Ведь нет защитников тебе

*** Я ждал. Как обычно, впрочем. Ждал, что всё закончится, с трепетом, но где-то внутри давно умерла надежда на прекращение, я разучился в неё верить. Неведомые силы не могут беречь меня здесь, на чужбине, на далёкой-далёкой планете, практически в ином пласте реальности. Не протянутся невидимые руки через портал. Казалось, бы, всё подходит для вечного сна. Тогда почему же… так больно. Снова. Я морщусь. Все блокаторы и заглушки на рецепторах растворились, блаженная, невесомая анестезия больше не действует. Сквозь жжение и боль в самых различных участках тела, я чувствую знакомое прикосновение прикреплённых датчиков, уже нагревшихся от моего тела. Откуда они взялись? Подо мной каменные крошки и обломки пластмассы неприятно впиваются сотней крохотных ежей. Пахнет строительной пылью – так, когда рушатся стены и старые дома, взвивая серые кашлетворные тучи в воздух. Так что я явно не в больнице, на уютной белой койке, в белой палате, за дверью которой ждёт моего пробуждения представитель Надзора. - Ты пришёл в себя? Диагност утверждает, что да. Продолжай лежать. Я слышу голос очень молодой девушки рядом. Она склоняется надо мной? Ощущение присутствия и движения. Снимает датчики. А вот теперь отстраняется. Не могу понять, открыл я глаза или нет. Вокруг такая чернота, без единого просвета, без единой звёздочки. Ни пары фотонов. Как она смогла присоединить контакты в такой кромешной тьме? С меня сняты худи, футболка, рюкзак, и стилосы больше не собирают волосы на затылке. От всего этого как-то неуютно. - У тебя неплохие сиськи, - внезапно говорит она наигранно покровительственно. - Если не обращать внимания на шрамы, конечно. - Чт… что? – бормочу от неожиданности. Я же не ослышался? - …А ещё трещина в черепе, соответственно - сотрясение, перелом лучевой кости правой руки, и с той же стороны сломано два ребра. А сверху - сильный ожог... Шины и поропласт я уже наложила. Кожу он восстановит. Ссадины и глубокие царапины не считаю, я их тоже заклеила. Тебя немного пожевало каменными зубами, пока ты падал сюда. Взрыв обрушил перекрытие, и ты вместе с домом ухнул на нижний этаж, где я пряталась. Кроме нас, тут больше никого нет, все давно ушли. В твоём паспорте написано, что тебя зовут Чёрная змея. Как индейца. А как на самом деле? - Дей. Её диагност умеет считывать информацию с чипа? Значит, стационарный. Однако её голос слишком молод, чтобы предполагать наличие квалификации, позволяющей им пользоваться. На оператора такой машины учатся не один год, а мне почему-то кажется, что эта девочка ещё не достигла совершеннолетия. - Я Уиррен. Уирко. Какие странно знакомые звуки на заднем фоне. Постукивание, шебуршание... Она параллельно что-то делает. Как она обходится без света? У неё тоже есть излучатель? Я нашариваю свою «стрекозу», и с первого прикосновения чувствую, как ей досталось – вся в трещинах и сколах. И, естественно, когда я гляжу в неё, она не рассеивает мрак контурами предметов и поясняющими надписями. - Почему здесь так темно? - Здесь не темно, - возражает она. - Я нашла у тебя фонарь, и он весьма ярок. Будь у меня руки не такие холодные, был бы ещё ярче. Горит, когда его нагреваешь. Простая техника, работающая на человеческом тепле. - Но я ничего такого не вижу, - замечаю я с нехорошим, запоздалым волнением. Она молчит пару секунд, возится, а потом вздыхает. - Это из-за тупого удара по голове. Проблемный орган... Есть маленькая вероятность, что при такой травме будут разнообразные нарушения зрения, вплоть до разрыва ствола зрительного нерва - полного либо частичного. В конце концов этот нерв атрофируется и слепота становится постоянной. На моём стационаре восстановительную операцию сделать нельзя, да я и не умею. Слишком сложная. Странные звуки прекращаются. - Мне часто доставалось за неблагоприятный диагноз, поэтому у меня выработалась привычка не называть его до последнего. Оттянуть момент расплаты. Будто это я виновата в том, что они заболели! Как ни грустно, я вполне себе представляю, как какой-нибудь мужлан дерёт её за волосы, возюкает по полу только за то, что она обнаружила у него сифилис. Но зрительный нерв… Пожалуй, это самое страшное и фатальное, что случалось со мной. Великие боги, настолько крупное невезение. И именно там, где талслу ничем не помогут… - Где разрыв? – осведомляюсь у неё, стараясь убрать всякое волнение. Сейчас плохое время для любых волнений и истерик. - Я не буду бросаться, как некоторые придурки. - На выходе из склеры, - очень тихо. – Соболезную. Услышанная новость не ужасает меня со всей своей подавляющей, парализующей волю силой лишь потому, что сразу не укладывается в сознании. И потому что я знаю – стоит мне оказаться на Вахраве, как это перестанет играть преимущественную роль. Я буду видеть по-другому, и спустя какое-то время мне будет хватать этого. А здесь, в мире лайвахири, единственное, что остаётся для ориентирования – это комбинация памяти, слуха и чёткой координации в пространстве, если сотрясение не повредило её и если головокружению не удастся мне помешать. - Отчего же ты всё ещё здесь, а не с остальными, кто сбежал? Не поверю, что ты осталась только затем, чтоб помочь неизвестному парню, который даже не с Кручи. - И правильно сделаешь, что не поверишь. Хотя… Если бы я могла свободно уйти, я бы всё равно помогла тебе. Стараясь не напрягать мышцы живота, чтоб не растревожить рёбра (конечно, не получается), я усаживаюсь. Лайвахири на моём месте вообще пошевелиться бы не мог. Правая рука зафиксирована, и ей лучше не двигать. Мир делает круг вне зависимости от сил гравитации, пульсирует болью. Введённые лекарства действуют, но не так быстро, как хотелось бы. Не мгновенно. - Почему? – спрашиваю я. – Что во мне такого? - Тёмно-красная татуировка на твоём плече, похожая на знак Аохиджи. Не помню в точности, как она должна выглядеть, среди нас редко бывали Аохиджиты. В основном чарлаины, конечно же. Я слишком давно видела её в последний раз, на Вахраве. Кахири! Подросток. Откуда? Откуда, Гайвар задери, она здесь, в клоаке Нью-Исина, возле этого диагноста, которым не должна уметь пользоваться?! А ведь мне известно, как это бывает. Работорговля среди своих – распространённое дело. Я видел, как это происходит, и держался подальше. Однако есть контрабандисты, среди которых обретаются беглые чарлаины-отступники. Именно эта сеть осуществляет продажу и доставку рабов-кахири в людскую колонию. Поток небольшой, чтобы эти действия не получили огласку, не привлекли всеобщее внимание и это не стало бы проблемой, которую правительство принялось бы решать. Для чего их скупают? - Это и есть знак Аохиджи, - подтверждаю я. - Хочешь, буду говорить на общекахирском? - Было бы замечательно… но мне кажется, я его забыла. Наши аборигены тоже на нём редко говорят, он неудобный для человечьего рта. - Здесь жило много кахири? - Ну... - тянет она. - Порядочно. Что-то меняется. Какая-то мысль витает в воздухе. Если бы я мог увидеть Уиррен, уверен, всё встало бы на свои места. - Что ты сейчас делаешь? По какой причине не можешь уйти отсюда? Она подходит ко мне и садится рядом. Я протягиваю здоровую ладонь вперёд, чтобы почувствовать то, чего увидеть не в состоянии. Мои пальцы ложатся на её лицо, я запоминаю черты – ей не больше четырнадцати. Тёплые, гладкие пластинки металла на висках. А вместо волос я натыкаюсь на очень короткую стрижку, едва ли не налысо, и лианы проводов различных диаметров и фактур. Френк. Она – неотъемлемая часть диагноста. - Если меня отсоединить, то через полчаса я умру. Если я останусь здесь, то тоже умру. Я не плакса и не нытик, понимаешь, со мной чёрт знает что происходило... Научилась стыдиться слёз, потому что они вызывают не жалость, а радость в сердце обидчика. Сколько раз я пыталась сбежать сама! Когда я пробовала перепаять схемы, это сразу замечали, даже ночью. Да и куда бежать? Что делать на воле, куда приткнуться с кучей штыков, которые торчат из твоей лысины? Впрочем, иногда было всё равно, как и сейчас. Электричество отключили, основные аккумуляторы диагноста садятся, скоро он перейдёт на резервные, энергия от которых полагается мне для жизни. Я должна успеть отсоединить их так, чтобы они думали, что всё ещё находятся в аппарате, а я смирно сижу подле него, а не несусь сломя голову по коридору. Пора возвращаться к работе. Мне нечего на это ответить. Уирко встаёт и уходит. - Ты извинишь, что я покопалась в твоих вещах и взяла инструменты? - Спрашиваешь ещё. - Кстати, на кой ляд ты таскаешь с собой их столько? - Ну, - в замешательстве отвечаю я. - Это как носить с собой заклинания в путешествии по Вахраве. Ладно, теперь пора заняться собой. Талслу проходят сквозь травмированный зрительный нерв. Ничего починить они не в силах, я никогда так не умел, однако они постараются, чтобы оно не разваливалось дальше. Какая-то то ли искра, то ли полоса вздрагивает на краю зрения, когда я поворачиваюсь. Последний оставшийся сектор, скотома? Не полумрак, так хоть яркий свет он в состоянии разглядеть? Я аккуратно проверяю все поля, один за другим, не проявиться ли ещё какой-нибудь сегмент. Крохотный сектор в уголке глаза зафиксирован. Талслу пытаются всырую, в обход автоматике плоти, просчитать фотоны, что попадают на них через зрачок. Они прорабатывают алгоритмы выборки, чтобы не считать сразу все одновременно, учитывая, как быстро меняются отражённые лучи, когда что-то движется. Да, всегда наступает такой момент, когда сломанные конечности перестают меня волновать… Фиксирующий попропласт, щедро начинённый катализаторами, я уповаю на тебя. За моей спиной – завал, нагромождение строительных обломков, превративший серую бетонную комнату в помещение, где есть место только для секции диагноста, но уже без коек, ныне погребенных под последствиями взрыва. Впереди – тёмный проём в следующее помещение. Смутные контуры прямоугольного корпуса диагноста, его рабочей панели, глубокие тени. Чуть светящийся экран, провода, идущие из недр машины и впивающиеся в Уиррен. Она выглядит как Пеппи Длинныйчулок. По-подростковому длинные руки и ноги, худое короткое туловище, круглое азиатское лицо с маленьким носом. Тёмная кожа оттенка горького кофе. Клочки красновато-рыжих волос между штекерами. Разъёмы в основном расположены по бокам головы. По старой злобной традиции я мог бы уже предложить для неё убить того, кто это с ней сделал. Уиррен вскрыла нужное место и копается там. - Кто научил тебя этому? - Сама научилась, от этого зависела моя свобода, между прочим. Кто бы стал меня учить? Надо вычленить энергетические блоки и взять их с собой. Причём заряженные. Они будут питать меня, по крайней мере сутки, если их менять, пока мы не доберёмся до… - она запинается. - …места, лаборатории, где мне смогут помочь. Нужны качественные хирурги, чтобы вытащить эту штуку, которая запускает процесс самоуничтожения. И деньги на этих хирургов, - вздыхает она. - Мы вернёмся на станцию адаптации и обратимся в кахирское посольство. Если мы выберемся отсюда живыми, вряд ли будет на свете хирург, который от меня спрячется или откажет. - Хотелось бы, чтобы это было правдой, - несколько печально молвит она. Конечно, никто не будет принимать за правду заверения первого случайного встречного. А если я ей бесполезен и только буду мешать, не решит ли она, что проще… - Ты же не оставишь меня тут? Выведешь? Я отлично ориентируюсь в пространстве даже без зрения, и координация у меня как у навигатора. - А ты можешь идти? Бежать, если придётся? - Если придётся, я и не на то способен. - Ты плохо обо мне подумал – что я брошу того, кому уже начала помогать. Конечно, я попробую вывести. Но помни, я не тупой альтруист, и свою жизнь я буду спасать в первую очередь, но и твою постараюсь. Надеюсь, что не будет ситуации, в которой мне придётся делать нелёгкий выбор и рисковать. Аккуратно встаю на ноги. Боль раскалывает череп, чернота вокруг меня кружится, пытаясь запутать и свалить обратно. Конечно, когда тебя час назад стукнули по голове здоровенным камнем, лучше лежать и не рыпаться. - Одна скотома есть. Кое-что видно, - указываю на уголок глаза. – Так что командуй, чем я могу подсобить. Мне требуется немного, лишь разок оглядеться, а дальше я буду действовать по памяти. В одной руке ты держишь фонарик, поэтому вынуждена использовать лишь ту, оставшуюся свободной, а время не бесконечно. Кстати, я тоже разбираюсь в электронике. - Ну нет, в таком состоянии я тебя к электронике не подпущу, - возражает Уирко. – Держи фонарь, тепла в тебе много. И, пожалуйста, надень кофту, ты меня отвлекаешь. Отвлекаю? Её пугают мои шрамы? А что, если дальше не будет так светло? Каков запасной вариант на этот счёт? В любом случае, такой крохотный участок поля зрения не предоставит мне полной картины мира, в динамике он окажется бесполезен. Талслу умеют ловить отражённое от предметов эхо. Я не пробовал всерьёз проделывать этот трюк в мире людей. Всего-то нужно – подвести сенсоры к барабанным перепонкам и найти ультразвуковой излучатель. «Стрекоза»? Вот её шнурок на шее, я не зря крепил так тщательно. Линзы всё в трещинах и сколах, как сообщают подушечки пальцев – с прошлого раза ничего не изменилось. Уирко-Пеппи складывает в мой рюкзак блоки питания, закидывает его на спину. К клеммам одного из них подходит провод, высовывающийся из кармана, на середине пути приклеенный к шее и, в конечном итоге, исчезающий в разъёме у неё над ухом. - Посмотришь её? Способна ли она ещё испускать периодичный ультразвук? Девочка берёт «стрекозу». Забавно не видеть этого действия, а ощущать тактильно. Правда, любому на моём месте это было бы совершенно не забавно, а весьма пугающе. Наверное, не доходит ещё. Кажется новым рискованным приключением. Наверное, потому что у меня отсутствует основной компонент чувств, которые возникают у того, кто оказался неизвестно где и слепой, в кромешном мраке. Во мне нет страха. Самое сильное на данный момент – это горечь потери, которую я душу упорнее, чем Геракл – змей. Ныть, хандрить, рыдать, ломать вещи… Выберешься – будешь. - Впервые вижу излучатель в реальности, не на картинке, - говорит Уирко. - Но у всех приборов интерфейс интуитивный, если хоть раз с ними общался. А я, сам знаешь, общалась весьма и весьма. Ладно. Судя по всему, настройки и накрутки сбросились до заводских установок. Экран весь… ходуном, зато горит. Сейчас, подожди минуту. Внезапный пронзительный звук режет слух, как перочинный нож. - Ай! Чёрт, сделай потише. Хотя бы вполовину. - Хм, а я ничего не слышала, - с подозрением произносит Пеппи. – Хотя ты вообще… чемпион по странностям среди всех, кого я встречала. Что ты вообще здесь делаешь? Акцент, одежда, но ты не ведёшь себя, как наш новенький. И не принадлежишь к нападавшим. - Неудачное я выбрал время для посещения сомнительных торговых площадок. - Хм... - снова мычит она. Уиррен регулирует первоначальные настройки. Интерфейс контужено-сенсорный. Я запоминаю, где на нём бегунки, чтобы потом регулировать самому. Периодичность, с которой стрекоза будет издавать писк, его частоту и силу. А ещё там должна быть пауза, чтобы я не перепутал испускаемую волну с отражённой. Надо приспособиться и быть аккуратнее. Моя интуиция мне подсказывает, что выбраться отсюда будет не так просто, даже если существует прямой путь наверх. - Забыла спросить. Про то огромное пятно ожога на боку. От центра расходится полосами, словно взрыв. Видно, что волдыри на нём сначала надулись и лопнули, а потом будто прижгло. Чем это так тебя наверху? - Сюда попал дикертанговый луч. - Эй, таким не шутят! – непритворно возмущается Пеппи. - Я и не шучу. Если бы я рассказал тебе о происхождении остальных моих шрамов, ты бы точно решила, что я невъебенный врун. Полагаю, тебе стоит спросить независимых экспертов, как доберёмся до станции, так будет честнее. - Если доберёмся. Её интонация заставляет меня поёжиться. А ещё в словах присутствует привкус грусти, свойственной тому, кто не раз безуспешно пытался убежать. Как предупреждал один из моих наставников, «кое-кто излишне самоуверен», игнорируя тревожно высокий процент провальности операции. Девочка, которая знает лишь пятнадцать минут дороги, половина отведённого ей времени "на свободе", и слепой парень, у которого рука в фиксаторах, чтобы не доломать окончательно. Ещё неизвестно, обнаружили ли этот ход солдаты. - Держись за меня. Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? - Хуже, чем на карусели. - Хреново, обезболивающее плохо действует. У тебя не получится пользоваться эхолокацией в таком состоянии, придётся обработать слишком большой объём информации. - Верно. Это на крайний случай. Погоди, почему ты говоришь обо мне, словно о киборге с электронными мозгами? - Потому что ни люди, ни кахири не пользуются эхолотом. Только летучие мыши и роботы. Крыльев за спиной я у тебя не вижу, так что… Мы выдвигаемся, она хватает меня за руку. И считает своим долго описывать мне, мимо чего мы проходим, чтобы... чтобы мне было не так страшно? - Это апартаменты нашего босса. Сам он слинял в первые же секунды штурма, все пожитки оставил. Мы проходим через приёмную, теперь кабинет для совещаний (скучное зрелище, не буду описывать). А вот в его доме поинтереснее. Останки космик-классицизма, так бы я описала стиль. Здесь длинный закрытый гардероб, а напротив него такое же длинное зеркало – у него нет рамки, вместо одни острые углы, как зубы акулы, треугольниками. А теперь гостиная. Чувствуешь, под ногами ковёр? Он синий, на нём нарисованы инопланетные скаты. Оттоманки с ножками под бронзу с маленькими столиками рядом у каждой. Это для того, чтобы, типа, лежать и жрать, пока болтаешь на какую-нибудь умную тему, как древние люди. Белый камин с римскими колоннами, напольные вазы с изображениями первых космолётов… Слева его спальня, справа – кухня, на которой всегда полно мусора, а мы сами входим в серверную. Обычно тут гудят вентиляторы, а теперь тихо. Стеллажи, ничего не мигает. Видно, из каких босс в спешке доставал кластерные диски с информацией. - Что значит «босс» в данном контексте? - Один из местных князей. - Он занимался торговлей? - Можно и так сказать. - Значит, у него должна быть комната или сейф, заполненный занимательным сборочными деталями, платами и прочим? Редкие, дорогие вещицы. Когда он пытался спасти хотя бы часть из них, он должен был оставить дверь открытой. - Да, есть такая. А тебе зачем? - Дорогая моя, я сюда пришёл только из-за них. Прекрасных, практичных и производительных сокровищ, удобных в эксплуатации. - Ха! - усмехается Пеппи и с торжеством заявляет: – Так вот как почему ты проник на Ведьмину кручу, и по чистой случайности оказался в самой гуще неприятнейших событий! Ты – вор! Радость человека, у которого, наконец, по вопросу моего происхождения всё встало на свои места. *** - Мне кажется, тебе не стоит нести такую тяжёлую сумку, - с сомнением молвит Уиррен. – Рёбра. Не для того я сюда добирался, чтоб уходить ни с чем. Больше я нигде бесплатно этих штук не найду, а второго шанса построить прототип у меня не будет. А если и будет, то спустя много-много лет. - У меня пониженный порог болевой чувствительности. Я же не умру из-за пары переломанных мелких костей? Вот и организм мой считает так же. - Без последствий не обойдётся, даже если ты действительно способен терпеть достаточно долго, - пророчествует она. - Ты тоже вынуждена терпеть, да? - Откуда ты знаешь? - Если кто-то изощрённый догадался сделать из тебя френка, то он додумался бы и до того, чтобы обеспечить тебе непрерывные мучения, стоит тебе покинуть диагност. И да – я слышал, как ты прикрепила кружок обезболивающего пластыря себе на шею. Пеппи молчит несколько мгновений, задумавшись. Потом что-то шуршит, и уже мне на шею прилетает такой же пластырь, впивается тысячью химических иголочек, впрыскивает лекарство в кровь. - Спасибо… - бормочу я. *** - Держись крепче, тут ступеньки. Мы спускаемся на стоянку. Всё, что на ней было из того, что может ездить, летать или плестись – улетело, уехало или уплелось в неизвестные дали. И вдруг - звук, будто стонет голодный тенемот на болоте. Слабый, тонкий, но стойкий. Леденящий душу. Я удерживаю Уирко на месте. - О, они там… - шепчу я не громче ветерка, пролетающего над могилами. Он шевелит высохшие цветы, разносит коричневые лепестки по надгробию. – Пеппи, что ты сейчас достала? - Дикертанг. Она включает на нас обоих маскировочные щиты, закреплённые на поясе (их вполне можно носить и в кармане, главное, чтоб ближе к геометрической середине тела). В покоях князя было предостаточно приспособлений для войны – столько, что он не смог их всех уволочь. - Держись за руку и не расцепляй ни при каких обстоятельствах, иначе не выберешься, - предупреждает Уиррен. - Сейчас нам придётся очень быстро бежать и молиться, чтобы нас не успели заметить и испепелить. Я чувствую, как ей страшно, и одновременно с тем - как она крепко и решительно держит мою ладонь. Ей придётся стрелять и попадать, быстро искать путь по дороге, известной лишь по фото, рассказам или любительским видео жителей. Она справиться? Я могу доверять лишь тем, кто знает, что такое истинная боль. *** Она никогда не страдала клаустрофобией. Но всё равно кажется, будто не хватает воздуха. Капсула с оглушительным рёвом трясётся по стальной трубе, её мотает из стороны в сторону, ударяет о повороты и изгибы. Эти удары немалой частью своей передаются зафиксированному кое-как пассажиру внутри. Когда она проходит очередной вираж, скрежеща направляющими о стенки, сквозь маленький иллюминатор напротив лица Тильда видит оранжевые искры, что кометами, рыжими горящими волосами, пролетают куда-то вверх. А после виража капсуле снова придают ускорение толкающие поршни, и женщину вдавливает в жесткую спинку-обшивку, которая давно нагрелась от трения при случайном соприкосновении, которого не должно было быть. Грохот и дикая скорость, такое ощущение что вот-вот расшибёшься в лепешку, вот-вот расплющит на следующем повороте. А если что-то вдруг заблокирует путь? Инерция сожмёт капсулу в гармошку. Как можно остаться в живых в том месте, что не предназначено для людей? Километры подземных труб. В этих челноках транспортировали опытные образцы из одной лаборатории в другую. Образцы были неживые, им было всё равно на перегрузки, да и раньше, во времена расцвета, поездка была явно мягче, а все механизмы лучше смазаны. Но периодически этими тоннелями пользовались, как-то проверяли... Они ведь являются сотней крысиных ходов, запасных выходов как раз для таких ситуаций. Новый толчок невидимых рычагов, разгоняющий постепенно замедляющийся челнок. Через пятьсот-четыреста метров должен быть ещё один, как и прежде, но его не происходит. Что случилось? Неисправная механика, заело шестеренки? Разрядились аккумуляторы, обрыв цепи? Кто знает? Тильда молит небеса, чтобы скорости хватило дотянуть до следующих рычагов, которые снова толкнут её к выходу. Скрежещет металл, замедляется картинка в иллюминаторе, от дыхания на стекле – белое облако. И вот она останавливается совсем, и оглохшие уши поглощает тишина, а избитое, извибрированное дорогой тело – покой, сравнимый с покоем мертвеца. Она застряла. Загорается внутренним светом кожа - это не то, что способно разогнать подступающий мрак. Она пытается прощупать пространство вокруг, за тоннелем. Ничего. Токсичная глина обнимает его с незапамятных пор. Тихо, как в самом прочном гробу. - Почему остановилась? - бормочет она в чёрное стекло. – Должно же всё работать! Ах, если бы вход в капсулу был снизу! Она бы выбралась и доползла. Но он расположен сверху. Как громко стучит сердце. Тильда нашаривает зажимы люка над головой, однако вслепую открыть их не получается. Даже с пятой попытки, и руки стали дрожать гораздо сильнее. Ей чудится, что дышать становиться сложнее. Что чувствую люди, похороненные заживо? Сдавливает виски. Боги, как ей нужен сейчас свет! Она не носит с собой фонарик. Только если вспомнить… Терминал! Извернувшись, умудряется достать его из карманов штанов, сдирая кожу на локте о какой-то выступ. Экран встречает её изображением звёздного неба, сияющей далёкой галактики, служащей фоном для ветвистого серебряного дерева, у которого нельзя определить, где крона, а где корни. Оба конца одинаково ветвисти и безлистны. Это Игдразилль? Она направляет его сияние на скрепы. Деформированные от столкновений, они сопротивляются, как могут. Становится жарко. Ногти сломаны в попытке выгнуть недостаточно мягкий металл, из пальцев сочится кровь, и пряжка ремня никак не может поддеть края зажима. Она упирается в люк руками, головой, а ногами – в пол, и давит изо всех сил. Потом снова расшатывает крепления пряжкой. Потом снова – усилие выше обычных её человеческих возможностей, игнорируя боль и странный звон в голове, и блюдце запотевшего иллюминатора. Переливается серебро по раскидистому дереву, мерцают посадочными огнями неизвестные звёзды чужого неба. Удар и ещё удар, не менее упрямо, чем рождается ребёнок на свет, только тот, что выкарабкивается сам из погибшей от мук матери. Не жалея себя – и люк поддаётся, падают мелкие детали, путаясь в тесноте. Выползти наружу, как змея. Как много воздуха! Пропахшего гнилью и старым машинным маслом. Волосы мокрые то ли от пота, то ли… Тильда дотрагивается до макушки – больно. Когда она достаёт из челнока терминал, на нём остаются тёмные, красноватые отпечатки её пальцев, словно подписи на бумажном соглашении с дьяволом. Она не полезет назад, а единственный путь к выходу закрывает застрявшая капсула. Сколько она весит? Получится ли её сдвинуть? Есть ли впереди участки, идущие с уклоном вверх? Будут ли срабатывать толкающие поршни или совсем забаррикадируют выход? Как долго до конца этой бесконечной трубы? Она отключает свет. Конечно, батарея не разрядится так быстро, у неё есть слабоватая функция подзарядки от человеческого тепла, но как долго она останется здесь? Надо экономить, особенно тогда, когда смотреть не на что. Ей слишком страшно от надвигающегося со всех сторон изогнутого технического пластика. Некогда думать о том, кто схватит её сзади за ноги – вообще не думается ни о чём, кроме того, что она умрёт здесь медленной смертью. - Почему это происходит именно со мной? Боже. В трубе не встать на ноги. Максимум, можно сесть на корточки, если пригнуть голову и плечи. Что Тильда и делает. Упирается руками в края верхнего люка и толкает капсулу вперёд. *** Я ставлю мою калеченную «стрекозу» в режим пульсирующего излучения. Картина мира будет меняться слишком быстро, я должен обновлять её очень часто, даже если у меня не всегда хватает времени, чтобы адекватно обработать поступающий сигнал. Нельзя разглядеть детали, лишь самые серьёзные и плотные препятствия. Это звучит как постоянный, прерывистый крик, в котором есть что-то тревожное. Рождает беспокойные догадки о том, кто и отчего так может кричать. Когда ничего не видишь, фантазия играет злые шутки. Звук не передаёт цвет, максимум – текстуру и представление о мягком/твёрдом. Мир серый, выступающий из темноты отдельными аморфными блоками. Иногда невозможно догадаться, что именно я вижу, чем это является. Это похоже на лихорадку, её беспорядочные вспышки света и полную дезориентацию в пространстве, на почти полное отсутствие ясного сознания. Хотя, конечно, какой-то частью мозга я фиксирую все направления относительно точки пробуждения, но вот как и куда меня отбросило взрывом… - Почему же они не проверили это место?… - шепчет она. – Такой очевидный выход. Решили, что удрали все? Или что всё равно те, кто остался внутри, выйдут оттуда рано или поздно, либо давно мертвы? Оцепили периметр, готовы к попытке прорыва? - У них есть в распоряжении сканеры, способные видеть через толщу материала и определять, живое это или нет. Думаю, они давно всех уничтожили. По крайней мере, так думают. - Да, наверное, от их бомб земля дрожала часа два... Но как же враги забыли про нас? - Два варианта – сканер не распознал нас в качестве живых, либо не увидел вовсе. По личному опыту знаю, что это возможно лишь при мощном, но незаметном экранировании сигнала. - Да, - задумчиво тянет она. - Хаги мог это предусмотреть на крайний случай. Кажется, версия о том, что Хаги – это и корпус, и его князь, перестаёт меня удовлетворять. - Пошли. Наконец, Пеппи тянет меня за руку, вперёд, в отдающую серым и пыльным нечёткую неизвестность, в изобилии насыпающую камни, ступеньки и неровности мне под ноги. Я по-дурацки надеялся, что этого мига никогда не наступит. Оглядев помещение, где стояли раньше болиды и машины, Уирко срывается с места. Ей будет тяжело – много ли приходилось ей бегать, будучи прикованной к диагносту? Вокруг меня крутится водоворот звукового хаоса, безумный ураган в четырёх стенах, а потом он внезапно вырывается наружу. Будто целые массивные блоки стен и потолка внезапно улетели в небо, словно их притянуло неведомой силой, а на деле это в небесах потерялся писк «стрекозы». Он теряется по бокам, наталкивается на какие-то маленькие сложносочинённые плоскости и углубления. Под ботинками оказывается земля и отсев. Костями, волосками на затылке я слышу далёкий гул. - Отключай! – на ходу командует Пеппи. Одно скользящее движение по узкой части линзы излучателя, и он затихает. Хотя любой чибис в первую очередь услышит наши шаги, чем его слабый писк. Поворот налево, поворот направо – мы бежим сквозь лабиринт. Дыхание девочки становиться шумным, слишком глубоким, бег тяжелее и медленнее, из последних сил. Если бы не… два выдоха, один вдох. Два выдоха и один вдох, и так по кругу. Этот ритм, надо за него цепляться, будто это самое важное, что есть на свете. Уирко знает его. О, она знает! Потому что гул приближается, и нельзя допустить, чтобы пришлось разворачиваться и открывать огонь. Я часто спотыкаюсь о гравий и мусор, как ни стараюсь поднимать ноги выше, автоматически дёргаю её за руку, она в ответ лишь тянет обратно, дальше. Так хочется верить, что она несётся не наугад, а помнит дорогу к месту, которое будет нашим спасением. К убежищу или выходу. Я чувствую себя как человек, у которого удалили стандартные эмоции, оставив одни обрывочные мысли, наслаивающиеся друг на друга. Потому что всё, что я должен представлять из себя сейчас – это голое чувство всепоглощающего ужаса и беспомощности. Я не слишком хорошо чувствую страх, по крайней мере иррациональный. Рождаются лайвахири и кахири, что совершенно не чувствуют боль или перемножает в уме десятизначные числа, или индивиды с максимальным коэффициентом интеллекта, или с абсолютной памятью. Главное, всё это не суммировать в одном индивиде. Иначе то, что получится, будет совершенно нормальным (с точки зрения биологии) и при этом совершенно противоестественным с других точек зрения. А как оно само будет ощущать себя? Ты можешь больше - ты должен больше. Кто имеет обостренное чувство справедливости, получает от жизни больше всех шишек, потому что лезет по этой колючей ёлке вверх, попутно стараясь срезать иголки, которые тут же вырастают заново за его спиной. Беспилотник решает ударить издалека, потратив больше мощности, чем обычно. Негромкий возглас Пеппи, точно от боли, а затем волна дикого жара, внезапно нахлынувшая слева. Мы впервые останавливаемся. Мне в руки пихается дикертанг. - Эта штука отклонила луч и сама расплавилась! – кричит она, отрывая что-то от одежды, бросая. – Заменяю на новую, пара секунд. Стреляй хотя бы на слух! Да, пара секунд уйдёт у чибиса, чтобы охладить сопло и накопить новый такой же убойный заряд. Гул слишком неразборчив, его источник практически неопределим, как и точное расстояние. В функционирующей прежде скотоме воцарилась полная, кромешная тьма. Но я всё равно нажимаю на кнопку выстрела несколько раз с разностью в несколько градусов относительно горизонта. Уиррен дёргает меня за руку с такою силою, что я едва не падаю. Мы снова в движении. Что произошло с атакующим? Где следующий его магменный плевок? Его моторы до сих пор оглашают гулом рассветные небеса. - Живьём брать задумали что ли?... - сбитое, хрипящее дыхание Пеппи. Её больно слышать. Загнанное красивое животное, единственное в своём роде. Вы хотите поймать единорога и съесть его мясо, вырвать чудесный рог из его черепа? Темп снижается, её рука уходит куда-то вниз: - Наклонись! – бросает она. – Не поднимай головы, здесь низко. Кроличья нора. Я закрываю пальцами лоб, чтобы не расшибить его дополнительно, прячу дикертанг в карман худи. А когда я наклоняюсь, меня ведёт окончательно. Травма и дикая пробежка при этом дают о себе знать. Мне даже кажется, что я отрубаюсь на какую-то секунду. Сквозь лекарства проступают новые приступы острейшей, парализующей боли и дезориентации. Я стою на коленях и ладонях, а эта невидимая пещера, выдолбленная в горе мусора, кружится вокруг меня. К горлу подступает тошнота, которою преодолеть я не в силах, и меня выворачивает наизнанку. Желчью и слюной. Дышу часто и мелко, как загнанный, давясь воздухом, потому что полной грудью вдохнуть нельзя. Все конечности дрожат так, что стоять на них чертовски проблематично, даже если бы боль и последствия сотрясения позволили подняться снова. Гайвар и Лайелли, у меня неимоверный запас прочности, судя по всему, я способен функционировать просто в ужаснейших состояниях, но всё же предел должен быть и он наступил. После таких ударов по башке люди часто начинают блевать сразу же, а с такими рёбрами ковыляют с трудом и дышат через раз. - Эй! – хлопок по щеке. Вовсе не сильный, а какой-то очень холодный на ощупь, словно сделанный ледышкой. – Только не здесь. Я не должна бросать тебя здесь, ты ещё можешь идти… - Ползти, - уточняю я сквозь шум в ушах. Ко мне наклоняются, как-то то ли обнимают, то ли подхватывают подмышки. Я оказываюсь на костистом подростковом плече Уиррен. Мне приходится держаться за неё, чтобы не упасть, но она была права – мои ноги вполне могут шевелиться без участия рассудочной деятельности. - Извини, - бормочу я. - Ничего... Как-нибудь вытянем, - совершенно серьёзно сипит она в ответ. *** Нет вентиляции, кроме того потока, что создавала капсула, несясь вперёд. Достаточно ли много воздуха, чтобы чувствовать себя нормально, прилагая усилия, и не задыхаться от возросшего содержания CO2? Слишком скользкая подошва для металла. Упереться так сложно… В этом застрявшем куске металла и пластика должно быть не меньше центнера. Голодно. Когда Тильда ела в последний раз? Вчера? Капсула подаётся вперед очень медленно, с сопротивлением. Пара метров и с женщины уже льётся семь потов. - Ничего, ещё много времени пройдёт до тех пор, пока я начну умирать от обезвоживания или голода, - говорит она, разрезая единственным свидетельством своей жизни тишину. Лучше не думать о том, что можно натолкнуться на завал и остаться тут навсегда. Как тесно в этом круглом гробу. Горе тому, кто останется жив. Она остановится, лишь когда по лицу потекут слёзы усталости. Присев, она тихо поёт песню, почти не произнося слов. - Это путь к моей свободе. Единственный путь, - шепчет Тильда, проверяя, прекратила ли течь кровь из раны на голове, запеклась ли также, как все её пути к отступлению. – И это легче, чем вырваться из Ведьминой кручи при других обстоятельствах. *** - Я зажгла фонарь, Дей. Это наши склады, также тут жили некоторые из нас, обустроив комнатки. Мы пользовались лишь теми, что подходили ближе к поверхности, - говорит Уирко. Я представляю себе, как это выглядит сейчас. Тонкий луч голубоватого света, что поглощает тьма на расстоянии десяти шагов, выхватывает очертания бесконечных рядов полок и шкафов, и никогда не достигает стен. Может померещиться всё, что угодно. Я вспоминаю Гриниаса. И ту тьму. Зачем? Не самое лучшее место и время. Как же Пеппи должно быть страшно… Даже то, что рядом с ней есть брат по несчастью, не спасает, потому что спутник ничем ей помочь не сможет, случись что-то тихое и быстрое. Это она вынуждена защищать меня, а не наоборот, словно сестра милосердия во время войны, вооружённая автоматом. Я стараюсь больше не виснуть на ней. Так только если, слегка. Чёртова голова не хочет приходить в порядок. Я чувствую себя тем, что болит, и тем, у кого болит. Как это возможно одновременно, я понять не в состоянии. - Скорее всего, они пустят солдат по нашим следам. Надо идти, рано устраивать привал, - Уирко пару раз гладит меня по плечу. Ласково? Да, именно так, как я с удивлением обнаруживаю. Она жалеет меня. Всё наоборот. Она – ведущий, я – ведомый. Только она догадывается, как отсюда выбраться, что здесь был за завод и как сильно он соединён был с лайвахирским городом системой тоннелей для прокладки коммуникаций. Также, судя по тем капсулам, которые я видел, во времена своего расцвета это было очень странное место. Шумы где-то наверху. - Быстрее! – я не вижу её лица, но знаю, что на нём тревога. Прыгающий свет фонарика по пространству между стеллажей, заполненных коричневой пылью. Мне становиться хуже с каждым усилием, но я стараюсь идти. Мне бы отдышаться, отсидеться минут двадцать… Стук наверху, что-то перекатывается, как в утробе удуг-ула… Они разрывают кроличью нору? Не боятся обознаться? Ведь там может оказаться не безобидный испуганный кролик, а ядовитая полузадушенная змея, сторожащая свою кладку. Известно ли Уиррен хотя бы примерно, куда надо идти? Я не хочу спрашивать. У нас нет средств для сбивания со следа и нет надежды на то, что загонщики отстанут, побоявшись соваться дальше. - Здесь бронированная дверь с тремя засовами, - произносит девочка, когда мы внезапно останавливаемся. – Третий этаж снизу, как и рассказывали. Помоги отодвинуть, их не трогали Гайвар знает сколько лет. Ставит мою руку на рычаг, а сама хватается за следующий. Я ощущаю витую поверхность металла. Какой-то узор на обычном засове? А нет, необычном – он тоже покрыт какими-то абстрактными рисунками. И толщиной с молодое дерево. - Что это за?... – только собираюсь спросить я, но Пеппи тихо обрывает меня, пряча усилившуюся тревогу за серьёзностью: - Лучше дёргай и молись Аохиджи. И мы дёргаем. *** - Стрелец? Приём. -Стрелец на связи. - Изображение от камер достаточно чёткое? Видите то, что видим мы? Железная резная дверь, заперта изнутри. - Да, всё видно превосходно. - Это вход в крипту… - озвучивает догадку второй солдат. - В общем, - чуть смутившись, продолжает первый. – Скорее всего, люди пошли туда. Нам следует охотиться за ними дальше, или лучше не входить? Оставить всё до официальной, подготовленной экспедиции? Переговоры на том конце связи. Затем, Стрелец произносит: - Вы можете зайти. Ваше оружие и сканеры с вами, боятся нечего. Там всё давно умерло. *** Мы были обязаны передохнуть хотя бы пять минут. Мне – чтобы поменять обезболивающий пластырь, Уирко – переставить провод в следующий аккумулятор, свежий. После она на всякий случай отключает фонарь. Погоня за нами стихла, а мы не можем бежать вечно. Что она сейчас чувствует? Что за выражение на её лице? Какой, должно быть, ужас терзает её изнутри… Эти коридоры и решётки на боковых поворотах, закрытые или открытые. Старые стены под тонким прыгающим лучом фонаря. Это сводило с ума даже коумита. - Ты не боишься темноты? – спрашиваю я. - Возможно, - уклончиво отвечает она. - Но тех солдат, что гонятся за нами по пятам, я боюсь гораздо больше. Я отлично осознаю - за этой тьмой лежит моя свобода, а на свету – те, кто отберут и её, и жизнь. Во что бы то ни стало, я обязана пройти её, иного пути нет. И как я вообще имею право бояться, когда со мной идёт раненый человек?! Я представляю, насколько страшно тебе, в какой панике ты находишься, в самый опасный момент лишившись зрения, как тебе больно! Вот ты видишь настоящую тьму, а я лишь то, что можно развеять маленьким фонариком. Наши жизни висят на волоске, без меня и моего хладнокровия мы оба обречены. - Ты очень смелая. - Нет, что ты, я трусиха… Мы около обычной арки, ведущей к каким-нибудь стокам, а мне мерещится всякое. Протягиваю руку, чтобы дотронутся до угла, узнать, на каком расстоянии от меня начинается этот поворот. Но вдруг я натыкаюсь на выпуклую резьбу по краю, художественную каменную кайму, обрамление входа. Пеппи замечает моё движение, светит туда, и у неё вырывается какой-то неопределённый, сдавленный вздох. Это было не «мерещится», это было абсолютно объективное предчувствие. Поднимаюсь и провожу ладонью по всей высоте проёма. Я уже видел такое несколько раз, и теперь могу разобрать буквы. Номер уровня, номер секции, название сектора, тип входа и его назначение. - Луч пропадает там гораздо быстрее, чем здесь, - замечает она с тревогой в голосе, крепко вцепляясь мне в локоть и пытаясь отвести подальше. – Отойди оттуда, Дей. Я подчиняюсь, отступая на пару шагов. - Уиррен, какого цвета нас окружают стены? И она понимает, насколько это не праздный вопрос, сколько в нём неизвестного пока ей, мистического и рокового смысла. - Песчано-жёлтого… - говорит она, и это та самая гильотина, которая отрубает голову последним сомнениям. Такой знакомый запах тысячелетий, как я не узнал его сразу своим лайвахирским носом? Древнекахирские символы, спрятанные в стилизованные рисунки. Надо было догадаться раньше, однако это слишком невероятно. Мы стоим перед чёрной аркой, и я ощущаю костями, что мы зря замешкались. - Я скажу, наверное, то, чего не должен говорить, но… там и правда нехорошая темнота. *** - Без происшествий, Стрелец. Мы обнаружили их, можем брать. Ничего в приказе не изменилось? - Изменений нет. Выполняйте. *** Солдаты правительства умеют подкрадываться бесшумно, они страшнее и профессиональнее, чем обычный Надзор. Защёлкивается капкан. Их медленное целенаправленное приближение с обеих сторон невидимо, но ощутимо и мною, и Пеппи. Как они успели зайти к нам в тыл и отрезать путь вперёд? Знают ли они, что мы чувствуем их? Вряд ли. Нам нельзя пройти под резным полукруглым проёмом, потому что у него есть страж. И хорошо, если один. Не стоит уповать на то, что его поглотили, перемололи и растерзали зубами годы. Как я убедился на горьком опыте, страж - это не обязательно то, над чем вообще властно время. Тем более, мои талслу – внутри тела, и значит там, где начинается область плотной тьмы, Уиррен окажется без защиты, а это означает смерть. Сдаваться? - Что там, впереди? – всё изменилось в ней, поменялись полюса страха. Снова те, кто нацелят на неё дула дикертангов, гораздо опаснее мистической неизвестности. Какие невероятные слухи ходили на Ведьминой круче об этих маркировочных узорах? Что она знает? Что знают лайвахири? Впрочем, это неважно. Важно то, что знаю я. И я хочу зайти туда, под смертельно-таинственный свод. Талслу докладывают, что кровоснабжение единственной действующей скотомы восстановлено и, если будет мерцание света, она его засечёт. Быть может, разглядит контуры объектов, как сквозь маленькую щёлку в двери, замочную скважину. Пожалуй, мы решаем одновременно, и наши шаги пропадают в глубине древнекахирского тоннеля вместе с бесполезным немагическим светом, не способным ничего противопоставить сверхъестественной субстанции. - Три метра, не глубже, иначе мы увязнем и не сможем выйти. Обними меня, закрой глаза, спрячься… Мы садимся на пол, жмёмся к стене – птенцы, выпавшие из гнезда, замёрзшие погибающие воробьи, не имеющие сил взлететь. Пеппи между мной и гладкой поверхностью желтого камня (она должна быть максимально закрыта со всех сторон), её руки сцеплены на моей талии под худи, а лоб лежит на ключицах. Надеюсь, она действительно не будет смотреть по сторонам, как я и попросил, уткнувшись мне в грудь. Но не слышать она не может. Во внешнем коридоре осторожные шаги солдат, тихое бряцанье обмундирования, дыхание людей в шлемах. Я поворачиваю голову нужным углом – на фоне мрака проступает более светлое пятно арки, и с каждой секундой оно светлеет: люди подходят ближе. И, такое ощущение, что они задевают какую-то невидимую защитную линию, лазерную ловушку, активирующий сторожевой механизм… Потому что за моей спиной раздаётся шорох пробуждения. Что-то сухое и достаточно мягкое, полуорганическое, трётся о металл. Возможно, я только выдумываю, чем это может являться. Уиррен напрягается, удары её сердца настолько сильны и быстры, что я теряю в них своё собственное. В поясницу впиваются её ногти, но сама она не издаёт ни звука. Волосками на затылке я чувствую приближение. Оно идёт к нам, а я не знаю, ни что это, ни как оно действует, понимает ли, что происходит, способно ли воспринимать язык своих создателей, предков кахири. - Нас хотят убить воины лайвахири, поджидающие снаружи. Они загнали нас сюда, нам некуда идти. Оно стоит сантиметрах в двадцати от меня, сзади. Медлит. Только что очнувшееся от сна не способно думать быстро и сразу пронзить нас обоих остриём копья. Проём светлеет ещё сильнее, по нему прыгают зайчики фонарей. - Я не вижу тебя, я слепой. Она тоже не видит тебя, крепко зажмурившись. Проверь сам, тебе и городу от нас ничего не грозит. Оно медленно обходит нас, шаг за шагом. Оно становится напротив и приседает (наклоняется? сгибается?), чтобы заглянуть мне в глаза и удостовериться. В этот момент я счастлив, что не способен ничего различить, кроме слишком тёмных очертаний какого-то подобия страшной маски, без единой отчётливой подробности, за которой окончательно загорается свет пришедших по нашу душу наёмников. Я чувствую на себе взгляд стража, мне известно, что он видит фосфоресцирующую яркой зеленью радужку, ведь зрачок больше не расширится в темноте и не сузится на солнце. Кто способен смотреть на чудовище без дрожи, если наделён зрением? Негромкий треск, быстрая серия щелчков, как у гайварисков. Страж обращается ко мне. Я расшифровываю послание. Не делая резких движений, достаю коготь и выстукиваю своё о звонкую пуговицу на рюкзаке Пеппи. Конечно, наёмники понимают, куда мы скрылись. Но они почему-то точно также боятся этого портала и не врываются, как обычно. В тоннель ныряет луч, но недоныривает до нас. Человек за стеклом электронного забрала хочет узнать, что ждёт его в будущем. Страж поворачивает голову на 180 градусов, и лишь затем встаёт и проворачивает остальное тело. Я не обознался – в его конечности впрямь зажато настоящее копьё, выкованное из золотистого металла. Блестит, точно только что сделано, а не подвергалось в течение столетий процессу окисления и разрушения. Иссохшая плоть на прочных, вечных костях, длинная морда с остатками истлевшего короткого меха, острые, строго торчащие уши, словно у добермана. Две звериные ноги с мощными ступнями. Лишь торс его по форме напоминает человечий, такие же широкие плечи, развернутые в одной плоскости, разведённые в стороны. Вот только пар рук – две. Нижние, недееспособные, сломанные, он подвязал какой-то тряпкой на талии. А верхние держат оружие, кажущееся бесполезным против огня дикертангов. Скорее всего, так и есть, но для существа это не играет никакой роли. Потому что не успевает ещё раздаться крик ужаса из уст ошеломлённого лайвахири, увидевшего чудовище веков, не успевает его палец конвульсивно нажать на кнопку дикертанга, как копьё оказывается в нём, точно иголка в засушенной бабочке, с лёгкостью поднимает его тело и отшвыривает. За какие-нибудь доли мгновений, смазавшись в стремительном движении, почти невидимый глазу из-за скорости, абсолютно непредсказуемый, этот страж пронзает всех людей, что оказались у входа, не смотря на их непробиваемые бронежилеты и не пропускающие энергию силовые щиты. А потом он гигантскими прыжками несётся за теми, кто остался дежурить в стороне, настигает их и добивает, судя по звукам ударов и крикам. А потом наступает тишина. Шуршит неразборчиво связь в рации, выясняя, что случилось, паникуя. Металлически цокают когти и кости ступней по полу. Удовлетворённо, степенно, с чувством выполненного долга. Высокое существо возвращается на место своего покоя. Когда оно проходит мимо нас, мне кажется, что оно остановится и сделает что-то, однако страж не сбавляет шага, словно нас тут и нет. Укладывается в нишу, на своё ложе, на постамент или в саркофаг. Складывает многочисленные руки на груди, превращаясь в древнюю статую, и засыпает до следующего вторжения незваных, нахальных гостей. Придут ещё, шакалоголовый, они не последние. Надеюсь, что и ты тут – не последний воин. Мы покидаем пределы запретного города на негнущихся ногах. Наблюдаем трупы в военной форме и броне, раскиданные в неестественных позах, точно куклы – капризным ребёнком. Много крови успело вытечь из сквозных ран, все были мертвы. Заработали какие-то механизмы, рождая эхо внутри переходов – створки опускались, надвигались сбоку и снизу, запечатывая резную арку множеством слоёв, как гусеница накидывает на себя прочный кокон, нитку за ниткой. И преграда не только физическая – её питает магия, так прочно вросшая в эту материю, что едва ли не стала ей самой. Мы отцепляемся друг от друга и отходим подальше от мертвецов, подобрав пару их мощных прожекторов взамен нашего маленького фонарика. - Ты молился тогда? – неуверенно спрашивает Пеппи, ведя дальше по основному пути. При таком освещении я иногда замечаю на стенах бледные старые указатели, по которым она, скорее всего, и ориентируется. - Нет, я просил чудовище не нападать на нас. Ей отлично известно, что монахи знают наизусть лишь молитвы, а не потерянный язык, на котором они составлены. И когда я не вижу особой реакции, какого-то удивления, неуверенность её вопроса становится ясна. Она предполагала именно такой ответ, самый пугающий. - А потом оно обратилось к тебе стуком, и ты откликнулся тем же, - продолжает она, сосредоточенно смотря под ноги. - Вы пообщались, как глухие змеи, что ощущают лишь вибрацию, не слыша звуков. - Именно. - Что ты сказал ему? - Чрезвычайный код Равитрамайны: режим человеческой осады. Мне повезло, что коды ЧС у всех городов совпадают. И что он принял приказ чужого рута. Пауза. И вновь – только напряжение в опущенных уголках девичьего рта. Печаль. Усиленные размышления. Она выясняет у меня то, чего не имела возможности узнать много лет. Но какая же база у её знаний? О чём она молчит? Пора и мне задавать вопросы. - Почему ты сказала, что я первый кахири, которого ты видишь за столько лет? Теперь я убеждён, что популяция Ведьминой кручи не менее чем процентов на 65 состояла из кахири. Почему ты соврала? - Потому что в моих глазах они не более кахири, чем в глазах человека людьми являются юдеги, синие люди, поселившиеся в Карзо-Таре. Они не имеют права зваться кахири - не имеют, где бы они не родились. Но это вовсе не из-за их веры. - Я понимаю. Они причинили тебе достаточно зла. Значит, кахири. Около городов наших предков людям не выжить. Очень много кахири, целая популяция, и вся уничтожена под корень. Зачем они жили здесь, цеплялись за корпуса, обороняли их, а не сбежали сразу же? Охраняли периметр, разрабатывали систему воздушной защиты, закупали вооружения. Торговали из-под полы запрещёнными вещами и технологиями, чтобы раздобыть на это деньги. Единственный логичный вариант – им было известно, что находится под их ногами. По крайней мере, князьям. И знали, как важно не допустить сюда людей… - Ладно, Пеппи, вот что произошло. Правительственный Надзор только что уничтожил крупнейшее отделение кахирского культа Гайвара и Лайелли, основанное над одним из городов древних, и призванное своим существованием охранять целостность крипты. Возможно, осуществлять с ней какие-то манипуляции, изучать её. И, судя по меткам, это сама Аштрейн-Таллу, обитель богов… Её ждёт последний, тяжелейший штурм, который она должна выдержать, иначе… - Иначе они раскопают, изучат и освоят то, что поставит всю Вахраву на колени. - Почти также, как случилось четыреста лет назад, когда в их руки попала информация от чарлаинов. - Но теперь всё будет гораздо хуже, чем четыреста лет назад, - уточняет Уирко. – На этот раз Дева-Смерть не сможет нам помочь… - Ты была в курсе с самого начала? - Нет, одни обрывки мозаики. Это ты сейчас всё мне рассказал. Мы – последние выжившие в этом адском котле. Никто, кроме нас, не может поведать о том, что на самом деле произошло на Ведьминой круче. *** Возможно, прошла вечность. Для её мышц и тела. Она слабела, пару раз ходила в туалет на горизонтальных участках трубы, ей хотелось пить, она останавливалась передохнуть и включала терминал, чтобы зажечь свет. Траектория шла по относительной прямой всё это время, с незначительным уклоном то вниз, то вверх. Последнее давалось со значительным трудом, тяжёлая капсула непомерным грузом давила на её плечи и запястья, напичканные электронными плёнками и контактами, а согнутые под неправильным углом ноги грозили болью. «Так шахтёры толкали тележки с рудой в горку, когда-то давным-давно, - думает Тильда. – Да только они знали, что они выберутся и вернуться домой. А мои шансы объективно едва ли не нулю равны». Она вспомнила историю про то, как жители одного города, в частности женщины и дети, во время войны спрятались в бомбоубежище. Но взорвалась бомба, и выход засыпали землёй. Они все погибли внутри. А когда их раскопали, то пальцы женщин были стёрты до костей – ни мяса, ни ногтей – так они выгребали, рыли до последнего вздоха землю, чтобы выбраться. Но не выбрались. Не успели. Здесь страшно. Не менее страшно, чем там. Хуже ли одному погибать или с кем-то? Нечем дышать, приступы клаустрофобии заставляют слёзы беззвучно течь по лицу. А потом, в один ужасающий момент, Тильда толкает капсулу, и та с оглушительным рёвом срывается куда-то вперёд, вертикально вниз, и, судя по звуку, падает в воду, поднимая столб брызг. Несколько холодных капель задевают её лицо прикосновениями смерти. Она сидит на перегибе. Ещё бы шаг – и, упадя, она не выбралась бы, а теперь ей некуда идти. Может быть, затопило отсек, в который в конечном итоге должен был быть доставлен челнок, может быть, это лишь часть долгого пути. Никто не знает. За всю свою историю это проклятое место не слышало более дикого, плачущего и отчаянного крика. Она поднимает взгляд вверх, ни о чём не думая, опустошённая, трогает руками перегиб над головой. - Да неужели? – чужой голос в её горле. Освещает его, рассматривает. Это грубый сварной шов, поеденный ржавчиной. Первый, что ей попался. Обычно методика позволяла обойтись без них, сделать стыки неразрывным монолитом, это было экономичнее. Там, за ним, мрак. Но её губы ощущают слабое дуновение ветерка, который пробивается сквозь крохотные дырочки в этом старом, некачественном шве. Значит, над ней не сыпучая земля, как над могилой или курганом. Помещение, где есть воздух. Возможно, когда-нибудь туда заходят люди. Или зайдут на звук – до того, как она упадёт мёртвой. Единственное, чем Тильда могла ударять – это корпус терминала или ботинок, но подошва звучит слишком глухо. Она не полезет вниз, в водную шахту, чтобы попытаться извлечь какой-либо предмет из капсулы, это чистое самоубийство. Она ещё раз проверяет сеть – связи нет. Внешняя прочность терминала лучше, чем прочность внутренних микросхем. Кто его так заковал? Через сколько ударов он придёт в негодность и оставит её наедине с самой собой? А как его ещё снять? Придётся рискнуть. Использовать корпус терминала, чтобы попытаться разбить шов. Но при этом можно и со швом не справится, и разломать начинку терминала. И как тогда она позвонит, если добьётся появления связи? Через щель пролезет терминал, чтобы поймать сигнал, но она-то не пролезет. Может, кто-нибудь придёт на стук? Она приготавливается к вечному мраку и выучивает номер того, кто поможет ей во внешнем мире, наизусть, запечатлевает его в памяти, как режут ножом по коре дерева, чтобы не забыть его никогда-никогда. Удар, вибрация, отзывается вода в шахте, словно разумная река, разделяющая мир умерших и мир живых, серый туманный Стикс. Тильда чувствует себя последним погибающим матросом, оставшимся без надежды на спасение, в тесном чёрном отсеке пробитой подводной лодки, лежащей на самом дне морском, в глубокой океанской впадине. *** Я ничего не могу сделать для Аштрейн-Таллу, в этом отношении я бессилен. Если бы поселился в нём, то ничем бы не помог. Я не починю робота лучше, чем другие роботы. Не предскажу уловки противника лучше, чем встроенный, умный рут. Мне остаётся уповать на чудо и ждать на Вахраве. Готовиться к любому исходу. - Где лайвахирские боги? Их нет. Их мир беззащитен, как новорождённый котёнок. Что случится с вами, люди, когда вы по ошибке откроете «Ковчег»? Вы все до одного погибнете. Я отлично осознаю, что с обезболивающим произошёл небольшой перебор. Кажется, Пеппи тоже понимает это, и почему-то не одёргивает меня и весь тот бред, что я несу уже минут десять. Или двадцать. - Свои боги не всегда побеждают чужих, их наличие – не гарантия, - возражает Уиррен. - Иногда, и очень часто, они проигрывают – взребезги, разбрызгивая собственную божественную кровь по небосводу, мучительно умирают в горечи. Ведь так тоже бывает. - Конечно, бывает. Но хорошие боги не бросают свой мир, свернувшись обратно в зиготу, не сдаются, будучи абсолютно мёртвыми и забытыми. Что бы ни делал Ковчег, они уподобляются китам и черепахе, что держат твердь на своих спинах. Они не покидают и не бросают на произвол судьбы. И они знают, какое оружие будет погибать, погибать и погибать, пока не сделает то, что нужно. - А что нужно? - Какой хороший и верный вопрос. Сам его задаю, - грустно усмехаюсь я. - Но неужели ты веришь, что мёртвецы станут говорить?... *** Неприступная и изысканно-красивая крепость суров, возвышающаяся над остальным городом. Её благородный, коричнево-серый камень принял форму башен и залов, мест обитания, учёбы, тренировки и службы этих неутомимых строгих воинов, совещательных холлов, алтарей и часовен, тюрьмы для асуров. Суры выполняют свои обязанности, всегда помня о боге. Они любую работу считают богослужением. Они пристально следят за присутствием асуров, за их попытками возродить свою власть, защищают от них цветущий город. И в камерах своего блистательного и благородного, но без пышности, форпоста, они столетиями держат пленных врагов. И они будут держать их до бесконечности, пока стоит свет. Суры учатся, ревностно охраняют, не идут на уступки, не имею слабостей, берегут покой, выжигают в себе грехи и сомнения, растят крылья. Отбеливая их, отбеливают душу. Улучшая их, улучшают себя. Сменяют друг друга со сменой веков, но не идеологию и стремления – эти вещи остаются нерушимыми. Что случается в один прекрасный день, точно такой же, как бесчисленная череда одинаковых своих предшественников? Тогда чугунная дверь камеры открывается, будучи взломанной снаружи, а не отпертой ключом, и внутрь попадает запыхавшийся, испуганный человек, спасающийся от погони и ищущий места, где бы спрятаться. И он по иронии судьбы выбрал не ту дверь. Или ту? Камеру, где вот уже две тысячи лет находится пленный асур. На двери была дата заключения, выбитая на бронзовой табличке. Он-то думал, что пленник давно мёртв, и клетка опустела, но фатально ошибся. Тёмно-коричневая, грубая, неприветливая кладка, не прикрытая ничем. Ни подушек, ни тюфяка, ни подстилки из соломы, ни клочка ткани или иной материи. Только безжизненный, промерзающий даже летом, камень. Широкий подоконник из него же – единственное место, на котором можно сидеть или лежать, за исключением голого пола. И в противовес всему - громадный, круглый, красочный витраж, сквозь некоторые прозрачные ячейки которого можно увидеть главную площадь перед собором суров, а за ней – панораму города. И прилёгший на подоконник чёрный асур, глядящий в такое неподходящее для тюрьмы окно. Кандалы и цепи на его запястьях и щиколотках отполированы миллиардами прикосновений. Магические, зачарованные, призрачные, они уходят в никуда, удерживая лучше, чем если бы были вделаны в стену. Прочности материи оказывается недостаточно. Асур поворачивает спокойное лицо на вошедшего, парня с русыми волосами, незаконно проникшего в святая святых суров, бледного и растрёпанного. Обыкновенного самонадеянного вора, которого обнаружили и собираются предать смерти, как только найдут. И он постарался выбрать место, где его искать не будут, но не подумал о последствиях. И теперь он стоит ни жив, ни мёртв, глядя на сверхъестественно опасное и жестокое существо, которое с большой долей вероятности давно сошло с ума. - Я помогу тебе, а ты поможешь мне, - без спешки произносит асур. Ни признака удивления, волнения или какой-либо другой эмоции, кроме рассудительного спокойствия. – Ведь они войдут сюда и уничтожат тебя, рано или поздно. Однако если ты освободишь меня, я расправлю крылья и унесу тебя отсюда. Его взгляд должен быть безумным и злым, как и предупреждает святое учение. Он должен лгать, обманывать и не выполнять обещания. Он должен быть сосредоточием пороков и уродства. «В реальности всё совсем не так, - отмечает вор. – И крыльев у него совершенно нет». Невозможно понять, тканная ли это на нём одежда, кожаная ли, или это такой облегающий, хорошо подогнанный доспех, а может вообще – его собственная прочная кожа, ставшая этим доспехом, со всеми чуть выпуклыми или вогнутыми узорами, и гладкими выступами. И волосы ли это складываются в ребристый, спускающийся на шею шлем? Всё это - угольно-чёрный, матовый антрацит, с прожилками бледно-красного, почти лососевого цвета, каким бывает печальный, нераспустившийся тюльпан. Это не походит на адские, кричащие цвета, о которых говорят. Лишь на полностью чёрном глазном яблоке, сияют ярко-зелёные диски, ограничивая широкий зрачок. - Как я смогу освободить тебя, я же не священник и не маг. - Дай мне напиться воды, и моё тело наполниться силой, способной сокрушить эти цепи, а также любые замки и заклятия, - объясняет асур. Как давно не было того, что называют «скверной» в их благословенной стране. Как давно был последний мелкий бой после сокрушительной победы суров над проклятыми? - Где гарантия, что я не освобождаю самого дьявола? – бормочет вор. - Её нет, - чуть дергается в полуулыбке уголок черного рта. Две тысячи лет взаперти, в полной изоляции от мира. Не достаточно ли времени, чтобы благополучно сойти с ума самому разумному существу? Сбрендить от мыслей о недостижимой и далёкой свободе, и о том, как было бы хорошо поговорить хоть с кем-нибудь, кроме себя, поделиться своими размышлениями о вечности. Но его взгляд… В нём светится ум, которого человек в последнюю очередь ожидал увидеть в асуре-разрушителе, дерзком попирателе устоев и морали. Оно обещало его спасти. Отчего он поверил в честность этого существа? Потому что толку ему с убийства такого, как он? Человек наполняет оловянную кружку водой. Каким образом предметы появились сами собой в этой абсолютно пустой комнате? Скорее всего, это то, чем и как кормили асура всё это время, чтобы он не умер от истощения. Сколько ему давали? Одну каплю в год? Асур и не думает менять своей меланхоличной позы, в его глазах не загорается алчность или голод. Он терпеливо ждёт, пока вор передаст ему сосуд, и так же медленно выпивает, словно это самое обычное дело, за которым ничего не стоит. Вот только стоит кружке опустеть и исчезнуть, как на конечностях его трескаются мощные браслеты блестящих оков и распадаются невидимым прахом. Асур встаёт во весь рост, и за спиной его из пустоты возникают перепончатые большие крылья. Будто он всегда их там держал, по прихоти, а тут решил для разнообразия расправить. Он тянется, напрягая мышцы, соскучившиеся по движению и усилиям, и магия покидает это место. Стены темницы охватывает дрожь, а затем отпускает – ломаются древние защиты. Асур свободен, и суры отлично ощущают это. - Держись за меня. Мы покидаем эту юдоль скорби, - командует Крылатый. Он подхватывает вора, делает взмах, отрывающий от пола, и вылетает, разбивая цветную розу витража, за которым обретается солнечный день. Они летят над чистыми судоходными каналами, через которые переброшены мосты, над черепичными крышами богатых и ухоженных домов из нескольких этажей, над витыми оградами и брусчаткой, над многочисленными парками, пронизывающими не знающий голода, войн и холодов многолюдный город. Как он неподражаемо красив, когда смотришь сверху! Асур приземляется на высокую башню с часами, чтобы насладиться долгожданным видом столицы, которая выросла из девочки в женщину, пока он был взаперти, вдохнуть свежий прохладный ветер, пахнущий солнцем. Прямоугольник замка суров и его комплекс возвышается над остальными строениями, как воплощение самой значимой и влиятельной части жизни. С обширной площадки на самой вершине замка обычно взлетают суры. Вот и сейчас взметнулись в небо две молнии – белая и тёмно-рыжая. Двое воинов, бьющих на поражение, высланных в погоню. - Они считают, что двоих достаточно, - молвит асур. - А это так? – спрашивает человек. Ответа нет. Парень едва успевает уцепиться за него, когда тот взмывает в воздух. Как давно он не летал, и как теперь легко это делает, словно ни на один день не терял эту возможность. Суры чуют их след и вряд ли потеряют. Они спешат выполнить приказ: настигнуть и уничтожить. Проносится внизу центр города, окраины, начинаются утопающие в зелени и полях пригороды с двухэтажными домиками. Сады, манчжурские орехи, платаны, тропинки. Погоня лишь становится ближе, без труда настигая беглецов. И в один непрекрасный момент, который должен был рано или поздно настать, асур снижается, оставляет вора на крыше первого подвернувшегося здания и разворачивается, чтобы принять бой. Первая – звания священный рыцарь, о чём свидетельствуют отбеленные почти до сияния крылья, состоящие из перьев. Второй – один из рядовых солдат. Его крылья сделаны из рыжей шерсти медведя, и форма их не цельная – они словно толстые кости, поросшие этим мехом. Он здесь для боевой поддержки, которая вряд ли будет необходима рыцарю, и обучения. Оба держат длинные и прямые посеребрённые мечи. Асур материализует такой же. Клинки соударяются, и бой в множестве степеней свободы начинается. Не такой, как на земле, где степеней всего три. Перепончатокрылый вынужден сдерживать напор главным образом рыцаря, потому что каждый удар её профессионален, точен и смертелен, но с другой стороны всегда заходит медвежекрылый, и на него тоже приходится отвлекаться, чтобы не получить удар в спину. В воздухе они окружают его. Это невыгодно и опасно. Он материализует второй меч, чтобы была возможность отбиваться от обоих одновременно. Всё равно на то, что человеку так невозможно драться, портится баланс веса и движения, и это ухудшает шансы, а не наоборот. Он же асур – он может. У него всё по-другому, не как у людей и суров. Второй меч служит свою службу. После пары отбитых атак, он проводит сильную и быструю контратаку, и пригвождает солдата к дереву, пронзив его живот насквозь. И остаётся с рыцарем один на один, без отвлекающих факторов. Когда в последний раз в битве умирал хоть один сур? Это стало чем-то невероятным, невообразимым в современной жизни. Победители ревностно охраняют свою силу, власть и покой, но за столетия мира они совершенно забывают, что такое смерть. И эта внезапная, мгновенная, необратимая потеря, свершившаяся как нечто само собой разумеющееся, поражает белого рыцаря, выбивает её из колеи. Становится тонкой трещинкой на нерушимой броне самообладания, и этого оказывается достаточно Крылатому, чтобы получить и использовать призрачный шанс на победу. Извернувшись, у него получается выбить из её рук меч, который серебристой рыбкой исчезает в живой изгороди. Всё же, святые отцы послали слишком молодых. Чтобы проверить его восставшую силу, не рискуя более ценными ресурсами? Знали ли они, что отправляют, скорее всего, на убой? Его чёрная ладонь лежит посредине грудной клетки рыцаря, прижимая, вдавливая её спиной в тёмную черепицу, разбившуюся в месте удара. Это не просто жест и не просто захват, из которого элементарно вырваться, нет – он держит её за душу, наклонившись к лицу, обрамлённому светлыми волосами. - Я вижу твоё досье. Вот оно, прямо перед тобой – лист бумаги с пометками, так заботливо составленный о тебе и для тебя прелатами. От моего взора ничего на нём не укроется. - Lust… - хрипит она. – Похоть. - Я не должен тебя убивать потому, что на тебе есть грех, про который знаешь лишь ты одна? Ни один святой отец не догадывается о твоём секрете, но я, в отличие от них, и даже от тебя, читаю его правильно. Слабость… розовая бледная заметка в уголке страницы. Ты хитришь, поддаваясь ей сейчас, сохраняя свою жизнь. Ты считаешь, это грех. Но я думаю иначе: это милосердие и доброта, которая распространяется даже на чудовищ. Способность видеть красоту в любом существе, даже во мне. А к этому хочется прикоснуться, изучить его. Суры научились подгонять под смертные грехи самые благородные порывы. Ты прячешь её от преподобного, словно проказу. Постыдную болезнь. Ведь вы должны быть непреклонны и не видеть в черноте ничего прекрасного. Не видеть боли, что испытывает иной, не принадлежащий сурам. Ты чувствуешь мою силу, что вдавливает тебя в крышу, но ты не чувствуешь ожидаемой боли, которую я должен был доставить. Сила превращается в красоту, как всегда происходит с природой. Грозы – прекрасны, гораздо прекраснее мирного, скучного неба. В нас есть загадка. А я вижу твоё досье, и понимаю всё. Ведь в глубине души – именно той глубине, что показываешь мне сейчас, – ты знаешь, что тот, кто не страдал – тот и не добр. Кто не страдал – тот пуст, как скорлупа яйца. Я отпускаю тебя. Ты думаешь, что обманула меня. Возможно, так и есть. А теперь придётся обмануть прелата, который захочет убить тебя за причину, по которой ты выжила. Придётся ходить по краю меж двух огней – подозрением в ереси и сношениях с асуром, и с тем, что ты сказала мне «мы одной крови». - В мире существует много противоположных правд одновременно. Не решай за меня. Я не хочу выбирать никого из вас – ни косных суров, ни безумных асуров. Мне самой интересно, на кого же на самом деле из вас двоих я шпионю? Что вы из себя представляете на самом деле, зачем затеяли бессмысленное противостояние? Рыцарь ведёт собственную игру. Пусть тебе подчиняется тот вор и просит твоей милости. И пусть карьеристы выжигают себя изнутри до жемчужных крыльев, до полного обезличивания, лижут пятки святым отцам. Но не я. Я – та, кто выходит из игры. Я - та, кто отсечёт обоим змеям голову. Крылатый улыбается в ответ на её речь. Они стоят на лужайке у дома. Его крылья растворяются в воздухе, весь облик меняется, имитируя человеческий. Никто не почувствует его трансцендентность сейчас, никто не узнает, кто он на самом деле, как бы ни пытался. - Что ж, возвращайся. И помни про свой Lust. *** Была ли за нами послана следующая группа или она не смогла нас догнать по какой-то причине – что толку гадать? Мы вылезаем из квадратного люка на какие-то грязные задворки, обратную сторону дешёвых кафе. Баки с мусором, насекомые и несмываемые пятна на покрытии. Нижний уровень. Мне нет необходимости видеть это, мне хватает обоняния, фантазии и ёмкого объяснения Пеппи. То, как на нас пялятся прохожие, замечает лишь она, и ей неуютно, несмотря на то, что я отдал ей свою кофту, чтобы она закрыла капюшоном провода и штекеры на голове. Чип ещё действует, и нам не приходится идти пару дней пешком, чтобы добраться до нужного яруса и станции адаптации, но денег хватает лишь на самую медленную и обходную линию. Когда мы покидаем белую гусеницу монорельса, глубокая ночь властвует над Нью-Исином безраздельно. Я делаю надрез и вытаскиваю чип из-под кожи. Раздавливаю сапогом и вышвыриваю далеко-далеко вниз. Стрекоза сканирует пространство со скоростью и частотой, пригодной для обычной жизни. Входной терминал ожидаемо не реагирует на мой отпечаток пальца, и ему достаётся пинок со стороны Уиррен, а я культурно нажимаю на звонок и на всякий случай придвигаю девочку к себе. На другой стороне, должно быть, некто молча рассматривает нас, оставив на обозрение черный экран вместо лица. Достаточно долго, чтобы занервничать. У меня начинают зарождаться самые неприятные подозрения. Про то, что нас здесь уже ждут, про то, как нас арестовывает Надзор и пытает в своих застенках, чтобы получить необходимые сведения, а затем продаёт какому-нибудь работорговцу-барыге. Шелестит пневматика открываемой панели шлюза, и на меня налетает кто-то, обхватывает в шумном горячем объятии. Мы никогда не обнимались, это не является частью наших рабочих или дружеских отношений, но сейчас мне остаётся лишь ответно свести руки у неё за спиной и произнести: - Я не могу видеть тебя, но ты по-прежнему пахнешь лавандой, Сильва.