать, трахаться и ссать в подворотнях. Я рад, что такие умирают быстро. А хотелось бы ещё быстрее. Кровь медленных убийств, растянутых на десятилетия. Не их – жестоких, жестокосердных, никому не делающих исключения. Нет. Кровь убийств, что они совершили, не поняв этого в силу своих куриных мозгов и сознания моллюска. Как бы умны они не были, сколько бы степеней они не нахватали – все не умнее гусеницы, смысл жизни которой жрать и притеснять, прикрываясь естественной необходимостью. Вы все в электронике, но внутри вас глупое древнее мясо. Вы не успеваете эволюционировать за вашим техническим прогрессом. Вы поощряете невидимое рабство, с детства вдалбливая в сознание каждому, что его не существует. Я вижу город в мерцающих огнях Несвятого Эльма. Но с крыши высотки, последней станции канатной дороги, на самом горизонте чёрное пятно – Ведьмина Круча. Затаилась и молчит, сдавленная полями пустырей, складов, свалок и прогоревших остовов заводов, которые проще оставить разлагаться, чем сносить и создавать производство. Её не должно быть видно отсюда. Никак. Но почему «стрекоза» видит и говорит мне об этом? Ни одного огонька, ни одной рекламной вывески… глухая чернота. Фокус-точка. Чёрная дыра, вокруг которой вращаются горящие звезды вселенной города. По кругу, сходясь туда, проваливаясь, и существуя только благодаря ей. Когда-нибудь она соберет в себе все эти дома, транспортные развязки, чахлые парки и вертикальные парковки, парламенты и больницы. Всё на секунду исчезнет, взорвётся, и начнётся вновь. *** Следующий день растворяется в серости бесконечного утра. Оно длится и длится, и когда вдруг невероятным образом случится закат, это ему не помешает. Уши будто заложены ватой, в них отдаётся звук сердцебиения – более мерного, медленного и громкого, чем обыкновенно. Когда наглухо запирают в коробку обратно. Каково это, очень хорошо знают игрушки, с которыми отказались играть. А я всего лишь возвращаюсь в реальность. На базе «стрекозу» надевать бесполезно и скучно – я всю помню её до мельчайших подробностей, до царапин на латунных нагелях панелей. А это пространство меняется не так часто, как хотя бы обитель Кровостока. Тепловые датчики показывают расположение людей и кахири, греющихся объектов внутри кухонного агрегата, тепла терминала… Холод неба, запертого в узком оконце. - Хэми, ты улавливаешь, о чём речь? Пропустил занятие, так слушай сейчас, в открытых источниках этого не напишут. Ещё как напишут. Почти как на Вахраве, талслу помнят информационное эхо его последних слов. Хоть что-то. Они – законсервированные, засолённые рыбы, запертые впритык друг другу в бочке, сделанной из моей кожи. - Может, тебе стоит посетить мед.блок? Как ты себя чувствуешь? Как умирающая селёдка. Кажется – я уверен процентов на 65 - меня отпускают с занятия. Но я не иду ни к медику, ни к Силь. Я отправляюсь в пустеющую сейчас душевую, запираю дверь универсальным кодом, выведанным у охранников. Включаю воду, сажусь на колени, подставляю голову под веерные капли, стилосы звенят об пол – и подальше в угол всё, что боится влаги и замыкается. Мои чёрные когти, если их вытащить, также длинны и заострены к концу, как были на Вахраве. Где они скрываются внутри? Рентген «стрекозы» их не прощупывает. Когти, звериное наследие. Если их сильно прижать к человеческой коже и резко дёрнуть, они вспорют её. Да, примерно так, как сейчас. Белые борозды наполняются кровью, усилившаяся пульсация сосудов, она быстро переливается через край, начинает срываться вниз, окрашивая собой поток воды. В каждой частице – я. Неразрывная цепь моих клеток и веществ. Сенсоры стремятся по ней в недостижимое, в соприкосновение со скользким парафиновым миром. Лапки паука пытаются найти крохотные трещины в стекле, чтобы забраться наверх, к свободе. Как отчаянно. И как прекрасно, когда она течёт, забирая с собой напряжение и то ощущение закопанного заживо. Кто-то пробил в кожаной бочке дырку, и рыбы вываливаются наружу, плещутся в водоворотах очищенной плоти подземной реки, что уже очень давно не была рекою. Я не слышу тебя, будучи монахом, здесь нет власти Аохиджи, однако я-шем слышу тебя. Все воспоминания о том, что было, когда ты была ещё очень молода… Они пришли и взнуздали тебя. Расчертили трубами, разделили поровну. Как я расчерчиваю себя, не отпуская на свободу. Мне известны сотни религиозных и философских учений, хоженых и нехоженых путей, легких или трудных, сотни духовных и физических практик, которые должны привести к цели, к прозрению, к просветлению, небу или прощению. Почему они никуда не ведут меня? Если бы вели, я бы уже был там. Ансельм бы сказал, что тогда на самом деле я стою на месте, отказываюсь по какой-то причине от этого всего. Но не желаю себе признаваться. Неужели так? Некоторые не могут проглотить всю эту боль. Не могут от неё отмахнуться и отказаться. Бросить всё и идти по пути, не пачкая ни единой шерстинки на теле. «Почему у хороших богов нет пушек и ружей? Почему они не придут и не убьют всех плохих людей? Почему у них нет бомб и самолётов?». Добрый человек из Сезуана, я тоже этого не понимаю, и кричу точно такие же слова. Где ваши бомбы? Кто оплачет этот мир, затопив его кровавыми слезами, спустив их в древнюю реку, соединив их с ней неразрывно?... Душ исчерпывает водный лимит, тишиной прерывая дрёму. Кровь больше не идёт, свернувшись в варварской ране. Надо залепить её чем-нибудь. Может, это такой странный разрушительный отходняк после таблеток, а может, так произошло бы в любом случае. Неважно. После всего этого становится легче, словно после исчёрпывающей исповеди или превосходной, тихой, качественной истерики. Я слишком хорошо вижу, чтобы чувствовать себя иначе. И, покидая границы сан.блока, я не готов встретится с Нэхи. - Ты что здесь забыл? – выговариваю прежде, чем думаю. Какие-то забавные автоматические протоколы. Я замечаю, как его чуть опешивший взгляд путешествует от одной детали моего облика к другой. Что он такого увидел? Мне это не нравится, особенно когда я начинаю анализировать этот вопрос. Конечно, полумокрая одежда, такие же волосы, причём распущенные и всклокоченные, длиною гораздо ниже спины. Конечно, мне же влом отстричь от них хотя бы сантиметров двадцать! Я умудрился забыть стилосы в душе? Нет, всё-таки в кармане. Пятна крови не заметны на черной одежде, но ржавыми мазками лежат на коже, где до неё не добралась вода. На руках – точно. Звериные, неплоские когти – форма их несущественно отличается от той, что была в гиеньем облике, - выпущены на несколько сантиметров, привычная длина, и тоже в остатках крови. Изрезанные кисти гарпии. Хм, это «жалко»? Это сумасшедше. Тут можно подумать о наркотиках. Или о нервном срыве. Или о мифическом существе, забывшем спрятать компромат. Клэбер подмечает детали, вплоть до траурного колечка в ухе, сохранившегося при переходе неизменным. Детали, которые не стоит показывать, особенно после того, как исполосовал себя, чтобы не сойти с ума и успокоится. Не для встреч. - Ведь это импланты–твои глаза и когти, - произносит он полуутвердительно. Под покрасневшими глазами обосновались тёмные круги, цвет кожи ещё более болезненно-бледный, чем раньше. То, что совсем недавно его переносица пострадала, выдаёт лишь практически неразличимый тонкий кусочек лечебного пластыря. Все ткани были заживлены в тот же самый день, и в тот же час, когда были повреждены. - Именно, - зачем-то отвечаю я, не особо заботясь о последствиях и отталкиваясь от стены, чтобы пройти мимо. Вживлённые в тело раз и навсегда. Ты их так хорошо рассмотрел, дружок? Решил погадать или предложить свои субъективные выводы? Его логика прозрачна. У зверя такие штуки имеют право на существование, но по закону эквивалентности они должны были стать человеческими. Не стали – значит, и звериными никогда не были. Он хватает меня за прядь и дёргает на себя, мои когти с остервенением впиваются в тыльную сторону его кисти, под угрозой болезненных порезов не позволяя ему тянуть дальше. Но остановить меня от мгновенного скрытия за поворотом это ему помогло. - Я сделал анализ крови и всего остального, - произносит Нэхи недрогнувшим голосом. - Это психотропное вещество биологического происхождения, высокой концентрации, с длительным периодом выведения из организма. Что на это скажешь? Будешь продолжать отпираться и болтать о том, что ты понятия не имеешь, что со мной сделал? Чем ты меня накачал? Через естественную смазку или слюну? Этого не может быть. Я не выделяю наркотики в принципе, и их не водится в телесных жидкостях, иначе бы это закончилось крайне плачевно для моего организма. - О, - притворно удивляюсь я. – Это доказывает, что ты закинулся чем-то, прежде чем идти тогда в душ. Что ж, оригинально, но вредно для здоровья и репутации… Вспомни-ка хорошенько, что жрал перед тем, как мне попасться, и успокойся. И хватит меня держать! Это начинает надоедать. Вместо того, чтобы выпустить мои волосы, он шагает навстречу, наклоняет голову и прикасается губами к моей руке, лежащей поверх его. Слишком нежно для прикосновения. Поцелуй. Я столбенею. Во мне холодеет всё, что может холодеть, меня пронизывает до глубины несуществующей души. Такое поведение не укладывается в сознании, после нашей истории бесконечных конфликтов, и той жирной, унизительной точки, которая, казалось бы, поставлена раз и навсегда. А Клэбер поднимает жёлтый потемневший взгляд и не понимает, почему не последовал приём, отправляющий его прямиком в противоположную часть коридора с каким-нибудь изощрённым увечьем. - Во имя Великого выдра, Нэхи, что ты творишь? – получается только тихий растерянный шёпот. Я разжимаю пальцы, он разжимает – между нами опять воцаряется нейтральная ничейная полоса. Не повышаю голоса, чтобы никто из посторонних точно не услышал: - Ты хоть понимаешь, что то, что я сделал с тобой – ужасно, отвратительно? Недопустимо? Я никогда в жизни не хотел бы ещё раз совершить нечто подобное. Твоё восприятие меня ставит в тупик. Предположим, что всё это наркотики, ну и Гайвар с ними! Эка невидаль. Но голова-то у тебя на плечах есть?! Начинай меня ненавидеть снова, смирись с поражением, планируй новую месть, в конце концов, но не надо… Его влечение, неосязаемое, ждущее, ощутимо почти физически. Не получится игнорировать. Янтарные дуги с оттенком дикого мёда то блуждают по окрестностям, то вновь устремляются на меня. Не так, как будто он хочет меня съесть, схватить, присвоить себе и растоптать в своём понятии плотской любви. И не так, словно ждёт, что я совершу аналогичное над ним, присвоив ему положение жертвы. Он хочет чего-то нормального? - Ты был недостаточно груб, - произносит он рассудительно, но потом вспоминает что-то и добавляет:– Наверное… Злобно усмехаюсь в ответ: - Нет. Достаточно. Следы на твоей спине и заднице не зажили, не считая синяков, ты ведь наверняка не осмелился показать их медику. Любой другой кахири на твоём месте чувствовал бы себя иначе – униженным, поглощённым яростью, вывалянным в грязи, мечтающим о мести. Он не смог бы разговаривать со мной нормально. Ни в коем случае. Я знаю по себе. И ты знаешь, что я знаю. Взял ведь тогда ту многострадальную ручку. Почувствовал. Другое дело – враг. Иная категория. Существа, которым я имею право мстить за причинённое мне зло как угодно жестоко – настолько, насколько посчитаю нужным. Мудрейший Аохиджи, я никогда в будущем не буду прибегать ни к чему подобному! Это сверх меры воздействует на самого меня, затрагивает болезненные стороны вёндхо, вызывает ненужные и неприятные, неконтролируемые эмоции. Нельзя быть так глубоко, лично вовлечённым в процесс. Сожаление о содеянном пронизывает мои размышления об каждом, хотя бы отдалённо похожем поступке. Лучше вспороть врагу живот, чем связать своё либидо с насилием ещё раз. Да, лучше бы я изжарил его на медленном огне или разрезал его череп заклинанием «Железной пилы». Секс – акт любви, а я не могу любить своего врага. Точно так же, как я не могу ненавидеть то, что трахаю, и не могу трахать то, что ненавижу. Поэтому я совершил крупную ошибку – размером с весь человеческий Нью-Хайклоу. Когда ненависть пропадает, я упускаю нечто важное. Словно я вдруг вопреки себе доверяюсь тому, кто не раз меня предавал. Тёмная волна отступает. Надолго ли? Она придёт сегодняшней ночью? Клэбер делает ещё одно маленькое продвижение вперёд, пытаясь хоть немного сократить расстояние между нами. Я слышу отчаяние, не менее интенсивное, чем шлейф всего остального: - Я сопротивлялся так долго, сколько хватало сил. Мне никогда не было так плохо, как сейчас. Это не пройдёт само – яд внутри меня, слишком сильное желание, слишком недоступное. Жестокая ломка, выжимающая из меня все соки и жизнь. Если бы это было просто так, и я был способен со всем справиться, разговаривал бы я с тобой сейчас? Если бы существовало лекарство? Они говорят, что антидота нет, что это всегда проходит само и без вреда. Но всё пошло не так. Какой-то сбой в атма, индивидуальная непереносимость, превратившаяся в проклятие. Что-то изнутри накрывает меня, душит и не отпускает ни на минуту. Я сгораю. Меня больше ничего не радует, не способно заинтересовать. Знаешь, каково это – полная ангедония? - Знаю её в совершенстве. Пока, как видишь, жив. - Но вряд ли так случится и со мной. Он взаправду, вычислив все вероятности, имеет в виду, что вряд ли останется жив? Что в итоге станет хуже настолько? Действие психотропа должно ослабевать день ото дня, а оно только бесконтрольно усиливается. Ординаторы и правда думают, что это нормально и всё обойдётся? Его дух – один из самых волевых, который я когда-либо встречал, особенно среди кахири его возраста. Трудно представить, чтобы что-то так круто поколебало его до самого основания. Подточило крепкую скалу его уверенности и амбиций, его гетеросексуальных убеждений, чётко определённого пути и задач, которые он перед собою ставил. Так действует это грёбаное вещество, от которого столько проблем, скрещенное с потрясением? Разве этого было бы достаточно для такого, как Нэхи? Даже сейчас он сохраняет своё достоинство аристократа, отлично осознавая – что-то в его сознании переменилось безвозвратно, вывернулось наизнанку. Вместо того, чтобы всеми способами стремиться меня устранить, он вынужден просить об избавлении. О снятии дьявольских чар, которые появились незванными сами собой, или об их удовлетворении – пролить бальзам на воспалённую рану. Он понимает, что дальнейшая борьба бессмысленна – за места при дуумвирах, за места в отрядах и назначениях командирами. Его это больше не интересует. Всяческое соревнование сведено на нет – Клэбер больше физически не сможет вставлять мне палки в колёса. И ещё кому-то – тоже вряд ли, но вероятность есть. Со мной же, всё, что ему остаётся – это честная игра из последних сил, что ему удалось сохранить, но которые он теряет на глазах. Жалкие крохи былого пока лихорадочно горят в нём, однако пара-тройка недель сведут их на нет, превратят в ничто. Ангедония пожирает вёндхо, атма и кйонду в равной степени. Его душа падает, с каждым днём всё стремительнее. В какую секунду его бытия это можно будет остановить, пока оно не миновало точку невозврата? - Мне так больно, как никогда ещё не было… - говорит он. От мысли о его возможных слезах меня снова бросает в ледяной пот. Хорошо, что их нет. Нэхиэль идёт за мной, не отстаёт. Попытки не пустить его в бокс не венчаются успехом, левая рука слишком болит для этого: если напрячься, из неё снова потечёт. Забинтовать нечем, а с помощью диагноста она пришла в норму бы за часа за три. Скользящая дверь отсекает внешний мир станции. Прежде чем я успеваю остановить его (хотя как бы я это осуществил?), он снимает свою рубашку. Да, пара недель вынужденной сушки пошла ему на пользу, контуры округлых мышц выделяются не в пример лучше. Мне за сегодня так надоело впадать в ступор, но, видимо, это никогда не закончится. - Хочешь, я отсосу тебе? – произносит он серьёзным полушёпотом, и мне лучше не ощущать чувственного напряжения, заполнившего тесное пространство комнаты. Я ощущаю внезапно возникшее и постепенно разрастающееся, сладкое напряжение внизу живота и в паху. Вахравья печень. Я не хочу решать, оставить ему жизнь или нет, но фактически оно к этому сводится. Я откажу, потому что меня пронизывает противоестественное чувство сродни отторжению, стоит мне подумать о какой-либо интимной близости с ним. И это автоматически сделает его мёртвым. Сейчас он более сексуален, чем когда бы то ни было в своей жизни, но я из тех, кто ненавидит своих врагов. Клэбер не стал мне другом – я очень хочу, чтобы он остался врагом. Моё затянувшееся молчание отвечает заранее, несмотря на то, что меня тянет прикоснуться к его гладкой груди, на которую с плеч сползают оранжевые тигриные клинья полос. Лизнуть её и дать лизнуть себя в ответ. - Нет, я не тот, кто облегчит твою участь, - говорю, наконец, сглатывая ком в горле. - Я – тот, кто её создал. «В миг, когда боль ежедневная превысит боль единовременную», разорвать нить жизни не составит труда. Физическая боль будет ничем по сравнению с каждой секундою бытия. Сейчас пока не так, Нэхи. Как скоро станет так? Смерть за смерть. Моя месть, осуществлённая твоими собственными руками в тишине индивидуального бокса, заполненного могильной тишиной. Мне трудно оторвать от него взгляд. Хочется потрогать, слегка сжать, сравнить, как изменился он наощупь с нашего последнего контакта. Но я понимаю, насколько безжалостно буду ненавидеть себя за ещё один неверный шаг. Он нанимал убийц, чтобы устранить меня, хотел на крайний случай упечь в тюрьму, оставив Мориса и Нельг одних на негостеприимной улице, стремился уничтожить Саа. Разве этого недостаточно для ненависти? Гайвар и Лайелли, как я устал напоминать себе это… *** Рюкзак за плечами. Уходить стало делом настолько привычным... Ночной охранник спит, потому что непреднамеренно глотнул снотворного во время совместного ужина. Расценят как побег? Зная меня, будут ждать, пока я сам вернусь, или организуют местный надзор на поиски? У меня в распоряжении примерно полторы недели, пока работает фальшивый паспорт, капсула которого вживлена в сгиб-перепонку между большим и указательным пальцем. Столько не понадобится. Нет ощущения неизвестности. Единственные чудовища, которые встретятся на пути - это вооружённые лайвахири и их механизированные, смертельные для всего живого игрушки. Стоит ли уточнять, какую успокоительную фразу я повторяю про себя? «Да, они страшны. Но я страшнее их всех».