Ведь нет защитников тебе

*** Зачем он пришёл снова, лёг в его постель. Вернуть вещи? Нонсенс. Он спит. Пришёл, как обещал, проверил диагност, оставил на столике еду, и растянулся… нет, свернулся на второй половине, как в прошлый раз. Он похож на маленького, заброшенного всеми ребёнка. Которому уже нет дела до того, кто полюбит его. Он лишь пытается выжить. Как и сам Клэбер. Нэхи оживляет экран диагноста, который крылышком мотылька тотчас зависает перед ним. Показатели улучшились. Этот подлец хорошо работает, как и его собственная бойцовская кйонда. Над ним всё равно что поработали дорогими индивидуальными заклинаниями. Собственно, с ним всегда так и происходило, без высококвалифицированной помощи он не болел никогда. На полу аккуратной кучкой валяется одежда. И, судя по ней, змеёныш снял с себя абсолютно всё, как и вчера. Осталось только тонкое покрывало, под которое он забрался. Любопытство до добра доводит редко, но Нэхи не может ему противостоять. Он колеблется – ведь ему больше незачем видеть это существо. В чём он хочет убедиться, заглянув туда? Рассеять последние иллюзии? Возродить их? Безразличие было бы лучшей реакцией. Стараясь не разбудить, он осторожно тянет ткань на себя, обнажая спящего. Поддерживающего поропласта уже нет. Кто ему разрешил снять его так рано?! Хотя, послушается он кого-то, как же. Клэбер пытается вспомнить, какие конкретно черты его привлекали раньше, дурманили разум, что именно ему так хотелось потрогать, попробовать языком или руками? Что преобразилось в один миг, обозначенный границей жизни и смерти, рассыпалось в ничто в его глазах, а во время психоза было наполнено смыслом и было таким желанным? Нет ничего конкретного. Не за что уцепиться. Это обычный, далеко не симпатичный парень. Так выглядит среднеарифметический подросток, учащийся на воина, которому в наследство от родителей досталась фигура с тонкими костями, но с быстрыми рефлексами. Будто он кахири из племени с суровыми обрядами совершеннолетия, заставляющими покрывать всё тело посвящаемого шрамами самых разнообразных форм. Нарисованная чешуя, даже на пятках; лучи электрической звезды, розовая шаровая молния, взорвавшаяся у него на открытом боку; огненные лепестки полос, обнимающие знак Аохиджи, спускающиеся к запястью и белеющие браслеты у основания кистей. В отличие от трещин на старом фарфоре, они олицетворяли беспощадность жизни, а не торжество разрушения. Тот милый, сладкий юноша-человек, с которым Клэбер переспал неделю назад, смотрелся бы рядом с Деем как свежая лилия рядом с пустынным кактусом. Нет, есть, конечно, любители кактусов, но… у кого-то всё-таки слишком много шрамов. - Сука. В тебе же нет ничего особенного, - шепчет со злым разочарованием. Он чувствует себя жестоко и несправедливо обманутым. Золотые горы, подёрнутые туманом искажения, всю дорогу были лишь радиоактивными холмами золоотвалов. Золушка – не от слова «золото», а от слова «зола». Как он мог перепутать? Зачем заставили его перепутать?! Гиена ёжится, лишившись покрывала, просыпается. Потягивается, пуская по кровати лёгкую дрожь. - Лайеллины кости, сейчас середина ночи, - ворчит он. – Самое время будить! - Катись из моей жизни. Прямо сейчас, - отрезает Нэхиэль, дрожа от ярости. - Что ты забыл в моей комнате? Дей садится, хватает свои окуляры, подкручивает на них что-то и вешает на шею. - Окей, - капитулирует он без ненужных препираний. Вот сейчас он встанет, соберёт вещи и уйдёт. Нет, надо высказать ему всё, он так легко не отделается! - Я ничего не чувствую. Ни любви, ни желания, ни ненависти, ни цели в будущем, к которой я так стремился. Ты всё во мне выморозил. Выжег, - практически выплёвывает тигр. Тот замирает, так и не покинув кровать: - Разве ты не сообщал мне об этом раньше? - Я ничего не хочу, - продолжает тигр. - Карьера? Удачное место, приложение моих сил и талантов, должности в отрядах и подле дуумвиров… Я не вижу в этом смысла. Никакого. Ты разрушил мою жизнь. Меня больше не волнует то, что было раньше важнее всего на свете, превыше всего… А вместо ничего не появилось, и во мне образовалась эта страшная пустота, с которой мне придётся существовать. Объяснять отцу и менторам, куда делся мой пыл, мои стремления, куда вообще всё делось! Я – механическое создание, которое просто будет выполнять то, что должно до конца своих дней. Из меня вышел токсин, распаляющий во мне страсти, но, уходя, он забрал с собой больше, чем принёс! Он забрал всю мою энергию, развеял её по ветру. Теперь ты доволен? В яркой зелени нет ответного гнева. Там что-то потухшее, уставшее и тоже – будто разочарованное. - Некоторые используют секс как оружие, а изнасилование – как крайний способ выразить свою ярость. Это способ унизить и морально уничтожить жертву. Самое недостойное оружие, которое только можно выдумать… - вот что в его глазах: не находящая выхода злость на самого себя. - Так получилось, что я знаю разрушительную мощь этого действия по собственному печальному опыту и всё же решился его использовать. Это самый глупый и отвратительный поступок в моей жизни. - Что ж, уничтожения ты добился, - резюмирует Нэхи. – Ты меня действительно сломал, и отлично это понимаешь. Запоздало сожалеешь и поэтому ночевал со мной в моей же постели две ночи подряд. Что теперь будешь делать со своей чувствительной совестью? Вздох, костистая пятерня по вахравской привычке занавешивает лицо густой гривой. Там-то сенсоры позволяли ему сканировать всё вокруг, и необходимость в хорошем обзоре посредством глаз была неважна. На станции он от этой привычки избавился, но вот опять – вернулась. Чёлка, напрочь закрывающая обзор, словно в этом обзоре нет необходимости. Тот давний момент, когда Дей проверил почему-то именно касанием, спит ли он. Чуть мигающие окуляры на шее, а не на глазах или макушке, как обычно. Кровавая нитка длинной раны, затерявшаяся в гуще гривы. Клэбер неслышно и медленно подносит пальцы к кисти с чёрными ногтями, лежащей поверх покрывала. Прикосновение, и лоа-таш вздрагивает от неожиданности и от понимания того, что, кажется, тайное стремительно становится явным. Вот оно что… Всё ясно. - Это то, о чём я думаю? – произносит Клэбер. – Насколько плохо? - Я слеп хуже, чем летучая мышь, Нэхи. Однако не расслабляйся. Лапа аохиджита мгновенно оказывается напротив его лица, и Клэбер получает болезненный щелчок по носу. Так быстро и точно, что сай-таш не смог ни заметить, ни среагировать. - Да, я до сих пор та ещё сучка, как ты выражаешься, - хмуро и как-то блёкло роняет Дей вместо того, чтобы язвительно прошипеть. Выдерживает паузу. И, не дождавшись ответной реплики, добавляет: - И где же радость? Почему я ощущаю грустное сочувствие? - Теперь мы не сможем честно определить, кто из нас лучше. - И раньше не могли. «Разве всегда мы шли ноздря в ноздрю? Мы слишком разноплановые бойцы, но мы упрямо пытались выяснить, проверить, чей профиль убивает лучше… А теперь любые выяснения будут несправедливыми». - Это хуже, чем быть изнасилованным, - произносит Нэхи. Его ярость испаряется. Ведь он отомщён самой высшей силой судьбы. Преступник наказан. - Я знаю. Теперь, когда он в курсе, зелёный взгляд выдержать сложнее. Дей проводит подушечками пальцев по его щеке, а Нэхи почему-то не находит причин, чтобы тут же отстраниться. - Я могу вернуть тебе твоё тепло и былую энергию, однако это не вернёт мне зрение. - Вернуть тепло? Если это лишь потому, что тебя мучает совесть, то я откажусь от таких подачек. - Неужели ты не чувствуешь разницы? - Cкажи прямо. - Я умею не только разрушать, но и восстанавливать утраченное. - После того, как твой яд довёл меня до самоубийства, ты заявляешь, что всё исправишь?! – выпаливает сай-таш, вновь теряя самообладание. Приготавливается к ответному залпу. Ни тени гнева не промелькнуло на лице шема, злые глаза не впиваются в его атма. Настолько тихим Нэхиэль не видел его никогда – гиена при разговоре с ним не сорвался ни на одну фирменно-резкую фразу. Невиданная ровность, все нападки рассыпаются о его неколебимую, какую-то монастырскую застывшесть. Нет смысла на него орать. Он сам вынес себе вердикт. - Зачем ты вылизывал мои раны? – сбавив тон, осведомляется Клэбер. – В этом не было ни малейшей необходимости. - Извини. Я пробовал восстанавливать. Без спроса. Через контакт крови и воды, как аохиджит и шем. У меня получалось. - Это невозможно. Ты сам убеждал меня – сенсоры не действуют тут, и уж тем более не проникают в чужие тела. - Значит, твоё тело мне больше не чужое. Ненавидь меня, мсти, используя любые средства… Или дай помочь. Вернуть всё назад. «После всего того, что мне пришлось испытать? Ты ничего не сможешь исправить, наивный Налла-пама». - Не хочу становиться тем, кем я был до. Я могу сейчас оглянуться и посмотреть на себя со стороны, понять, какой путь я проделал. Сам. Через этот ад. - Не переделывать. И не возвращаться, - с этими словами Дей пересекает границу его личного пространства, переместившись вперёд и опёршись руками о его голые бёдра, нос к носу. Столь неожиданное перемещение заставляет Нэхи инстинктивно отшатнуться и на мгновение растеряться. Шема это не смущает, он тянется за ним и осторожно целует его в губы. И за этой осторожностью прячется что-то ещё. Оторвавшись, он выжидает момент, за который Клэбер может толкнуть его от себя подальше, принять другое решение. Но тот не поступает так. Тогда Дей целует его снова и на этот раз по-настоящему, раздвигая губы, чуть дотрагиваясь языком. Так, как делают шемы, когда кого-то хотят. И Нэхи отвечает ему. Эта страсть проникает в сай-таша вместе с поцелуем, помнящим вкус его крови и слабости. Будто внезапный, порывистый ураган, завертевший высокую траву в уснувшем поле. Ураганчик, обещающий приход летней бури с молниями и ливнем. - Тебе ведь это нравится, - прерывается с лёгким удивлением Нэхиэль. – Так почему ты раньше не… Не договаривает, потому что получает поцелуй в шею, чуть пониже уха. И кожа, до которой Клэбер дотрагивается, бархатно-шершавая, а вовсе не гладкая, в промежутках между бесконечными шрамами. Гибкое и горячее тело придавливает его к кровати, не сомневается в том, что собралось сделать. То самое наслаждение, которое забиралось в него по открытым ранам, теперь проникает в него везде, где он соприкасается с шемом. Он не задумывается о том, что будет дальше. Он отдаёт страсть взамен страсти, умножая огонь. И совершенно не знает, откуда у него взялась энергия, чтобы чувствовать всё это. Она вливается в него, не оставляя места боли. Закрывая демонические глаза, Дей обещает, что по сравнению с тем блаженством, что Нэхиэль испытает сейчас, ужас происшествия в душевой и его последствия покажутся бледным миражом, случившимся сто лет назад и не с ним. И эта странная фраза напоследок: «теперь я точно знаю, как не причинить вреда». В полуночном, полуутреннем свете кожа шема чудится голубой, с разводами белой краски, нанесённой пальцами. *** Сильва верно поступает, что практически не показывает носа из своего бокса. Она всеми способами должна остаться в стороне от конфликта. Но мне необходимо услышать её мнение – в международной политике я разбираюсь не так хорошо, как хотелось бы. Точнее – не разбираюсь совсем. - В который раз за эти несколько дней, Деймос, что-то в тебе опять изменилось до неузнаваемости. И это – не одежда! Знаешь, нормальное существо после того, что случилось с тобой, впало бы в многомесячную... нет, многолетнюю депрессию. А ты сразу, миновав на хрен этот этап, начинаешь учиться жить заново,- произносит она вместо приветствия, наливая себе обжигающий кофе. Я чувствую его запах. По звуку, с которым он наливался в чашку, я определяю его температуру – впрочем, как и любой человек. - Я не за этим пришёл. - Понятное дело. Садись, кресло на шестьдесят градусов влево, два шага, - Фроста прихлёбывает из кружки. Я нахожу кресло. – Сперва возьми это. Она что-то суёт мне в руки. Что-то, похожее на толстый терминал с выпуклыми кнопками по бокам. Я машинально провожу по гладкому экрану, и вздрагиваю: он внезапно вспучивается каким-то закорючками, выступающими шишечками, шершавыми зонами и полосками. Ни одной из них я не знаю, это не буквы в привычном для меня исполнении. - Да, - подтверждает лайвахири. – Это то, о чём ты думаешь. Этот терминал для слепых. Позже я расскажу, как этим пользоваться. А сейчас о насущном… Ситуация, мягко говоря, нехорошая. Мы имеем на руках официальную версию властей, преподносимую как несчастный случай, неотвратимую и стихийную трагедию. Гибель Кручи. Не знаю, сколько спаслось людей и кахири, кроме вас. Наверное, их тоже ищут, но ваша дислокация им точно известна. Три выживших свидетеля произошедшей резни, фактического геноцида на территории Нью-Исина. Некоторые погибшие жители Ведьминой Кручи являлись гражданами Вахравы и при этом не считались преступниками, то есть не теряли своих гражданских привилегий и прав на дуумвирскую защиту в случае любой агрессии. Этого свидетельства достаточно, чтобы заложить тонну шлакоблоков в и так достаточно прочную стену недоверия между нашими мирами. А если дуумвиры ещё и узнают про то, с каким упорством лайвахири принялись за поиск эквивалентного оружия, способного работать в наших условиях… Если, конечно, исходить из твоих предположений о намерениях людей. Реакция дуумвирата и Синклита, соединённая в решении Малого совета, будет незамедлительной. Перед лицом внешней угрозы их трения могут стать не столь значительными. Лайвахири невыгодна консолидация правящих князей и землевладельцев Вахравы, и не нужно, чтобы они были предупреждены. Это может быть ответом на вопрос, почему им потребовалось убить всех и каждого с Кручи, выследить и добить. Если отставить в стороне мысль о том, что они просто захотели избавиться от контрабандистов и работорговцев на своей земле. Теперь правительство попробует добраться до свидетелей дипломатическим путём. В дело уже вмешались консульства, наше и их. И кажется, оба консула стараются, чтобы дело не дошло до дуумвиров и глав. В любом случае, мы должны решить, кому что сообщать и как, и к чему это приведёт. Показания не должны отличаться. - Тебе нужно держаться от нас подальше, - говорю я. – Чтобы остался хотя бы один человек, который всё знает, но находится вне подозрений. - О, Дей, мне всегда это удаётся вне зависимости от обстоятельств, - лукаво хмыкает она и роняет: – Так что же в тебе изменилось, дитя Бездны? О чём вы так громко спорили с Рифой пять минут назад? - Мы не спорили, а беседовали. Она любит громко говорить. Я разобрался с льену. Усилил их, чуть изменил конфигурацию. И они не просто бесперебойно работают между спутниками и мной на Хайклоу - они будут делать то, чего никогда не делали. Её лукавство пропадает, сменившись привычной серьёзностью и проницательностью. Она догадывается: - Настолько глубокое соединение? «Чужие глаза»? - Считаешь, я попросил слишком много? Нельзя было так? - Не мне решать, - качает светловолосая головой. - Это дело касается исключительно акил-хокаси и его спутников. На что они готовы ради друг друга. Мысль, которую я давно откладывал на потом, всплывает, и я озвучиваю её. - Сильва, тебе не бывает здесь одиноко? На своей кафедре на Вахраве или в лаборатории. У тебя есть друзья среди людей? Или ты окружена одними безликими коллегами, с которыми нет желания иметь ничего общего? Пауза. - Послушай, Налла-памма… - серьёзно произносит она. Надо же, по фамилии. Почти официально. – У такой, как я, должно быть много друзей. Это залог выживания. И я не обязана представлять их тебе, верно? Ты видел одну мою подругу, когда мы делали паспорт. У другой я добыла по дешёвке вот это, что ты сейчас в руках вертишь. Мне надлежит держать свои знакомства в секрете и не болтать о них, даже при тебе. У стен есть уши. Кажется, я краснею. С одной стороны обидно, а с другой… - Но всё же, Силь, - продолжаю я мягче, чем прежде, несмотря на её неожиданный колкий выпад. - Ты не сказала главное. Тебе одиноко? *** Наале и мне пришлось переодеться в стандартную форму станции. Для Пеппи и Тильды такой роскоши не предусматривалось (вторая вообще демонстративно завернулась в больничный халат). Уирко в выстиранной и починенной старой одежде, в которой ходила ещё на Круче. Смотрелось постапокалиптично. Зачем нам вообще решили показать встречу двух консулов, нашего и людского? Они нас видят, это точно. Когда обратятся, то включат звуковую передачу. Кто ещё видит-слышит и нас, и консулов, оставаясь неузнанным? Сколько ещё заинтересованных сторон? Прокурор, судья, присяжные, адвокаты – или как там у них всё устроено в судебном картеле? Голограмма чужого консула состоит из оттенков осеннего леса, словно пропущенная через жёлто-оранжевое стекло. Седые волосы зализаны назад, лицо, предполагавшее наличие множества морщин, их не имеет в должном избытке и выглядит каким-то странным, будто опухшим против своей естественной формы и неживым. Он прячет свой живот за каким-то сложноскроенным пиджаком – или это куртка у него такая, не пойму. Консул нашей стороны мосласт и похож на печального осла. Только глаза у него не печальные вовсе, а какие-то чёрные нечитаемые пуговицы. Я бы хотел забраться в его мозг, как в былые времена в Ар-Асеже, и выцепить оттуда наверняка, что же он скрывает. Несколько кахирских солдат, по прямому назначению призванных обеспечивать охрану портала, загораживают собой закрытую входную панель. Где вы раньше-то были, при настоящем нападении? Как знали, что не по их душу, что портала и чарлаинов ничего не коснётся. - Почему тут посторонний? – осведомляется стереограмма человеческого наблюдателя, проверяющего, наверное, все ли на своих местах. Его палец упёрся бы Наале в лоб, будь этот молодчик материален. - В документах сказано – «биологический симбионт», - произносит женским голосом слабое прерывистое мерцание из-за его спины; образ, частично пойманный камерой. – Успокойся, это в порядке вещей. Нам достаются выжимки из разговора, редкие звуковые дорожки. Только то, что положено. Держать в тёмном помещении, в неведении, запугивать отсутствием информации и контроля над ситуацией. Неужели думают, что я не умею понимать речь по губам? Медведица смотрит. У неё отличное зрение, и мне не надо просить её каждый раз переводить взгляд на что-то конкретное, она делает это инстинктивно, сама. Я озвучиваю для всех: - Это говорит Абельдер, чужой… «Одному из них вскрыли горло скальпелем, двоих застрелили, третьему взорвали голову. А ещё одного задушили, хотя броня подразумевает всестороннюю защиту от этого действия. Варварское нападение на представителей Надзора, патрулировавших данный ярус, район, и действовавших согласно инструкции. Они увидели, что взломан шлюз, ведущий на станцию адаптации, и вошли проверить. Нашли тела оглушенных охранников, обнаружили, что оружие пострадавших отобрали преступники. Следом Надзор попробовал устранить нарушителей, не причиняя им существенного вреда, но те дали отпор, невиданный по своей жестокости и наглости. Люди погибли при исполнении своих обязанностей. А вот этих убийц и взломщиков, незаконно проникших на территорию станции, требуется передать в руки правосудия». Наш консул Тисса-Чу: «И зачем же они врывались туда?». Тот: «Вот это и надо у них выяснить». - Мда, - мрачно произносит Пеппи. – Я знаю, что ты не стремился к забавной озвучке, но реальность сама слишком комична. - Смехотворна, - добавляю я. - Умирать в тюрьме не смешно, - цедит Рифа сквозь побелевшие губы. - Вероятность того, что мы смотрим реальный разговор, а не персональную комедию, составляет десять процентов, - высказывается Тильда. - Но в каждой шутке есть доля шутки. Светящиеся образы людей говорили и говорили, предлагали записи шлемовых и общих камер, отметали их, рассматривали данные судебной медицинской экспертизы, тасовали передёрнутые факты, сфабрикованные факты и факты обычные, словно колоду карт. Консул кахири даже не пробовал отпираться и ни разу не заявил, что рябь на видео неумело закрывает ретушь, сделанную впопыхах, и местами проскакивающую дёрганную анимацию. Всем было наплевать, дело решённое и завершённое, иначе сделали бы качественнее и лучше. Тогда почему они вообще разговаривают? Они определяют дату и форму передачи преступников, не удосужившись вспомнить, что один из них является гражданином Восточного нома, а двое, скорее всего, не имеют никакого гражданства в принципе. - Скажите, а сейчас уже должно быть страшно? – осведомляюсь я. - Да, должно быть… - выдыхает Наала, кладя мне руку на плечо. - Надо было валить, пока возможность была, - Тильда покрывается нервными вспыхивающими и гаснущими искрами, вызывая лёгкое и непродолжительное дрожание стереограмм. - Думаешь, не нашли бы? Да из-под земли бы достали в этом грёбаном городе, а на Вахраву нам хода нет, - в грустном отчаянии плюётся Уиррен и обращается ко мне: - Что ты-то не ушёл? Чего ждал? Не стоит надеяться на своих – потому что их нет в природе, «своих» этих. Одни предатели. Мы, наверное, никогда не узнаем, кто принял такое решение – пожертвовать пешками ради призрачной безопасности. Кто решил подставить нас, а кто был против или элементарно не имел доступа к информации. Сдается мне, эти предатели не отдают себе отчета в опасности разработки оружия массового поражения для кахири. Не знают о нём? Или, наоборот, что хуже, отлично осведомлены и их всё устраивает. Словно для кахири – благо – оказаться завоёванными. Как будто мы неразумные твари, а люди наведут у нас закон и порядок, а не превратят в рабов, сырьевой придаток, рабочие плантации, передвижной цирк и рекреацию. А если они полагаются на помощь в сопротивлении стихиям – то люди не смогут ничего сделать, даже если дать им все возможности. Прошло столько веков после той войны, а они так и не сподобились. Что изменилось сейчас? Они лишь уничтожат уду-улов, и вредных, и полезных, а с ними всю нашу куцую флору и фауну, всю нашу культуру и нас самих. Только жалко, что мы будем первыми. - Нам дадут слово? – мой вопрос выдёргивает наблюдателя из прокрастинирующей задумчивости. Его активности хватает лишь на то, чтобы сразу выставить вместо себя ассистентку… или такого же наблюдателя. - Зачем? – её происходящее хотя бы интересует. Локоны по бокам круглого лица покрашены в золотистый цвет зерна. Планшет, прижатый к груди. Она не знает, на кого следует смотреть при обращении – на меня или на Наалу. - Чтобы я мог им поугрожать. А как же иначе? - Не советую. Именно вас скорее всего отпустят, и наймут киллера, чтобы подстроить несчастный случай уже на Вахраве. Укол холодной спицы где-то под желудок, отчётливая и пугающая мысль - она не должна была этого произносить. Ни в коем случае. Так спокойно и тихо, возможно, с исчезающей буддийской улыбкой, спрыгивают с обрыва, отдаваясь свободному смертельному полёту. Она читает во мне это понимание, ужасную паузу происходящего. Она растворяется в воздухе, оставляя эту улыбку – я стараюсь увидеть в этом оправдание моих надежд на то, что у неё есть вариант выхода. Теперь я отчётливо понимаю, что не понимаю ничего из того, что происходит. Незнакомые люди – помогают. Те, кто призван защищать – отдают с чистым сердцем на съедение. Как определять, где кто? Это вообще в кахирских силах? И откуда появляются те, кто знают, как помочь? Что за игра ведётся и кем на самом деле, против кого? Известно лишь одно - зачем. Корень и причина всегда одни и те же, какие карты бы не сдавались, какие бы благородные и честные, прожжённые или хитрые игроки не садились бы за стол. Они делят деньги. Проблема в том, что я пока не вижу за всем этим денег и ниточки, ведущей к ним. А то бы я давно размотал моток этой грязной запутанной шерсти. И опять у моей закипающей ненависти нет объекта. Воины в дверях догадываются, что через какое-то мгновение я бы решился на прорыв. Попытаться счастья в человеческом городе. Ведь далеко не факт, что найдут, что схватят когда-нибудь. Прорваться через своих и плюнуть на всё, спасая шкуру. Пусть на чужбине, зато живой. Им удалось опередить – самозатягивающийся, полуживой на ощупь, ошейник с дистанционным управлением и встроенной матрицей распознавания действий сомкнулся на шее. Попробуй напасть – и он удушит так, что ни рукой, ни ногой не шевельнёшь. - Это временно, парень. Для твоей же безопасности, - говорит один из ташей, охранявших нас от преступников или же нас-преступников. Они ещё не определились. Я смотрю глазами Наалы на остальных осуждённых. Я будто и медведицу вижу тоже – её чувства изнутри, выражение выстраивается по ощущениям, растущему напряжению в мощных молодых мышцах. - Даже не думайте, леди, - предупреждает вооружённый таш. Гнев, который не находит точки приложения, оборачивается бессилием. Зелье ярости, кипящее в котле, но кипящее бесцельно, никому не нужное, превратится лишь в высохшую переваренную корку на металлических стенках. И эта корка разъедает сам котёл. Больше в нём ничего сварить не получится, если оставить всё так, как есть. Придётся приложить много усилий, чтобы он был готов к новому ядрёному зелью, с надеждой выплеснуть его когда-нибудь в ненавистные морды врагов. Через сколько дней мне уже придётся отшкрябывать его стенки? Или меня вместе с ним отправят-таки на переплавку? Да, я хочу умереть, но лишь по собственной воле и тогда, когда меня это устроит. И как. Разговор консулов более не интересен. Сейчас нас отконвоируют в свои комнаты и посадят под замок. Вдруг Рифа оборачивается на Тисса-Чу. Что такое её зацепило? Ему в руки передают какие-то срочные бумаги, и по лёгкой дрожи пальцев становится ясно – что-то идёт не так. Страх. Да, так. Он испугался, когда взмыленный курьер прорвался с этим через все кордоны, выкрикивая неизвестную нам фразу, прервал международную трансляцию и всучил чиновнику свой груз. Тёмный зал словно раскалывается светом пополам, уменьшенные полые фигуры каких-то реальных людей, тоже подключённых к общему потоку, выхватывает из небытия луч голографа. Немало их присутствует, однако. Громадная разнокалиберная толпа. Кто-то исчезает, появляются новые, застывшие в беспокойстве или дёргающиеся в раздражении, бесконечной гамме прочих эмоций. За минуту этот бешеный каскад изменений сходит на нет, толпы лайвахири пропадают туда же, откуда пришли, сбой в системе устраняется. И остаётся лишь одно изображение, по причине своей единственности увеличившееся до масштабов консулов. Это босая сухопарая старуха, белая, как лунь, и складчатая даже в районе голых щиколоток. Очень старая, но со сверкающим взглядом, она небрежно облокачивается на резную оттоманку на фоне зажжённого камина. То ли ночная рубашка, то ли туника сделана из настоящих сине-зелёных птичьих перьев, напоминающих павлиньи, только очень мелких. Точно – колибри, вот на что похоже. Больше на ней ничего нет, ни украшений, ни знаков отличия и статуса. Хотя сама по себе эта роскошная, дорогая и эксцентричная роба именно о статусе и говорит – он таков, что в подчёркивании не нуждается. Незащищённые ступни, непокрытая голова, пустые руки без оружия, планшетов, терминалов или пафосных кубков с вином. Её сила такова, что её не нужно подчёркивать или кому-то доказывать. В усмешке старухи проглядывают острые зубы, и желтый взгляд – такой же хищный, как у пикирующего на добычу ястреба. Ум не покрывается морщинами, если его использовать, а не ставить пылиться на полочку своих достижений. - Что, хорошие новости я вам принесла? – насмешка в голосе. - А? Пока совещались, всё прохлопали. У нас открываются рты – так переговоры не ведутся. В таком тоне и с консулами, на официальной встрече… Не на рынке торгуем. «Или… всё-таки на рынке?» – осеняет меня. Своими фразами она это и показывает для всех – изнанку притворяющегося чистым дела. Что эти дельцы не поднялись выше уровня торговцев гнилой рыбой. Сколько на самом деле здесь замешано людей и кахири? - Князья опубликовали записи нападения на Ведьмину кручу. Избиение египетских младенцев, вальпургиева ночь, битва у Костяного замка! Не побоялись выдать себя, представьте только, и тем самым выдали кое-кого другого. Недосказанное: вы не за теми охотились, кретины. Вон у вас сколько ещё сбежавших было! Упустили. И эта новость, поданная таким косвенным образом, почему-то вызывает настоящее облегчение. Кому понравятся массовые убийства? Обычно от них никакого толку, а результат всего один - горе проигравшим и неизбежная деградация того, кто их совершил. - Документы о вахравском гражданстве для Кристины Норманн и Уиррен Предгрозовой Ветер. Когда надо, мы делаем их быстро, - и опять эта довольная, издевательская усмешка. Подразумевается: это принадлежит не вам, сукины дети. Даже эта лайвахири. Вы отвергли её из своего лона, а мы приняли. - Позвольте уточнить, - здесь закралась притворная любезность. Она наслаждается происходящим? - Вашего бравого солдата задушил сквозь усиленную, исправную броню несовершеннолетний слепой кахири, проходящий адаптивную практику, причём переломы его левой руки и рёбер, а также трещины в черепе были заживлены лишь на 85 и 90 процентов соответственно. Второго вашего вояку зарезала уроженка западного нома, лишь в этом году обязанная пройти ритуал посвящения во взрослую жизнь, к тому же имеющая серьёзные повреждения головного мозга и нервной системы. А всех остальных на тот свет отправила таш последнего курса хамру, не успевши снять спальных тапочек. У вас не воины, а ходячее дерьмо! Неудивительно, что вы придумываете всякие электронные ухищрения, чтобы оправдать свою неполноценность! И как после этого будут объясняться послы и представители наших рас между собой? Да, она стопроцентная кахири. Это можно было понять и по её первым обмолвкам про Костяной замок и бойню у его стен во время той межмировой войны. Физиономии обоих делегатов – неописуемы. Надо полагать, раньше эта женщина такого не вытворяла. Никто вообще не вытворял настолько бестактного вторжения в решённое, выторгованное дело, и не использовал при этом столь сочных выражений. - Что означает это ваше… как бы помягче сказать – заявление, карро Зейде? – вставляет в, наконец, образовавшуюся паузу Абельдер. - Зейде Дед? – неверяще шепчет Наала. - Какая-то традиция получается, - бурчу я. - Всё время попадаюсь им под руку. Как там выражались? Поставьте меня в чистое поле, и – пожалуйста, со мной и там произойдёт куча всякой херни. Причём настолько масштабной херни, что дуумвиры её проигнорировать не смогут. Зейде Дед – из племён пернатых. Кречеты. А эти приятели не имеют в своём языке понятия «пол», и почему-то никак не в состоянии уяснить эту разницу в общевахравском и многих племенных. Поэтому поступили проще, устав пытаться понять или поняв неправильно: обращение в определённом роде зависит только от занимаемой должности, а не от возможности/невозможности нести яйца. Им так проще. Если обратишься не по должности – птицам это весьма не понравится. - Всё предельно просто, адары, - отвечает Зейде, оставив в стороне глумление. – Сообщение прислано на неизменяемом источнике, превратно понять или подправить не получится. Советую расходиться. Мы – не бандиты, и это прекрасно известно обеим сторонам. Никто нас выдавать не собирается. Сделали ставку на бездействие и безразличие дуумвирата - и зря. Здесь замешано нечто большее, чем мы способны узнать или додумать – я чувствую это мистическими детекторами моего бессознательного, усиками белого ворсистого мотылька. Консулы гаснут. Серьёзные, как никогда. Старуха обращает свой пристальный, орлиный взгляд в полумрак нашей комнаты. В серьёзности сейчас она не уступает чиновникам: - Я вмешиваюсь не потому, что мне якобы небезразлична судьба безымянного студента и ещё более неизвестных оборванцев. А по той причине, что я не позволю лайвахири творить, что вздумается. И уж тем более не позволю получить им то, чего они так жаждут, принадлежащее при этом номам. Терпеть не могу лайвахири с их амбициями и жадностью. Им целого мира мало! Второй подавай. Впервые вижу кахири, который настолько не любил бы юлить и скрывать своих истинных движений души. Сбивало ли это с толку противников или же наоборот, ставило под удар этого открывшегося и честного? Хе, ответ очевиден: Зейде - правитель, ей за восемьдесят и она продолжает воевать. Это не пожизненная должность. Пока ты воин и мудрец – ты достоин. - Чего ты уставился на меня, как зачарованный? – павлиньи перья отбрасывают синюю радугу. Кажется, я снова забыл моргать, пока задумался. - Нас… нас оставят в покое? - А сам-то как думаешь, глазастик? - Считаю, что мне не удастся поспать спокойно до конца своих дней. Или – их дней. Ей нравится окончание предложения. Птица улыбается: - Судя по количеству отметин снаружи и внутри, вероятность тебе пережить кого-либо из этих пузочёсов крайне мала. Дуумвиры не должны знать о Аштрейн-Таллу, но должны знать об убийствах. Будет ли им какое-то дело до этого? Нет. Если они не будут знать сути явления, его смысла и тайных мотивов, скрытых за броской личиной, их не будет волновать судьба какой-то мёртвой горстки отщепенцев и преступников. В сказки о руинах в лесу никто не поверит, они неинтересны и глупы. Однако если суть всплывёт наружу из надёжных источников, я боюсь подумать, что начнётся. Гладкость пригревшейся удавки на моей шее исчезает, я вздыхаю свободно, словно всё время этого переговорного испытания нормально не дышалось. До того, как мы приходим в себя и в итоге соображаем, что надо поблагодарить за спасение, Зейде исчезает. Дед и безо всяких расшаркиваний знает, что мы благодарны. *** - Чтобы перетащить хади Уиррен на Вахраву подальше от внимания Надзора, необходима операция для удаления посторонних предметов из организма. Карро Зейде предоставляет необходимые для этого средства и своего проверенного независимого врача, не из Ординатория. Непосредственный начальник портальной охраны. Птица передаёт информацию только через неё, не доверяя остальным посланникам или альтернативным способам. Она обращается к Пеппи. Два пера какого-то удуг-ула, приколотые в качестве знака отличия, по цвету прекрасно гармонируют с её матовой кожей цвета крепкого кофе, в серых глазах отражается девочка и её провода. У Рифы прекрасное зрение. Только большую часть времени я обхожусь без помощи – ей надо учиться и заниматься прочими своим делами, а не возиться со мной всё время. И на ум не придёт просить её просматривать нужные мне книги… Щедрый карро. Удивительно. Нежадное отношение к жизни приходит с годами? Посланница коротко кивает головой в знак прощания и уходит. - А для тебя, Дей? – спрашивает Наала с лёгким напряжением в голосе, предполагая ответ. - Про тебя она не обмолвилась. - У меня нет проблем с прохождением портала. Щедрость дуумвиров никогда не идёт в противоречие с их грандиозной прагматичностью. Достаточно того, что мне оставили: жизнь – очень ценный подарок. Вот и весь сказ. - Суки. Вот суки! - с гневной грустью проговаривает Уиррен, сжимая кулаки. - Могли бы уж и не зажиливать лишнюю горстку монет – убудет с их сахастров что ли? Значит, и Тильду оставят, как есть, раз она не собирается помирать от имплантов прямо сейчас на месте. Значит, они вообще не планируют пропускать её через портал! Почему, Дей? Потому что она лайвахири? Они же сказали, что дали гражданство и заберут её! Если она останется здесь, и за пределами станции, она никогда в жизни не будет чувствовать себя в безопасности. - Зейде Дед обещала нам всем спасение, и отдача одного, отступление, выглядит как самый настоящий обман и предательство, - молвит Наала, опустив взгляд. Лица исчезают из поля зрения, перед моим взглядом возникает пол лаборатории, весь в пятнах от пролитых растворов (готов поклясться, эти едкие «растворы» - Сильвин ужасный кофе) и кое-как заделанных щербинах от дикертанговых брызг, а также следов падения чего-то очень тяжелого и острого. Пеппи находит мою руку. Или я нахожу её? Говорю: - Видимо, правители-воины, такие, как она, не настолько хорошие торгаши, как нам бы хотелось. Смелые – да, чтобы врываться так. Но не ушлые. Кое-что у этих людей она выторговать не сумела. Я не разбираюсь в политике, но чует моё сердце – эта ситуация оказалась гораздо сложнее, чем видится на первый взгляд с нашей точки зрения. Вот и Зейде в самом начале думала, что всё будет проще, а когда вгляделась… Пеппи вздыхает: - Осколки былой жизни все остаются позади. Дурная судьба у меня, вечно разорванные связи. Сначала из семьи вырвали, потом погибли поселенцы на Круче, теперь Тильда вот… - Вы расстаётесь не завтра. Ещё есть время, - пытаюсь утешить я её. Трудно понять действие своих слов, когда не видишь реакции собеседника. - Нам нужно создать из собранных мною деталей прототип, а это небыстро. - Только о работе и думаешь, чурбан. - Неужели он не сказал тебе, для чего он всем этим занимается? – удивляется Рифа. Поднимает голову, в фокус опять попадает девочка, застанная врасплох внезапной информацией. – Неужели ты думаешь, что вся эта многоходовочка чисто из-за научного интереса? Да ему насрать на науку с самого вашего высокого небоскрёба. Всё, что его интересует – это кахири, живые или мёртвые. А в данном случае – один, конкретный. *** Не я первым вступаю в эту долину, по зарастающей и регулярно подновляемой тропе. По следам и плечам сотни исследователей до меня, по мелким догадкам, осколкам идей, по томам описаний поломок и починок великих Эггертов, попыток внедрить знания лайвахири, интегрировать в магию. Неудачи, ни к чему не приводящие удачи, открытия, считающиеся бесполезными вот уже сотню лет. Хаос гудящих разрозненных идей. Зашифрованное послание всех тех, кто мечтал об этом раньше, не менее страстно, чем я. У меня есть ключ к непоследовательному шифру, аркан, который я накидываю на мустанга величественного беспорядка учений. Консенсус долгого пути многих. Всегда находится кто-то, отыскивающий ключ и совершающий прорыв. Лайвахири давно умели переписывать информацию из одного нейрона в другой. Дорогостоящие технологии, далеко не всегда дающий нужный результат. Переписать погибающий мозг в новый… Они не могли перенести сознание. Оно умирало, а в новом мозге возникало либо ничего, либо новая личность. Лишь знания и некоторый процент памяти передавались, не более того. В участковой перезаписи информации лайвахири более-менее преуспели. Детали для прибора такого назначения находятся в моих руках. И я откуда-то знаю, как его собрать и как настроить. Лайвахирский аппарат ни за что не прощупает нематериальную часть разума кахири. Наала спрашивает, откуда мне известна последовательность символов для того, чтобы заставить работать прибор. Она спрашивает, откуда знаю языки, на которых говорят человеческие машины. Это всё ноосфера, могу предположить я. Она содержит в себе все языки разумных существ. Наверное, компьютеры, с её точки зрения, разумны. Особенно нейронные, самые сложные. Всё, как обычно. Я не могу понять, откуда идёт это знание, из каких потайных дверей оно сочится, по каким мостам вбредает заблудившимся путником в гостеприимную крепость моего разума. Я чувствую подспудную опасность от того, что даётся столь легко. Чем я должен буду заплатить в конце и кому? Я соберу лайвахирский мозгощуп по-своему, ведь у кахири немного другое строение мозга. Чтобы переместить сознание, людскому аппарату не хватает банальной магии. Я заставлю его на ней работать, без электричества. Мы работаем в шесть рук: я, Пеппи и Кристина. Глубинная диагностика собранного, бесконечная отладка, моё грубое кодирование, ошибки. Мне сложно освоить машинную условную логику за такой короткий срок. Я вспоминаю принципы рута и машин предтечь, но здесь всё иначе. Ночами я почти не сплю, перебирая в уме команды, блоки и строчки, тасуя их между собой, словно придумывая новое, слишком замудрённое заклинание. Голубые глаза с молочно-белыми ресницами глядят, моргают, не отвлекаются в светлое время суток, пока я сижу за устройством ввода. Светловолосый запах лаванды стоически держит оборону, заясняя всем и каждому, отчего нас тревожить и мешать процессу смерти подобно. Выпрашивая у ректора Мантикоры дополнительные недели пребывания тут для меня и остальных. Суля результат, который им очень понравится. Обновлённого Эггерта. Прототип. Теперь на сильвиных домашних тапочках красуются алые боксёрские перчатки. Из песни слов не выкинешь, одному справиться невозможно. Если убрать кого-то – дело встанет намертво. Моя усталость ограничена способностью Наалы держать глаза открытыми и спать не слишком долго. Огорчительно, что когда я не занят, то не нахожу себе места. Во тьме своей безграничной, непроницаемой ночи слепца я не могу получить тот поток информации, к которому привык. Терминал и его выпуклые буквы экрана – да, я пробую сосредоточиться, но почему-то не могу отвлечься от самого себя и навязчивых мыслей. Этот терминал одним своим существованием напоминает мне о том, что со мной произошло. Мне неприятно брать его в руки. Я как на иголках ворочаюсь в чёрном гробу. Понимаю, что это навсегда. Эта тьма. Во что превратится моя боль, когда выкипит вся после многих лет, которые приведут меня к смирению с неизменимой участью? В какую ярость? В какую нетерпимую жестокость? И, кроме того, думаю о том, что уже сделано для прототипа, и как этого недостаточно, что предстоит завтра и послезавтра. Как вписать в это всё предстоящую операцию для выжившего вопреки френка Уиррен. Когда Рифа, спустя несколько таких мучительных для меня дней, случайно слышит обрывки моих мыслей и настроений, просочившихся по льену, один я оставаться перестаю совсем. Ну, конечно, исключая сортир. *** - Спрашивается, зачем поропласт снимал, если опять покрываюсь синяками… - шиплю я, потирая здорово ушибленный бок. Прямо по выступающей кости таза приложила. - Блин, прости, я думала, ты уже наловчился. В предыдущие разы ты хорошо ориентировался на слух, вот я и… - …решила сделать почти бесшумный финт и зарядить со всей силы. - Будешь пререкаться, ещё заряжу! – незло угрожает Наала. Незло-то незло, а зарядит от души. Как пить дать. – Какой-то жалкий синячишка! Это всего лишь резиновая лайвахирская палка. Ты должен научиться понимать на слух, как я собираюсь двигаться. С твоей памятью это должно быть просто, составляешь картотеку звуков… - Ага, а ничего, что у всех эти звуки разные? Стили у всех неповторимые, как почерки. - Кончай жаловаться. От этой атаки я ускользаю, даже блокирую её оружие своим, обозначая его в своём слепом пространстве. А вот на обратное контратакующее движение у меня тямы не хватает. И как она проворачивает следующую подсечку, ума не приложу. Я падаю на упругую поверхность тренировочной площадки и оказываюсь придавлен Рифой, усевшейся мне на живот. Резиновая палка вкладывается в углубление под нижней челюстью. Сразу чувствую, как в этом месте начинает пульсировать кровь. - Ну? – вопрошает она. – Что теперь будешь делать? Представь, что это меч. - Но это не меч… - и взбыкиваю дикой таркой, используя последнее преимущество – природную силу мышц. Хлопок – это медведица грохнулась. Я слышу, что оказываюсь на ногах первым. Атакую сразу же. Во мраке снова расцветают звёзды. Привет, чёртовы синяки, щиколотка вопит от кратковременной боли, но я тоже попадаю, кажется. - Неплохо, блин. Давай закончим на этом, я уже с голоду помираю. Какую ушибленную часть тела она потирает? - По титьке приехало, - сообщает она. У меня что, вопрос на лице написан? - Забыла, что у людей габариты другие, неудобные. Ума не приложу, зачем им мешки с салом на груди? Вот нам не нужно сало под сосками, чтобы кормить детей. - Это ещё ладно. Вот о том, что у мужчин наружу, я промолчу. Это, кстати, больше всего обескураживает ящеров. Она громогласно смеётся. Я усмехаюсь. Хотя сильнее всего прибывших на Хайклоу пернатых и ящеров обескураживает то, что кишечник млекопитающих производит газы. Сомневаюсь, что кто-то из кахири, совершивших переход, был бы доволен лайвахирским телом больше, чем собственным. - Не сочти за бестактность, милый осьминожек. Знаешь, что меня удивляет и настораживает? Ты адаптировался так, словно когда-то был слепым уже, и проделывал всё то же самое. Скакал с палкой, учился определять движения на слух. Ты точно ориентируешься по сторонам света, всегда знаешь, на сколько точно градусов развернулся и как идти прямо. Ты всегда осознаешь свои координаты относительно неподвижных предметов. Невозможно такое проделать спонталыги. Сама пробовала. - Что-то подобное говорил Ансельм, когда разучивал со мною алфавит. Я запомнил буквы и звуки очень быстро, смог тут же прочесть текст, и он решил, что я его разыгрываю, придуриваюсь, а сам давно всё знаю. - Не сомневаюсь в твоей эйдетической памяти. Я имею в виду эмоциональную сторону. Она у тебя такой же скорости, как у остальных кахири. Психологически ты не можешь приспособится в разы быстрее, чем кто-либо другой. В среднем быстрее – пожалуйста. Но не так же! Весь мир перед тобой переворачивается кверху ногами, рушится, срывается в сущий ад, а ты всех пытаешься убедить, что нескольких дней, одной недели - тебе хватило? Я в такое ни за что не поверю. Что-то в твоём прошлом определённо подготовило тебя к такому раскладу. - Предположим. К чему ты это сообщаешь? - Потому что ты сам не дотюкаешься. Разгадываешь загадки, а улики пропускаешь мимо. Вот я их тебе и возвращаю. - Хе, - хмыкаю я. - Спасибо. После еды Рифа решает сердобольно помочь залепить наставленные её же рукой отметины, благо автопласта у нас в распоряжении практически неограниченное количество. - У тебя нога совсем лысая, - удивлённо сообщает она в процессе. – Прям совсем. - Ага, так и было изначально. - А у меня вон какая! Она торжественно ставит ступню на столовский пластиковый стул, демонстрируя. Я провожу по её голени сверху вниз. Обычная людская голяшка, как у Нэхи. - Ни то ни сё, - комментирует медведица. - Мех гораздо лучше, он гладкий и мягкий, а это как-то несерьёзно. Их мало и они толще шерстинок. Не греют! Ещё бы ей не скучать по своей медвежьей шкуре! Ведь она действительно шикарная. - Грубые остевые волосы всегда такие. - Бррр, - встряхивается она. – Тогда какой в них прок? Лайвахири странные. Посредине эволюции застряли и довольны. - Знала бы ты, какие гадости они про нас говорят. «В начале эволюции застряли – и довольны». Отсталые племена мумба-юмба. - Пошли в баню. Потрёшь мне спинку? Человеческое «сан-блок» выговорить у неё хронически не получается. Зато произнести кахирский эквивалент «баня» у неё вполне выходит. Она процентов пятьдесят своих слов теперь умудряется выцепить из общевахравского, когда не помнит аналога или отчаивается биться над произношением. В принципе, правила пиджина это разрешают. Я, как и обещал, тру ей спину, а подушечки пальцев ощущают на ровности кожи что-то странное, игру неуловимо похожих текстур. Помню, что визуально на ней ничего нет, даже мало-мальских прыщиков или чёрных точек. Наала замечает моё промедление, издаёт не нуждающийся в переводе вопросительный звук. - Твоя кйонда залечивает так, что не остаётся никаких следов? – спрашиваю я. – Настолько сильная? Или мне только кажется, что раньше тут что-то было? - Не кажется, - бросает она. - Это следы от какого-то металлического крюка. Или приспособления, на него похожего. Вот чем ударил её тот несостоявшийся суженый? И единственное ли это, чем он её ударил? Она не отвечает. Поднимается, хватает змейку душа, смывает мыло. На меня летят случайные тёплые капли, она стоит спиной. Выдержав паузу, не глядя на моё озадаченное лицо, вполголоса молвит: - Лучше обрати внимание, как мне топором в дорожной передряге по плечу заехало, но кость выдержала, и как часто в стычках на излёте саблей попадало по руках да ногам… Оборачивается. Я – взъерошенная чучундра в мыле и шампуне. Наала смеётся. - Подойди, я тебя тоже полью. Вечерами я смотрю, как моя подруга яростно и воодушевлённо играет в человечью игру, надев для этого контактные очки и перчатки манипуляции. До сна остаётся всего ничего, и я не имею никакого морального права заставлять её читать для меня очередные учебники и статьи. Я лениво перебираю подушечками пальцев по унизанному точечными символами экрану терминала, продираясь через сложный способ восприятия обычного текста. А очень часто поясняющее видео даёт гораздо больше понимания. Рифа рассуждает верно – такие лайвахирские игры отвлекают от реальности, выкидывают из неё, отсеивают дневное. Глупые, красочные, мелькающие штуки, красивые. Ленивые художественные книги, в которых принимаешь участие. Или интерактивное стереокино. Игры погруженной реальности отличаются от последнего лишь глубиной воздействия и отдачи. Стереокино не ударит тебя крошечным разрядом тока, когда персонаж умирает или получает чувствительные повреждения. Обособленный мир, разросшийся на удалённом бесплатном сервере. Маленький частный мир в большом лайвахирском мире. Интересно, придуманная локальная инфосфера в общей ноосфере – это возможно? На Вахраве? Чудесные телепатические иллюзии, закреплённые на неподвижном участке памяти носителя, базы. Физическая ткань такое не выдержит, однако, чисто теоретически… Если получить непосредственный доступ к органам восприятия изнутри адепта, а не снаружи, как в классических иллюзиях, и подменить картинки, дать в руки ограниченные рычаги воздействия… будет ли это похоже на игру? А до какой степени будет казаться правдой? По крайней мере, маленькие разряды воодушевляющего тока я могу обеспечить. - Настоящие геймеры живут в игре, - повествует медведица, не отрываясь. - Никуда из дома не выходят, и из игры тоже никуда. Все в шлемах да в безверёвочных штукенциях этих... Их нет среди других людей и в обычной жизни. Их нет для живых, они всё равно что мёртвые, заключённые в своём выдуманном плане. Будто они отдали свою душу хозяину того игрового места в обмен на то, чтобы пребывать там счастливо после смерти. Как ты думаешь, что видит душа твоего наставника-циветта, заключённая внутри тебя? Не знаю что, но знаю как. Как зимнее небо, которое рыбы видят через глазок проруби на своей замёрзшей, впавшей в сон реке. Медведица считывает этот предложенный образ из моего сознания. Мы спим на одной постели, у неё в боксе. - Тебя это правда не напрягает? – спрашивает в который раз Рифа. Она имеет в виду, что, если мы заснём в обнимку, или она притиснет меня во сне случайно к груди, как мягкую игрушку, для неё это не будет нести никакого сексуального подтекста. А вот на счёт меня она сомневается. Вдруг я до сих пор хочу чего-то большего, а нельзя? Но я не хочу большего. Мне нравится её тепло и как она прижимает меня к себе, когда видит особо приятный сон. Она мне как старшая сестра. - Правда. В тебе моя кровь, а во мне – твоя. - Мне нравится, как ты спишь. - Как я сплю? – вынужден переспросить. Слишком уж странно это звучит. - Да! Ты спишь мило. Особенно по сравнению с тем, какая у тебя насупленная морда, когда мы работаем. Небо и земля. Я уж не предполагала, что ты хоть когда-то умеешь быть милым, как и положено нормальному подростку. - Я просто в тот момент себя не контролирую! *** Не могу утверждать, что тестовый образец окончательно готов. Чтобы это понять, необходимо потестить его именно в тех условиях, в которых его предполагается использовать. И не на крысах. Не в полном объёме, а хотя быть частично, не в полную силу цыпануть по поверхности. Фиксация воспоминаний и регистрация опорных маркеров. Исходя из особенностей составных частей, аппарат должен был это делать едва ли не по умолчанию. - Загадка: как превратить гиену в кролика? Поставить над ней опыт. Это не слишком смешно, и единственная, кто прыскает, это Уиррен. Тильда волнуется. Наала не знает, за что хвататься. Хоть медведица и наблюдала весь процесс сборки, адаптации алгоритма и отладки, так в электронике смыслить не научишься. Вот в ташевой теории и практике кйонд она разбирается мастерски. Рифа здесь на всякий случай. Это занимательнее, чем сидеть на лекции по истории, которую она терпеть не может. Пеппи непосредственно регулирует электронные потоки данных. Отсутствие корпуса на еже многоцветных плат, устройств обсчёта, датчиков и непосредственных манипуляторов, закреплённых на голом каркасе, её не смущает. А у центрального штурвала захвата, коробочки меньшей по размеру и более эргономичной, с приличным экраном, стоит Тильда. Наала отключается. Мрак. Солион неприятно скользит по влажным, смазанным для облегчения контакта лбу и вискам. Искусственная кожа твёрдой кушетки, притащенной из закромов аудиторий или со склада, эдакой расширенной и умягчённой версии скамейки. - Сконцентрируйся, а то весь экран во вспышках, - говорит Кристина. - Сам говорил, тебе нужно сымитировать активность мозга кахири. Снизь частоту нооритмов, как договаривались. Вот так лучше. Дочь выполняет захват… Синхронизировано. Выбери участок. Уирко, обозначай приблизительные объёмы счёта и границы области. Теперь запускаю программу, - в недрах машины заработало жидкостное охлаждение, разгоняясь. – Отлично. Выбери воспоминание, которое собирался. Фиксация на участке удалась. Уирко, проставь опорные маркеры в характерных местах и пиках. Запускаю считывание и буферизацию. Всё в порядке, Дей? - Да. Сигнал идёт. И это почти не больно...ах, чёрт! - Ну, ты знал, на что шёл. Так, сосредоточься снова. Продвижение фронта по флажкам. Пограничные задеты и пройдены нормально. Продвижение вглубь массива… Уирко, держи крепче, не позволяй прибору финтить и затрагивать лишнее! - Стараюсь, мать Лайелли за ногу! – я почти вижу, как она морщит нос и высовывает от усердия язык, а в глазах полыхает упрямство и азарт. - Давай, сучёныш, не юли, а то я тебя! - Так, направление выровнялось. А что с самим участком? Почему поехал на деревню дедушке? Немного конкретнее, Дей, границы образа расплылись и вышли за маяки, осталось не так много, Дочери почти удалось перехва… Комната. Соломенная занавеска, защищающая от солнца. Жёлтый песок. Холодная ночь сменяет палящий день, небо ничего не знает о тучах. Плоть земли дышит в космос, не жалея жара, так же сильно, как пьёт огонь с восходом. Вот и восход. Человек, сидящий у окна. Чуть склонился над чем-то. Свет выхватывает голубые, почти аквамариновые, длинные прямые волосы, упавшие на лицо. Мелодия на неизвестном инструменте, долетающая из ниоткуда, шкатулка, серебряные трубочки и пластинки вселенной, по которым катится молоточек барабана. Магия? Магия. Конечно, что я мог выбрать? Тот, кого я почти не помню, но помню лучше всего остального. Он серьёзен. Он не улыбается. Я научился этому у него? Или нас обоих научила жизнь, кого раньше, а кого позже? Чёрные губы сложены, завершенные и аккуратные, хотя к этому и не стремились – чёрные камни на морском берегу. Иче Лин голый по пояс. На его ровном серебре кожи нет каньонов бесконечных шрамов, в отличие от моей. Он поднимает глаза на меня: - Дейноних, глянь, - на ладони блестит металлически-прозрачно паутиной катушка линейного заклинания, накрученного на основу. Я чувствую собственное удивление, издалека, из-за семи океанов памяти: - Как ты… - А вот, - усмехается он. Незнакомые запахи, сильный вкус незнакомой еды. Животные, которых я никогда не видел… Связь теряется. Концентрируйся усерднее, Дей. Никто, кроме тебя, не вспомнит. Прогулка по улицам. Размывает края зрения. Движущиеся пёстрые пятна, бело-жёлтая глина домов, арыки, опять песок и выцветшие тенты, закрывающие от солнца. - Как долго можно хотеть кого-либо? – Иче, о чём же ты думаешь, когда спрашиваешь такое... - Недолго. - А если фетиш? - И это тоже надоедает рано или поздно. Ищешь кого-то нового с тем же качеством-фетишем. - Ну, а, скажем, дружба? Та, которая... Я смотрю на него, как на дурака. - Пока смерть не разлучит их. Он спокойно отвечает на мой взгляд. Уставился так, будто ничего не происходит. Но ведь с ним и правда ничего не происходит, когда он так делает, в отличие от многих других. - Связной не появляется уже два вечера, - говорит он, отворачиваясь и продолжая путь. - Готов поспорить, его тело валяется за какой-нибудь дюной, а летучие растаскивают его останки. - Что ж, тогда придётся справляться самим. - Не самая лучшая идея, - непроизвольно морщится кагр. – Я не хочу, чтобы нас тоже растаскивал кто-то летучий и голодный. - Я – самая хитрая и живучая тварюга, а ты лучший маг на этом побережье. - Добавь, что я ещё и лучший любовник. - Ага, и это известно не только мне, - усмехаюсь я. – Половине побережья, наверное. - А то! Кто бы говорил. Яблоко от яблони, - его ответная усмешка, хитрая и нахальная. Переплетение остроумия и обоснованно высокого самомнения. Он отлично понимает, какие имеет основания для собственной гордости. Обычный, потерянный навеки день, от которого хочется безудержно плакать, не щадя покрасневших глаз. И это было, клянусь, что угодно, но только не любовь. Не смутные фрагменты, а целые куски. Штукатурка памяти тут не превратилась ни в порошок, ни в жидкую суспензию, а отваливается мощными кусками. Из этих кусков я пытаюсь составить картину, что была нарисована моей судьбой на этой фреске. Я не могу её увидеть целиком, не подниму тяжёлый взгляд. Мне остаётся подбирать то, что упадёт с неё, когда мир тряхнёт вместе со мной. В этом не было ничего и было всё. Не назвать. Нет таких слов. Слова – грязь. Потому ли я не могу понять, что это? Этому названия не придумали. Потому что придумывали люди и для людей, а разве это применишь к такому, как я? Назови это нирваной. Да, так лучше. В ней необязательно быть одному. Что за глупости, когда никто не устанавливал правила? Откуда бы им взяться, этой притче про одиночество прозревшего? Нет такого закона. Поэтому я буду поступать так, как захочу. Верность – глупое слово, когда оно применяется к частям тела. Пусть каждый приходит в нирвану так, как посчитает нужным, как у него получается. Нет никакой особой разницы, наверное – здесь, на Вахраве, находится или там. Те же движения, новизна и борьба, союзники и враги, те же аналогичные тревоги. Но там, в неосязаемом прошлом, почему-то гнездится нирвана. Вечная, ровная, завершённая в своём совершенстве, так внезапно прерванная, оборванная, точно жжение в перерезанном горле и холодное твердое лезвие в нём. Что тогда произошло? Трагедия, изгнание из первичной земли. Всё такое хрупкое. Разрушились не мы, а всё вокруг нас, пошло трещинами и развалилось. Мы остались. Но нам не на чем было стоять, и оттого мы упали. В мыслях я всегда возвращаюсь к концу, не к началу, не к временной длительности. К тому, что оставило наибольшую рану, прорезало борозду, которая видна невооружённым глазом. Остальное блекнет на её фоне. Расставание, словно варварское, издевательское отделение двух частей тела, одно от другого. Неужели это правда было так страшно или что-то преувеличивает значимость? Разве теперь меня окружает не много близких кахири, которых я тоже не хочу терять? Или это совсем не то? Нет. То. Но что-то не так с этими розовыми глазами. Почему я так помешан на них. Почему они были так помешаны на мне. Отражаю ли я ту боль, что была в нём или это моя собственная? Ведь я часто выступаю резонатором. Где мне провести черту? Какую часть чужих эмоций я усиляю, пропуская через себя, делая своими, как ощущения во время секса? С болью то же самое? Как мне узнать, где должна быть проведена черта? Как мне узнать, где начинаюсь, а где завершаюсь я?... - Реверс!!! Пошёл реверс! Отрубай эту херню! Где-то рвано, надсадно взвывают вентиляторы. Так далеко. Sparks.Искры. Розовоглазый не уставал заклинать меня: «Никогда не теряй свою искру, чтобы потом зажечь из неё неистовое пламя. Когда ты готов переступить через ворота, ведущие к тёмным мирам, ты должен хранить её, ты должен беречь её… чтобы призраки не добрались до тебя». Призраки. Я запомню, Иче. Память покрывается мертвечиной воска, уходит на глубину. Тает снежинкой, структура распадается на разноцветные соматические вспышки под веками. Потеряно, пройдено. Завершено. В чёрноте я сажусь на кушетке, стаскиваю с себя солион - металл слегка прикипел к коже, и я его безжалостно отдираю, игнорируя вспышку новой боли. От повысившейся температуры высохла смазка, а без неё я пока не придумал, как обеспечить плотный контакт. Беспроводной не сработает на Вахраве. Везде трубки и провода. Водное охлаждение – чтобы я мог полностью его контролировать ритуалом Аохиджи. Включаются льену, получают разрешение медведицы, и свет возникает снова. Всклокоченная Пеппи держит в руках выдранный откуда-то толстый провод, Тильда замерла с пультом управления в руках, по маленькому экранчику которого идёт серая рябь. Наала специально для меня обращает взгляд на экран дежурного терминала на столе, призванного запомнить полученные результаты в качестве резервного хранилища. Голубая карта с точками различного размера, линиями, словно на ней обозначения городов и поселков, изобар и меридиан – а на деле изображение активности по областям, по времени, контрольные точки, интенсивность и характер всплесков. Машина вряд ли успела обсчитать то, что получилось. Её и не просили. Алгоритм ещё не совершенен, и уж тем более не настроен под меня. Лайвахирские коды и разработки для подобных считывателей в готовом виде для вёндхо кахири не подходят. Я переделал, насколько мозгов хватило, но, видимо, осталось столько нюансов… Дьявол в деталях. - Она жива? – первым делом спрашиваю я о Дочери. - Мне кажется, вам надо работать в паре, наподобие симбионтов, - с ходу огорошивает Уиррен, бросая провод на пол, словно гадюку. Горячий. – Как работала я. - Что ты имеешь в виду? - Создай аппарат, который станет помощником в твоём деле, инструментом, а не самостоятельной единицей, делающей всё от начала до конца, как Эггерты. Не выйдет автономии, не получится у тебя также! Ты что-то в этом понимаешь, но не всё. Тем более на Вахраве от человеческого процессора и накопителя нет толка, а повторить технологию предков, выполняющую ту же функцию...ничего не выйдет, ты не сможешь их переделать с помощью магии. Сколько учёных напрасно пытались это сделать! А ведь они были не глупее тебя. Даже поумнее – подопытными не лезли. Единственный аналог, который способен попытаться обработать тот шквал информации, что льётся без остановки и разбора из чужой памяти, - это ты сам. Думаешь, живые клетки хуже железа? Как бы не так! - Максимум, что у нас вышло – это записать кое-что в буфер, - мрачновато добавляет Тильда, кивком соглашаясь с подругой. - Ты предлагаешь мне стать деталью Дочери? - Придумай уже имя, Дей! – морщится микросхемная дева. - …стать деталью Дочери? – стою я на своём. - А что, у тебя разве есть другие варианты? – садится рядом со мной Уирко. Берёт пластырь-на-час и помогает Рифе залеплять красные следы от контактов на моей башке. Молчу. Надо крепко подумать. - Заставь её делать то, что не получается или плохо выходит у тебя самого, где не хватает точности и мощности, или длительности воздействия. Составь основу, и доведём до ума на Вахраве. - Придётся кое-что переделать, - вздыхаю тихо. Наименее трудозатратное – добавить второй солион. Готовые лайвахирские болванки не подойдут, а древнекахирские как-то обходили сопротивление меха. - Не огорчайся, Налла-пама, она ведь всё-таки работает, - немного неуверенно улыбается Наала. – Пусть и не устраивает её мощность, но тестовый образец получен и сохранён, - успокаивает Пеппи. - Информации успешно извлечена, а сопротивление преодолено. - Правда, обратный отток чуть не добил, - прибавляет Тильда. – Когда мы подключим снова, она вполне сможет обработать данные. Клянусь своим подкожным металлом. Результат - воспоминание, переведённое и структурированное таким образом, чтобы его можно было записать в чужой мозг в том же порядке и в тех же областях. Или – в тех координатах, которые ей укажут. - Я же говорила тебе, надо было пробовать на животных, пока окончательно не убедишься, - вздыхает Рифа, когда очередной пластырь намокает от крови в клеющих местах и оттого не приклеивается. - Я и так уверен. Хотел изучить процесс изнутри. - Дей, ты хотел «соты» памяти попробовать вскрыть. И это частично получилось, безо всяких стимуляторов. С моей скромной точки зрения, наркота для тебя выходит безопаснее. - Чёртовы льену… - бурчу я. С ними я, как показывает практика, не научился справляться, несмотря на некоторые успехи. Надо лучше изолироваться в такие моменты. Хм, а если попробовать поставить на обоих концах изолирующие клапаны и систему информационных фильтров? И усовершенствовать, усложнить протоколы доступа, как это делают лайвахири в своих системах подключений? *** Конвой из охранников-кахири, официально присланных карро для того, чтобы сопроводить Уиррен в клинику, где будет проведена операция. Девочка волновалась и улыбалась нервно, она ждала, когда всё закончится, когда она сможет вздохнуть свободно. Мы не знали, что могло с ней произойти там, на операционном столе или, скорее, противоударном операционном коробе. Проще простого подкупить кого-нибудь, чтобы операция завершилась неудачно. Чтобы либо она не выдержала сама такого вмешательства, либо бомбочка рванула бы от неосторожного движения. И вероятность такого исхода была очень велика, Тильда ни есть, ни спать не могла от волнения. Темнокожая с пером неизвестной птицы в петлице пришла к нам спустя девять часов и сказал, что всё закончилось успешно. Все детали, микросхемы и запалы вынуты. Возвращается Пеппи на второй день, с головой, полностью замотанной в заживляющий кокон поропласта. Он выводит показания о состоянии программы прямо к ней на затылок. Она бесится, что не может увидеть это в зеркале и постоянно просит нас прочесть, не поменялись ли цифры, сколько ещё осталось до снятия. А потом Сильва милостиво разрешает хакнуть наш престарелый пищевой комбат и мы заставляем его выдавать то, чего ему и во сне машинном не снилось. Кахирью еду, смешанную из его химических исходников и синтезированных в его недрах дополнительных веществ. Он ещё из той архаичной партии комбатов, что умеют так делать. Их запретили, потому что при должной сноровке и дополнительных примочках гнать можно и самогон, и примитивный яд, и некоторые виды наркотиков. Тарочьи шеи в меду болотного цаппы, лапки речного крабульки, сушеные уши визгинов под маринованной ирлагаттой, улитки с солёного моря, копчёные потрошка чилуки с маслом темилки, мясо чилуки под крапивным или кислым вишнёвым соусом, ферментированная рыба тима, пирожки из рыбной муки с начинкой из сладкой овечьей печени. Далеко не шедевр, похоже лишь отдалённо, но Пеппи пребывает в неописуемом восторге – она почти позабыла вкус этих блюд. Еда её несчастливого, любимого детства. Тильда стоически зажимает нос и засовывает в рот усиленно мятную конфету. Люди кахирье не едят. Чаще всего им слишком горько или же пресно, вонюче и кажется испорченным, либо их воротит от ощущаемой текстуры и вида нашей еды. И неспроста. Настоящие блюда, приготовленные на Вахраве, а не тут смонстряченные из безопасных веществ, у лайвахири в восьмидесяти процентов случаев заканчиваются бурным последующим отравлением или мгновенным выплёвыванием. В остальных процентах гарантирован смертельный исход. Ядовито. Из того, что растёт на земле кахири, в пищу для людей пригодно сравнительно мало. Кое-что, конечно, можно довести до удобоваримого вида обработкой и готовкой… но в любом случае это не будет для них вкусно. В этом есть плюс: из-за отказавшейся Тильды, нам с Наалой и Пеппи больше досталось. Несмотря на тупые вкусовые окончания в человеческом рту, не способных оценить и половины оттенков. Мы сидим в столовой после того, как все ученики, учителя, сотрудники, расползлись по своим боксам. Одни охранники кукуют на своём посту. Середина ночи, а у нас пир. - Я лежала и гадала, собираются они меня убить или нет. По лицу человека никогда не скажешь, что он собирается сделать, - признаётся мне Пеппи, обмакивая строго геометричный кубик «чилуки» в остатки «мёда болотного цаппы». – Когда повязки снимут, я дам потрогать мою черепушку, и ты скажешь, остались ли в ней дырки! - Болит? - Ну, - мнётся она. – Конечно, болит. Поропласт впрыскивает лекарство, но полностью лишать тело чувствительности в области раны, когда она заживает, нельзя. А то сгниёт полбашки, и не заметишь. Интересно, это она так мне намекает? Я часто тупо выключаю рецепторы, блокирую сигналы, когда слишком больно. И тогда, в подземельях под Кручей, старался так сделать. Случайная мысленная обмолвка вызывает ряд воспоминаний. Я любопытный, и спрашиваю: - Кристин, отчего тот летающий робот на Круче не распознал моё лицо? Другим камерам это не составляет труда. - Камеры, которых ты называешь «другие», не находились на Круче, вот в чём разница, - она сидит напротив, морщится, и тут же протягивает мне кусок мятного синего леденца, чтоб на неё не попадал аромат пирожков из рыбной муки. Мгновение погодя, всучает вторую порцию Уирко. Мы переглядываемся, осторожно облизываем едкие конфеты. К Наале, всё ещё увлечённо жующей жёсткое прямоугольное ухо визгина, Тильда с таким предложением обращаться опасается. - И разве это единственное странное событие, которое с тобой произошло там? В этом месте последние несколько лет постоянно творилась какая-то чертовщина, мы стали привыкать. Необъяснимая меткость, внезапно возникшая там и также внезапно сошедшая на нет, как и предполагалось. Странное место Аштрейн-Таллу. Не такое, как остальные священные города. В чём разница? «Убежище богов», провалившееся через истончившуюся стенку смежных реальностей. По словам очевидцев - несколько лет назад. - Что значит «шем»? – спрашивает в свою очередь Тильда, положив подбородок на сложенные запястья. - Это же телепат, да? Почему ты не можешь использовать эту способность здесь? Ведь это определённая активность мозга. Как и чем ей помешаешь? - Хороший вопрос. Как и тот, почему здесь не действует магия, а гельвиконна меняет свойства и пашет, будто стойкими чарами заделанная. Шемы не могут вытащить сенсоры за пределы своего тела, словно эти части вёндхо – бактерии, вирусы, которые тут же погибнут при соприкосновении с враждебной кислородной средой... Большинство не способно покинуть ими пределов собственной черепной коробки. - То есть ты контролируешь своё тело изнутри и все процессы, происходящие в нём. - Угу. - И тебе не хватает сосредоточенности, некой мощности, чтобы механически починить самого себя на клеточном уровне. - Может быть, - вздыхаю. - Ты не пробовал ускориться? - Что ты имеешь в виду? - Значит, не пробовал. Нейростимуляторы. Настоящие, химические, качественные, разгоняющие мозг до кометы. Ни в какое сравнение с той травяной баландой из вашего мира они не идут. - Это атомная бомба по сравнению с водяным пистолетиком, - пискнула Пеппи, хотя, вероятнее всего, не пробовала ни того, ни другого. Но видела людей, которые пробовали… Я помню своё сосредоточение на клетках в теле Ансельма, пока Долса-Шин читал заклинание. С собой я такого провернуть не мог. А что, если она права на счёт нейростимуляторов? Они направлены чётко на нервную систему и ни на что другое, в отличие от трав. - Где мне их достать? И стоят такие штуки обычно недёшево. Также, откровенно говоря, сравнение с атомной бомбой как-то настораживает…Где гарантии, что я не скопычусь после этого? - Не бойся, это не наркотики, а ускорители, особые медицинские препараты. Они не вызывают помутнение сознания - никаких абсансов и помутнений, они прочищают мозги до зеркального блеска, как у линз высокоточных телескопов. Я знаю одно место, где стоит поискать дилеров, но один туда не суйся. - Название? - Клуб «Технократия Скаро». Препарат - Пояс Андромеды. Возьми с собой этого пижона, как его там, Клипера… Флипера... - Клэбера? – подсказывает Пеппи. - Да, да, его. Он явно знает правила подобных заведений и безопасный путь туда. - Всё это хорошо-хорошо, да не очень-то. Мне в любом случае опасно выходить за пределы станции после того, скольким сильным мира сего из-за меня отдавили больную мозоль. - Что ж, тебе решать, рисковать или нет, - вздыхает Тильда. – Я вот никогда не боялась этого. - Потому что каждый раз ты рисковала только своей жизнью. Тебе не приходилось беспокоиться о тех, кто рискует вместе с тобой. - Вот видишь – за тобой следуют. За ненадёжным и слабым не пойдут. Не это ли прямое доказательство того, что ты действительно сможешь о них позаботится? Ансельм. Я мгновенно вспоминаю тебя. - Нет… - с силой стискиваю пальцы рук между собой, опуская голову. - Не доказательство. *** Наала упала к себе на кровать и тут же захрапела. Толкать её и будить мне не хотелось, она вымоталась не меньше моего, поэтому сегодня в кой-то веки собираюсь поспать у себя в боксе. Иду по памяти по изгибам коридоров, касаясь кончиками пальцев стен. Я устал после долгого дня, лишний раз не хочется напрягаться и упражняться в хождении ровно по прямой линии. Никого нет, тишина, станция погружена в самые сладкие моменты сна. Так поздно, так глухо… Резко останавливаюсь, не доходя двадцати шагов. Перед дверью моего бокса кто-то стоит. Бесшумно, неподвижно. Но я безошибочно чувствую присутствие. Сердце ускоряет бег, в кровь впрыскивается порция адреналина. Если оно не напало сразу, хотя видит меня, то и не нападёт дальше, однако, на всякий случай организм принимает меры. - Услышал? – чуть грустновато улыбается знакомый голос. – А я старался почти не дышать. - Нэхи, - иду дальше, к нему. Точнее, к заветной подушке. - Что ты тут забыл? Ночь-полночь. Ты что, ждал меня? Как долго? Я давно уже сюда ночевать не прихожу. Тебе сказочно повезло. До утра бы прождал, идиотина. Позвонить не мог? Присутствие я различаю, но не до сантиметра. Приходится вытянуть руку, чтобы обозначить кахири в пространстве и не вписаться в него. Пальцы натыкаются на голое плечо. Вот так. Оставайся на расстоянии. Хорошо, что он не закрыл собою прямоугольник замка, и мне не пришлось его отодвигать. - Я позвонил. Лайвахири с ужасным именем ответила, что ты отправился к себе. Ждал недолго. - Ох, да. У Кристины же мой старый терминал…Что тебе нужно так срочно, что ты намеревался вломиться ко мне в три часа ночи, вытащив из тёпленькой постельки? - Поговорить, - как ни в чём не бывало выдаёт он. - Я знал, я знал… - тяжко вздыхаю, отпирая слайдерную дверь. Сажусь на кровать, подтягивая к себе ноги. Нэхи усаживается рядом. На том же расстоянии, которое я определил вначале. И молчит. Достаточно долго, чтобы я не выдержал: - Что на этот раз? Именно этого толчка ему и не хватает, видимо. - Да, ты был всецело прав тогда, - начинает Клэбер. Голос у него звучит, как чужой, будто ему не принадлежит. – Это я подослал тех убийц по твою душу. Она должны были настигнуть тебя в безкахирном месте и тихо прикончить. Опростоволосились, там был тот дикий коумит… Впрочем, это далеко не всё. В Ар-Асеже и позже в Мантикоре я только и делал, что старательно настраивал против тебя студентов и менторов, рассказывал всякие небылицы и гадости, грязные предположения о том, каким образом и благодаря кому ты заполучил место в хамру, не заплатив ни седи… Так что постоянные цепляния в коридорах и драки, предубеждение учителей – это всё моя вина. Я не гляжу на него. Он продолжает, нервно мнёт в пальцах серое покрывало: - А с Саа, понимаешь... Конфликт интересов наших родов и, конечно, мой личный интерес. Не буду отпираться, я был не против, и уже не помню, то ли это я предложил совершить нападение на особняк, то ли отец… Рад, что ты каким-то образом догадался предупредить этого горностая заранее, и его дядька усилил охрану. - Я, кажется, знаю название того вещества, что я в тебя впрыснул, - отзываюсь я мрачно. - Оно называется совесть. - Ты убил своего врага, и это бесспорно. Я больше не ненавидящий тебя ублюдок. Теперь я для тебя никто, посторонний, которого совершенно не интересует некий Налла-пама. Ни слова плохого, ни слова хорошего. Кто скажет при мне очередную омерзительно-пошлую сплетню о тебе, я его одёрну, не более того. Заниматься тем, чтоб развеивать слухи, повсюду заменяя их на дифирамбы, не буду. Это глупо. У тебя нет врага, но и нет друга. - Справедливо. Сделаем вид, будто всего того, что произошло между нами, не было и в помине. Как ты сперва мечтал тыкать в меня мечом, пока я не помру, а потом мечтал тыкать в меня своим членом, пока я не кончу. - Это взаимоисключающие чувства. Вот они друг друга и исключили. - Я понял. Отличные новости. - Сарказм? - Как же! Ты слишком много мнишь по поводу своей драгоценной персоны, Нэхиэль. - У меня хотя бы есть оправдание - я был не в себе, под кайфом. А есть ли оно у тебя? - Нет. У меня нет оправданий, - моей холодной отстранённости позавидовали бы самые далёкие от солнца планеты, по которым текут реки, заполненные жидким метаном вместо воды. Поэтому понятия не имею, как это смогло его смягчить. Движение в темноте. Кажется, он наклоняется так, чтобы заглянуть в моё опущенное, полускрытое чёлкой лицо. Я облегчаю ему задачу, откидывая волосы со лба и глаз. - Я провожу тебя в «Технократию Скаро» и сделаю всё, от меня зависящее, - произносит Клэбер тихо. - У меня есть достаточно денег на личном лайвахирском счету, чтобы здорово оторваться в ту ночь.С выпивкой и… различными запрещёнными медикаментами. Считай, это мой прощальный подарок. Тильда, ты ему всё рассказала? Что ж, наверное, это к лучшему. Честно, я бы не смог.