Ведь нет защитников тебе

«Его герой действует на свой страх и риск, без расчета на успех, при полном «молчании небес». Он строит свой проект независимо от них, независимо от заданной ситуации. В этом – смысл его абсолютной свободы». Симона де Бовуар «Второй пол»

*** Когда покидаешь станцию, то первым делом оказываешься на небольшой площади, в центре которой растёт - вернее медленно погибает чахлое дерево, все ветки которого увешаны голограммами реклам различной свежести. Плоские или ложного объёма; поблёкшие, потерявшие краски из-за того, что заканчивался заряд, или же полные сил; мигающие призывно или же предсмертно, но все до единой – уныло-бытового или уныло-пошлого содержания. Безвкусные, жалкие, глупые. Такое ощущение, что их развесили здесь лишённые воображения, отчаявшиеся от бедности продавцы всякой всячины. Однако сам знаю, что это вовсе не так. Аналогичной сияющей рекламой увешаны все доступные места - и дороговизна арендуемого места на качестве этого кошмара не сказывается. Надеваю настроенную «стрекозу». Она без труда расправляется с ненужными проекциями и дебильными лозунгами. И даже с некоторыми картинками. Я подхожу к краю площадки и смотрю на магнитную магистраль, тонущую в неизвестных мне звуках и внезапных, дисгармоничных стонах различных материалов. Многоуровневые скоростные монорельсы, один над другим, занимающие середину, покрытые сверху пеной фуникулёров. Их статичную неизменность пути пронизывают юркие, как рыбки, стайки разнокалиберных авто и болидов. Свет Нью-Исина, который не гаснет ночью на его улицах, отражается от облаков, раскрашивая их в красный. По узким лестницам я спускаюсь до ближайшей станции монорельса. Людей не так много. Вечерняя роса не спускается с далёких небес. Лишь пар из раструбов глубинных систем охлаждения оседает на линзах и тут же исчезает привидением. Я надеваю капюшон, кутаюсь поглубже в худи – мне неуютно тут. Стилосы, воткнутые в причёску, утыкаются в капюшон, подобно двум острым золотым рогам. Тень со звериными ушами на макушке. Нью-Исин напоминает Равитрамайну под открытым небом. Только плохую, искажённую. В ней все ярусы жизни разные. И на вершине исполинских зданий-конгломератов живут богатые, а на нижних, придонных ярусах, где нет солнечного света - бедные. И не существует ни одного общественного лифта, что поднимался бы снизу на самый верх. Все лифты действуют в пределах нескольких десятков ярусов. Небоскрёбы соединены между собой галереями и монорельсами. Сквозь открытые пространства между ними снуют болиды и такси по гельвиконным трассам. Весь Нью-Исин представляет собой наглядное пособие и живой пример по экономической дифференциации и социальному расслоению общества. А судя по реконструкции жизни Равитрамайны, в ней не было такого контрастного и коренного разделения общества. Сословия появились позже, когда города запечатались и погибли. Разделение по половому признаку возникло позже, этого мы нахватались от людей. И языки разделились по племенным. Мир раскололся. Безуспешно ли пытаться его исправить? Люди вот не смогли и никогда не смогут. Можно попытаться, ведь в этот мир можно влюбиться, не смотря ни на что. Но не в Нью-Исин на людской пустынной планете Хайклоу, криво подмигивающий мне гигантскими лицами застрявших в фильтрах «стрекозы» реклам. Здания, отбегая от центра, теряют в высоте. В первую очередь становятся менее роскошными верхние этажи. Чем ближе к окраинам, тем ниже дома и беднее верхние ярусы. А на самих окраинах всё сливается в один монолитный бедняцкий район, попурри гетто и промышленных областей, что связываются с центром окружными линиями нижних монорельсов, которых никто никогда толком не чинит, и маршрутными аэробусами, доживающими свой век и изредка дёргающими пассажиров разрядами пробивающегося статического электричества. Запутанные в трёх измерениях дороги. Неудивительно, что каждый носит с собой терминал с гидом, чтобы не заблудиться, случайно пропустив свою остановку. На всём Хайклоу один город, один мегаполис. Все производства, опасные или нет, находятся в его черте. Неважно, насколько их отдалили от центра – даже в нём воздух неприятный, наполненный странными запахами, ядовитый. То разреженно-сухой опускается сверху (дует с материка), то влажно-мерзкий поднимается с нижних уровней или несётся выхлопами с гидропонных садов. Примерным образом выглядят и функционируют все колонии Ойкумены, отличаясь в климатических особенностях, деталях политического строя и величине световых лет от родины. Про неё уже никто не вспоминает. Вот уже несколько тысяч лет родина этих людей – планета Хайклоу. Токсичные солевые бури, приходящие из пустынь, окружающих город, изредка видны на горизонте, если смотреть из гетто. Радиоактивные камни и песок перекатывает ветер. Изолирующие брустверы окружают Нью-Исин подобно средневековому крепостному валу. Оазис посреди выжженной, бесплодной земли без единого зелёного ростка или животного. Что-то должно было приспособиться там жить, я думаю. По крайней мере, учёные пытаются вывести такие организмы. Только это никому не нужно, кроме них самих, и идеи биологического терраформирования окружающей среды не финансируются. Потому что на этом не заработать денег. Конечно, лайвахири с завистью смотрят на наш мир. И не видят, не понимают, каких усилий нам стоит в нём выживать. Мы для них – пушистые глупые зверьки, за которых всё безвозмездно выполняет их магия. А для нас люди – лысые, коварные, нескладные обезьяны, за которых всё делает их техника, а они и не подозревают, как она работает. Чип, зашитый под кожу на тыльной стороне руки, считывается устройством, пропускает меня внутрь. Монорельс трогается с места, унося припозднившихся путников домой от неспящего центра. Многие люди носят прозрачные, почти незаметные маски или наклейки на нос, или пользуются абсорбирующими веществами, наносимыми на губы, нос или глаза. У кого что более чувствительное. Глаза мои защищены непрозрачной наноплёнкой окуляров, а губы приходится намазать фиолетово-лиловым глянцевым составом. Его нельзя слизывать, а так хочется провести по ним языком, чтобы ощутить эту внезапную необычную гладкость. Сигналы моего терминала похоронены под слоем титана. Главное, чтоб меня невозможно было отследить. Если мне понадобиться с кем-нибудь связаться, я сорву металлический контур с него. А пока я листаю тонны сохранённой на терминале информации, книг, схем и иллюстраций. Технологии и языки, машинные и человеческие, медицина и техника. Пока я здесь, я должен успеть запомнить как можно больше. Какой-то непреодолимый инстинкт заставляет меня делать это. Громаднее и таинственнее, чем любое любопытство или честолюбие. В эти моменты я иногда вспоминаю о миллиардах потерянных артефактов, о руинах, текстах, хрупких следах вымерших эпох, народов и цивилизаций. Единственных свидетельств их великолепного существования, что были кощунственно уничтожены, взорваны, специально растоптаны, навсегда стёрты из реальности. Невосстановимо. Невосполнимо. Никто не вспомнит их имена. Бессчётное количество имён и жизней. Нечто великое и прекрасное, ушедшее в вечное небытие. Если не я, то кто будет помнить? Если не я, то кто будет скорбеть? Люди пытаются сохранить, но всегда находятся идиоты-фанатики, что разбивают хранящие сервера и материальные свидетельства. И остаётся лишь несовершенная память в головах, что растворяется в безликой вечности со смертью носителя. Память кахири о прошлом – в наших телах. Как то, заключенное в теле Лалуты. Добравшись до станции пересадки и миновав на трясущемся общественном внешнем лифте пару уровней вниз, и забурившись в вагон следующего нужного мне маршрута, я отчётливо замечаю бросающуюся в глаза разницу слоёв. Если в прошлом вагоне среднего класса были потёртые обивки на сиденьях, то тут – изрезанный ножом пластик с оплавленными язвами ожогов. Если там стены были покрыты общей темой циркулирующих реклам, то тут они кишели, как твари в миру Аида, в беспорядке и хаосе, толстым слоем покрывая стены и друг друга, свисая с поручней, разместившись на полу и потолке. Роботы-уборщики в депо справлялись с физической грязью и брошенным хламом, но насмерть пришпиленные объявления они по большей части оторвать не могли. И главное – вид из окна. Соседние дома проносятся так близко, что, если бы мы ехали помедленнее, я бы разглядел обстановку в комнате. Но из-за скорости сияние окон сливается в сплошной вибрирующий цветом поток. Мерцающий свет – холодный, синий, желтый, дневной, погасший – одна подрагивающая в ночной сырости линия, цепь безостановочных и бессистемных сигналов Морзе. Поздний поезд, свистящий и дребезжащий из-за отошедшего кое-где герметика или обшивки. Он несётся по бетонной эстакаде, втиснутой в маленький промежуток между двумя вертикальными стенами домов, теряющихся в вышине. А также теряющихся внизу. Тротуар нижних улиц не просматривается из-за пара, темноты, пересекающих обзор вывесок, связок проводов. Под этими путями извиваются на нижних уровнях ещё несколько аналогичных путей, направленные в другие районы города. И над нами тоже. Иногда можно услышать их звук, похожий на пролетающего через грозу и ливень дракона. А когда начинают чувствоваться едва ощутимые стыки частей рельса, я определяю – мы миновали зону десятого кольца и въезжаем в старую промышленную. Именно в ней спрятана Ведьмина Круча. *** Свернуться в углу на скамейке экспресса в бесформенный комок, подтянув к себе ноги в ботинках на тяжёлой подошве с протекторами. Спрятаться, как я люблю, в одежде и в густых волосах, уткнуться в терминал, раствориться в ночи. Проносящиеся мимо лучи отражаются в стёклах окуляров. - Молодуха, покежь рожу. Не хочешь поебаться сегодня? Как звать? Смесь китайского, японского и английского. Мне нет необходимости удостаивать его поворотом головы. Я его отлично вижу стрекозиной периферией. - Отъебись, а не то горло перережу, - мрачно изрекаю я. - Ой-ой, какие мы грозные! Хватит ломаться, целочка, пойдём со мной, выпьем чего-нибудь! - канючит он. - А то я разобью твоё личико прямо об это грязное стекло иллюминатора. - Сожри тебя гайвариск, дезиварий муржым! - мгновенно вскипаю я от ярости, награждая его ругательствами на кахирском, которого он, к сожалению, не понимает. Моя рука с вытащенным когтём выпрастывается в его сторону с моей фирменной скоростью. Коготь зацепляет кусочек кожи на его кадыке и разрывает его. Не самый большой и глубокий порез, чтобы истечь кровью, но он падает назад, хватаясь за неё, будто ему перерезало горло. Я бы убил его, но здесь стоят камеры. Лежа на полу, подавив испуг, человек разражается проклятиями на смеси хинди и арабского. - Ах ты, недоёбанный кахири, гонорейная шлюха… Я вскакиваю и отвешиваю ему таких пинков по бокам и животу, что он совершает пару оборотов по вагону, как вскрикивающая колбаска. И ещё разочек прописываю по лицу. Но довольно аккуратно, чтобы не загнать какую-нибудь кость ему в мозг и не убить. - Ты думаешь, я не понимаю, что ты говоришь, еблан сраный? – говорю я на его диалекте и привираю для острастки: – Тут тебе на беду не работают камеры, хочешь, чтоб тебя выпотрошили? А, сука? Все пять когтей на руке распускаются чёрными цветками. Я чуть дёргаюсь вперёд, делая вид, что собираюсь бросится вперёд. Он, бледный и деморализованный, отползает, затем вскакивает резво, несмотря на боль, и убегает в противоположную часть вагона, рассыпая по пути капли крови, хрипя и придерживаясь за живот. Оглядывается на полпути, видит, что я не преследую. На его лице расцветает искреннее облегчение. Не спуская с меня взгляда, как на иголках, он с трудом дожидается следующей остановки, по состоянию здоровья вынужденно сидя на лавке, и практически вываливается из вагона. Наверное, надо было избить его сильнее, а не дать пару тычков. Какой я сегодня добрый, просто пиздец. Экономлю силы. *** Царство разрухи. Никто не будет останавливать, если босиком заберёшься на поручень, закинув ботинки за спину. Трубы из пластика не такие холодные, каким был бы металл в такую погоду. Некоторые ветхие ветроломы барахлят, угрожающе свешиваясь с консолей над головой. Иногда произвольно отключаются, пропуская сильные порывы ветра, воющие в узких промежутках между стенами и опорами мостов. Гудят-шелестят-воют составы, перевозя товары перед окнами спящих, взвивают пыль и старые запахи. *** Она поддаёт ногой ржавый обломок обшивки болида выпуска десятилетней давности. Старый, но крепкий сапог на четыре размера больше, чем надо, удара как будто вовсе не замечает. На подростковых ногах в лососевых гольфах и коротких шортах они смотрятся комично и как-то по-послевоенному, точно подарок солдата, который давно умер, или наследие погибшего отца вместе с зимней чёрной шинелью. Обломок делает дугу и приземляется в кучу себе подобных. Подозревающий всё на свете неживой голубой глаз на трубке, подвижный телескоп разворачивается в ту сторону, а следующий – синий, сморит на неё. Проанализировав ситуацию, они решают, что нет необходимости что-либо сжигать в пепел. - Уирко, не беси часового, - поднимает на неё взгляд небритый тощий мужчина с загаром, проступающим гигантскими веснушками разных оттенков. В одной его руке банка с пивом, а в другой – какое-то чтиво, записанное на болванку, к которой он не удосужился приделать внешний корпус. Как и к месту, в котором они живут, никто этот корпус не приделывал. Голые остовы полиметалла, металлопласта, и прочего, похожего и на резину, и на камень, огрызающиеся, скелетоподобные. Никто не старался прикрыть их хоть чем-нибудь, чтобы скрыть чудовищную наготу. Так, залатывали, стягивали кусками то, что осталось, как прозрачными слоями липкой ленты чинят прохудившийся плащ. В основном – крышу. Но это снаружи. Внутри лучше. Как и в других корпусах, предназначенных для действительно важных функций. И всё равно – чаще было проще поставить внутрь целую рабочую капсулу или готовый жилой блок, чем ухаживать за тем, что осталось, и пытаться реанимировать погибающего, разлагающего из года в год исполина. - Он слишком старый, чтобы нести такую службу, - отвечает Уирко. Снимает красно-чёрную бандану с черепами, перевязывает получше. На мгновение сверкают прямоугольные плоскости полированного металла на висках, но тут же скрываются за тканью. Первые капли начинающегося дождя не успевают попасть на них. - Иди в дом, железный человек, - с усмешкой советует дежурный периметра. Он один из немногих относится к ней как к человеку, пусть и железному. Про остальных лучше не думать. Он произнёс «дом». Какое бытовое, привычное выражение. И как его дико слышать здесь, даже если и вправду живёшь тут так много лет. Не может быть здесь дома. Здесь что угодно, но не он. *** Падающая звезда. По анализу пламени, произведённому «стрекозой», это что-то вроде подбитого беспилотника или крупного болида. Однако болиды не забираются так высоко, а гражданские перевозчики не держат таких малюток. Красиво. Оранжевый след огня – пламенная, яростная слеза на тёмно-синей вогнутой глади. Горящая душа, забравшаяся на небеса, падающая, разрезающая их своей восхитительной гибелью. Сколько в этом силы и смерти. Она рушится. Кажется, что так близко. Небо уронит её… куда? На золотые шпили небоскрёбов, в муравьиную развязку дорог, в пустыри, на которых ничего не может расти, в окружённое со всех сторон многоэтажками кондоминиумов гетто? В крошечный, игрушечный парк на окраине, поднятый плоскими крышами к свету? В чей-то громадный частный бассейн? О нет, ты не такая. Ты упадёшь в чёрную дыру, как и многие звёзды до тебя. Она проглотит твой жар и свет, сделает своей темнотой, и ты будешь вращаться вокруг своей оси вместе с ней в почти вечном хороводе. Всполох. Отдалённый звук, похожий на взрыв, подсвечиваемое снизу поднявшееся тёмное облако на горизонте, что оказалось гуще ночи. Ведьмина Круча. Они целились. А мне ещё столько идти по местам, где даже фонарей нет, лишь жадное пламя крушения раскрашивает ночное небо. Наконец, извечно серый рассвет загорается на горизонте, зеленя его. Зелёный переходит в розовый. Чёрная дыра города, я вижу тебя, поднявшись на цыпочки. Почти погасший огонь и дым. Вон там, уже недалеко… *** Все в конце концов умирают. Каждое живое существо. Всё, что родилось, самим фактом своего появления знаменует неизбежность смерти. Поэтому многие стыдятся того, что их вытащили из необъятных просторов небытия, из матки матери, лишь затем, чтобы объяснить – ты изопьёшь страданий здесь и опять в небытие вернёшься. Гораздо лучше отрицать, что такое было, выбить из памяти. Так становишься бессмертным. Кого не рожали – не в силах умереть. Жизнь была дана – жизнь будет отобрана. Какая-то безымянная гиена произвела меня на свет, на мне есть следы животного рождения. И я умру тоже. Если не от смертельной раны в очередной безнадёжной и безрассудной схватке, так от болезни, с которой не смогу справиться в старости. Тело будет стареть, несмотря на любые мои действия, правильные и неправильные, праведные и чудовищные, благие или непростительные. Смысл менять свои действия есть только у тех, кто вертится в колесе сансары; при наличии внешнего неусыпного, бдительного судьи и неизбежной расплаты за каждое неосторожное слово в следующей жизни. Но… какая же это глупость. Будто кто-то действительно будет за всей этой грязью следить, просеивать, отсеивать её. Миллионами лет! Следить за количеством душ… Лично я не знаю ни одного бога, ни одну самую самоотверженную сущность, что на это бы согласилась. Но если создать машину, бессмертный разум, что выполнял бы эту работу? Но как установить критерии оценки? Со временем всё устаревает, меняется. Как произошло с гайварисками. Их надо было отключить давным-давно, но ни рут Равитрамайны, ни Гайвар и Лайелли не понимают этого, и что-либо втолковать им невозможно. *** Каждый миллиметр пространства застроен, заставлен, усажен кадками с растениями. Лавки ещё закрыты, не выкатились своим ассортиментом и жаровнями на узкий тротуар нижней улицы, что шириной всего в полтора шага. Лишь двое людей здесь разминутся, да и то, если не толстяки. Остаточные ароматы и капли на плитке говорят о том, что тут всё ещё готовят вручную, или хотя бы в полуручную, а кто-то с удовольствием это ест, углубившись внутрь дома, как под пещерный свод, за маленькие столы, в узкие проходы. Достаточные ровно для того, чтобы ими можно было пользоваться. Необходимо и достаточно. Хуже этого я видел лишь дитхизинские трущобы. Но над ними видно чистое небо. Так что они априори лучше, чем дно этого котлована и проносящиеся круглосуточно над головой составы и машины. Потолок их улиц – изнаночные стороны дорог и магистралей. Люди роют вниз не метро, а город. Ува ухуру, кота бхуми, наи дзи, нуве аарде, нае эрдэ. Новая плоть планеты, окученная давно. Почему до сих пор говорят так: новая? Чтобы не забывать, что она отлична от старой? Хорошо, что они не вставляют в название порядковый номер колонии. И это Нью-Исин. Я ступаю по его спине, люди живут в его внутренностях, как личинки-симбионты в красном панцире краба. Коралловый риф. Но, в отличие от него, плохая экосистема. Ту природу, которую возможно было адаптировать, которую сюда привезли, можно лишь закольцевать на саму себя, окружить прочным пузырём, изолирующим мир-мегаполис лайвахири от радиоактивных пустынь и безжизненных окраин. То время, когда рабочий люд не успел проснуться, а люд разбойничий успел намаяться и нагуляться за ночь, и давно из клубов отправился домой спать. Зыбкое время до рассвета. Ещё полчаса – и всё вскипит. Полчаса назад – и сомневаюсь, что я бы тут прошёл свободно и без лишних приключений. Это же окраина, здесь даже вопросов задавать не будут. Отломанные поручни, неубранные улицы. На первое уже не заберёшься, а по второму идти не очень приятно. Хорошо, что лайвахири всегда носят обувь, и иногда попадается удобная. С подошвой потолще. Среди светодиодов и габаритных сигналов для всех транспортных средств, горящих всю ночь и в пасмурные дни, чернеет невнятная даль. Последняя улица, последнее здание, вовсе не небоскрёб, обрывает свой угол, обозначенный длинной гирляндой с некоторыми перегоревшими лампами, в темноту без единого проблеска. По крайней мере, обычному глазу, насмотревшемуся на фонари, ничего не видно. «Стрекозе» приходится перестроиться в режим ночного видения, и лишь тогда я могу сойти с тротуара и без особых содроганий опустить ногу в неведомое никуда, похожее на раскрывшиеся ворота Вселенной. Здесь есть ворота, без шуток. И дырявый забор с остриями торчащего, искривлённого металла. Пустырь подпирают кучи хлама, по счастью, не бывше-продовольственного. Старая техника, обломки строительных материалов, корпуса грузовых и гражданских болидов; облезшие, обугленные аэробусы; полипластовый, вышедший из строя сор, начинённый микросхемами. Однако это – пустышка, не более того, детская площадка для тучи сорванцов, весьма круто проводящих здесь время. Размеры свалки впечатляют. Вдали, за кладбищем машин и вещей, плывут неясные контуры того, что окружило себя таким лабиринтом, в котором можно армию спрятать. Вероятно, они так и сделали. Но. Кое-что сегодня упало прямо в сердце этого места. Я чувствую мыльный запах недревесного, токсичного дыма. Его уже опавший, рыжий хвост, перечёркивает восходящее солнце, окутанное зеленоватым полукруглым следом. Армия не так бодра, как должна, она тушила пожар, кто-то наверняка погиб. Вопрос в том, следящие огонь тоже тушили? Они заряжены, вооружены и опасны, стреляют в первого же нарушителя? И что делают следящие, кто и что бы они ни были, когда сюда забредает ребёнок с тех жилых окраин? *** Стеклянный сине-фиолетовый глаз на серебряной гофро-трубке, растущей из круглой коробки на двигателе с магнитным принципом. Он смотрит на меня в упор. Я как-то должен отреагировать, испугаться что ли. Не стоять столбом и разглядывать это. Меня оправдывает только то, что робот точно так же неподвижно рассматривается меня. И он не экранирован от проникающих излучений "стрекозы". По внутренней поверхности стёкол идут пометки о модели и предполагаемом внутреннем строении, об возможностях установки определённых функции этого стража. Ясно… Система распознавания лиц. Нехотя спускаю «стрекозу» на шею. При каких условиях эта импульсная штука догадается меня застрелить? Наверное, с большей вероятностью, если я был бы вооружён чем-нибудь. Думаю, арматурины хватило бы для упреждающего удара током. И при обычный попытке пройти ждёт тоже самое. Однако, я безоружен. Где бы я раздобыл дикертанг? Украл бы у наших охранников? Они не оставляют его случайно в бардачке, в отличие от запасной пары магнитных наручников. Внезапно усилившийся шум натужного работающего вентилятора охлаждения, примешивающийся к гудению маленьких маневровых двигателей. Телескопический наблюдатель усиленно думает, перекапывая базу данных и применяя новые методы сличения. Что с ним не так? Задача не выглядит такой уж сложной. Издать запрещающий сигнал, в конце концов, если не знаешь, что делать, если лицо это не относится к «своим»! Минуту его глаз светится таким интенсивным индиго, что разгоняет сереющие рассветные сумерки, а потом стихийно угасает, вместе с рабочим шумом. Телескоп тяжело рушится на землю, благо высота небольшая, и застывает потускневшим изваянием – нелепая статуя длинношеего динозавра из нечищеного металла. Все виды деятельности в роботе прекращаются, и мой излучатель это подтверждает, как и отсутствие поломки или неисправности деталей. Внутренняя ошибка системы. - Пятый разведчик скончался! – громко, просто неправдоподобно громко кричит какой-то мужчина вдалеке, у самих строений. И это не усиленный динамиками голос, вовсе нет. Эхо раскатисто прокатывается по свалке, только-только улёгшейся спать после тушения пробежавшегося по строениям пожара. - Вот засранец! Он уже достал! – орут, под стать первому, из противоположной стороны, метрах в ста. Женщина. Хорошо жить на тихой окраине. В городе звук так чудовищно не распространяется. Спрятаться? Ждать? Пройти? Не показаться вором или тем, кто проникает незаметно и без спроса, как тать в ночи. Кто бы хотел, чтобы в его дом вошли без приглашения? Это говорит о чистоте намерений гостя далеко не в его пользу. Я бы такого застрелил на их месте, особо не раздумывая. На груди у него винтовка, а на поясе небольшой дикертанг класса, наверное, «травмат». Сложно понять. «Убить или покалечить?» – словно спрашивает он у каждого, кто его видит. На нём гавайские шорты и серо-зелёный вязаный свитер с капюшоном, трёхдневная белесая щетина на шее. Если сладкие сливки смешать с луковой выжимкой, выйдет не так несочетаемо, как это. Женщина держит ящичек с инструментами. Лоскутное платье с короткими рукавами, собранное из сотни разных кусочков, поверх толстых рабочих штанов. То, что я принимаю изначально за перчатки или татуировки – разноцветная, пятнистая микросхема, вживлённая под кожу рук, включая пальцы до самых ногтей и ладони. Для чего ей это надо? Обеспечивать контакт со сломанными роботами, лучше их чувствовать, эффективнее чинить? Быть диагностом для неодушевлённых вещей? Она явно смазывает зудящую, шелушащуюся кожу над микросхемами кокосовым кремом. Я ощущаю его запах. И это лишь то, что на виду, что нельзя скрыть в силу обстоятельств. Такие жертвы, они в принципе бывают добровольными у психически здоровых людей? Нет. Ни в коем случае. Так почему же...? - Так это ты подвесил пятого? – отзывается солдат будничным тоном, точно каждый день наставляет на людей дуло снятого с предохранителя оружия. Ему всё равно, кто перед ним стоит и стоит ли кто-нибудь вообще. Такое чувство, что я оторвал его от просмотра любимого сериала, только от этого он почему-то не зол, а апатичен. Что, впрочем, не помешает ему выполнять свои функции. Если его не нервирует чужой на территории, то его вряд ли обеспокоит чужой труп там же. - Не знаю, - отвечаю. – Я его не трогал. - Проваливай отсюда, - сумрачно выносит вердикт мистер Гавайские Штаны. Сумрачно – не потому ли, что он делает большое одолжение со своей стороны, но не хочет показаться себе слишком добрым и мягким? Разве не должен он был содрать с меня как следует неустойку за якобы испорченный объект? Конечно, должен. Многие его сослуживцы так поступают, но ему не кажется это нормальным. - Я сюда добирался не для того, чтобы сразу уйти. Это было бы глупо, не находите? Женщина ставит ящик на землю, садится с телескопом рядом, на колени, и начинает без лишних слов скручивать заднюю панель. - Лучше быть глупым, чем мёртвым, - советует солдат. Панель отскакивает, моему (и всеобщему) взору открывается начинка неудачливого робота с длинной шеей, похожей на разжиревший душевой шланг. Солдату, наверное, становится капельку досадно, что всё моё внимание резко и целиком оказывается там, в проводах и схемах, а не на его персоне. - Что с ним? – вырывается у меня неожиданно. Женщина поднимает голову. У неё короткие чёрные волосы, причёска каре. Её взгляд поражает меня, как прежде поразил взгляд Сильвы. Вселенская усталость – вот что я читаю в нём. А теперь вижу вновь, и вновь не знаю, что с этим знанием требуется делать. Откуда она взялась в них обеих, таких разных созданиях, живущих в абсолютно непохожих условиях? - Зачем ты пришёл сюда? – произносит она. - Купить кое-что. Или у вас по записи? - добавляю в голос ехидства. - Нашёл время, – хмыкает она, невесело и криво улыбнувшись. Если бы у женщины остались силы, скорее всего, её бы интересовала моя судьба. Но она смотрит на телескоп, узоры микросхем расцветают, испускают веерообразное внутреннее сияние, они исследуют накопитель и блок последних данных. - Слишком молод для шпиона, а, Кристина? И акцент, поди, кахирий имитирует. Ты на его рожу глянь. Или он не человек, а такой же, как те жертвы интенсивной искусственной терапии? Вскрыть его в каком-нибудь месте и проверить? - Шпионы так глупо не попадаются, а акцент сымитировать сложно. - Может быть, он так умён, что предсказал, что мы так подумаем и ничего не заподозрим? – не отступает солдат. Очередного ответа он не получает. Кристина словно спотыкается, как от неожиданного укола боли, кожа её на секунду покрывается изумрудным сиянием, и гаснет совсем. - Как ты это сделал? – её невозможный взгляд снова обращен ко мне. - Что именно? Не понимаю. Кристина встаёт, отстраняет винтовку, проводит сложенными вместе пальцами по моей щеке - исследовательски, чуть нахмурясь, решая одну ей ведомую загадку. Шрамы она будто не замечает. Человек часто не видит того, что его совершенно не интересует. Таинственного света на её ладонях не появляется. Женщину это приводит в растерянность: - Надо же, ничего нет… И не было. - В чём дело? – подаёт голос гаваец. - Не знаю, что показывали тебе твои мониторы, и как ты на них смотрел, - едко говорит она, подключая к роботу маленький экранчик. Включает на нём последние кадры перед фатальным отключением, разворачивает к нам обоим. – Пятый установил, что ты человек, и на тебе нет никакой маскирующей маски, а я не нашла маски внутренней, но… Здесь чёрное пятно вместо лица. Что значит чёрное? Какая внутренняя маска? Свист, очень тонкий, неслышный самому острому лайвахирскому слуху. Он словно приходит из-за облаков и несёт с собой опасность, как и всё неведомое, но на этот раз оправдано. Секунда времени растягивается тягучей карамелью. Скорость звука велика, но этого времени вполне хватает, чтобы распознать источник и его месторасположение, и то, куда он ударит. Ещё немного, чтобы убраться с его дороги. Взрывается небо малиновым заревом, закладывает уши, ослепляет, дезориентирует в пространстве. Не успевшее испугаться тело в моих чересчур крепких объятьях сжимается в твёрдый комок, инстинктивно закрывает руками опущенную голову. Я так резко дёрнул. Надеюсь, я ничего ей не сломал. Волна жара откатывается от точки выстрела, оплавленный, испорченный робот с шипением роняет капли себя на желтую землю. Через валы хлама, образующие здесь окантовку узких улиц-тропинок, последствия не проникают. Мы на относительно безопасном расстоянии. Расстоянии прыжка. Кристина поводит плечами, вынуждая меня расцепить удерживающее её кольцо, быстро, нервно оглядывается. Конечно, солдата она не находит. Судя по всему, её это не огорчает: если она и будет предаваться унынию, то после. Тем более, в плоть Гавайских штанов не было вживлено ни единого электронного устройства, а её контактные микросхемы были протянуты до самых локтей и выше. Этот звук… Шум наступления. Взвизгивания дикертанговых установок, инфразвуковой гул двигателей больших машин и малых, летающих. Либо где-то я его уже слышал, либо… его ни с чем не спутаешь, где бы ты ни находился. Взгляд снизу вверх, теперь в нём живость поднятой выстрелами охотников пантеры, а не вселенская усталость: - В корпус Хаги. Живо! Она уже собирается броситься вперёд, не оглядываясь, увлекая меня за собой, как совсем рядом, за горкой из побитых холодильных шкафов, раздаётся очень низкий и практически неслышный пчелиный гул. Мы останавливаемся, как вкопанные. Кристина стискивает зубы, пытаясь не дышать. На ней печать того ужаса, какой бывает у людей, когда они понимают, что от смерти их не отделяет ничего. Реакция внутри имплантов заставляет встать дыбом все волосы на голых загорелых руках. «Стрекоза» уже на положенном ей месте фильтрует слои, пробиваясь сквозь хаотичный мусор. Какой-то беспилотный летательный аппарат для зачистки и разведки территорий, скорее всего. Продолговатая дельфинообразная форма. На нём написано "Чибис" и выбит серийный номер. Смело можно предположить, что на вооружении у него как минимум дальнобойный парализатор и дикертанговая система ведения стрельбы. С самонаведением? Или ей дистанционно управляет человек? Метрах в трёх-четырёх от Чибиса – обгорелое до костей тело. Разовая вспышка сожгла верхний слой. Воздействие критическое и необратимое для живых неотражающих тканей, а вот его винтовка и травмат вполне такой кратковременный напор могли выдержать. «Да, - сообщают окуляры, - выдержали». Словно срепетированные, заранее подготовленные движения, ничего лишнего, как у рыб в сильном течении – конечно, чистая импровизация. Пара прыжков. Увесистая, толстая крышка холодильника сама оказывается в руках. Первый сжигающий импульс приходится на неё, однако ему далеко до залповой установки, расправившейся с роботом-стражем. А до второй серии человекораздирающего свиста я успеваю треснуть по чибису этой крышкой что есть сил. Его ударяет о землю, несмотря на работу двигателей, надрывно скрежещет что-то повреждённое внутри. У меня уже как-то оказывается дикертанг, снятый с убитого. И, прежде чем я успеваю что-либо подумать, я выстреливаю в поднимающегося, с трудом сбрасывающего с себя тяжёлое наследие холодильника Чибиса. В одно из его зрительных отверстий, покрытых вокруг более уязвимым и плавким материалом. Он слепнет, в его обшивке возникает плешь, разъедаемая едким лучом, он искрит – а я без зазрения совести разряжаю в него весь аккумулятор на максимальной мощности. Наверное, я думал не тем, чем положено, когда проделывал это. А в особенности я забыл про то, что для меня попасть в такую маленькую, тем более движущуюся цель априори невозможно. Это как слона заставить станцевать в балетной пачке. На канате под куполом цирка. Кристина уже тут, осуществляет таинственные индукционные пассы над развороченной машиной. Вживлённый схемы переливаются, работают. - Надзор? Но почему? Что им здесь нужно? Они столько лет закрывали глаза на наш бизнес, помогали ему... – не верит она. Ещё один пасс. – Нет, ошибки быть не может. Мы покойники. С таким же недоверием она параллельно косится на здоровенный лист металла, которым я приложил разведчика-уничтожителя. На красный труп, лежащий лицом вниз. Да, лучше всё после – и размышления, и чувства. Всё это будет, если ты будешь жива. - Идём! Идём же скорее! Не «идём» - мы помчались быстрее ветра. К чему-то высокому через мусорный лабиринт - его изогнутый спиной левиафана щербатый верх проглядывает из-за неровных круч, когда я отрываю взгляд от земли и ботинок Кристины. В воздухе трещут разряды, испускаемые тёмно-синими овальными точками, зависшими где-то внутри облаков. Из наземных установок вылетают новые беспилотники. Наступает, назревает и ширится хаос. Не шуточная, карманная перестрелка, вовсе нет - военные действия внутри самого Нью-Исин… Великий Аохиджи, что я-то здесь делаю? Как мне из этого выпутываться? Сдаваться на милость победителя? А они пленных вообще брать собираются? Как будто бы нет... Толстый жёлто-белый луч ударяет в полиметаллический изгиб хребта крайнего корпуса, с его китовьих костей сыпется бетонное и пластиковое мясо, плавясь и искря по траектории полёта. И ровно после этого, пять минут спустя после начала штурма, Ведьмина круча отвечает своим залпом. Воздух, и прежде вибрировавший от гула, теперь от него разрывается. Какие-то разномастно одетые, вооружённые люди стоят у полуобвалившегося портала промышленных ворот. Они узнают Кристину, машут руками, призывая нас скорее спрятаться в укрытии из ветхих стен и мощных, глубоких подвалов – как сообщает «стрекоза». Несколько человек разбирают соседнюю кучу хлама и складывают его у входа, создавая баррикаду. Внутри левиафана Хаги не горит свет – он сочится из щелей в потолке и из забитых пластмассовыми досками окон. Под ногами шуршит: песок, известь, камешки, щебень, щепки, осколки стекла – весь экран очков пестрит точно также, как при взгляде на любой из остроугольных валов внешнего лабиринта. И здесь тоже разворошённым муравейником суетятся люди. Они напуганы, но точно знают, что нужно делать, словно здесь периодически проводились подобные учения. - Где Гавард? Кто это такой, Кристи? Из темноты на нас выныривает широкоплечая фигура. На этих широких плечах, правда, не располагалось столько мяса, чтобы кого-то напугать. Одна половина тела этого человека – металлическо-чёрная, неживая, вторая же хранит всю его оставшуюся кровь и жизнь. Две половинки луны на убыли, серпы-близнецы – в тени и на свету. - Убит. А этот… - отдыхиваясь, отвечает она. Косится на меня. – Как тебя зовут? Паузы она не делает, и мне не удаётся вставить ни слова. - Он появился перед самой атакой, как будто диверсант. Но диверсант одетый нелепо, как чёрт, разве так бывает? Так выглядят кахири, что едва перешли в этот мир, ещё ничего не понимают и говорят с ужасным акцентом. Настоящий шпион проскользнул бы заранее и незамеченным, в крайнем случае убил бы нас обоих и прошёл бы дальше, а этот спас мне жизнь. - Я не диверсант, я покупатель, - оправдываюсь довольно жалко. Ещё не хватало, чтобы меня связали. И немного обидно - неужели я так плохо говорю на самом деле? Мне-то казалось, весьма прилично. - Следи за ним, Боро. Неохота, чтобы он взорвал нас изнутри, - затем она поднимает на меня взгляд. - А ты, "клиент", если не хочешь оказаться таким же мёртвым, как тот придурок, бери в руки дикертанг и защищай наш общий Хаги. Кристина ускользает. - Ты и правда кахири? - насупленно спрашивает Боро. - Ага. - Оно и видно... - он разглядывает мои волосы, частично скрученные в пучок на затылке, и странную сетку шрамов на коже. - Тогда ты точно не за этих уродов. Вторые ворота, на противоположном конце здания, более узкие, чем первые, он ведёт меня к ним. Под высокими потолком, крытым атмосферным пластиком, на коротких опорах стоят модульные боксы всевозможных видов. Прямо-таки деревня. Многочисленные спуски, словно кротовьи норы, ведущие куда-то вниз, в подземные этажи. Когда-то это было гигантским цехом. Судя по размеру, здесь делали либо летательные аппараты, либо здоровенные машины или поезда. Что за люди здесь живут, откуда они? Чем они занимаются? Абсолютно нет времени узнавать это, а догадаться у меня не получается. Под ногами в известковом мусоре – тропинки. Мы бежим по ним под крики местных обитателей на смеси языков разных социальных групп. Так разражается обеспокоенным клекотом и прочими звуками стаи птиц, увидевших кружащего в облаках хищника. Заменённая конечность моего проводника видна от кисти до предплечья, а под футболкой Боро передвигаются стальные цилиндры, переплетённые с человеческими жилами, и половина рёбер тоже заменена на аналоговые. Его лицо напоминает физиономию конкистадора. Я встречал их в Ар-Асеже, когда они сплавлялись тайком по реке от своих морей, чтобы доставить груз. Половина из них была из того «поселения» пиратов, что скрывалось в бухте неподалёку от монастыря Кровостока. - Мы займём место внутри, - сообщает он. Баррикада у ворот выглядит неприветливой и легко разрушимой. Многие бойцы Ведьминой кручи с лёгким вооружением дежурят снаружи, спрятавшись на подступах за рукотворным лабиринтом. А здесь стоит самая настоящая пушка и ещё несколько импульсных автоматов на треногах, к которым подрублен кабель питания. - Так, автомат у тебя есть, - констатирует Боро, повертевшись так и сяк найдя подходящую точку обстрела для нас обоих. - Мистер Гавайская рубашка, судя по всему, завещал его мне. - Любитель чёрного юмора, мать твою? – косится он на меня, обнажая в какой-то унылой, натянутой ухмылке зубы. Можно и не говорить, что половина оказалась сделанной из серой керамики. Он боится – окуляры распознали его мимику как «сдерживаемый страх ожидания». По соседству остальные аборигены, разномастные мужчины и женщины, сидят, как на иголках. Пьют что-то из фляг заметно дрожащими руками. Нервно проверяют свои пушки и экраны защитных полей на поясах. От пуль они не спасут, но хотя бы погасят инерцию и заодно расщепят пучок луча дикертанга. Покалечит, но не убьёт. Кто-то ходит, разбрасывая тепловые обманки. Тепловизор беспилотника спутает их с людьми, а на самих бойцов одета охлаждающая маскировка. Я про это читал. В определённом проценте случаев это срабатывает, если чибис не увидит хорошо слившийся с окружением объект обычным зрением. Гул в небе - вылетают ответные летательные аппараты Кручи. Не могу определить чётко сквозь такое расстояние и слои материала крыши, что они запускают с установок в противовес правительственным чибисам. Но что-то определённо летит. И взрывается… - Не верти головой! Чего в цель не смотришь? – огрызается Боро. - У меня угол обзора 360, - поясняю я. - Вот и отлично! Зачем тогда ты головой вертишь?! Справедливо… И тут, в самый напряжённый момент, громоподобно включается музыка из динамиков по периметру и под крышей. Причём, не только в Хаги, но и в других корпусах по всей территории. Да так, что завибрировал пол под ногами. По экрану «стрекозы» идёт стойкая, навязчивая рябь. Аааа, ясно. Помехи. Для многих видов методов передачи и получения данных, частот и связи. Они наводнили воздух и эфир. Если уж глушить, то почему не включить зажигательную мелодию? Надеюсь, это сможет подпортить зрение, слух или навигацию этим чибисам. Но у них явно есть какая-то уловка на этот случай… Кто бы оставил столько уязвимостей? Любопытно больше всего остального: откуда у обитателей такого места, заброшенной свалки, профессиональные средства обороны от нападения высокотехнологичного и масштабного противника? И ладно бы откуда... Зачем? Они готовились к обороне? Во мне опять нет страха, хотя он должен быть. Чибисы и их производные, названий и мароккоторых я не знаю - планируют вниз… и орошают землю огнём. Как вахравский дождь, что призваны останавливать молитвами уссщеиты. Но тут не помогут их ритуалы. Два роя насекомых ведут бой в вышине. Мечутся, метают молнии друг в друга, взрываются или калечатся, и, дымясь, падают вниз. Сомневаюсь, что у противника запас роботов ограничен. Поднебесные станции выплёвывают партию за партией, и техники ополченцев, я знаю, становится всё меньше. И тогда нападающие доберутся до нас, ничуть не рассеяв свои ряды. Когда первая летающая машина оказывается в пределах видимости, её тут же настигают вспышки с земли. Люди, приручившие магическое орудие Зевса, а самого его отправившие в небытие. Когда они скажут: наш бог пал, но мы призовём его руки? Разорви свою плоть в молекулярном распаде, в нечеловеческом усилии, ведь нам наплевать на тебя, Лило. Ты – расходный материал, приноси себя в жертву, ведь всё равно платим не мы. Никто не вспомнит. Даже ты сам. Иначе больше никогда ты так не поступишь. Или всё-таки поступишь? Дикертанг конвульсивно дергается в ладони, точно испуганная мышь или крыса, которую нечаянно слишком крепко сдавили. Импульс отправляется, ища столкновения с несчастной материей, что впитает его в себя до конца и разлетится на кусочки. Выстрелов со всех сторон много, и я не знаю, попадаю ли куда-нибудь. Скорее всего, не попадаю. Несколько округлых тушек беспилотников, оказавшихся под обстрелом, планируют вниз с грацией топора, исходя серым дымом. Незнакомые лайвахири вокруг меня, работают пушка и автоматы. Трупы ещё нескольких чибисов оказываются погребёнными на гребнях технической свалки, прибавившись к её нефункциональному содержимому. Но те лайвахири, что были снаружи, уже молчат – их дикертанги замолкли навечно. Их кости превратились в золу. Рукоять нагревается от выстрелов, и я замечаю это лишь когда кожа уже покраснела и покрылась волдырями. Её надо облизнуть, а магнум переложить в другую руку. Сменить батарею. Луч прорвавшегося противника бьёт по баррикаде. И… этот луч, не похож на предыдущие – он пронзает нагромождение предметов в воротах насквозь. И те, кто находятся ближе всего к точке вхождения, превращаются в испеченных заживо. Все вещи на них, сделанные из пластика или синтетики, скукоживаются от мгновенно возникшего и исчезнувшего жара. Все кидаются врассыпную, в том числе Боро, отыскивают подходящие укрытия, из-за которых можно было бы вести оборону. Ищут пути отступления и окончательной эвакуации. Корпус удержать не получится, и все это понимают. Выстрелы практически прекращаются. В следующую секунду баррикаду разносит на раскалённые осколки и металлические ошмётки, разлетевшиеся по цеху и, судя по крикам, попавшие в кого-то. То, что выходит следом из ворот, я не вижу. Нет времени оборачиваться и смотреть, куда убежал мой новый знакомый, за какой кусок перегородки, за какой ржавый жилой бокс или цистерну. Люди (кажется, среди них я идентифицирую как минимум несколько определённо кахири) юркают в норы и закрывают за собой люки, замаскированные или нет. Сбегают. Музыка прерывается, напоследок прохрипев пару нот. И воцаряется тишина, наполненная гулом чибисов, хлопками какого-то оружия и редким гудением дикертангов. Рой наполняет здание, кружит под потолком. Заработавшая «стрекоза» возвращается на прежнее место. Бокс, покрашенный в зелёный, стоит на маленьких столбиках, сложенных из кирпичей. Я - за ним. Ещё один взрыв, от которого сотрясается пол. Что происходит? Как из этого ада сбежать? Нападающие не пытаются что-то завоевать или выторговать, иначе они бы выдвигали требования, вели переговоры. Нет – они целенаправленно хотят убить здесь всех до единого. Это и есть их задача – очистить территорию. Но зачем?! Выстрел совсем рядом, у соседнего дома – метко подбитый дельфинообразный аппарат с надписью "Кречет" скребёт брюхом по щебёнке. Я ищу взглядом бойца, что сделал это, и натыкаюсь на Кристи. У неё другое оружие, вероятно, с более мощными зарядами, которые действительно способны пробить броню Кречета с такого расстояния. Главное – попасть. Пользуясь каким-то своим внутренним чутьём, Кристи поднимает голову и замечает меня. Её глаза округляются. Думала, что я уже погиб или успел сбежал? Если бы я нашёл открытый люк и способ добежать до него по необстреливаемой местности, клянусь Аохиджи, я бы это сделал. Именно в этот день судьба решила предложить мне наихудшую чёрную карту из всех. До последнего момента я старался не рефлексировать, чтобы не занимать мозг лишними мыслями и, соответственно, не отвлекаться. Но… только сделав шаг за станцию, я оказался на нечестной войне, на одной территории с уничтожаемым под корень народом, без единой возможности отсюда выбраться. Или доказать, что я здесь ни при чём. В «магнуме» остаётся не так уж и много зарядов. Запасные батареи у меня закончились. Думаю, у Кристи дела не лучше. Но, в отличие от меня, она знает расположение входов в здешний подвал. Поймав мой взгляд, она указывает пальцем сначала в пол, а потом далеко в сторону позади нас, на место около двух баков и маленького сарая. Люк там. Я киваю ей. Но где конкретно? Она рисует в воздухе «большой бак» и проговаривает это бесшумно, но чётко. Ясно. Проблема одна - никаких особых укрытий до него я не замечаю. Значит, бежит она, прикрываю я. А потом наоборот. Если я смогу попасть в цель, Великие монахи, если я смогу… Ведь как-то же попал в того "Чибиса", пусть это было всего разок. Я жестами объясняю ей план. Она согласна. «Стрекоза» осматривает окружающее пространство, насколько хватает зоны покрытия. Беспилотники близко, однако, не на линии прямой видимости. Начало отсчёта. Ты готова? Я показываю Кристи три пальца, потом два, потом один. Она срывается с места. Гравий и отсев, вылетающий из-под её ботинок, в моих ушах шумят фантастически, нереально громко. И не только в моих… Мне не приходится плестись спиной вперёд, прикрывая тыл, высматривая летучего врага. Ведь я и так имею прекрасный обзор всего, что происходит сзади. И лишь скорость, эта скорость меня спасает. Когда Кристи добегает до люка и открывает его, ещё один Кречет выруливает из-за стены дома, где прежде укрывался я. Мне остаётся развернуться на полном ходу, выстрелить куда-то в его сторону, и по инерции свалиться в люк, ударившись обо всё, что можно. Кристи дёргает за ручки, захлопывая крышку и отрезая блёклый свет. Загорается белая трубка. Первое, что я вижу в крохотном помещении размером с лифт, заполненный тумблерами и кнопками – два отвесных, узких и, вероятно, глубоких тоннеля вниз, на одном из которых закреплена штука… как кокон… Читаю комментарии «стрекозы»: это капсула-челнок. Она не предназначена для человека, однако кое-что из неё убрано так, что если скомпоноваться и согнуться в три погибели, и если ты небольшого роста, туда влезть можно. - О, нет! – восклицает микросхемная дева, разбавляя речь международными ругательствами. - Почему всего одна эвакуационная капсула? - Эм? - Это единственный способ спастись, слинять отсюда. Все наземные выходы уже контролируются, - поясняет она. - Под корпусом много пусковых шахт с капсулами, но на всех может не хватить. Кто не смог сбежать и прячется сейчас в подвалах... Их не оставят в покое, не уйдут с миром – выкурят всех до одного, выковыряют, как крабов из панциря. Уж поверь мне. Ещё как верю! - Залазь в эту. Из нас двоих только я знаю, как добраться до следующей шахты, - приказывает она. - Расскажи мне. У меня абсолютная память. Если я хоть раз мимолётом видел это место, то вспомню. - А смысл? - Вероятность моего выживания в нынешних условиях выше из-за «стрекозы». Ты её использовать не сможешь, к сожалению, как и любой лайвахири. А что эта вероятность выше лишь на одну миллионную, я молчу. Шанс того, что любой из нас доберётся до второй капсулы, приближается к нулю и едва ли не выскакивает на отрицательную сторону шкалы отсчёта. Потому что беспилотники засекли нас и знают, что мы здесь. Она недоверчиво стягивает окуляры с меня и заглядывает в них. Бормочет: - Какой ужас... – отдаёт обратно. – Хорошо, я расскажу, где спуск в шахту. И, слава Великим монахам, я действительно вспоминаю это место. Хотя бы потому, что от одних ворот до других Боро провёл меня через весь цех насквозь. Плюс то, что я пробежал сам. Не найди я своих зыбких аргументов, она бы запихала в капсулу меня насильно. Возможно, она недооценивает опасность или настолько уверена в своих силах, или же возвращает мне долг по спасению жизни. Неважно. Всё смешалось в страхе войны и смерти, а я был так убедителен… Кристи отсоединяет замки, залезает внутрь, проверяет поршни. Я протягиваю ей свой терминал. - Позвони по номеру, он там один. Можешь рассказать обо всём, что тут произошло. Номер Сильвы Фрост. Если кто и может помочь, то она. - Как ты узнал, что мне не к кому обращаться на большой земле? - Я не знал. Но кое-что понять можно. Вряд ли на ней стоят разрешённые, безопасные импланты. Это не киборгизация с совместимыми материалами, минимальным уровнем взаимопроникновения материалов, чёткой подконтрольной биологией и хирургией процесса... Их соединение с нервной системой превращает человека не в киборга, а в ходячую… кофеварку, например. Или тостер. В диагност неполадок. Или в сигнализацию утечки. В предмет. И человек существует в нём лишь для того, чтобы поддерживать функционирование и работу того механизма, что он носит в себе, словно паразита. Быть его выводным устройством. А не наоборот, как в случае с киборгами. Тело, которое ценно только той техникой, что в него вживлена. Которое недолго протянет с такими антигуманными, требовательными имплантами. Пять, десять лет? А может, даже пятнадцать? Кто сколько выдержит. Чтобы человек решился такое себе поставить, надо оказаться в весьма сложных жизненных обстоятельствах. В её глазах безмерная грусть – по тому, что я остаюсь. Она меня не знает, но сопереживает? Как странно... - Моё настоящее имя Тильда. Таких, как я, на жаргоне зовут "френками". - Лоа-шем-таш Деймос. А шрамы на мне - просто шрамы. Её губы дёргаются в улыбке. - Пусть твои Восемь Великих не оставят тебя сегодня, кахири… Прощай. Капсула рушится во тьму тоннеля. Надеюсь, она благополучно доберётся до «большой земли». А ещё надеюсь, что эти шахты на исправность проверялись достаточно часто... *** Надо научиться быть мышью, а ещё – злобной крысой, которую не пугают размеры и экипировка противника. Которой достаточно одного длинного штыря сдвоенных зубов спереди челюсти и фунта храбрости, чтобы заставить врагов совершить позорное отступление. Бежать лучше всех иных быстрых животных, прятаться в завалах разрушенных боксов вымершей деревеньки, ещё час назад кипевшей нездешней, загадочной жизнью. Но, боюсь, теперь никто этой их загадки не разгадает, потому что не осталось её носителей. Все погибли. Стрекоза констатирует наличие лайвахири в броне, идущих сюда из-за холмов, будто воронов, слетающихся на пиршество из свежих трупов. Но я не мышь и не крыса. Не из тех, кто способны незаметно прошмыгнуть по сканируемой, прослушиваемой территории. Где-то за поворотом вскрывают люк. Белые искры, словно горящий оксид алюминия в фейерверках, отражаются в неровных, погнутых плоскостях оплавленного и изрешеченного выстрелами металла. Что случается с живым существом, когда в него попадает дикертанговый луч? В тридцати процентах случаев оно взрывается изнутри. Рассыпается сухими хлопьями. От слабого заряда вы получите всего лишь ожог поверхностных тканей. А, может быть, он испечет вас ещё глубже, если вы не додумаетесь его экранировать. У меня нет экрана. И я миную только треть пути, прежде чем беспилотник замечает перебежчика. Его клюв направлен прямо на меня. Неосмотрительная луговая собачка. Корм для хищных птиц. Мышцы зверя не могут развить скорость, сходную со скоростью света. За эти мгновения я в состоянии лишь просчитать траекторию падающего, насыщенного энергией луча и понять, что он сделает со мной. Факты, такие же холодные, как снег Вьюгоня. Я взорвусь, превращаясь в полёте в пепел? Мне известна вероятность. До относительного укрытия в виде покосившегося дома, из-под которого уже как-то ухитрились выбить одну опору, остаётся пара метров. Единственное, что не может беспилотник – это в точности предсказать, как я буду двигаться, когда замедлюсь или ускорюсь, куда отклонюсь. Для него это несущественно, недостойная внимания погрешность – пара сантиметров вправо-влево, всё равно удар будет смертельным. Мы – мягкие крабы без разноцветной хитиновой оболочки. Мы растём мясом наружу, более беззащитные, чем деревья и травы. Нас так легко повредить и сломать. Но эти дурацкие пара сантиметров неточности означают, в какой степени затронет луч внутренние органы и какие из них. Время останавливается. Треск ткани и волос, затронутых огнём, скручивающихся под ним спиральками, сухой бумагой. И жар, охвативший бок, не позволяет понять, куда попал заряд. Словно он попал везде, откусил кусок меня. Я не ощущаю даже прикосновения одежды, никаких тактильных ощущений, полная анестезия. Кровь останавливает своё бойкое течение. Импульс оружия преобразуется в тепловую энергию, а она превращает всё, что затронула, в съедобный, скрученный между собой, как в печи, плотный монолит из ливера, костей и жесткого мяса. Попробует кто-то отрезать немного – не получится. Как же хорошо, предельно ясно я помню это чувство, этот запах… Однако на этот раз к нему примешивается что-то новое. Словно я – своевольная река, на которую наложили мощный ритуал Аохиджи. Вся свободная и несвободная вода, что можно достать, выжать из клеток и плазмы крови, рвётся наружу, туда, где сияет стрелой из солнца смертоносный луч. Вода жадно глотает тепло, она становится кипятком прямо под кожей, разрывает её тысячей мельчайших крохотных дырочек, превращает в сито. А затем, она – густое облако горячего пара, охватившее мою фигуру непроницаемым туманом, через который не в силах пробиться даже «стрекоза». Слишком много мелких отражений. Цель потеряна хищной птицей в мглистом логу. Последний шаг по памяти за угол контейнерного дома, и беспилотник плюётся в него разрывным снарядом, способным разнести пол улицы несчастного цеха. Оператору надоело ловить блох и пытаться попасть по оставшимся солдатам разгромленной стороны. В абсолютной тишине я вижу, как яркий огонь и взрывная волна расшвыривает тонны разнообразных конструкций, панелей, блоков, с неба струятся россыпи и водопады камней, будто легчайшие, воздушные игрушки. Наверное, одна из этих игрушек – неосторожный монах-кахири. Я вижу, как какая-то железная, покрытая тёмно-красной ржавчиной балка раскалывает остриём хрупкую часть пола и уходит вниз. Больше нет смысла смотреть. Для чего? Чтобы увидеть тот объект, что раздробит мой череп и тело? Я расслабляюсь и закрываю глаза. Не только не испытывать боли, но и не видеть её. *** Были те попытки, что оканчивались ничем? Конечно. Как давно они были? Вчера. Только вчера я выбирал себе задачи не по зубам. Но сегодня стало ещё хуже. Потому что я умер, а дело разрослось до невероятных размеров, потому что никто больше этим не занимается. Или занимается, но бестолку, и я об этом не знаю. Я стою сейчас перед ним, туманным исполином, и ничего не могу вспомнить. Как часто я не был способен что-либо изменить или противопоставить? О, бесконечно часто. Самая жалкая игрушка на этом свете. И в последний раз она подвела слишком многое, чтобы её оставили в покое. Чтобы она сама успокоилась. Чтобы имела моральное право на успокоение и вечный сон. Никто не спит. Так почему ты считаешь, что тебе можно? Не закончилось ещё то время, в которое нельзя отступать. Оно не имеет конца, пока не имеет конца река слёз. Поэтому ли я не добавляю в неё ни единой слезинки, что бы ни происходило? Всё вещи на мне – не мои, а ими стали. Защиты, которые искусно придуманы и сделаны кем-то другим. С чего всё началось? Контракт. Они просят вернуть кое-что и не устают ждать, потому что не платили аванс. Им не знакомо понятие «разочарование» или «вера в удачу». Они не надеются на возвращение, но и не удивятся положительному результату. Мало было одного. Потом я взял ещё один контракт. Чтобы уж наверняка. Но, в отличие от равнодушия первых, вторые не могут остановиться и бросить начатое. Им важно. Они требуют продолжения, не смотря ни на что, ни на один очевидный факт. Они теперь знают, где я. И самое смешное в этом то, что именно я заставил их заговорить со мною. Поэтому я до сих пор стою перед чем-то громадным, застывшим, забытым, неопределённым и роковым. Маленькая статуэтка у подножия горы. Вы просите что-то изменить? Вы думаете, теперь я способен? Какое из тел способно выдержать всё, на что я его обрекаю? Время истекает. Его не так много, как хотелось бы. И вы об этом знаете, верно?