Ведь нет защитников тебе

*** От этого мира остались звуки в темноте. Касание предметов. Память. Мне не нужно прикладывать усилий, чтобы сконцентрироваться на чём-то, чтобы построить перед своими глазами макет нового прибора или заклинания. Новой теории. Только чаще всего вместо этого я чувствую боль. Я никогда не испытывал такую. Раньше - мне было жалко тех, кому было больно. Я стремился им помочь, сострадал. А своё было всегда своё – неважно, заживёт, зарастёт, наплевать. Теперь же… я оказался на их месте. Так безвозвратно и обречённо. Я должен жалеть себя, как будто кого-то другого, постороннего кахири – где-то в глубине души. Чёрная гиена больше не в состоянии игнорировать собственное состояние. Мне трудно держаться. Рано или поздно я сорвусь – но боль выпивает силы практически мгновенно, и я не верю, что так случится. Глухо. Темно. Страшно? Руки дрожат, потому что не знают наверняка, где то горло, в которое я должен вцепиться, когда на меня нападут. Где тот разящий удар, от которого я должен увернуться? Я не смогу. Не дышится от боли – с такой я справляться не умею. Моё хладнокровие, моё нигредо, моя неколебимая уверенность и наглость. Ни единой улыбки, как всегда. Мой щит там, где не действуют щиты. Ярусовидный Нью-Исин из грязного бетона, тусклого металлопластика, пестрящих улыбающихся голограмм поверх него. Я ненавижу тебя. Уже за самого себя – я разрушу тебя до основания. Потрясу так, что твои пластиковые баннеры осыпятся в пропасть стоянок придонного яруса. Пусть твои дурацкие, мешающиеся огни погаснут. А новые люди навсегда отмоют от плевков твои уродливые камни. *** Таинственные спящие токи под человеческой кожей. Каким-то шестым или десятый чувством я могу понять, до кого дотрагиваюсь. Тильда до сих пор не пришла в себя. Я чувствую её запредельную усталость, физическую и психическую, переведённую телом в некую химию обменных реакций и достигшую поверхности талслу. Опасения оправдались, и спуск в капсуле, и так не обещающий быть безоблачным, превратился в настоящий ад. Она всовывает мне в руки какой-то плоский прибор с обнажёнными микросхемами с одной стороны и плоской гладкой частью с другой. Мой терминал? - Я не хочу ничего объяснять, - говорит Кристин с внутренним напряжением. - В этом нет необходимости, - я стараюсь сказать это не так резко, как привык. Не получается. Однако Тильда оценивает мои попытки, и напряжение чуть спадает. - Только не говори, что это контактная телепатия, а то я начну тебя бояться. - Вряд ли. Скорее химическая. Лаборатория по изучению и фиксированию портальной активности, отслеживанию закона эквивалентности. Я имею представление только о той части исследований, которые ведёт непосредственно сама Сильва. Помню, как были расставлены предметы, когда я уходил. Но всё равно с грохотом натыкаюсь на какой-то железный стул, проглоти его дезивар. Показания стрекозы нельзя обрабатывать вечно. - Заряда осталось не более чем на час, - сообщает Уирко, тактично не замечая этого грохота. И того, что я не выдавил из себя ни одного мало-мальского ругательства. Я больше не имею права на возмущение. - Нужно успеть подзарядить запасной аккумулятор, потому что я не уверена, что смогу за час безопасно подсоединиться к общей сети с непрерывным питанием. - Я помогу, - отзывается Тильда. Судя по звуку, она снова обнимает её, будто лучшая подруга. Наверное, они тепло общались и до, а теперь это чувство только усилилось новой общей бедой и пережитой старой. - Дей, не беспокойся обо мне, - рука Пеппи на плече. – Можешь заняться своими делами или с кем ты там хотел встретиться… Только не пропадай надолго. Да. Она знает. Силь выдаёт им инструменты, показывает, где они могут искать детали и от чего их можно смело открутить, если очень понадобится. И теперь, когда больше никто не грозится помереть прямо тут, на месте и срочно, она поворачивается ко мне. Я предполагаю, что поворачивается. - Знаешь, о чём сегодня весь день трезвонят в новостях? Случайное падение пиратского спутника сравняло Ведьмину кручу с землёй, и якобы там сейчас спасатели разбирают завалы. Говорят, только трупы находят, выживших нет. - Не верю я, что никто не спасся. У них много ходов для эвакуации, они были готовы. Но устранить собирались действительно всех. Как думаешь,наши перемещения могли отследить? Мы в опасности? - Я пока не могу понять их намерений и мотивов. Вероятность самого плохого исхода всегда есть. Однако станция хорошо охраняется, рядом постоянно действующий портал на Вахраву. - Будем считать, что они попробуют. Кто бы эти "они" не были. Я вздыхаю. Не люблю, когда ничего не понимаю. - Тебя действительно вымотало это всё, - констатирует Сильва. - То ли ещё будет... Стараюсь не думать о будущем. *** Это был лёгкий перелом, тонкая прочная косточка. Я не знаю, какой процент выполнения программы лечения показывает индикатор на шине, но снова ощущаю руку в тающем облаке обезболивающего и почти цельную кость в ней, небольшой кольцевой шов на повреждённом месте. Ещё немного, и она достигнет изначальной прочности. В отличие от раны на боку – конечно же, там восстановить - не перевосстановить, туда попал дикертанг. Удар зашёл на значительную глубину. Если бы не втиснутые в меня вовремя медикаменты, мне пришлось бы туго. Продукты распада отравляли бы меня, а организм не смог бы долго функционировать в условиях обширного внутреннего повреждения без поддержки. Сенсоры… сенсоры – это то, благодаря чему я ещё сопротивляюсь. Благодаря чему здоровенный пластырь на боку работает по заданной программе, не распознавая плоть под ним как «мёртвую». Она полумёртвая, она полуживая. У сетки на моей коже – личная вендетта любому электромагнитному излучению. Она убеждает, что второй раз не купится на один и тот же фокус. И то, что должно было пройти насквозь, не прошло. - …Я вообще не представляю, насколько ей сложно было выбраться, и до какой степени маловероятен был счастливый исход, - негромко говорит Фроста. - Капсула прекратила движение километрах в двух от места её обнаружения. Титановый корпус, титановая плёнка на терминале, чтобы заглушать входящие и выходящие сигналы. Аохиджи и тот не знает, зачем тебе это было нужно и как ты собирался сдирать это потом. К слову сказать, обычный, нормальный терминал из подвижных нанокристаллов, не смог бы пробиться сигналом сквозь металл окружающей трубы. Как ты думаешь, что сделала Тильда? Она расколотила один экранирующий контур об другой. По счастью, через несколько часов усилий, шов трубы поддался первым. Он был хрупок и повреждён от времени. Потом она добила оболочку на терминале. Тильда смогла позвонить мне, и с остальной частью её тюрьмы справились я и резак. Прикидываю сейчас, с какой силой и упорством надо было колотить, чтобы сломать такие прочные вещи, а ведь на вид она достаточно субтильна. - Ты спрашивала, как ей это удалось? - Ей больше ничего не оставалось, кроме как бить в одну точку. Разве тут корректен вопрос «как это удалось»? Ни боли, ни страха – вот как. Появись хотя бы один из этих призраков апокалипсиса, он остановил бы её разбитую, окровавленную руку, раздавил бы под собой, лишил последних сил. И я представлю, что моей боли не существует. И не позволю себе думать о том, что будет со мной во мрачных тенях неизбежного, навсегда изменившегося будущего. Я собираюсь выходить. Я не уверен в том, что в коридорах ничего не поменялось, но всё равно иду. Не должен колебаться. Убеждаю себя, что не стал хуже настолько, что не могу один выйти из комнаты. *** Не наркотики… но, может быть, яды? Отчего на самом деле умер Изиль Хосир? Он всего лишь вставил в меня член, и этого оказалось достаточно. Он мёртв. Однако после аналогичного мероприятия Ансельм чувствовал себя превосходно. А Клэбер… Не умер, но испытывает весьма неприятные ощущения. Я же… почему-то не хотел его смерти. Я хотел, чтобы ему стало дьявольски плохо. И стало. Как и мне самому. Психотропное вещество в твоей крови, Нэхи, говоришь? Почти что яд, который решил не заставлять тебя пускать фонтаны густой кровавой пены? И который, по твоим словам, медленно тебя убивает, мучает и отступать не собирается. Похоже, придётся ему поверить. Чёрная, ядовитая, слепая змея. Классика. Я успеваю преодолеть половину пути к Наале, прежде чем чувствую неладное. Оживает татуировка аохиджита, несмываемый оранжево-багровый знак. Загорается, печёт, наливается огнём и действием. Он работает? Здесь? Вода. Плещется, изменяется, зовёт. Не задавай вопросов как и почему – бессмысленно. Чему-чему, а знаку Великого выдра, его магии, я доверяю. В пустоте коридоров, хранящих гудение классных комнат, где сейчас проходят занятия, я чую расположение воды сквозь этажи. А потом приходит привкус разлившейся, живой крови и ощущение формы погружённого в неё тела. *** После того случая в душе Нэхи сделал всё, чтобы добиться для себя специального просторного бокса с настоящей ванной. Почему он не сделал это с самого начала? Не хотел заморачиваться? В итоге пришлось. Много чего пришлось. Того, о чём раньше он и не мог подумать. Он испробовал секс, от традиционного до совсем уж сумасшедшего, насколько он мог уложиться в эти дни. Бесполезно. Это было всё равно что вычерпывать воду ситом. Появлялось ощущение пустоты, но не там, где нужно. Невозможно было клин выбить клином. Он знал, дело было в его крови, не в душе или сердце. Яд проникал туда, разносил заразу по всему организму. Он сходил к частному врачу. Сказал, что по глупости принял что-то в баре, подмешали ему. Полагал, что отпустит – не отпустило. Что хотел бы избавиться от этого инородной дряни, поселившейся в нём. И ординатор подтвердил, исследовав его вдоль и поперёк: вы правы, это психотропный синтетический токсин. Который вызывает различные сбои восприятия, вплоть до сильных галлюцинаций. От него нет привыкания и он относительно безвреден для организма. Один лишь недостаток – он держится в организме от трёх недель до месяца, и нет способа вывести его раньше. Антидота в принципе не существует, вещество выводится со временем. Мало походило на окружающую Клэбера реальность. Ничего не выводилось, концентрация оставалась той же самой, а его разрушительное действие усиливалось, противореча постулатам. Ему талдычили «подожди», «не выдумывай», «расслабься», фактически отказываясь помочь. Каждый день был хуже предыдущего. Нэхи превратился в букашку, безжалостно раздавленную непомерным грузом. Все его мысли стали мелкими, приземлёнными и не несущими в себе никакого смысла, а дела, прошлые и настоящие, утратили всякую значимость и цену, превратились в ничто, в прах погребальной урны. Умения – недостойная внимания вещь, если, когда ему так нужна помощь, они бесполезны. Чужое снедает душу изнутри. Не только своим воздействием, но и самим фактом своей чужеродности. В этом не осталось желания. В этом не осталось тепла. Наваждение больше не предвкушало удовольствия, не требовало. Нет – оно тупо убивало его, взявшись со всей серьёзностью и растоптав намёки на романтику. Теперь Нэхи грезил не тем, чтобы заполучить желанное тело, а тем, чтобы всё прекратилось, наконец. Он мечтал о покое. Дей – существо редкой отталкивающей внешности, и умом это Нэхи понимает. Однако всё остальное, что не является сознанием, раньше полагало совершенно иначе. Он точно погонщик, у которого все тарки сошли с ума, вместе с повозкой. Он выл от боли на полу своей комнаты. Как это способно помочь? Так боль не проходила. Единственным выходом было изгнать её страданием физическим, настоящим, неподдельным, отрезвляющим. Это занимало мысли целиком. Голод и жажда отвлекали так же сильно, проблема была в том, что ему надо было учиться, а для этого требовались хоть какие-то силы. Непереносимый наркотик, текущий по венам, непроходящая пытка. Не каждая болезнь отступает, очень часто умирают от осложнений. Необходимо избавиться от токсина любым путём, от чужих лживых мыслей и поддельных чувств. Хочется ощутить боль в полной мере, чтобы она окутала, будто матерь-простыня, в которую заворачивают покойников. Температура воды равна температуре его крови. Цвет воды почти идентичен цвету его крови. Он дышит мелко и часто, подчиняясь лёгкой гипоксии, а сердце бьётся из последних сил, гулко, сбиваясь с ритма, то останавливаясь, то ускоряясь. Глаза закрываются, кружится отражение и блики на ровной глади, на кранах, на белоснежной эмали. Дико хочется пить, рот пересох, но он не способен и не будет шевелиться. Он будет ждать, пока кровопотеря станет настолько сильной и необратимой, что остановится сердце. Он боялся порезать себя сам, да и нечем было. И вдруг бы он сделал это неправильно? Поэтому он запрограммировал свой личный диагност, и тот профессионально вскрыл ему вены, всё равно зачем-то добавив на последок мизерную порцию обезболивающего. Нэхи угасал. Так долго, слишком долго. Он сбился со счёта, потерял себя в течении времени. Проще было сброситься с высотки, спрыгнуть с яруса, но он не желал, чтобы кто-то видел, как он встречает смерть. Они смотрели бы своими грязными досужими взглядами, пачкали его намерения отвратительными догадками. А тут он в безопасности. Дверь закрыта так, что снаружи её либо выпиливать резаком, либо выискивать код администратора безопасности. Причём сейчас именно те часы, которые он обыкновенно проводит один. Никто не сунется. Никто не хватится. - Я в безопасности… - шевелятся его губы. – Я умираю. Я освобождаюсь… Скоро мне станет хорошо. «Ещё несколько минут. Нет никого, кто не осудил бы меня и понял. Нет такого ни человека, ни кахири. Во мрак я ухожу один, как и положено воину. Этим поступком я очищу себя от чужого и выиграю самое сложное сражение в моей жизни». В Нэхи не остаётся место наваждению, лихорадочному и болезненному. Всё затихает в покое смерти. Силы и энергия покидают его, и он не жалеет об этом. Его изматывающий шторм утих, чаши весов обрели равновесие, он превратился в статую гармонии. Притихшие качели, неподвижный и прекрасный зимний пейзаж - ни один ветерок не потревожит его. Белое тело юноши в красной воде. Холодный свет потолочных панелей. Жёлтая радужка глаз потускнела, точно старая медь. Клэбер понимает, что конец близок, когда начинает выпадать из реальности. Сердцебиение мощным толчком пробуждает его. С каждым разом он погружается во мрак всё глубже и дольше, и находит в этом всё большее успокоение для своей души. Он прослушал щелчок входной двери, а следом – открытие двери в ванну. Невозможно поверить, что кому-то захотелось и удалось просто так, легко и без причины, взломать их. Однако он сразу чувствует присутствие и запах: плавленого и горящего пластика, горелой кожи и волос, древней пыли, озона от работающего дикертанга, лечебного бактерицидного поропласта для серьёзных ран, с щепоткой запаха улицы бедного района. Это запах лайвахирской войны. И война входит на этот раз тихо, не громыхая уверенно и нагло сапогами, как делает обычно. Присаживается рядом с ванной, напротив его, чтобы посмотреть прямо в лицо своим прямым взглядом, похожим по оказываемому действию на разящий нож. Нэхи хочет произнести: «Зачем ты пришла, бестолковая чёрная гиена?» В ядовитой зелени глаз, уставившихся на него, ничего нельзя прочитать. Он пришёл сюда, чтобы насладиться его гибелью? А где же торжествующая усмешка? Нет, его лицо было таким, словно он сам только что пережил подобную смерть. Оно стало старше, бледнее, с ним произошли сотни других изменений, которых Нэхи не способен идентифицировать. Дей сидит и смотрит на него, больше ничего. Стилосы не держат клубок волос, он распался в неприлично длинную нечесанную волну. Одежда в пыли и в следах оплавленных волокон. Он будто только что вернулся с поля боя и пришёл прямо сюда. И Нэхи предполагает, что, пожалуй, так оно и есть. Он выключается снова. А когда открывает глаза, то видит, как кисть с чёрными ногтями погружается в воду, безошибочно находит там руку Нэхи, и достаёт из спасительной тёплой воды, не дающей ране закрыться и крови свернуться. Клэбер не имеет возможности оказывать какое бы то ни было сопротивление. Ни физически, ни морально. Не торопясь, словно совершая одному ему понятный, загадочный и пугающий ритуал, Дей достаёт и вторую, кладёт её до поры на край ванны.. Возвращается к первой. Он подносит распухшие края перерезанной плоти близко к своему лицу и слишком близко к своим губам. Показывается алый, мягкий язык и прикасается к самой нижней точке разреза. Ярко-зелёный взгляд, искоса, снова впивается в Нэхи, украдкой следит за его реакцией. Он медленно ведёт по ране, собирая последнюю выступившую кровь, но уже на середине прикрывает веки, словно это приносит ему удовольствие. Клэбер отлично понимает тот неумолимый факт, что шемы не способны пользоваться сенсорами на Хайклоу, проникать ими в чужое тело и разум, когда они ослаблены. Но… этот внезапный укол наслаждения не может принадлежать его обескровленному телу. Он передался ему через открытую рану, не смотря ни на что. Разлился, проник везде, слегка ослабнув и при этом устранив все остальные ощущения до единого. Трепещущее, ровное чувство, сбивающее ритм его смерти. Ласки шема, особенно такого, нельзя сравнить ни с чем обыденным. Что это ещё, если не они? Словно он зализывает не на теле раны, а на его душе. Так красиво и так… не больно. Самое нежное, что можно выдумать – эти губы. Самое глубокое – бездонные зрачки. Чернота блестящих заострённых ногтей на пальцах, что аккуратно держат его руку на весу. Кожа, почти такая же белая, как эмаль, с этим странным узором. И роковое алое – хирургически точный разрез и язык, приникающий к нему в пугающем подобии поцелуя. Нэхи заворожен. Не отвести взгляд. Как можно касаться самого больного так, чтобы это было настолько приятно? Как можно превратить такое действие во что-то недвусмысленно сексуальное и при этом ни к чему не обязывающее? Дей – знает как. Молча. Неужели его талслу резонируют в нём, выводя эту мелодию тихого удовольствия? Ведь Нэхи не придумал же себе? Он так обессилен, что сам не испытывал бы ничего. Значит, это сейчас чувствует телепат? Не спеша, дойдя до самого запястья, вызвав лёгкую щекотку случайным лишним движением, Дей достаёт из кармана заготовленный кусок автопластыря для резаных ран. Прикладывает, аккуратно приглаживает. Пластырь стянет края, обеспечит самый лучший медицинский шов. Он берётся за вторую руку Нэхи, и точно также методично вылизывает её. И взгляд, который он обращает на него… что с ним не так? Ещё несколько дней назад Налла-паму перекашивало от отвращения, когда Клэбер пытался сделать шаг навстречу, когда предлагал ему все сокровища мира. Что изменилось с тех пор? Где его грубость и ненависть? Почему он ведёт себя с ним… нежно? Сознание уплывает. Если так ощущается то, что должно вызывать жгучую боль, то как ощутится то, что должно приносить наслаждение? Дей заканчивает со второй рукой, присоединяет к ней лечебный поропласт, отчего Нэхиэль испытывает слабое сожаление. Чуть тёплые волны удовольствия постепенно отступают. Сенсоры вынуты (если они всё-таки были внутри). Аохиджит жмёт на клавишу «слив», и десятки маленьких воронок забирают с собой остатки тепла. Становится так холодно, как никогда не было прежде. Его организм в состоянии на волосок от смерти не согреется сам. Чёрная гиена нащупывает и сдёргивает широкое полотенце с держателя, накидывает на Нэхи, чуть подсовывая под него, где это возможно. Подхватывает под колени и плечи, и без видимых усилий поднимает из ванной. Запахи войны окутывают его сильнее. Клэбер не видит смысла в том, чтобы шевелиться, он, скорее всего, потеряет сознание, как только попробует напрячься. Потому он расслаблен, его конечности висят безжизненно – ветки плакучей ивы. Дей опускает его на кровать. Смотрит изучающее несколько мгновений, будто решая, не оставить ли всё, как есть. Потом разворачивается, идёт в ванную комнату, чуть шумит там чем-то, спотыкается обо что-то, и приносит диагност, который Нэхи бросил не выключенным. «Почему бы не подождать пару минут, а затем вздохнуть свободно? Зачем только сейчас ты дал мне каплю того, чего я так просил? Тогда, когда в этом уже нет необходимости и смысла». Он отчётливо понял, в какой момент пришла за ним Чёрная гиена – ровно за минуту до необратимой гибели. Ни раньше, ни позже. Наблюдал - самоубийца балансирует на острие копья. Он до сих пор балансирует. «Я едва успокоил свою атма, а тут пришёл ты и снова всё разрушил до основания». Шем вытирает полотенцем нужные места, аккуратно крепит активные датчики, которые имеют в своём составе и проводки, и трубки капельниц. Проводит горячей подушечкой пальца по коже и лишь потом крепит. Почему прикосновения легки? Насколько резко и жестко, ни секунды не колеблясь, Дей действовал в бою, настолько сейчас в этом не было того, к чему привык Нэхиэль с первого же дня знакомства. Такой он на самом деле? Такой он для друзей и подопечных? Им постоянно достаётся эта ласка? Несправедливо. Ему нужно было практически умереть, чтобы заполучить её. Пищит индикатор диагноста, шем, не глядя, подтверждает программу и по трубкам течет прозрачная жидкость. Также прибор выдаёт небольшой стаканчик воды (определённо, с какими-то добавками). Нэхи полагает, что у него не получится сейчас ничего проглотить, ему моргать-то даётся с определённым трудом, однако шем приподнимает его голову, подносит стаканчик к губам и спокойно вливает лекарство. Мучительная жажда проходит едва ли не мгновенно. Тигр издаёт вздох облегчения. Однако это не последнее испытание для него на сегодня. Как бы не норовили закрыться его веки, сквозь промежутки темноты он видит всё равно. Дей снимает с себя пропахшую гарью одежду, пинает её в дальний угол, и остаётся совершенно голым. Всё точно также, как в тот день, когда они встретились с ним в человеческих телах. Не считая того, что сейчас один бок его почти целиком заклеен поддерживающим регенеративным пластырем, и толстый кусок его же на руке, протянувшийся от запястья до локтя. Маркировки переломов. Дей собирает волосы в пучок на затылке, и там, в самой гуще, просвёркивает ещё одна заживляющая полоска. Знаки, печати ещё одной разрушительной битвы? Здесь, в Нью-Исине? Ему жаль, когда ломается это тело. Разве мало того, что уже есть? В человеческом обличье всё так явно проявляется, нечем скрыть. Эту новую боль – не скроешь. Полная пустота вместо мыслей. Он просто любуется мраморной статуей с блестящими прожилками шрамов. Искренне надеется, что пусто не потому, что организм отключает эмоции из-за плачевного состояния. А потому, что его атма взаправду опустела, как продырявленный котёл, и все навороженные чувства исчезли, без всяких уловок, навсегда. Точно также он может любоваться закатом, цветком, заснеженной вершиной горы, осенним садом… - Основная часть токсина вышла вместе с носителем – кровью, - внезапно нарушает молчание гиена. Голос – чужой звук, лишь похожий на прежний. Льды лайвахирских полюсов.– По мере того, как будет восстанавливаться твоя собственная, его действие будет сводиться на нет, до полного исчезновения. Переливание не даст никакого эффекта. Тебе придётся восстанавливать потерянные клетки самому. Никакого намёка на нежность. То же привычное хладнокровие змеи. На этой ноте шем уходит в ванну и задвигает за собой панель. Шум воды. Клэберу грезится водопад в одном из лесных уголков семейных владений, к которому часто приходили красивые и мерцающие палочники. Примитивные, безвредные удуг-улы. Слушая шум, ставший шелестом листьев и ручьёв, Нэхиэль проваливается в тяжёлый сон. *** Пробуждает его жажда, не настолько яростная, как раньше. Сердце бьётся, не пропуская удары из-за пониженного давления или из-за того, что ему нечего перекачивать. Медленный отток позволяет потерять очень много крови с большей вероятностью выжить. От быстрой кровопотери иногда умирают и за десять-двадцать минут. Слабость, по всему телу сумасшедшая слабость. У него получается повернуть голову в сторону и увидеть, как спиной к нему свернулся калачиком аохиджит, и покрывала на нём нет. Не в меру длинные волосы раскиданы по широкой кровати, лежат чёрными изгибами то тут, то там, точно трещины в волнистой земной коре, сделанной из однотонных одеял. Выступающие позвонки – хребет древнего чудовища. Хищные, сухие, дремлющие мышцы и чешуя дракона, нанесённая поверх человеческой кожи. За окном темно, поздний серый рассвет проглядывает бледными намёками, позволяющими предположить, что сейчас около шести утра. Трещит пару раз будильник. Нэхи не помнит, чтобы ставил его так рано. Шем шевелится и садится в постели, притирая глаза. Оборачивается на самоубийцу, зачем-то дотрагивается до его переносицы и лба, точно проверяет температуру. Нэхи моргает, ресницы задевают протянутые пальцы, и Дей быстро отдёргивает руку. - Не спишь? – и, не дожидаясь реакции, ставит перед фактом: - Я возьму твою одежду на время. Моей теперь только полы мыть. Не включая свет, схватив наугад из гардероба то, что более-менее подходит по размеру, и тут же натянув на себя, Дей спаивает больному очередную порцию жидкости из диагноста, на этот раз объёмом побольше и посытнее. - Я приду к вечеру. Или кто-то придёт вместо меня, - говорит он в дверях. Звучит как-то по-детски одиноко в бесцветной тишине утра. «Придёт вместо меня - не потому, что я не захочу прийти, а потому что физически не смогу». Вот какой в этом смысл. – Всегда нарушаю твои планы. Надеюсь, ты меня снова искренне ненавидишь. *** На полу, около подсоединённого к сети источника питания, постелено для двоих – Пеппи и Тильды. Вечные беженцы. В лаборатории сохранился запах привозного кахирского табака. Не сомневаюсь, что на столе покоится какая-нибудь колба, в которую Силь накидала доверху своих окурков. Постоянно работающая стрекоза на шее – как протез оторванной конечности, которая никогда не отрастёт. Я хочу на Вахраву. Зачем мне детали для моего прототипа упрощённого Эггерта, его кровной дочери? Без зрения я не соберу его. Даже если кто-то вызовется мне помогать. Чтобы изобретать и экспериментировать, я должен видеть, и это не обсуждается. Прототип может быть собран только тут, с использованием определённых инструментов, а не эквивалентных заклинаний, требующих невероятной точности и тысяч тонн шайе. Прощай, дочь Эггерта? Да, видимо да. Мне нет нужды находиться тут дольше. Меня останавливает Уиррен, которую я не имею права оставлять в таком состоянии. Я должен попытаться вернуть её домой, а для этого нужно вытащить эти бомбы замедленного действия. У каждого кахири на станции есть страховка. Её количества не хватит, чтобы оплатить мою операцию по восстановлению зрения. И её не передать другому – это не наследство, это услуга. А если и передашь –денег Уирко не хватит всё равно. Пат, не так ли? Ругательства давно закончились. Это шах и мат. Я слышу, как они спят, их дыхание. Я иду вдоль ряда шкафов и корпусов машин, касаясь пальцами, запоминая. Ещё пять минут на одиночество и собственные мысли. Я так много прошу? Движение за спиной. Настолько внезапное, что я не успеваю среагировать. Появление, словно они телепортировались прямо сюда. Когда не имеешь зрения, к этому придётся привыкать. - Если вы вырвите этот провод, она умрёт! – истошный крик мгновенно проснувшейся Тильды. – Она френк-симбионт! Волны «стрекозы» ударяются в стены и объекты. Расшифровка. Обновляется мир, покадрово, сделанный из листаемых статичных фотографий, отпечатков моментов, крохотных срезов времени и реальности. Незнакомые человеческие фигуры. Их пятеро. Судя по форме, на них круглые шлемы, закрытое щитком-монитором лицо, в очертаниях – присутствие дополнительных усиляющих конструкций, вроде поршневых или резистивных экзоскелетов. Выстрел - сухой треск – и тела только что проснувшихся девушек падают обратно на постель, словно скошенные колосья. Удар чего-то горячего, дёрганного, искрящегося, жёсткого - в область солнечного сплетения. Болезненно, но не больно. Через одно биение сердца последствия пропадают. Поропласт загасил заряд? И перегорел сам. Второй раз он не поможет. Дикертанги в режиме парализаторов. Значит, обе живы. Двое подхватывают Кристину и выбегают из лаборатории. Один приседает рядом с Пеппи, наводя на неё какой-то прибор, разглядывает штекеры, вмонтированные в её черепную коробку и проходящие через кость. Сканирует её систему подключения со всеми аккумуляторами и стабилизаторами. Скоро он поймёт, что девочка не операбельна. А то, что они с собой взять не могут, должны прикончить сразу. Следующий парализующий импульс я чувствую хуже. Он натыкается на когти. Они частично рассеяли энергию или поглотили её, приняв на себя. Премудрые наёмники. От растерянности что ли решили выстрелить практически в то же самое место? - Не действует! – раздражённо сообщают они своему лидеру, занятому Уиррен. В них не вызвать удивления ничем, они видали френков и почище меня, и поустойчивее. - Не больше трёх раз и не повышайте мощность, иначе вы ему мозги испечёте! Используйте транквилизаторы. Не сработают - вырубите так, руками или электрошоке… Он не договаривает. Его фраза превращается в захлёбывающийся хрип. Рука Пеппи завершает дугу, и наёмник оседает, изливая кровь из разорванного горла на её одеяла. Она так быстро справилась с параличом? Неужели она распределила полученный заряд и притворилась? Нет, наёмник подошёл бы только к тому, что точно в отрубе, хотя бы пару секунд. Значит, Уиррен успела прийти в себя. Нашла лазейку в сочленении брони и всадила что-то в его шею. Я уверен, она знала, как нанести смертельное ранение и куда, чтобы этого человека было не спасти. Ей тут же достаётся электрический заряд, заставивший упасть вновь и дёрнуться пару раз. Он повысил мощность для неё, я знаю. Как близко к критической? Один из солдат бросается к погибающему, оценивает его состояние, а второй обращает своё внимание полностью на мою персону. Он не хочет подходить близко. Я не шевелюсь и не издаю звуков. Это напрягает его. Потому ли, что такое поведение может означать всё, что угодно? Человек готов сражаться или находится на последней стадии испуга – всё равно, контактировать с ним наёмнику не хочется. Зачем усложнять? И он стреляет в меня некой ампулой/пулей с транквилизатором. Укус паука, от которого немеет маленький участок тела, ледяной поцелуй. «Составление оптимального алгоритма завершено!» - внезапно очень громко произносит кто-то в моём разуме. О, поднимите чудовищу веки! Мир проявляется по квадратам, и это больше не звуковые волны. Это свет. Грубые наброски, плохая графика, большие плоскости, грани, нелепые необработанные углы и полигоны. Вёндхо создал и просчитал всё, что нужно; разработал систему выборки и обработки траекторий падающих фотонов, способную быстро составить достоверную общую картину по базовым точкам, выявленным логически или на слух. Мера, превращающая человека в набор простейших геометрических фигур. Зато она динамична. Посылает результат сразу, как быстро бы не надумал двигаться объект. Я вижу сенсорами, которые ловят лучи, падающий на слепой зрачок. Любые лучи. Всех видов. Я дерусь так с барвугами, со степными глагирами и с агрессивными цапами. Стараясь выжить из каждого движения и усилия максимум, лишь подгоняя силу, не ограничивая её, не занижая. В бою с разумным существом, при свидетелях, как бы много ненависти не бушевало во мне, отвергая способность использовать в качестве оружия что-либо помимо природных данных, где-то внутри всё происходящее отслеживает и оценивает хладнокровная часть вёндхо, невидимая мне самому. Он предупреждает, чтобы я не нарушил границ закона – не убил и не нанёс тяжких повреждений. Потому что последует расплата, в которой я вовсе не заинтересован. Но если без свидетелей или если существо переходит в категорию неразумных… Существо в экзоскелете – круглоголовая, бесхвостая черепаха. Он ждёт несколько секунд, пока транквилизатор разносит ударами моего сердца по кровеносной системе. Потом я бы упал, а он подошёл и связал бы меня. Я не дам ему этих первых нескольких мгновений, они мне самому нужны. Тем более его напарник отвлечён на противоположном конце зала. В том месте, где не так давно ударило меня по голове, оставив трещину до самого черепа, раскрываются капилляры и сосуды. Кровь течёт по волосам, захватывает их тонкими струйками, скрепляет в хлыстообразные пряди. В них, как в полый костюм, в невысыхающий панцирь, одеваются талслу. Медуза Горгона с причёской из шипящих гадюк, со злобным взглядом, но которая никогда не увидит своего отражения и поражения в блестящем, как зеркало, щите Персея. Значительное преимущество в силе, которую дают экзоскелеты, достигается за счёт некоторого снижения скорости. Лайвахири, конечно, так не считают. Хотя бы потому, что они и в обычном состоянии редко сравнимы с быстротой кахири. Вряд ли такого человека, что стоит передо мной, испугаешь чем-нибудь. Внезапно сфокусировавшемся на нём взглядом, окровавленными волосами, свернувшимися в подвижные жгуты, заострёнными звериными когтями. У френков всякое бывает, а я с его точки зрения – точно френк. Но, возможно, он всё же чуточку пугается, когда я кидаюсь на него. Иначе как бы я схватил его за широкие от слоёв металлопластика запястья? Волосы заползают в щель между шлемом и воротником брони, обвиваются лианой вокруг горла, затягиваются удавкой, туже и туже. Он пытается ударить меня шлемом в лицо, но талслу крепко удерживают его за шею на расстоянии. Он пробует лягнуться, но волосы опутали и его ноги. Я чувствую, как натужно борются, пытаются преодолеть хватку все элементы его усиляющей брони, искусственные аналоги дополнительных мускулов. И наёмник не понимает, почему мои животные мышцы рук в сочетании с сенсорами, не дают ему пошевелиться. Передавливаются лайвахирские артерии, кадык, у него перекрывается дыхание, темнеет в глазах. Я вкладываю в эти усилия всего себя, экономя время. Электрический импульс, пущенный им по экзоскелету, ничего не даёт. Моё тело не замечает его. Услышав хрипы и расценив их как сигнал о помощи, второй наёмник оставляет истекающего кровью, смертельно раненого товарища и бросается к нам. Его фигура и движения видятся почему-то очень чётко, взамен смазывая очертание и отрицая наличие других предметов вокруг. Лайвахири не добегает пары метров, как раздаётся отвратительный, влажный и глухой взрыв, и его тело безвольно рушится на пол, проехав по инерции вперёд. Выстрел из военного пульсара в голову - содержимое черепа взрывается, разрывая кости на части, если его луч не экранировать. Кто отключил на его поясе кнопку экрана? А пульсары есть у наших охранников в закромах, да только охранники все обезврежены. Кто бы это ни был, он не вмешивается и даёт мне время задушить моего противника, и лишь потом подходит и всаживает контрольный выстрел в полудохлое тело в упор. Перенапряжённые сенсоры с содранной кожей прячутся в оболочках разума. Я ощущаю охватывающие меня, будто океанский прилив, волны транквилизатора. Я поднимаю взгляд вверх - внутренние сенсоры формируют мне лицо Наалы, её белые короткие волосы, чёрную точку носа. А сбоку, на одеялах – лежит принесённая ею микросхемная дева Тильда, под действием паралича. Мне чудится, Уиррен рядом всё-таки дышит, а пальцы её конвульсивно дёргаются. И только сейчас оживают динамики, определяя случившиеся как вторжение. Запоздалая реакция, неисправная сигнализация, огнетушитель, поливающий пеной холодный пепел. - Внимание, вы попадаете в зону действия экстротерриториального права. По вахравскому законодательству в случае людской военной агрессии каждый кахири в зоне боевых действий выходит из-под юрисдикции уголовного кодекса и начинает подчиняться законам военного времени. Он получает разрешение на принятие любых мер и способов защиты для сохранений собственной жизни и здоровья, жизни граждан, а также территориальной целостности номов. И почему я всё же сомневаюсь в том, что нам задним числом разрешат убить этих ублюдков? – В меня всадили дозу транквилизатора, - тихо говорю я медведице. - Сохрани нас троих, пока Чёрной гиены не будет на месте. Картинка медленно рассыпается, исходит беззвездными участками космоса. Обрабатывающий комплекс останавливает свою работу. Я собираюсь опуститься на пол сам, чтобы не грохнуться на него с высоты своего роста, но оказываюсь прижат к мягкой и большой груди Наалы. Она укладывает меня рядом с Пеппи. Сквозь одеяло доносится звук многочисленных шагов в ботинках армейского образца. Много людей, строем, идут сюда. *** «Не подходите к нему. Не трогайте», - белая шерсть. «У него вся голова в крови, необходимо подсоединить диагност, а лучше положить в стационар». Нет шерсти, нет цвета, как у мертвеца. «Он хотел бы остаться здесь. Не подходите к раненому зверю». Запах лаванды. Она хочет перебить его вонью табака, но в данной ситуации это невозможно, и она переживает волнение, как обычные люди. Как на Вахраве. «В наркотическом сне он ничего не почувствует, его не разбудить, пока не отпустит само», - возражение. Меня хотят зашить в холщовый мешок? Удивительно, что ещё не зашили. Мысли, не успев оформиться, скатываются по вощёной дощечке ума, разбиваясь серебряным водопадом. «Он отлично слышит вас. Он в сознании». Живой форпост против тянущихся рук. Они способны отстоять словами? Что надо чужим голосам? Чего они хотят добиться? Продолжает: «Понадобилось три минуты, чтобы вещество подействовало. Этих минут хватило, чтобы задушить профессионального солдата. Как думаете, с учётом этого, как быстро он придёт в себя? Молитесь, чтобы этого не случилось прямо сейчас!» Я - не тот, кем стоит кого-то пугать… *** Я стою на холме, вытираю ятаган широким листом растения. Высушенные птичьи лапки привязаны к рукояти. Десять мёртвых охотников с терракотовой кожей и коричневыми татуировками-браслетами на щиколотках лежат на опушке, периодически озаряемые блуждающим светом с ближайшей вышки. Охотники за дикими женщинами. С тех пор, как появилась я, им больше не поймать ни одной. Потому что каждый раз, кого бы из синекожих они не выслеживали, за кем бы они не начинали гнаться – через мгновение ока вместо неё появляюсь я. Телепортация. А задыхающаяся девушка оказывается в деревне, под защитой стен. Любая из нас могла бы сразить не одного, а двух, вздумай они нападать разом. Краснокожие знают об этом. И окружают, загоняют добычу, стягивают кольцо с помощью минимум десяти человек, стаей. Собаки выслеживают кошек… Но мне-то наплевать, сколько их. В моём случае суть охотника и добычи меняются местами. Я веду их за собой, чтобы убить в подходящем месте. Желательно, под вышкой. Зачем им наши сёстры? Всегда по-разному. Они могут надругаться всей толпой, убить и оставить тело муравьям, в качестве устрашения - нам. Могут забрать к себе в деревню и забить на мясо, съесть. Также бывало, что особо сопротивляющихся они пытали месяцами, а потом подкидывали их изуродованные бездыханные тела поближе к нашим тропам. Но чаще всего, судя по бешеному, постоянно растущему количеству мужчин-краснокожих, они использовали синекожих как родильные машины, держа в клетках. Те рожали одного за другим, пока после очередного раза не умирали. Тогда их коптили и ели. Краснокожие не способны на выборочный партеногенез, как мы. Берут числом. Потому им всегда нужно много пищи и рабов, которые эту еду бы производили. Нас с сёстрами всегда было меньше. Я спросила у старейшин-ведьм: - Почему вы не уничтожите их племя, всех до одного? Почему бы не устранить истинную причину нападений? Мне приходится бороться с её регулярно повторяющимся следствием. Я способна на большее, и вам это известно. - Прости, Каллисто, - ответили они. – У нас нет права решать – умереть народу или жить. Это решают боги. - Оттого-то я и дерусь под их вышками. Рано или поздно я добьюсь ответа, а заодно потребую плату за свои услуги. - Что будет, если краснокожие призовут такую же, как ты? Я почувствую это тотчас же, где бы ни была. Нет сомнений в ответе, лишь трагичная пауза перед единственным словом: - Война. Разумнее начихать вам на ваших колеблющихся богов и выбирать побыстрее самим, кому жить, а кому умереть. Я смогу. Вы думаете, это первая нация, которую я уничтожаю? *** Снотворное выветривается. Пролитая кровь компенсируется едой и регенерацией. Я сижу на одеялах, на которых, наверное, до конца не высохли брызги крови того наёмника. И отпечаталась моя кровь, запутавшаяся в волосах. Надо их вымыть. То, что я их вычесал мелким гребнем, не сделает их чистыми на сто процентов. Но прямо сейчас никуда идти я не могу и не хочу. Наала должна быть на занятиях, которые проводятся, не смотря ни на что. Тильда лежит в сан.блоке под наблюдением медика, Сильва хрен знает где. Пеппи играет во что-то рядом на терминале. Если она здесь, а не рядом с подругой, тревожно сканирующая большими глазами показатели на экранах нашего диагноста, значит за жизнь Тильды не стоит опасаться ни капельки. Она просто отсыпается. Талслу, совершившие переход из одного плана пространства в другой… Разве мне неизвестно, какое наказание за этим для них последует? Отлично известно. Я всё делаю только хуже. Реакция, замедленная от транквилизатора, чёрный, сизый дым, петляющий по извилинам. Страж, страж Аштрейн-Таллу, почему я не такой, как ты? Я мёртвый глубоко внутри, а не снаружи. - Кто ты такая, Уиррен? - Неужели не отпустило? - Нет. Она касается моего лба, поднырнув под волосы, проводит по переносице. Зачем? - Жаль, я не могу разглядеть тебя. Какие эмоции ты скрываешь? – чувствую совсем немного вещей – ткань покрывала, на котором сижу, и однородный пластик стены, упирающийся в торчащий позвонок на загривке. - Я будто преступник, которого перевели из одной тюрьмы в другую, - её речь легка, но в ней нет ни намека на положительную нотку. Также как нет смысла стараться раскрасить слова мрачными интонациями. Ключевое слово – «нет смысла». - Условия содержания изменились, суть – нет. Мне стоило остаться с чистой совестью во тьме, чтобы меня съели черви. Я не умею ничего, кроме того, чему меня научили насильно и заставляли делать против моей воли. - Как ты оказалась на Круче? - Был голодный год, и родители продали меня в рабство, чтобы спасти остальных детей. Мне было восемь. Я думала, что со мной будет тоже, что и с остальными – продадут в бордель, но распределяющий шем заметил что-то. Он проглотил щупальцами мою голову, а потом меня продали в лайвахирский мир. Здесь тоже поисследовали немного, одобрили и превратили в то, что я есть. В чём же заключалась моя функция, да? Ведь не наберётся на Круче столько неизлечимо больных, калечных, и не каждый же день там происходят ужасные травмы. Стационарный диагност там совершенно излишен. - И почему я не заметил этого сразу… - Я создавала френков. Вот кто на самом деле эта когорта неизлечимо больных, которым требовался постоянный осмотр, поддерживающие мероприятия, лекарственные терапии, чтобы не было отторжения тканей, уход, проверка, починка… Этим я и занималась – оперировала, имплантировала и лечила. Помимо меня, была ещё одна пара диагност-человек, дублирующая, на случай сбоя. На моём веку там покончили с собой как минимум трое. А я не решалась. - У тебя ничего нет. Как у воздушного шарика. Одна верёвочка только. Вот эта, - я указываю на чёрный толстый провод, ведущий в переходник. - Пустота и опустошение – разные вещи. Одно приносит покой, второе – забирает всю энергию, выпивает дух. Если тебя день за днём, вдали от всего на свете, в том числе и от нормальной жизни, вынуждают заниматься тем, что тебе не нравиться и внушает отвращение, то независимо от того, насколько профессионально получается, это угнетает, опускает в бездну безволия и имманентности, где тонет любая мотивация и все желания, все мысли и намерения… Я пыталась вырваться, но мне всегда элементарно не хватало сил. - Тогда откуда у тебя взялись силы вытащить нас обоих с разбомблённой территории, оккупированной военными подразделениями, и дотащить досюда через весь Нью-Исин? И спустя несколько часов убить двоих наёмников? - Одного. - Со второго ты неведомым образом, словно карманник со стажем, сняла защитный экран, чтобы Наала попала в цель. Второй луч парализатора был мощнее, но и он не подействовал на тебя в полную силу. - Как и в случае с тобой, - парирует Уирко. – И если у меня с этим справляется встроенная электроника, то у тебя… такие уж мы френки, - кажется, она пожимает плечами. - Князьям не нужны были френки сами по себе, - я обхватываю колени руками и складываю на них подбородок. Фактические границы подвластного мне мира. Точка в чёрном космосе моей новой реальности. - Если сложить всю головоломку вместе, то получается, что это был подготовительный этап. Я предполагаю, к какой работе скорее всего готовили тебя, принуждая сочетать живую плоть с техникой. У тебя ведь есть магический талант? Ты не можешь не знать. - Да, есть немного. А толку? - Думаю, не немного…Потом ты добавила бы магию. Соединила бы всё вместе и создала нечто подобное тому стражу, что охранял вход в подземный город. Ты бы создавала гайварисков современности, если бы они успели отыскать способ использовать её тут. И, судя по всему, а также судя по активности военных, у них почти получилось. Гайвариски – те же киборги, составленные из металла, вспомогательных материалов и искусственной негниющей плоти, которую они делают из собранной органики. В частности, из кахири. Кое-кто мечтает повторить опыт предков, подходя совсем не с того ракурса, с которого нужно. С точки зрения лайвахири никогда не подобраться к задумкам и намерениям предтеч. Некоторое время она молчит, пытаясь сформулировать обуревающие её мысли, и потом выдаёт: - Я колеблюсь между тем, чтобы считать, что от транквилизатора у тебя крыша на место не вернулась, и тем, чтобы поверить в это. - Князья живы. И их кластерные хранилища тоже. Я бы заглянул туда… Однако я копаю тот же самый тоннель с другой стороны и рано или поздно приду к тому же. - Ты тоже жрец проклятых богов?! Я не вижу, чтобы ты был таким же, как они, - Пеппи мотает головой. - Нет, не может быть. - Я заурядный монах и капельку - исследователь. Я занимаюсь тем, что изучаю культуру предков, легенды и культ свергнутых Гайвара и Лайелли, все элементы древнейшей истории, затерянные во времени. Я нахожу свидетельства, факты, выясняю истину, раскрашиваю белые пятна истории. Я вынужден заниматься этим один – никто из моих знакомых кахири не разбирается в электронике и магии одновременно. А одному часто сложно понять принципы старой технологии, воздействовать на неё, не будучи магом, чтобы исправить её. Много воды утекло, а она всё думает думы давно минувших тысячелетий, запрограммированная на то, что уже давно минуло. - Зачем изучаешь? Ради чего? - Чтобы гайварисики не нападали зимой, чтобы улуг-улы не сваливались на нас из разрывов реальности, чтобы части Вахравы больше не имели квоты восставать на убийство. Чтобы это изменить, нужно докопаться до сути событий и явлений – в этом моя задача. - Что ж, у тебя получается эффективно. Страж не прикончил нас. Ты умеешь разговаривать с ними и отдавать приказы. Это больше, чем обычный «исследователь». - Я очень продвинутый исследователь. Если об этом узнает Синклит – я мертвец. И я не могу понять, на кой чёрт они назвали богиней то, что является бесформенным агрессивным существом, не имеющим никакого пола. Эта загадка тоже не даёт мне покоя. В этом должна быть какая-то логика. - Почему-то сейчас у меня стойкое ощущение, что я впервые в жизни слышу правду. - Бомба в тебе – чтобы ты не досталась никому другому. Чтобы никто не понял, что ты умеешь. - Дей, я не хочу занимать тем, чем занималась прежде, даже ради таких высоких целей и из-за того, что это просишь ты. - Тебе не придётся заниматься тем, чем ты не захочешь. Я даю тебе такое обещание, если смогу забрать с собой на Вахраву. Ты выберешь то, что тебе покажется наиболее интересным. Я научу тебя всему, что знаю сам. - Я отлично понимаю, что обязана буду дать что-то взамен. Что это будет? Какова цена? Я вспоминаю, что дали мне взамен мои ученики. То, что они помогают мне тем, чем могут? Через льену в них втекает энергия для шайе, наши мысли не знают, что такое расстояние. Они участвуют в моих авантюрах и преступлениях… Боюсь, не отдают ли они слишком много – самих себя? - Цену ты имеешь право назначить сама. Мне кажется, она не из тех, кто будет верить таким заявлениям, и правильно делает. Все без исключения предлагают бесплатный сыр в мышеловке. Один раз угодил – увязаешь навсегда. Так случилось с Долсой-Шином, и с Гриниасом, и с… - Почему ты коснулась моего лица, прежде чем начать говорить? - У шемов пространство вокруг глаз и лба – табу, - после паузы отвечает она. – Они не разрешат без колебаний притронуться к нему кахири, которому они не доверяют, который им безразличен, чужд или враждебен. - Думаю, у всех так. Она замолкает. Шуршит чем-то. - Слушай, ты умеешь целоваться, как люди? – деланно беспечно спрашивает она. - Я примерно представляю, как это должно быть. Она беззлобно фыркает. Поцелуи с людьми. Кахири, перешедшие в людскую форму, в большинстве своём не любят это делать, говорят – противно и глупо. Я вспоминаю существо с глазами, в которых неизменно горел холодно-розовый ломкий лёд. Когда я держался за него, то ни за что не оказывался в поистине безвыходном положении. Был тот, на кого я бездумно мог переложить половину забот и не опасаться ничего. Я был уверен в его силе и разуме, в устремлении его души. Я знал его вдоль и поперёк, как и он - меня, и от этого мы нуждались друг в друге ещё сильнее. Или, может, мы всегда были тайной друг для друга? Никакой скуки. Никакой лишней власти. Или наоборот, мы игрались с этой властью, как хотели? На нас было страшно смотреть, когда мы вмешивались в сражение. - А ты – умеешь? – спрашиваю я, потому что она хочет, чтобы я спросил. - Ну… - снова мнётся Уиррен. – Хотела бы я сделать это по собственному почину. Чтобы понравилось. Тебя приятно трогать, правда. Шрамы мне вовсе не мешаются. Да, конечно, она дотрагивалась, чтобы попытаться вылечить меня. И немного страшно думать и предполагать, что представляли собой её предыдущие поцелуи, если она выражается таким образом. Вот бы увидеть сейчас её ауру, что с ней творится, какого она цвета. Чтобы понять до конца. - Хочется, знаешь ли, напоследок попробовать, как это бывает, - пространно и даже грустно произносит она. – Проверить, буду ли я что-то чувствовать на этот раз или разницы не возникнет. - Ты же совершеннолетняя? - Совершеннозимняя! – язвит она. Меня тут же разбирает смех. Но Уирко всё-таки добавляет: – Мне четырнадцать кахирских. - Аналогично. Она явно удерживает при себе «выглядишь старым!» - Если хочешь, ты можешь меня коснуться. Я в ответ не буду тебя трогать, если только сама не попросишь. Я стягиваю футболку через голову. Не знаю, она сейчас смотрит, разглядывая, или колеблется. - Только не говори, что это «список смертника». Мы выживем. - Наверное, да… Если уж тогда выжили. И, раз уж ты согласился… Она сразу решает сесть более удобно, седлает мои колени. Её ладошки опускаются мне на грудь и чуть сжимают. Она гладит, неторопливо мнёт, ласкает, иногда чуть впивается ногтями. Это даже приятно. Особенно, когда она невзначай задевает соски. Её рука спускается ниже, проводит по животу, обходя стороною линию пластыря. Оставив это, принимается за плечи - массаж, в данном случае ничем не отличающийся от беззастенчивого и приятного облапывания. Возвращается к соскам. Неосторожный щипок – и на этот раз меня буквально пронзает молнией резкого и острого наслаждения. Но она никак не комментирует, что я вздрагиваю, и продолжает. Никуда не торопясь, слегка прихватывает пальцами оба соска, задумчиво трёт, затем тянет, и снова сжимает всю мышцу груди. Возбуждение прокатывается цепью по следам мурашек, охватывает руки, плечи, спину, ягодицы, в штанах предсказуемо напрягается член. Уиррен сидит практически на нём. Трудно такое не заметить. - Это довольно чувствительное место, - замечаю я, сглатывая слюну. - А если я его лизну, ты совсем взорвёшься? – почти задорно спрашивает она. Ага, издевается. Выпускаю воздух сквозь стиснутые зубы. Но зато становится ясно, что ей действительно нравится процесс. Она пересаживается повыше, сближаясь на расстояние поцелуя, и на сей раз определённо чувствует мой затвердевший член. Коротко касается своими губами моих, медлит, застыв на секунду, но не заходит дальше и отстраняется. Она сжимает меня бёдрами, приникает плотнее, скрещивает кисти за моей шеей - я оказываюсь в её объятиях. - Даже не знаю, что делать дальше, - признаётся она. - Попробуй поцеловать в шею, это по-кахирски. Могу показать, как надо. - Давай. Я нащупываю и очерчиваю линию её нижней челюсти, склоняю голову набок и аккуратно целую чуть ниже уха. Она задерживает дыхание и застывает на мгновение. - Это… это очень здорово ощущается, - кажется, её дыхание всё-таки перехватило само собой. - Потому что ты шем? - Вряд ли. - Сделаешь так ещё? - Почему бы и нет. Она расслабляется на мне, подставляет шею. Не уверен, что всё сделаю правильно, но нужно попробовать. У людей тонкая и гладкая кожа, и кажется, будто у неё есть какой-то трудноуловимый вкус. Я целую осторожно, одними губами. Я не могу видеть и не могу воспользоваться талслу для получения информации, но чувствую с ослепительной ясностью, что ей действительно приятно. Словно в подтверждение, её пальцы впиваются мне в плечи. Довольно сильно, но через мгновение она осознаёт, что делает мне больно и прекращает. Между поцелуями я из любопытства пускаю в ход язык. Немного, несколько раз. Когда я надавливаю им чуть сильнее, Уиррен вздрагивает. Молчит, а я вслушиваюсь в её дыхание, остановившись. В знак того, что всё в порядке, она рассеянно гладит меня по плечам. Она, скорее всего, даже не задумалась о совершённом жесте. Сконцентрировавшись на ощущениях, всего лишь попросила таким образом, чтобы я продолжил. В том месте, где сидит на мне, где соприкасаются наши тела, становится очень жарко и порядком влажно. Интересно, а если аккуратно пустить в ход зубы, то как оно будет для неё? А ещё люди всасывают кожу в рот, чтобы оставить след. Я прохожусь языком под горячим ухом, чуть надавливая. Моего лба слегка касается тёплый железный штырь, торчащий из её черепа. Мне бы хотелось дотронуться до неё руками, почувствовать как целое живое существо рядом с собой. Узнать, есть ли мурашки на её предплечьях, и были ли мои поцелуи настолько хороши, что мурашки обнаружились бы даже на её голенях. - Вы чего тут полизываетесь ни с того, ни с сего? – раздаётся хмурое сильвино от входа в комнату. С ней снова мягкие тапочки и запах крепкого кофе. - Тут же люди ходят. И адоптер спокойно чапает дальше в глубину своей лаборатории. Это даже не замечание, и никакого осуждения в её голосе нет. Она зевает. Увиденное её, в общем-то, совершенно не волнует. Уирко смущённо слезает с меня, явно покраснев, как помидор. - Уже утро. Надо было раньше, - добавляет Сильва. – А то сейчас понабегут сюда разные… Что же, она обещала тем людям, которые пришли по мою душу, что я приду в себя в мгновение ока. Никогда не оправдываю ожидания, что в положительном, что в отрицательном смысле. - Есть хотите? Вам скоро принесут завтрак, я распорядилась. Уиррен берёт меня за руку и пожимает ободряюще. Стресс, гнездившийся в уголках души, немного уменьшается. Фактически до состояния, в котором я могу дышать, не сглатывая каждый раз упрямый комок в горле. Теперь я слышу тебя, Уиррен Предгрозовой ветер. Звуки нарастают, обретают плоть. Я не наткнусь на тебя, как на какой-нибудь стул или как любого другого затаившегося человека, даже если ты обернёшься неземным молчанием и перестанешь выделять тепло. Я всегда буду знать, где ты. - Сначала я думала не говорить тебе и не спрашивать, - тихо произносит Пеппи. - О чём? - Там, на Круче, когда ты был в полнейшей отключке, я подсоединила к тебе усы стационара. Показания всегда автоматически оказываются у меня в голове, и я не пропускаю ничего. И в этот раз не пропустила. А когда ты стал приходить в себя, они мигнули и изменились на стандартные. Ты изменил показания на обычные, подделал их. Плохие новости, конечно, но что теперь сделаешь? - Понятно... - Мы всё ещё держимся за руки. - Только не говори никому. Все кахири рождаются разными, а мне, видимо, повезло словить "гиенье бинго". - По крайней мере, одна из систем не функциональна. - На самом деле... трудно сказать. *** Уничтожать. Маленькая женщина с синей кожей, с боевой раскраской из белой глины, нанесённой пальцами. На поясе – юбка из коричневых кожаных лент и волокнистых, лохматых верёвок. Нож. Копьё. Мелкие ярко-красные и ярко-жёлтые перья тропических птиц в чёрных волосах. И традиционный взгляд – зелёный неон. Неужели вы думаете, что я способна только уничтожать? Добывать себе победу лишь убийством, разрушением, беспринципной атакой? Иметь один-единственный режим работы? Мои сёстры умирают. Я не могу заменить собой их всех, переместиться в каждую точку битвы, чтобы не дать им умереть. Но ведьмы-ведуньи всё не отдают роковой приказ. А боги – молчат. Наша крепость горит огнём. Стены изгрызены им, колья обрублены. Рыжие, как муравьи, мужчины затекают во внутренний двор. Голубые тела лежат под их ногами. Призванный воин из чужого племени, выше всех прочих на две головы. Цепочка вымытых и высушенных черепов мелких грызунов болтается на загорелой, красноватой мускулистой груди. Равный. В воздухе – гарь. За моей спиною, сгорбившись, - оставшаяся в живых старая ведьма. Её бледные глаза слезятся от дыма. Я стою, не шелохнувшись, как самое прочное дерево в лесу, что выстоит в самую страшную бурю, которая сломает весь прочий лес, но не его. Призванный воин идёт медленно. Я загнана в угол. - Дей Каллисто, даже если ты убьешь меня в поединке, то ничего не изменишь. Твоё племя мертво и порабощено. Убивать. Уверен, что больше ничего я не умею. У него улыбка победителя. - Неужели ты думаешь, что это и правда всё? – произношу не дрогнувшим голосом.- Я – это племя. Это племя – я. Каждая из них. Живая. Глаза воина опускаются и он замечает, наконец, два косых, почти затянувшихся пореза на моём животе. Симметричные, как брови. На моей ладони – россыпь маленьких, кроваво-красных шариков. Икра, которую нельзя раздавить или съесть. Воин соображает слишком долго, пытаясь проанализировать, понять. Я бросаю шарики. Он упустил момент, их не остановить, потому что их полёт невидим, а цель - непредсказуема. Но он успевает воздвигнуть мгновенные щиты вокруг каждого тела синекожей женщины. Ничего не проникнет внутрь, идеальная дзета. Тогда воин снова думает, что просчитал меня и опередил. Круглые капельки крови, точно пятнышки ягодного сока, точно крохотные болотные цветки – одновременно расцветают на лбах краснокожих низкорослых мужчин, собравшихся тут или находящихся недалеко. Важнее всего – количество. Ваша проблема в том, что синекожих, переходивших в мир иной в течение многих лет, в любом случае больше, чем вас живых. Воин резко оборачивается, вглядывается в обескураженные лица своих подопечных. Его искажает безмерной яростью точно также, как их искажает боль неизбежного изменения. Они падают на землю. Вирус забирается в их клетки, расталкивает молекулы, выстраивает атомы. Красное превратится в индиго. Мёртвые сознания станут живыми, перепишется старое и угрюмое, обитающее тут с самого начала, растворится в химическом шуме. От этого нет лекарства и не будет, потому что это – я. Они встанут снова – мои сёстры… Сухая ладонь старухи сжимается на моём плече. Слёзы облегчения душат её. Она верила до последнего. - Боги запретили мне убивать сегодня, но не запретили давать жизнь, - мои слова -каменные глыбы, слова - калёные стальные тросы, которыми дрейфующие астероиды связывают в системы. В них подавляющая мощь. И бешенство высокого воина напарывается на них точно также, как его живот в последующей ожесточённой схватке напарывается на моё копьё. В отличие от него, я не улыбаюсь даже тогда, когда побеждаю. Я пробую на вкус кусочек его остановившегося сердца. Торжественно разделяю его между старейшинами. Путь сила врага войдёт в них. Ни один краснокожий не захватит синекожую в рабство, потому что краснокожих больше нет как вида. А после – я в одиночку сношу и разрушаю до основания все вышки наблюдающих богов. Они больше не смеют перечить.