Ведь нет защитников тебе

Самые страшные - те, что идут одни. Те, кто увидел подземное, но не сгнил, Те, для которых ничто не стоит стеной, Те, кто уже никогда не придут домой, Те, чья душа изменчива, словно дым. Тот, кто уже любым - навсегда любим. Знаменосец Ира

*** Чёрная гиена останавливает тарку, потянув за поводья на клюве. Та недовольно топорщит пушистый хвост, приподнимая полы матово-красной фадо, случайно накрывшую его. Растительную ткань кобаци сделать яркой невозможно. Из неё же сшита короткая, до поясницы, накидка с глубоким капюшоном, закрепляющаяся с помощью витого шёлкового шнурка на груди. Повозка лайвахири-торговцев и Хеджу верхом на пегом скакуне проезжают вперёд. По пыльной двухтележной дороге из Дитхизина в северо-восточные предместья медленно идёт старушка. Пустая корзина из бамбука закинута на спину – она возвращается с рынка, продав там свой товар, скорее всего, ранние ягоды и съедобные цветы. Чтобы комфортно идти на четырёх лапах, она одела на руки специальные сандали. Тёмно-бежевая, и, кажется, некрашеная никогда юба залатана в некоторых местах и имеет выцветшую вышивку по краю. Адари поднимает голову на всадника. - Уважаемая, вы не знаете, негус сейчас располагается в своём дворце или выехал по делам? – спрашивает Дей, пытаясь заставить пернатую упрямицу вести себя спокойно, не вертеться на месте и не дёргать поводья, вытягивая длинную шею. - Шо, доченька, поглазеть на него хошешь, пока его милость по столисэ прогуливается? - Какая вы догадливая. У бабушки отсутствовали некоторые весьма важные для дикции зубы. - Ох, не полушиться, ещё вщера взял кортэш свой и выехал. Вот в ту сторону, - адари приподнимает руку в соломенной сандалине и махает ей куда-то назад, на город. – На инспексыю в юшные области отправился, а это без малого на пару месясев делов. Народ – такая непоследовательная штука. Они обожают Гретсена, разрушившего тысячелетнюю систему правления дуумвирата и глав конфессий, но при этом недолюбливает юдегов и остальных людей, которых стали назначать иногда на чиновничьи должности наравне с другими высокопоставленными кахири. В торговой и производственной сфере они готовы сотрудничать, но не хотят, чтоб те были чересчур выше их, это они прощают только своим. Опять же, исключая благословенного царя царей. - Ну что ж, бабуля, не судьба, - усмехается Дей, поворачивая тарку. Отменно хорошие новости. – Доброго здоровечка! И догоняет своих. *** Водяные мельницы вдалеке, стоящие на синих венах притоков Далонны. Мука из всяческого зерна, иглагатты, сушёной рыбы и водорослей. В загонах поодаль от дороги пасётся много породистых, хороших тарок таких расцветок, от иссиня-чёрной до голубовато-белой, каких Имхе никогда не видал. Пастух весьма агрессивного и уголовного вида, заметив его любопытство, проводит недобрым взглядом. По сравнению с другими регионами, в которых он был, пригороды и прилегающие к столице столиц деревни поражают его своим богатством, обилием сытых животных на фермах и качеством посадок на обработанных полях – ритуалы юлалинов тут выполняют на славу. Но он понимает, что количество новых домов такое большое в основном не потому, что их понастроили от богатства и прироста населения, а потому что отстраивали то, что было разрушено во время последней войны. А разрушено было немало. Сгоревшие остовы деревьев и обгорелые столбики свай сгоревших дотла строений до сих пор украшают некоторые места. Новые сады не успели вырасти, хотя какие-то тоненькие зеленящиеся веточки тщательно посажены вдоль дороги. - Скажи, красивый ящер, ты раньше видел нечто подобное? - обращается к нему бабушка, сидящая рядом с ним в телеге. «Красивый ящер» звучало у этих людей одним коротким словом «тиэми», словно было каким-то устоявшимся речевым оборотом. Ящер смотрит туда, куда она указывает. Триумфальная арка, перекинувшаяся через полотно дороги, высокая, как дом из трёх этажей. - Её возвели в честь Гретсена-объединителя. Правда, выглядит шикарно? И… самобытно что ли. В лучших традициях кахирского искусства. Новая история в камне. Ворота из минерала такого огненного цвета, что возникают сомнения в его естественном происхождении и отсутствии зачаровки, магического приукрашивания. На левой стороне от проёма – барельефы кахирских воинов всех рас, всадники и колесницы. Поднятые клинки, копья и щиты в приветственном радостном жесте. На правой стороне – саи. Скульпторы неплохо постарались, чтоб интуитивно понятно изобразить приготовленную и действующую магию. Маги тоже салютуют победителю. На той части, что перекинута через дорогу, высечена рельефная, гигантская карта Вахравы. С прочерченными озёрами, руслами рек, выступающими горами и точками крупных городов. Не были проведены границы между номами. Каким-то прочерченными лучами, видимо, означающими проложенные дороги, все города соединялись в единой точке с центром материка – с Дитхизином. По периметру карты всё свободное пространство покрывают символы богатства и процветания – сельскохозяйственные растения и животные, рыба, плоды, гельвиконна, железо, ткани, драгоценные камни и металлы – в общем, всё, что производят кахири, чем знаменита каждая провинция, чем торгуют с людьми и между собой. Всё должно было вызвать гордость у любого кахири, кто посмотрит на это. Ясно, какой посыл несёт эта композиция. Изображённое выше всего – это товары мира, которые всегда есть в изобилии в стране, не мучимой феодальными раздорами дуумвиров и глав церквей. И теперь ясно, чему салютую все воины снизу, словно поддерживая собой, принося на своих плечах это мирное время. Вовсе не победителю, который проедет через арку, а тому факту, что война закончилась. Закончилась, и никогда больше не должна повториться. Любой правитель поместил бы свою рожу в главную розетку арки, чтобы придать себе величия. Но тут даже лайвахири нет. Правда, об монахах и их роли тоже ни следа, ни детали. Прохладной утренней тенью накрывает это торжественное и дорогое сооружение, когда они проезжают под ним. Имхе оглядывается, чтобы увидеть высеченное на обратной стороне. Она, в отличие от фронтальной, уже не из огненного, а из голубого и синего минерала. На него словно холодом пахнуло, такой это был цвет, лишённый намёка на любое тепло. И вот тут… есть люди. В своих костюмах штурмовиков, в шлемах, напичканные электроникой и приспособлениями, страшные, вооружённые пушками самых неестественных технократичных форм с ног до головы. Они стоят близко друг к другу, слегка согнувшись, будто их чем-то прижимало. Это что-то обнаруживается достаточно быстро – купол вокруг них. Этот купол создают новые, другие люди в простых одеждах, вооружённые, как обычные кахирские саи. Позы шлемоносцев выдают боль. Лица удерживающих их лайвахири – напряжённое сосредоточение, направленное на поддержании купола. На него они только и смотрят. А на правой части располагаются монахи в практически одинаковых робах, по скромности смахивающих на тюремные. Различаются служители лишь местом расположения татуировок на теле. Совсем не похоже, будто это Великие монахи. Они сидят рядком, все конфессии, в медитативных, покорных позах льва, потупив взгляды вниз. Видимо, этим они поддерживают второй купол, в который заключены все стихийные бедствия вахравской земли в своих каноничных формах, в которых их чаще всего условно изображают. Что же находится над всем этим? Что мог выдумать таинственный Гретсен? Гигантская надпись на трёх языках. В центре – общевахравский, сбоку – самый ходовой и понятный диалект лайвахирского. А третий язык… знакомые символы, но где он их видел? - Это древнекахирский, - недобро глядя на арку, бросает Налла-пама, чья тарка вышагивает рядом с облучком телеги, на котором расположился Рокконоари. - Неужели его расшифровали? - Нет, - односложно отвечает тот. И подгоняет птицу, чтобы проехать вперёд и не продолжать разговор дальше. Имхе удивлённо провожает взглядом удаляющийся перьевой хвост. Что случилось? Ящер оглядывается на триумфальную арку снова. Надпись гласит: «Когда приходят чудовища, герои их останавливают». Он слышит, как впереди – вполголоса ,беззлобно и словно осознавая всю бесполезность данных уговоров, Дей просит свою тарку: - Скотина, не спотыкайся… Мы ещё не на Мосту. Теперь Имхе, кажется, начинает понимать. Интересно, когда Гретсен приказывал высечь изречение в породе, он знал о том смысле, что оно несёт для Деймоса? А если знал, то использовал потому, что оно ему понравилось? Ведь не мог же он предполагать, что когда-нибудь мёртвый взглянет на древние буквы, которые никто на всём континенте, кроме этого мертвеца, не понимает?... Стоп. Это невозможно. Целая арка для того, кто никогда не вернётся? С надписью на самой верхотуре, сочащейся персональной ненавистью и угрозой, но с вдохновляющим смыслом для остальных? В это трудно поверить, потому что надо быть сумасшедшим, чтобы… Или быть феноменально умным. «Дей, неужели негус настолько верит в то, что рано или поздно ты вернёшься?» Великие боги… да он в этом уверен. *** - Разве хорошая идея там показываться? Не только Гретсен способен тебя узнать. Впереди них стоят ещё две повозки, ожидающие въезда в столицу. Одна гружёная низенькими бочками, другая – мешками с мукой. Все они ожидают проверки ташами на предмет провоза запрещённых товаров и веществ, различной контрабанды. Такое только в крупных торговых пунктах и столицах Вахравы, да и то не в каждой. Тарок, взятых напрокат, они оставили в перекладном пункте. Фирма называлась «Двуногое путешествие», двусмысленно и неполиткорректно. - Я понимаю, ты хочешь увидеть Дитхизин, - продолжает Мерл. – Что с ним случилось, что отстроили, что переделали, что с ним сейчас. Добраться до его «тени». Вот последнего точно не стоит делать. Дородная крестьянка присвистывает на своих чёрно-бурых тягачей с жёлтыми хохолками. Телега с бочками трогается и медленно проезжает через ворота. Рисунок из белого камня над ними восстановлен, но кирпичи вокруг до сих пор посечены и выщерблены, хранят язвы от множества попавших заклинаний. Дей разглядывает именно их, запрокинув голову. Увы, сенсоры протянуть к ним он не может. - Если дело только в этом, то почему бы не воспользоваться чьими-нибудь глазами через льену? – предлагает Рокконоари. - Не я, - быстро бубнит Кай. - И не я, - отнекивается Хор. Непосредственное присутствие кого-либо постороннего в разуме напрягает их, как, пожалуй, и любого кахири. Тем более такое существенное. Дей опускает взгляд с искалеченных камней на спутников. - Не думаю, что я вообще имею какое-либо право входить в него. И смотреть на него. - И ты никогда его не получишь? – привычной улыбки в глазах Хеджу сейчас не наблюдается, и Мерл тоже посерьёзнел. Вновь взгляд на камни. Словно они ответят за него. - Это не мне решать. Прихватив свой рюкзак, Дей спрыгивает с повозки. - Леди не пойдёт с нами? – с сожалением оглядывается бабушка на фигуру в красном, отошедшую к краю дороги. Местная обочина покрыта чахлым, отказывающимся цвести кустарником, поклёванным животными. - Извините, вид Дитхизина вызывает у неё ряд болезненных воспоминаний, - отвечает Кай на смеси общевахравского и трудноразличимого лайвахирского. Бабушка приблизительно, но не совсем точно понимает смысл, качает головой. - Жаль. Такое прекрасное место и связано с дурными снами! - Не бойтесь нападения, без одного бойца мы тоже справимся без проблем, - успокаивает Хеджу, тоже не поняв сути её фразы на людском. Теперь их очередь, таш показывает рукой подъезжать. Старик-лайвахири подстёгивает задремавших тарок и направляет телегу к досмотровому посту. *** Размышления о методе узлового поиска в океане разрозненной информации мучают Рокконоари с того самого дня, как он узнал, что у этого явления есть название. Если всю информацию мира представить как однородную жидкость вроде киселя, то узлы будут уплотнениями в ней. Но сравнение заканчивается на этом, потому что узел образовывается чаще всего из-за множества сходящихся в нём исторических линий настоящего и прошлого, чьего-то внимания, придающего узлу больший объём, и линий, уходящих в будущее. Узел - условная единица, которую нельзя ни увидеть, ни, в общем-то, осознать. Но они всегда куда-то ведут и к чему-то приводят. Информационное поле насыщено ими. Чем лучше доступ к этому полю, тем лучше они ощущаются. Разобраться в том, что он чувствует иногда в окружающем пространстве, Имхе не может. Дело осложняется ещё и тем, что узловые и нулевые точки работают в тандеме, а не как единичные объекты, функционируют как поляризованная пара. Гигантской узловой была бойня в Шелис и случай у Костяного замка. Но одним единственным росчерком шашки Силь образовала рядом с ними глухие нулевые, в которые они и упали, оставшись вне поля зрения смотрящего. А ещё ему постоянно кажется, что где-то должна находиться ключевая, ведущая точка, зацепившись за которую, можно распутать весь клубок загадок, стоящих перед ними. И вторая точка тоже должна быть - опорная, основная, единственная в своём роде. Настолько твёрдая, что, оперевшись на неё, можно перевернуть весь мир, как пророчил один учёный давным-давно. Имхе понимает, что к этим недостижимым узлам может вести целое созвездие случайных событий и пересечений, и это похоже на правду. Не полагает же он, что такие звёзды найдутся сами собой, выпадут случайно из кармана вселенной? Они могут быть ещё не созданы, но намечены. Могут быть никогда не сформированы или не достигнуты, если совершить ошибку. И, в конце концов, при правильном стечении обстоятельств, они могут быть обнаружены. Он учится различать их везде. Это похоже на то, что он постоянно, проходя мимо, касается рукой крупной нелипкой паутины, различая её белые нити и их схождения. Красная накидка, фадо и лента ощущается в виде чего-то мягкого, затушёвывающего острые, жирно прочерченные нити, желающие собраться в заметные любому точки. Но им это не удаётся, многие превращаются из линий во что-то невнятное и бледное, и при соединении получается обычная, ничем особо не выделяющаяся точка информационной реальности. Вот и сейчас, не войдя в столицу столиц, накидка заставила побледнеть несколько вполне внушительных паутин. Жаль, что не все: кайлихири было бы гораздо спокойнее. *** Граница Дитхизина пересечена. Точно порвался волос, закреплённый на секретном ящике, который нельзя открывать. Словно лапой неосторожный зверь задел ловушку охотника. И вместе с въездом в живописную, легендарную столицу столиц, Рокконоари будто входит в охваченный пламенем, убиваемый город. Улицы покрыты пеплом и обломками покинутых домов, мусором. Бегут кахири, спасая своё имущество, кое-где лежат навзничь тела погибших. Вдалеке слышится бряцание оружия, звуки полковых труб, хлопки и треск заклинаний. В омрачённом небе рвутся, сталкиваются бесшумные молнии – сражаются боевые шемы. Эта картина полупрозрачными слоем морока накладывается на реальный солнечный день, на обычных прохожих, рабочих и бедняков, на целые, неповреждённые здания и открытые магазины. Он закрывает глаза, трёт их, открывает. Ничего не исчезает. Невыносимый жар огня. На чёрном от дыма горизонте низко пролетает золотой луч магии, созданной для какого-то массового убийства. Улицу перегораживает баррикада из сваленной друг на друга мебели, ещё сегодня утром исправно служившей своим хозяевам. На баррикаде никого нет. Она беззащитна. Повозка лайвахири проходит сквозь неё, как сквозь призрака. Галлюцинации. Настоящие. Если раньше у него мир оставался таким, как был, за исключением имхиного избирательного восприятия только эмоций из него, то теперь... Чем это обернётся для него, он не мог предсказать. И как скоро. Пара минут? Внезапно он с удивлением чувствует то, чего никак не могло произойти. Подключение. С такого расстояния. Оно намного больше сферы влияния любой из шемовых талслу. Но это не ошибка, такое ни с чем не спутаешь – чужое присутствие в сознании. Конечно, такое способен вытворить какой-нибудь другой сильный телепат, благо в Дитхизине их должно быть много. Однако Чёрную гиену, он уверен, не спутать ни с кем иным. И, словно в подтверждение, в качестве заверения - кратчайшей вспышкой ящер видит то, что воспринимает Дей своими демоническими глазами где-то там, за крепостной стеной. Яркое марево беспорядочных красок, каких-то фигур, мечущихся и мигающих лучей, полос ровных излучений, наложений предметов переднего и заднего фона, перетекающих масляной плёнкой контуров живых объектов. Когда все информационные составляющие переводятся без расшифровки и урезания напрямую в аналоговую цветовую гамму кахири, получается такая жуткая фантасмагория. Имхе рад, что ему не довелось видеть это на долю секунды дольше. Но видение сменяет горящий Дитхизин. Что ненамного лучше. «Дей? Что происходит и как это прекратить?» «Это реконструкция. Могу отфильтровать изображение». «Ты хотел сказать, что его необходимо отфильтровать?» «Да. Именно так». «И что какая-то реконструкция делает в моих мозгах? И как в них оказался ты сам?» Игнорирование. Налла-пама не стал терять больше ни мгновения, и форма этого начавшегося заставляет Имхе растеряться. «Получение разрешения на предоставление соединения второго типа». - Р-разрешаю, - мысленно бормочет Имхе. А потом ему просто остаётся повторять это, как глупому чилуку. «Разрешение на подключение по соединению второго типа». «Разрешение на доступ к физической информации и к профилю вёндхо».«Разрешение на взаимодействие и внесение изменений». «Начинается корректировка. Ожидайте». - Имхе, взгляд в пол. Смотри на руки, а не на этих призраков. От них проще избавиться, когда не видишь. Слой города, охваченного войной, состоит из всех оттенков от чёрного до жёлтого, через красный и коричневый спектр. Рокконоари глядит на свои ладони. Боковым зрением всё равно наблюдает, замечает, как что-то последовательно стирает одну часть картины за другой. Словно художник, сотворивший эту панораму кирпичной, осенней пастелью, передумал, и принялся соскабливать с листа всё – методично, черту за чертой, прямые, кривые, силуэты и заливку. Это занимает много времени. Повозка успевает подъехать к мосту – Саеву Каскаду, ведущему в восточную Ёру, в округ Чейтан. Там находится зона лайвахири, Арена и здания правительственного комплекса, из которых осуществляется управление. «Корректировка произведена. Установка погрешности вычисления». - Теперь оглянись вокруг, дракон. Внимательно. Художник, ненавидящий своё произведение, постарался на славу. Лист получился абсолютно белым – белым, как обыкновенный будний день в Дитхизине. Ни следов дыма, тлеющих балок проломленных крыш, оброненных в спешке детских сандалий посреди улицы... Но что-то неуловимое, какая-то перечная или коричная засыпка поверх всего в самых тёмных местах – тени узких промежутков между строениями, чернота глубин лавок, в которые ведут двери с надписью «открыто». Он глядит вверх, на стаю пересекающих небо диких птиц. Мелкий перец всё ещё падает оттуда. - Я понял, - отзывается шем. «Ошибка составляет 5%. Дополнительная обработка начата». Опять – пристальное разглядывание алой чешуи на пальцах и когтей. Мимо медленно проползает самый красивый район самого красивого города на этой планете. «Завершено. Разрешение на сохранение?» Естественно. «Откат к первому типу связи. Режим ожидания вкл». - Дей, может быть хватит этих странный сообщений в моей голове? – возмущается Рокконоари. - Извини уж, но это единственное, что отделяет мою голову от твоей, - едко отвечает тот. Тишина. Он исчезает. В сознании больше никого нет. Имхе чудится, что воздух стал на порядок жарче. Или, вернее – вдруг стало жарко ему. Как будто тот огонь, пожирающий столицу столиц и кахири, загнали в его тело, под чешую, принявшую его цвет и жар полностью в себя. Он не знает, разрешено ли колдовать здесь, а то бы быстро связал что-то, вызывающее местное падение температуры и небольшой сквозняк. Это становится похоже на самое начало теплового удара, а ведь он всё время находился под защитой рогожи, натянутой на новые деревянные рамы, прибитые к бортам телеги. - Что только что произошло? – выдёргивает его из собственных мыслей Хеджу, опуская руку на плечо. Выглядит он, мягко говоря, встревоженным. - Только что была перегрузка системы. Даже мы почувствовали, - присоединяется Кай.- Вот в чём недостаток, когда нас слишком мало. Ресурсов не хватает. - Да ты горячий, как печка! – восклицает Хор. – Основная периферия на тебя пришлась, видимо. Ему всё-таки пришлось это провернуть, как я и предупреждал. В его пальцах мгновенно возникает магическая конструкция, создающая карманный ледяной смерч, которую он тут же прикладывает к затылку ящера. Вот же мать твою. Ни дня спокойно не прожить. Но больше всего остального Имхе раздражает то, что это помешало ему нормально рассмотреть Дитхизин, и в памяти остались лишь какие-то солнечные обрывки, нарядные одежды смеющихся безликих кахири; инвалиды и нищие в тряпье на ступеньках храма с большой лестницей; пустующая виселица на квадратной площади; из магазинов–запомнились одни лишь лавки книг и готовых заклинаний, да хитрые разносчики-лоточники; и, напоследок, белый, кремово-белый камень облицовки каких-то высоких зданий и резиденций, с колоннами всех невообразимых форм, каких только можно выточить с помощью магии. Что за «реконструкция» такая, давада её отымей?! *** Ограда из серого бута высотой по пояс и широкая тропинка вдоль неё разделяют соседние поля. На одном растёт молодая ирлагатта, на другом пробивается к свету поздно давшее всходы зерно. Если лето будет засушливое – не успеет вырасти. На ограде сидит женщина в просторной самошитой красной одежде, на совесть скрадывающей фигуру, какая бы она ни была. Одни чёрные лапки в соломенных сандалиях показываются из-под полы соединённой спереди фадо, да нос торчит из-под капюшона. На полях маленькие зеркальца крохотных святилищ Юлали. Базальтовые или железные (реже – из крепкого дерева) ступки, в которые вкладываются силы монашьих ритуалов. Они ставятся в центр поля, чтобы их радиус плодородного покрытия доставал до самых краёв. Ступки украшали росписями, приклеивали бусины, ленты, и прочие украшения, в том числе осколки стёкол и зеркал. Компания из четырёх кахири, смахивающих на рабочих какой-нибудь из многочисленных городских мануфактур, сворачивает на эту тропу. Они возвращаются в один из пригородов, что окружают столицу. То ли у них внезапный выходной, то ли была какая-то экзотическая прибыльная смена, которая заканчивается ближе к полудню. В любом случае, настроение у них приподнятое. Потому молчаливо и неподвижно сидящую женщину не заметить они не могут. - О, здравствуйте, хади, а чего вы тут одна сидите такая грустная? Идём с нами, выпьем вина, повеселимся! Переход с «вы» на «ты» достигнут в кратчайшие сроки, а от них даже не пахнет спиртным. - Вина? – уточняет она бесстрастно, не шелохнувшись. – Вы хотите выпить со мной вина? Двое из рабочих, похоже, братья. Крепкие лохмачи высокого роста. Тот, что постарше, обладает длинными руками и отмороженными кончиками ушей. Младший, широкоплечий увалень, свои уши сохранил, но его верхние клыки из-за неправильного прикуса сильно выдаются вперёд. Третий, речной ящер, имеет на шее расплывшуюся татуировку сверху по чешуе. Его пузо, словно обладая самостоятельным желанием сбежать подальше от хозяина, переваливается через широкий кушак, которым подпоясана туника. Четвёртый, из племени пятнистых кролей, носит на шее ритуальные дешевые бусики, призванные уберечь его от сглаза. Как глупо. Самый молодой и худой, но шкура чистая и блестит, как надо. Тропа между полями. Это не самое многокахирное и проходное место, особенно в полдень буднего дня. Звуки голосов с тракта, оставшегося за лесистым поворотом, досюда не доносятся. Младший брат оглядывается будто невзначай. - Конечно, конфеточка! До трактира местного совсем недалеко. - Как тебя зовут? – присоединяется старший. - Ну же, не стесняйся, барышня, сними капюшон и улыбнись. Они подходят не торопясь. - А зачем меч такой маленькой девочке? Ты его такой тяжёлый не удержишь, да и махать им надобно учиться. Парня твоего али отцовский? Девушка спрыгивает с ограды, сокращая и без того маленькое расстояние. Они почти окружают её. Стоят полукругом, сзади преграда. - Вы ж меня напоить и выебать по очереди вчетвером хотите, - хладнокровно произносит она, поднимая голову и разглядывая лица рабочих. - Да только толку-то от ваших совместных усилий? - Чего это ты такое говоришь? Мы просто предложили выпить… Ну а если после этого тебе кто-нибудь из нас приглянется, так что в этом страшного? – говорит младший брат, а у самого улыбка такая гнусная, с зубами кривыми. Самый наивный кахири засомневался бы в его словах. - Этот ошмёток сала скорее крякнет пополам, но не встанет, - резко тыкает она пальцем в сторону ящера, чуть-чуть не достав до брюха. - Навалится сверху, как мешок зерна, поелозит, в ухо покряхтит да отвалит. У тебя вот, длиннорукий, хер короче моего пальца. Что мне им, в носу ковырять прикажешь? А брат твой вообще сифилитик – хотите от него все перезаражаться? Я его к себе и близко не подпущу, вздумает сунуться – без яиц оставлю. Один вот из вас более менее, его и возьму. Конечно, я бы выпил для храбрости, красотой он не блещет, но далековато ходить за настойками. - Ах ты сука, сейчас я тебе покажу, как я «ничего не могу»! – вскрикивает заведшийся с пол оборота толстый кайлихири. Он намеревается схватить девушку за одежду, подаётся вперёд, но пятерня его загребает воздух. Кахири в красном уже стоит вплотную к кролю с мифическими бусами. Берёт его за пятнистое запястье, крепко смыкая между собою пальцы, наподобие живых наручников. - Так. Ты. Пошли. И дёргает его следом за собой, разрушая образовавшийся полукруг. Всё происходит так быстро, что товарищи его не успевают среагировать должным образом. - Эй! – пойманный упирается ногами, пытается остановить её. - Куда ты меня тащишь? - На сеновал, - не оборачиваясь. - В укромное место. Куда ещё? Младший брат, посмеиваясь, забегает вперёд и преграждает гиене путь. - Куда это ты собралась? - Вы же секс предлагали мне за бесплатно. Или я ошибаюсь? Вот я и выбрал подходящего. Если просто избить меня хотите, то нахер заигрывающие прелюдии? Будьте последовательны. Секс достался одному, а завидовать нехорошо. Смеются. Нетипичность ситуации добавляет в смех немного удивления. - А что, вы считаете, что он не справится? Бракованный? - Ну и шлюшка нам попалась! – хихикает кайлихири. – Если думаешь содрать деньги, так у него ни седи. Она по-прежнему не выпускает кроля, который, видимо, от природы обладает некоей апатичностью и малословием. - Мне от него секс нужен, а не деньги. Вы совсем дурачки? - мрачно повторяет девушка, принимаясь огибать стоящего перед ней динго. Пойманный тащится за ней. - Если для одного, то и для всех! – заявляет длиннорукий, ловя её за плечо. Останавливает. Видит, что вторая рука леди уже покоится на рукояти гаддарэ, торчащей из-за спины. Встречает её взгляд, похожий на застывшее зимнее озеро. Пытается перехватить клинок, положить свою лапу сверху, перетянуть. Опять быстрое движение в сторону от нового наступления старшего – кажется, вниз? – и точный удар, сбрасывающий чужую конечность с плеча. Снова – спиной к ограде. Полукруг из троих мужчин, четвёртый взят в полон. Их пугает её быстрота. То, что она сама хватает, но не даёт схватить себя, недвусмысленно намекает, что в случае нарушения границ она без колебаний применит меч. - Да она сумасшедшая нимфоманка, - восклицает ящер. Он считает, что его репутация подпорчена сильнее, чем у прочих. - Видишь саблю? Заколет тебя и распотрошит, пока никто не видит. Кроль вновь пробует разжать пальцы на своём запястье. В ответ они сжимают ещё сильнее, до боли, до хруста костей. - Отпусти его, - требует младший. Где их прежний смех? Почему они больше не ухмыляются? - Адари, я так не могу… - слабо стонет пойманный. Вид у него, как у несчастного чилука, попавшего под ливень и вымокшего. Тяжкий вздох из-под капюшона: - А кто может? И почему если может, то всегда страшен, как смертная грешина? Как у нормального кахири на такую грешину вставать должно? – пауза. Пленник, наконец, обретает свободу. Но кончики пальцев гиены всё ещё касаются оплетённой рукояти клинка. - Отвалите, уроды, раз вы такие бесполезные. - Ты прав, она совсем сбрендившая… - соглашается с толстяком старший из братьев. – Даже связываться расхотелось. Пойдёмте. Кольцо хищников распадается. Они уходят, часто оборачиваясь и матерясь про неё между собой. Гиена провожает их взглядом. Забирается обратно на ограду. Отвратительный день. Хотел просто сбросить накопившееся напряжение, отвлечься на пару часов, но не удалось. Что печально, было слишком лениво калечить их или убивать. Под Дитхизином на это точно обратят внимание, а оно ему не нужно. Настроение портится ещё основательнее. *** Форма вроде означает принадлежность к одному из дитхизинских подразделений ташей. В путанице новых знаков отличия разобраться сложно. Внешний патруль шискенов? Ей в районе тридцати пяти или больше. Фигура подтянутая, выдаёт лишь лицо, а на войне стареют раньше. Пустынная волчица с коротким мехом цвета песка. Половины одного острого уха нет – его съело пламя заклятия, у второго отсутствует лишь маленький кончик. Откушен. Рукопашная. Её хвост, немного короче положенного, туго обмотан полосками синей ткани на манер бинтов. Это говорит о том, что она скрывает проплешины на нём. На обваренных и обожжённых местах мех не растёт. Если ходить и не скрывать это, могут подумать, что это лишай. Наверняка под нижней рубашкой, воротничок и рукава которой торчат из-под доспеха, этих «обварок» предостаточно. На груди, под обязательной теперь для всех патрульных лёгкой бригантиной - схаргл. За кожаный пояс справа заткнут кинжал со старой узорчатой рукоятью, слева мешочек с заклинаниями. Вооружена казённым киличом. Но перевязь её собственная, и выглядит так, будто сделана она была для более качественного и красивого оружия. Возможно, его она хранит дома. С таким не расстаются, оставив оборки. А если продают, то тоже с ними. Она спряталась за группой деревьев и… наблюдала? Чтобы вовремя вмешаться. Застать на месте преступления. Она услышала издалека, но дала возможность разобраться ему самому. Конечно. Дей не мог её заметить, если она не издавала громких звуков и не двигалась. - Хади, они не причинили вам вреда? - Ничего страшного. Просто ещё одни дураки. Адари не спеша подходит. Дей оценивает то, что можно рассмотреть через призму помех схаргла. Тщательно выдержанный цвет ауры, выровненные биотоки под ней. Ни одного провала. А выравнивают только по нижней границе напряжения. Значит, срезались верхушки. А до какой степени высоки эти максимумы, никак не определишь. Их стабильность внушает опасения. Такие могут одномоментно скакнуть очень быстро. Про атма и силу магии сказать пока ничего нельзя. А кйонда сконцентрировалась сейчас в её руках. Кйонда типа «змея», совершающие точные удары и присутствующая там, где необходима и достаточна. Сай-таш готова использовать килич в любой момент. Шем поднимает взгляд на область вокруг её головы. Там, где расположено пространство вёндхо. Тонкая, голубоватая вязь плёнки шифрования покрывает разум, как иней. Созданная давно, нанесённая телепатом внешняя защита. Это не тот жёсткий, серьёзный лёд, который наращивают на себе боевые шемы, но достаточно колкая, гибкая, хитрая и неприятная вещь. Он прекрасно знает, что такой "иней" из себя представляет при кажущейся хрупкости. Для хорошего мечника этого промедления при пробивании инея хватит, чтобы убить противника-менталиста. Зато сразу становится понятно, кто эта адари. Именно такую конфигурацию, по принципу одинаковую для всех, но различную в индивидуальном кропотливом рисунке, носят служительницы Лореляй. - Обычные девушки себя так не ведут, - замечает сай-таш. В этом нет ни удивления, ни порицания, ничего особенного. Просто констатация факта. - Наверное, - роняет Дей. – Если немного умеешь махать мечом, это придаёт уверенности. Неужели у таша недостаток общения? Зачем она становится на расстоянии в пять шагов, приемлемом для разговора с незнакомцем? - Я не об этом, - голос у неё спокойный, как река. Как речь странствующей монахини, что проповедует и проводит ритуалы за еду. - Некоторые, кто умеют колдовать, умудряются отпугнуть хулигана заклинаниями. Если, конечно, тот в свою очередь не владеет магией… - А о чём же, раз не об успешной самозащите? - О том, чего не сделает ни одна храбрая хади, оказавшаяся в данной ситуации. Это её спокойствие слишком глубокое и при этом настолько далёкое от неподвижности. - Что сделает? – шем выбирает прикидываться ветошью. Она смотрит на него. Глаза той, кто знает больше, чем обычный кахири. Глаза, которые видят скрытое на самом виду. Умные. Проницательные. Этот взгляд опасен даже для его обладателя – он выдаёт с головой весь опыт и разум. - Использует «зеркало», - произносит она. – И не просто в данной ситуации… А, кажется, применяет его к своей жизни. Делать непонимающий вид становится на порядок сложнее. Она подходит ближе на два шага, чтобы лучше разглядеть лицо под капюшоном: - Так могут свободно поступать лишь женщины, обладающими знаниями, доступными далеко не каждой. Запретными знаниями. - На что вы намекаете? – реакция стандартная, удивлённая, словно из библиотеки вытащенная, а под шкурой сами собой напружиниваются мышцы. - Плюс мне твоя фигура и лицо смутно знакомы, - слегка прищуривается таш. – Ты, вероятнее всего, одна из тех пустоголовых новеньких. Возможно, я тебя мельком видела именно там. Как быстро он расшифрует «иней»? Быстрее, чем сай-таш пробьёт его бесполезную клинковую оборону и проткнёт его насквозь? Вряд ли. *** - Вы чувствуете это? Между ними тянет свои засорённые стоками воды Далонна. Несколько километров улиц, расположенных далеко не под прямым углом. Постройки из дерева, обожжённой глины, сады, портики, переулки, толпы кахири. Имхе точно осознаёт ту точку в географическом пространстве, где находится Дей. Между ними так много всего… Но он не это имеет в виду. Он знает, что гиены отлично ощущают друг друга, находясь на разных частях континента. Они уже в западной Ёре, в кварталах, прилегающих к тем воротам - через которые они и проникли - выходящим на тракт, а не в промышленные предместья, расположенные выше по течению. - А что конкретно мы должны чувствовать? – уточняет Хеджу. У него в лапе пахучая жареная сосиска на бамбуковой палочке. Он купил её у лоточника два дома назад, на крохотной локальной площади. Мерл сунул в рот круглый леденец цвета заваренного чая и больше не доставал его оттуда. Палочка торчит, будто странно выросший белый ус. При этом брови его сдвинуты в привычное хмурое выражение «не подходи, прохожий». Имхе продолжает: - Начинается что-то плохое. Что-то угрожающее. Нарастает напряжение. Я не знаю слов, обозначающих это направление вёндхо, откуда появляются ощущения, но оттуда приходил Дей сегодня. Когда была «перегрузка». Его сбивчивые объяснения спутники воспринимают без иронии или какого-то ни было недоверия. - У нас глухо по направлению льену, - признаётся Мерл, щурясь на солнце в зените. – Там белый шум по большей части. Пробьются только какие-нибудь важные односложные сообщения, если припрёт. Ничего больше мы не слышим, системе нужно время на регенерацию. - То есть ты предполагаешь, что я испытываю нечто по линии… - начинает ящер и сбивается. Внезапный холод охватывает кожу и внутренности. Конечности наполняются лёгкостью и мышечной дрожью, какой-то готовностью к движению. С изумлением он понимает, что это страх. Только без чувств. Одно физическое выражение страха, резкого и неожиданного, как затмение светил для крестьян. Дей не умеет бояться. Он умеет лишь готовиться к бою, и каждый рассматривает, будто свой последний. Если его ощущения верны, то всё плохо. Очень плохо. Но почему шем молчит? На вскидку Имхе нашёл причин по меньшей мере штук восемь. От невозможности послать мысль по перетруженным льену до полного сужения сознания, когда всё, кроме опасности, исчезает из области восприятия. Новая волна физического страха. Производная от начальных эмоций и событий. Разговор. Где-то там далеко идёт разговор. Фразы соударяются, словно хитрые движения бритвенно-острых мечей. Не допустить ошибку. Она будет стоить жизни. Но, в отличие от говорящих, Имхе со стороны понимает, к чему течёт этот водопад событий. Нити текут по реальности. Нити стекаются в точку, кровоточащую в будущем, неизбежное столкновение смыслов и предпосылок. Рокконоари ощущает итог, точно тот, кто прорешал задачу до конца, в отличие от находящихся ещё в середине, в разгаре. Мечи словесные превратятся в клинки настоящего и рассекут воздух, когда будут произнесены неслышимые и невидимые символы. Именно такие. Беззвучные и ненаписанные нигде. А Дей… он не станет применять в будущей схватке талслу. Как говорил Мерл, у него нет никаких шансов. Осталось не так много. Пара минут. Рюкзак и перевязь закреплены хорошо, удержатся, хоть и будут мешаться. В сандалиях он не сможет бежать достаточно быстро, цепляясь за землю когтями. Долой. Заткнуть за пояс. Наплевать на городские улицы, булыжники, грязь и сгнивший мусор, лужи, кое-где тарочье дерьмо, все кахири ходят медленно и на двух. Ему наплевать, даже если он сшибёт их всех и попадёт в каждую лужу у продуктовой лавки. Пусть смотрят, как на дурака – их вообще не касается, чем он занят. Имхе становится на четыре лапы и стартует свихнувшимся метеором. …Через несколько километров улиц, расположенных далеко не под прямым углом, мимо построек из дерева и обожжённой глины, через сады, портики, переулки, толпы кахири и мостики, перегнувшиеся через серые усечённые потоки Далонны. *** - Я, пожалуй, пойду, - Дей спрыгивает со своей ограды. Густая тень вишни, накрывавшая её, делает бут прохладным. Зелёные наросты мягкого мха в щелях. - А может, и не там я тебя видела, - таш не даёт сделать и пары отступательных шагов. Она становится так, что в какую бы сторону шем ни двинулся, он всё равно будет находится в зоне поражения, в зоне контроля её килича и заклинаний. Можно ли сбежать бедной пешке или уже всё, пора снимать камешек с доски? Это не подозрительность в таше, а никогда не подводящая привычка доверять своим чувствами и интуиции. На этот раз она чувствует что-то неладное. - Прежде дружный культ разделился на две части. Я говорю это тебе потому, что мне очень сильно кажется - ты в нём состоишь. Однако почему-то притворяешься, будто не понимаешь, в чём дело. - Может именно оттого, что вы ошибаетесь? – отвечает Дей. Никогда ещё гаддарэ за спиной не казалось таким бесполезным куском металла. - Таких, как я, много. Дочери воительниц. Мы умеем за себя постоять. - …Одна часть культа осталась верна своим принципам наиболее эффективного воздействия и примкнула к императору, не осуществляющего противодействия их занятиям. Согласившегося помочь, но не более, чем обычным воинским отрядам для поддержания порядка, - невозмутимо гнёт своё она. - Остальные же… ушли в поля. Они посчитали, что не могут принимать подачки от нелегитимной власти. Из-за своих убеждений, чести и правды они превратились в странствующих паломниц, в бродяжек с оружием и навыками, но без единого седи за душой. Чуть прикрыв глаза, он бросает в ответ: - Я не понимаю, о чём вы. И о каком культе говорите. Характерные мозоли от упражнений с мечом на её сухих ладонях. Пятнышки на подушечке указательного пальца – она много плетёт заклинаний. Новых. Они не удаются и оставляют небольшие кровоподтёки на коже. Редко у кого из шискенов так. Такое не у городских, а у отрядов, периодически уходящих на службу в поля, из элитных частей. - Ты слишком молода, чтобы быть бродяжкой первого поколения. Только той, что присоединилась к вольным после раскола. Сколько тебе? Шестнадцать? Восемнадцать? Дей встречает её взгляд, нахмурившись: - Презрение к вольным сёстрам? Разве мы враждуем? Презрение к новичкам? Что ж, достойно. - Всего лишь констатация факта, - ничего не меняется в состоянии её биотоков, но глаза её, почти немигающие, фанатичные, не предвещают ничего хорошего. - Многие приходят ради славы или чтобы испытать чувство исключительности, примкнув к нам, таким отверженным и таинственным. Потом, наигравшись, они уходят. Нам тяжело, мы в грязи по колено, но они не хотят ничего про это знать. Это меня слишком печалит. - Так было всегда, - отрезает шем. - Не стоит жаловаться. - Как бы ты не пыталась стоять в стороне, ты не можешь притворяться глухой. Пусть она считает её одной из бродячих, от этого уже не отвертеться, да и есть ли смысл это делать… - Что тебе от меня нужно? – в лоб спрашивает Дей. Проще было иметь дело с четырьмя пьяными идиотами. Сай-таш почёсывает подбородок. Эта рука становится ближе к мечу на некоторое расстояние. - Твой голос… Так похож на чей-то, - её спокойствие деланное, и хранит в себе лишь угрозу, а не попытку разобраться. - Он будит во мне зловещие, недобрые воспоминания. Покажи лицо. Назови себя. - А если я откажусь? - Не стоит. Налла-пама откидывает капюшон, выправляет из-под накидки угольно-чёрную копну гривы. Раскидывает её так, чтоб она не налезала на уши и лоб. - Достаточно? Её светло-карие глаза замирают на нём. Сосредоточенно изучают, пытаясь вспомнить. Вёндхо задвигался, засуетился под слоем инея. Сомнение. Варианты. И тут она узнаёт. Пока сознание не находит себе места от удивления, рука самостоятельно вытаскивает килич на изготовку. Дей тянется за гаддарэ. - Не может такого быть… - шепчет она, подавляя охватившее её смятение. – Ты же умер. Твоё мёртвое тело демонстрировали на храмовой площади, чтобы многие кахири могли убедится лично, воочию, и больше не бояться. И я сама видела. Если ты – это ты, то мой прямой долг убить тебя. Аура наливается горечью. Сухая, позабытая ненависть просыпается, скребёт по нервам. Неподъёмная ненависть. Дей вообще не в курсе, как он смог отбить первый удар, который должен был стать последним. Она метила именно туда, куда он меньше всего ожидал. В ограниченном пространстве… некуда прыгать. Снова – колебание. Логика сражается с тем, что видят её глаза и интерпретирует сердце. Она не хочет лишать жизни невинную или навредить ей. - Мне всё равно, что наш совет не выносил смертного приговора, - изогнутая сталь отражает тусклое солнце, скрывшееся за неплотным перистым облаком. - Пусть я нарушу устав, но совесть моя будет чиста перед всеми погибшими от твоей руки. Атака. Вновь везение и удачное блокирование. Теперь, после пары пробных, всё становится по-взрослому. Кйонда воительницы из рук перетекает в клинок, наполняя его силой. Лиловое, перламутровое поле ползёт по металлу всё выше и выше, до самого кончика. Дрожь рукояти гаддарэ становится всё заметнее. Стиснуть крепче. Сшибка, провалившаяся контратака, отскок от пропущенного рубящего удара – врезаться спиной со всей дури в эту чёртову ограду. Мать твою, хватит, надо собраться. А таш могла бы действовать решительнее. Смертоноснее. Значит, она до сих пор колеблется. Всё заканчивается прозаически: одна из мощных пульсаций кйонды в сочетании с отлично и вовремя проведённым приёмом, боль столкновения кусает запястья… Гаддарэ насильно выворачивается из скользких ладоней. Талслу скребут по лиловой плёнке, поглотившей саблю и сделавшей её чужой. Бежать – догонит? Если пробовать сигануть назад, через дурацкий, каким-то идиотом тут оставленный разделитель полей, то она успеет рубануть по ногам, хвосту или спине. Таш вооружается выбитым оружием, а своё прячет в ножны. Он совсем недавно прекрасно наточил лезвие и больно быть не должно. *** Рокконоари несётся так, будто от этого зависит его собственная жизнь. Не оглядываясь ни назад, ни по сторонам, не задумываясь. Он не собирается замедляться нигде и ни перед чем. Быстрее, только быстрее. Заставлять лапы выдавать всё, на что они способны и – больше, гораздо больше. Обычной скорости будет недостаточно. Он не успеет, если хоть на секунду пожалеет себя и снизит планку прилагаемых усилий. Ему не должно быть больно. Алая молния, пронзившая дитхизинские посты на выходе из города. Он летит через чью-то телегу, не задев ни единого мешка на ней. «В кого он такой прыткий? За ним невозможно угнаться!» - ворчит Хеджу. Они бегут следом за Имхе – также, как могут, со всех ног, и совсем не удивляются происходящему. Лишь выражают лёгкое естественное неудовольствие. «Сам подумай, - отзывается Мерл. - Кто каждый день во время обучения зверски выжимает из него все соки? А он и не знает, как бывает по-другому: не так, что чуть не помираешь после. Он же подстраивается под скорость Дея». «Да я после первой тренировки на днях чуть не откинулся. А это была просто, гайваровы кости, «быстрая» магия!» Связи между спутниками работают. Связи нет лишь с центром, угодившим в сухую грозу, в насыщенную разрядами свинцовую тучу. *** - Что это было за...? – волчицу больше удивляет лёгкая победа, чем наличие живого мертвеца. – Ты притворяешься? Почему ты молчишь и не пытаешься переубедить меня, не спасаешь свою шкуру хотя бы словесно, оправданиями и объяснениями? - Вариант о том, что некоторые кахири пугаются и немеют, когда на них беспричинно нападают дитхизинские воины, не рассматривается? – язвительно бросает Дей, скрещивая руки на груди под прицелом собственного клинка. - Лайеллины кости, а если ты просто дико похожа на него?... – это предположение о едва не свершённой роковой ошибке внезапно пугает её, багровую ауру тут же кидает на другой, синий и бледный конец спектра. Она отводит меч немного в сторону. – Ведь он не может быть жив, это невозможно. Я бы через секунду мертва была, будь передо мной Чёрная гиена собственной персоной. Тебя и раньше путали? Однако я не могу быть спокойна, пока не узнаю твоего имени. Имени, данного богиней, и записанного на моей руке. Я поверю только этому. Кончик лезвия снова смотрит в точку между ключиц. Она будет держать его так, чтобы в любой момент контролировать его жизнь и смерть. - Подходи. Только медленно. Дей делает аккуратный шаг. Кодовые индивидуальные имена, начертанные на коже. Нужно уметь читать символы таким образом, как будто это твой единственный орган восприятия информации. Что, казалось бы, проще – соврать, выдумать несуществующее правдоподобное название или представиться иной. Но нет, был бы тогда хоть какой-нибудь смысл в этих опознавательных ритуалах? Позывные строго индивидуальны. Они даются при соблюдении определённых правил и участии богини. Говорят, когда оно чертится, внимание Святой, заключённое в принимающей, следит за соответствием имени и носителя. Мало похоже на правду, однако многие верят. В льену – потрескивающая серая тишина. Безымянная воительница протягивает ему руку, рубашка достаёт только до локтя. Места предостаточно. Страх? Что это такое? Дей усмехается уголком рта. Клинок у его горла. Он начинает чертить. *** Сердце – набат, лёгкие – горн, раздувающий огонь доменной печи. Комья земли и камней взлетают в воздух, словно крошечные взрывы, поднятые, взрытые когтями несущегося вперёд. Он скользит гигантскими прыжками по линиям вершащихся событий, соединяя в пространстве совершенно незнакомой местности географическую точку с точкой смысловой. Ему нет нужды знать и видеть это место. Оно пульсирует, как нарыв, сквозь наслоения тысячи вещей, словно через тонкую белую кожу. Нельзя останавливаться. *** Черта за чертой, неторопливо, по гладкой песчаной шерсти. Имена длинные. Начало сай-таша не пугает. Много у кого так оно начинается. На середине она становится напряжённее – ведь совпала уже половина, ни отклонившись ни на одну точку. С каждым знаком список последующих возможных вариаций имени заканчивается. И Святая не уличает во лжи, а уличает в правде. А дальше сай-таш понимает, что другого окончания, кроме того, что она предполагала, быть не может. Её рот искажает непроизвольная гримаса отвращения и страха, остриё гаддарэ дёргается, подчиняясь случайному сокращению мышц. Но отнять руку, на которой ведётся запись, она не может. Правила гласят, что процедура должна быть проведена до конца. Тем не менее, не это держит. Что-то внутри парализовалось, застыло, неуверенно колеблясь, как шарик на вершине горки. Зверёк в красном, что ниже её на полголовы, что прямо сейчас прикасается к ней, этими же руками он… Где-то глубоко внутри она хотела ошибиться, обознаться. Чтоб не верить в тех, кто настолько зол, что способен вернуться с того света, чтобы забрать с собой ещё больше, чем в прошлый раз. Ужас, заученный навеки, дремлющий в костях, сталкивается с видом молодой безоружной хади, только что проигравшей ей в бою и при этом действительно носящей проклятое имя Бала Ахадги, предателя и убийцы. Как только будет выведен последний символ, она пронзит его шею, а потом отделит голову от туловища, чтоб наверняка. Почему у зверя никаких признаков беспокойства? Ведь он отлично отдаёт себе отчёт в том, что его ждёт, к чему он идёт. Не пытается сопротивляться, пусть даже это не принесёт результата. Хотя бы попробовать спастись. Клинок в ладони верен и больше не дрожит. Завиток последней буквы. Готово, теперь сомнений у воительницы нет и быть не может. Он опускает руки и смотрит ей в лицо. Их глаза встречаются. Алая молния. Такая яркая и быстрая, что приходится на мгновение зажмуриться. Свистит сталь, обдувая ветром мех на лице. Столкновение. Короткий, железный звук, похожий на зазубренный колокольчик. Одновременно - толчок в грудь, заставляющий отступить назад. Имхе отбивает клинок. Становится между Деем и нападающей. Наконец, он видит её воочию, а не по ощущениям. По лбу у волчицы проходит длинный шрам, заползающий на макушку. И вблизи она гораздо крупнее, серьёзнее и страшнее. Всё же чужое восприятие сильно нивелирует такие вещи. Таш удивлена неожиданным появлением незнакомца, отходит на шаг, не кидается снова, но и из боевой стойки не выходит. Последнее происходит скорее на уровне старой привычки. Все передние лапы в земле и траве. А мышцы, жадно глотая кислород из бешено перетекающей крови, согласны служить. Почти также, как в конце тренировки, когда, казалось бы, дальше уже некуда, сил нет совершенно, однако шем говорит: «давай ещё минут пять». А потом эти ужасные пять минут проходят, хотя ящер думает, что не вытянет. А шем произносит: «давай ещё столько же, ага?». И так столько раз, что Имхе сбивался со счёта… Он никогда не знал, когда они остановятся, когда наступает его собственный предел. Где эта граница проходит, ему неизвестно. Потому что широчайшая полоса перед ней состоит из сплошной боли. Таш действительно двинула меч вперёд, стремясь насадить на него стоящего перед ней кахири. Если бы не он… Дей вообще собирался уклоняться? Или не смог бы? Что это за игры такие? Он что, хотел, чтобы его убили? Чёрная гиена касается его спины в знак благодарности. Имхе не поверил, если бы ему сказали, что тот умеет прикасаться так мягко. Этой лапой своей, напичканной когтями и костями. - Ты кто такой? Уходи отсюда, не вмешивайся, - бросает сай-таш. От удивления она оправилась с завидной скоростью. Рокконоари перехватывает поудобнее гаддарэ, схваченное в спешке всего одной рукой. - А иначе что? - Мне придётся устранить препятствие в виде тебя. Однако она не атаковала сразу, а принялась предупреждать. - Какие категории населения вам запрещено убивать? – осеняет эмпата. - Несовершеннолетних, - невозмутимо подсказывает шем. Имхе спиной чует ироничную ухмылку. Ситуация начала его забавлять? - Ты уже лоб здоровенный, не лги мне, - она начинает двигаться по дуге. Пробует обойти? Имхе приходится красться зеркально. Дей фыркает и, подчиняясь, движется за ним. - А ты кинь-ка заклинание, определяющее, проведён ли ритуал совершеннолетия, - подсказывает шем насмешливо. – Чтобы не ошибиться. Видимо, для неё это впрямь принципиально, если она с собой их носит. И вероятность зарубить не того становится реальной проблемой. Не опуская глаз, она залезает в мешочек на поясе и извлекает зелёный прямоугольник с жёлтыми прожилками. - Стой смирно, ящерица. Она активирует магию, разломленная пластинка исходит лёгким зелёным дымком. Кидает её под ноги Имхе. Дым без запаха становится гуще и зеленее. Он не опасен, иначе Дей не подпустил бы его так близко к дракону, не дал бы окутать облаком. Разочарованный вздох. Она жестом рассеивает свою магию, гаддарэ небрежно касается тропинки. Раздосадована. - Нет никаких следов ритуала. А давно пора бы, между прочим! Топот. Пыхтение. Двое подоспевших гиен оценивают обстановку и становятся рядом, в свою очередь обнажив оружие. Дышат они так громко, что слышно на соседнем поле, наверное. Имхе, прибежав, и вполовину не пыхтел так, как они. - Ох, ну твою же мать! – в сердцах восклицает воительница. Налла-пама оказывается слева от кайлихири. Сай-таш вытягивает руку с чужой гаддарэ и разжимает пальцы. Долететь до земли та не успевает. Перехваченная щупальцей телекинеза, она прыгает в ладонь шема, и он складывает её на место. Таш должна была уйти, но что-то её останавливает: она вдумчиво разглядывает новоприбывших гиен, напрягая память. - Сказочница и Скальд, это вы? – наконец, спрашивает она, не очень уверенная в положительном ответе. Мерл опускает экнесс. - Майтхи-ли? Майтхи-ли Анш? - Последний раз мы виделись в осадном лагере под Ханпатрай, - вспоминает Хеджу. – Тебе ещё понравилось, как я пою. - Безнадёжный был штурм, правда? – невесело улыбается она. Лысая полоска шрама на макушке дёргается едва заметно. – И тогда вы сражались против Бала Ахадги. Что же с вами случилось теперь? - Хочешь узнать, что происходит? – предлагает Кай. - Тогда попытайся хотя бы первое время его не убивать. Прикончить его будет довольно просто в любой момент. Анш переводит взгляд на воодушевлённого ящера, который так точно и яростно отбил её разящий укол. Потом на свою «Сказочницу». - Хорошо, жрица. По крайней мере, на мой слух ты не выглядишь, как его послушная марионетка. Как ни крути, вы двое – живые свидетельства, что он способен и на благородные поступки. Я, пожалуй, рискну. *** Имхе не может не спросить Дея, пока они направляются в место ещё дальше от тракта и любых тропок, где можно поговорить без свидетелей. - Нельзя не заметить, у Майтхи весьма двойственное к тебе отношение. Она точно собиралась тебя прикончить, а теперь идёт с нами. Ты мог защититься от неё? - Думаю, нет, - роняет он, глядя под ноги. Кочки травянистых корневищ, норы грызунов. - Она не рядовой шискен. - Значит, ты на самом деле дал бы себя убить? - У меня не всегда есть выбор, - всё так же глядя вниз, но более отрывисто. - Раньше я был сильнее, но я не знаю, восстановится ли это и в какой степени. Спасибо, Имхе. И я вовсе не хотел впутывать тебя в систему связей, но…- вздох. - Не обошлось. Реконструкция – это чудовищный след прошлого в ноосфере. Я вообще не предполагал, что его может кто-то видеть так чётко. И никто не знает, что будет, если смотреть туда достаточно долго. Я вот стараюсь не смотреть... Его формируют энергия неупокоенных кйонд, слившихся после физической смерти с городом, при непосредственном участии атма, слетающихся на место гибели. А сами вёндхо, облепившие этот слой инфосферы, и есть тело огненного шрама. Как на перевале Костяного замка. Так вот что это было за видение, у замка-то. Немало было погибших на перевале за все времена. И, если рассудить, получается, тот сон про плачущее маленькое дитя, которого держит гиена перед белой лайвахири… Принадлежит вовсе не ему. А умершему в костяных стенах. *** Обмен информацией представляет собой некую выжившую в перипетиях истории разновидность бартера. По крайней мере, Рокконоари так видит это со стороны. На холме неторопливо рассекает лопастями воздух ветряная мельница, обмазанная глиной с побелкой, отколовшейся на самом верху. В заводи стоят ловушки на донных маленьких удуг-улов. Большие чёрные камни, напоминающие огромные куски оплавленной металлической руды из кузницы великанов, в межень перегораживают вход лодкам в эту заводь. Они же формируют полукруглый беспесчаный берег. Трава не подбирается к камням, в промежутках между валунами вода вымыла всю почву на десять шагов вокруг. Анш стоит лицом к воде, обхватив задумчиво руками плечи. Словно защищаясь от невидимого посторонним холода приходящих мыслей. Она вовсе не боится поворачиваться спиной к гиенам, расположившимся неподалёку. - Как бы там серьёзно ни было, я хочу есть, - признаётся Хеджу. – И я буду есть, а вы как хотите. Он потрошит свой вещмешок, достаёт свежекупленные в столице припасы и лакомства, завёрнутые в промасленную бумагу. Нетерпеливо засовывает в рот целую сосиску, потом бесцеремонно протягивает Имхе какой-то мясной караль, завёрнутый в лист ирлагаттного теста. Из всей конструкции ещё торчит какая-то зелень. Рокконоари не без внутреннего содрогания принимает её. Ни Дей, ни Мерл на их возню не обращают никакого внимания. Они смотрят на Анш и ждут, будто так и положено. Такое ощущение, будто это не банальное ожидание, словно за ним скрыто что-то особенное, какое-то действие, недоступное для непосвящённых. - Нас эти премудрые переговоры не касаются, - поясняет Хор, проглотив сосиску, кажется, не жуя. - По большому счёту, нам вообще нельзя на них присутствовать, но это уж если совсем придираться. Имхе откусывает от караля. Кустик зелени, оказавшийся гораздо длиннее, чем он опасался, застревает в зубах, целиком выскользнув из булки. Имхе, вздыхая, чувствует себя идиотом. Он точно знает, что это именно тот момент, который выберет Майтхи-ли, чтобы обернуться. Так и происходит. - Вот значит как? – произносит она, обращаясь к парламентёрам, скептически отогнув более длинное, покусанное ухо. Рокконоари с изумлением понимает, что это почему-то уже середина разговора. Он мог поклясться, что Дей не использовал сенсоры для передачи данных. Да и воительница не допустила бы этого ни в коем случае. - Правила, - напоминает Кай. - Хорошо, - выдыхает она чуточку раздражённо. – Ваши обращения выслушаны и рассмотрены в соответствии с наставлениями Святой. - По-моему, эта формулировка звучит ужасно, - морщится Дей. - К делу. - Теперь ты примерно понимаешь, что за следы я ищу. Знаешь ли ты о каких-нибудь необычных и непопулярных культах Вахравы? Которые бы исчезли сразу после войны. Приходилось ли тебе видеть или слышать об их представителях, их капищах? Анш отходит от края берега. Она задумчиво глядит под ноги, пробираясь к гиенами по архитектурному беспорядку природных ступеней. Вендхо клубится дождливой и тихой тучей, хранящей в себе гром и тонны влаги. Она останавливается на расстоянии прыжка от собеседников, прислоняется к высокому валуну, доходящему до середины груди. - Заброшенные культы… - наконец произносит она после раздумья. - Единственное, что приходит на ум – это Арена нынче, покрывающаяся пылью и сухими листьями. Привезли в последний раз на неё останки погибших дуумвиров, оставили на ночь, чтоб Вахрава попрощалась с ними. А после всех служителей разогнали, их и так было штук семь, они в основном уборкой помещений занимались, да мелким ремонтом. Простые, как две копейки, кахири там работали, читать-писать не умели, всем до тридцати обязательно. На Арене никогда не было священнослужителей, считалось, что своим бормотанием они только осквернят чистейшее место. Дуумвиры, претенденты и их приближенные сами совершали эти нехитрые манипуляции. Арена сама себя обслуживала по большому счёту, никаких ей литургий не нужно было. Её музыка – тишина и звук пересыпающегося лунного песка. Шем запускает руку в шевелюру, задумчиво перебирает пальцами. - Это не подходит. Скорее всего, я либо ищу не то, либо не там. Она единственная из «тени» Дитхизина, с кем ему удалось завязать разговор. В столице столиц самые важные сплетни и слухи, и именно к ним чёрная гиена не получил доступа. Майтхи бросает короткий взгляд на Рокконоари. Зелень из передних зубов он уже извлёк, но на этот раз откусил за раз слишком большой кусок - едва ли не в половину этого караля, чтобы долбанный следующий участок зелени попал в него целиком и нигде не застрял. Это выглядело, наверное, ещё глупее, чем предыдущее действо. Почему она всегда выбирает такие неловкие моменты, чтобы посмотреть на него? Тем не менее, её это нисколько не веселит и насмешки не вызывает. Анш отворачивается. Новая мысль приходит ей на ум: - Мне известны кое-какие не вполне обычные детали. Тела двух последних дуумвиров не отвезли на ночной поклон к богине. Ящеры Стрела и Ветка, по-вашему Аара и Эйли. Северный ном. После того сражения… левлиты не обнаружили их среди погибших. Трупы исчезли. Кто их забрал, для чего, что с ними сделал, где спрятал или захоронил – тайна за семью печатями. Может, между твоим птичьим жрецом и этим событием есть определённая связь. А вот это уже что-то, но Дей впечатлённым не выглядит. Кажется, или он в курсе о судьбе этих тел? - Ты была в Дитхизине, когда тот ужас случился? – спрашивает Кайрос. – Мы-то с Хеджу в тот момент уже вышли из игры. - Нет, я тоже была далеко. До меня дошло много рассказов очевидцев. Я участвовала в расследовании по приказу нашего ордена. - У кого были полномочия отдать тот приказ? - Его отдал один из генералов, его как раз назначили верховным маршалом объединённых армий. Поддержал его военный совет. Солдаты слушаются только таких приказов. - Маршалу явно кто-то нашептал, - высказывается телепат. - Без подсказки до такого вовек не додуматься. Кто бы это мог быть? - Мы уже не узнаем. Только двое из того совета сумели сбежать из осаждённого города, остальных повесили. Ну… ты знаешь. - Нет, - глаза Дея предупреждающе сверкают. - Я в этом не участвовал. В тот момент я был далеко отсюда. Мерл душит на корню зарождающуюся ссору, возвращая всех к основной теме: - То есть - два свидетеля, которые тоже схоронились незнамо где. Гретсен никогда особо не преследовал таких, не тратил силы на выискивание. Как и спутников Наксатры, отошедших от дел, не трогал. Не боялся, что проигравшие против него что-то предпримут, и был прав. Следовательно, эти генералы ещё живы. - Искать ветра в поле, - вдруг подаёт голос Хеджу, расправившийся со своей долей сосисок. - Безнадёжно. - Это всё, чем я могу помочь, - Анш подтягивает ремень на животе, подправляет под него поудобнее жёсткую бригантину. Багровую бригантину послевоенного шискенского образца. Проводит ладонью по старому шраму - белая трещина, ползущая по меху пустыни. - Теперь я должна идти, меня ждут на дежурстве. Писем не пишите. Трибунал Лореляй не выдвинул тебе обвинения… Считай, я послушалась его. - Прощай, сестра, - склоняет голову Кайрос. Деймос молча повторяет его жест ей вслед. Она идёт ускоренным шагом, не оборачиваясь, пропадает за поворотом живой изгороди. Хотела уничтожить, а в итоге помогла. Долг, честь и правила, призывающие к совершенно противоположным поступкам, иногда вынуждены сражаться между собой на территории атма одного-единственного существа. - Имхе, что ты думаешь по поводу того, что сейчас услышал? – шем принимает две лепёшки с чилучьей обжаркой от Хеджу, для себя и Кая. Телекинезом. Чтоб не вставать с места и не идти до него скучного десятка шагов. - Если бы я был генералом, то крайне бы опасался за свою задницу, которой точно будут мстить, и постарался бы убраться туда, где власть Гретсена не достаёт, - отвечает дракон. - В другую страну. - В наш аналог «другой страны» - к лайвахири? Что ж, логично, если у них были такие возможности и связи с чарлаинами. Они были кахири не бедные. И это всё? Что дальше? Имхе почёсывает за ухом и предполагает: - Может, есть культы, скрывающиеся на Хайклоу? Дея это заинтересовывает, словно он и сам про такое думал. Лепёшка благополучно забыта. - Та организация, что разрослась когда-то на Ведьминой круче? Её связи с Вахравой, большой процент кахири, цеха, производства френков… Траффинг абсолютно точно указывает на наличие незарегистрированных порталов. Но я не знаю, действует ли он сейчас или остался разгромленным. - А это был культ проклятых богов? - произносит Имхе. - Сдаётся мне, это культ чего угодно, - мрачно роняет Дей, вздыхая. - Неужели мы полезем к этим лысым обезьянам? – без капли энтузиазма фыркает Хеджу. – Свободные порталы есть только у пиратов, между прочим, а это кахири препротивные. Мерл в свою очередь строит кислую рожу: - Как ты себе это представляешь? В новый день, отправьте нас забесплатно хрен знает куда, к чёрту на куличики, голышом в осиное гнездо, без одежды, оружия, денег и паспортов. Во враждебную страну, в которой нам и пары часов не протянуть, не угодив к надзору. - Мы никуда не собираемся телепортироваться. Мы не самоубийцы, - успокаивает их Деймос. – Мы всего лишь осведомимся у пиратов о тех двух перебежчиках-генералах. Это всего лишь предположение, не более того. Его правильность придётся устанавливать на практике, но это хотя бы что-то. *** Они пересекли фиктивную границу шириной в десять столбов, и гористая местность западного нома раскинулась перед ними. Вся в валунах, игольчатых деревьях, узких тропинках на перевалах, ледяных ключах и озёрах, окружённых отвесными каменными берегами. А там, где этот ном примыкает к северному - степи и пустыни, красные скалы, пески, племена рогатых коричневых ящеров и других кочевников. Здесь много солнца. Почему-то кажется, что светлее, чем на севере, под теми палящими знойными лучами. Потому ли, что физически ближе к солнцу? Поселения и городки часто изолированы друг от друга из-за особенностей местности. Сообщение тут затруднено. Маленькие часовенки у дороги – деревянный алтарь, почерневший от времени, с язвами от проскользнувших капель дождя уссщеитов. Сверху его накрывает маленькая двускатная крыша, держащаяся на одном толстом шесте. На поверхности алтаря расплываются потёки воска от свечей, крошки подношений, украденных птицами. Пираты дислоцировались на изобилующем протоками, заливами и болотами пологом побережье юго-востока и на изрезанном фьордами скалистом юго-западе. На спокойных реках пираты использовали маленькие каноэ, чтобы перебежками от базы до базы пробираться до центра материка и перевозить товары. Но большинство горных рек были непроходимы из-за порогов. Пираты не были мафией осёдлой, а скорее транспортной сетью для них. Не производители, а доставщики. И не только по Вахраве, но и за её пределы. *** Храм Восьми Великих притаился на окраине посёлка. Статуи монахов своеобразно и грубовато выточены из дерева, умащенного благовониями и маслом – в основном не в ритуальных целях, а чтобы спасти трескающееся дерево от разрушительного действия времени и древоточцев. Хотя слово «храм» не очень подходило. Это часовня, в котором есть маленькая комнатка для моления, в которой располагаются алтари, и одно крохотное помещение сбоку – для проведения обрядов над одним кахири. Покойником, новорожденным, подростком, больным. Настоящих монахов тут уже не селилось. В домике неподалёку для обслуживания храма осталась жить лишь одна бабушка-левлит, осуществляющие необходимые для общины отправления. Она же проводит ритуалы совершеннолетия. Постепенно она передаёт свои знания своей единственной ученице. Дальняя родственница, тощая девочка лет пятнадцати. Несколько раз ей уже разрешали проводить несложные таинства. По причине удалённости от действующий шискенских управ, за дряхлую бабушку никто не принимается всерьёз, не отправляет с остальными монахами в поход по обслуживанию деревень, по жаркой дороге, в цепях. Шискены понимают, что она слишком стара для этого и умрёт сразу же, а вся округа останется без последнего монаха, соединяющего атма с Вахравой и могущего наложить печать послесмертия на преступника. Преступники бывали не в самих деревнях, а снаружи её: бандиты. Селяне чаще всего отбивались сами. Но убить без суда и следствия им представлялось неправильным. А левлит мог наказать в соответствии с древними обычаями предков. Пришла новая эпоха единоличного царствия, централизованной власти, с отменой предыдущего, но на практике старые обычаи всё ещё были нужны. Бабушка-монахиня с серыми ушами, отклонёнными назад, прижатыми к шее, к загривку, к согнутой годами спине. Один глаз у неё видит, а другой, мутный – нет. Жёлтые резцы от старости стали плохо расти, и были короткими, сточенными. Она облачается в алую робу, прежде бывшую гораздо более яркой, и коричнево-бурую накидку. В руки берёт стихарь. Скорее для вида, ведь она знает все песнопения наизусть. Девочка будет ей подпевать, заучивая из уст в уста. Как и прежде, не зная слов, теряя истинное произношения языка древних кахири, ширя пропасть между прошлым и настоящим. Лишь примерно зная, как читается тот или иной значок в их молитвах. Белая рубаха из шачухи, взятая напрокат, велика. Что логично – она должна была подходить всем подросткам, а они подчас бывают и толще, и плечистее, чем Имхе. Шачуха плохо прочёсана, и рубаха колется остатками семян в нитях, свитых из её пуха. Традиции обряда совершеннолетия у каждого племени свои. Бабушка Уджа, как верховный служитель сельского храма, обязана знать все, и она знает. Из длинного списка племён нужно найти своё, общее название, укрупнённое. Список составлялся без учёта последующего дробления прежде единых народностей и их обычаев, его унифицировали. Если в своей местности монахи имели возможность помнить локальные особенности, то вдалеке от родной земли пользовались примерными описаниями посвящений. И когда Уджа спрашивает, к какому племени принадлежит дракон, за него отвечает Деймос. Это не вид, это не принадлежность к роду, которое упоминается в качестве аналога лайвахирской фамилии. Это то, что произносится довольно редко. А Имхе услышал это впервые. И отчего-то ясно понимает, что Дей выбирал из двух названий разных племён одного вида. - Дети весенней зари, - произносит шем. «Это правда?» - уточняет ящер мысленно. «Безусловно». «А какое второе?» «Вот прямо я так взял и сказал, а потом Гретсен прибежал и тебя схватил», - язвит тот. Бабушка заводит Рокконоари в маленькую комнатку, смежную с основным залом часовни. Там есть скамейка, рассчитанная всего на двоих, высокий стол – на него ложатся кахири, живые и мёртвые. Квадратная тумба, куда Уджа складывает принадлежности и стихарь. На скамейку садится её ученица, чтоб наблюдать и запоминать. Здесь темновато даже днём, потолок прокопчён свечами, стены толстые, а окно очень узкое и пропускает мало света. Сердобольный Мерл посылает туда несколько магических световых шаров, и становится лучше. Самим гиенам присутствовать во время церемонии запрещено. Монахиня бормочет нараспев слова какого-то стиха на языке, которого Имхе не понимает. Сзади тихо подпевает в унисон девочка. Он должен стоять смирно. После нескольких минут они замолкают, Уджа макает кисточку в масло корурумы, подходит, шаркая, к ящеру. Чертит мокрым пучком шерсти знаки разной формы на его лбу, запястьях, щиколотках и по бокам головы, где располагаются уши. - В зависимости от того, как и что ты ответишь на главные вопросы, будет выбрано место для прокола. Имхе забеспокоился. Этот прокол можно будет отменить, если ему не понравится место? Или придется терпеть, а потом просто вынимать это колечко или штангу? Крыло носа, бровь, язык, ушные хрящевые дуги, губа, перегородка носа. Те места, что он вспоминает навскидку. А вдруг список гораздо более длинный и экзотичный? Каким только диким образом изукрашенных ящеров он на своём веку не видел! - Разве вопросы не должен задавать акил-хокаси? – уточняет ящер. - Я всё равно тебя проколю, - предупреждает монахиня, грозно опуская мохнатые брови, видимо, заподозрив его в страхе перед процедурой. - Тогда… - вздыхает эмпат. - …обойдёмся без вопросов. Бровь и язык. Крольчиха зависает на несколько секунд, воспринимая и обдумывая неожиданную информацию, не соответствующую шаблону обряда. От старых людей не стоит требовать быстрой реакции на новое и мгновенного ответа. Им нужно подумать подольше, но до конца они всегда додумывают. - Бровь - в каком месте? Имхе показывает где. - Ясно… И язык? Понятно… Ты знаешь, что означают такие проколы? - Нет. Она зажигает большую желтоватую свечу с толстым фитилём, открывает плоскую коробочку из бересты, достаёт тряпичную пробку из сосуда с узким горлом. - Язык – верность своим чувствам и принципам больше, чем чьим бы то ни было. А бровь в этой точке – верность сюзерену и однажды выбранному пути, пока не закончится путь или сюзерен не дискредитирует себя. - Мне казалось, что это достаточно популярные места расположения украшений. Накаляет иглы, извлечённые из коробочки, на огне. Одна обычная, а другая с утолщением на конце. Приготовляет серёжки, протирая их местным самогоном, отдающим запахом лесных ягод. - Результаты ответов на церемониальную историю, представь себе, учитывают то, что ты отказался её слушать и предпочёл выбрать сам. И выбранное количество проколов. По правилам предусмотрен только один, хэми. Первая игла протыкает уплотнённую чешую над глазницей. В отверстие просовывается маленькое стальное колечко. Игла, которая проходит сквозь язык, ловко закреплённый зажимом, забирает с собой кусочек его плоти, попавший в пустое утолщение инструмента. Инородная стальная штанга чувствуется неудобным дополнением к привычному пространству рта. А после Уджа дополнительно к этому срезает закруглённой бритвой немного чешуи с тыльной стороны ящерового предплечья. На этом его непосредственное участие в ритуале заканчивается. Крохотные частички его тела кладутся на алтарь, перед ликом Вахравы и восьми Великих. Уджа с ученицей будет возносить перед ними молитвы в течение нескольких дней, представляя богам ещё одного нового взрослого кахири, прося их расположения и покровительства. *** Это горное село, притулившееся у курящегося туманом озера, окружённого зелёными горами. Одна семья согласилась предоставить им ночлег. То, что они воспользовались услугами местного храма, послужило некоей рекомендацией о чистоте намерений, и кахири не побоялись пустить их. Бандиты не платят за ритуалы. Сени узкие, и вся компания в них не поместилась. Они кинули жребий: Каю и Хеджу выпадают сени, а Имхе и Дею –кишащая пауками и жуками баня чуть в стороне от основного дома. Надоедливых насекомых там почему-то так много, что отпугивающее заклинание на всю ночь накладывает сам Мерл. А скотина Хор с демонстративным удовольствием сжирает двоих пойманных пауков и трёх толстых жуков. Устрашённый количеством насекомых Имхе, опасливо укладывая спальник-плащ на деревянный пол, проходится по нему дополнительным заклинанием. На всякий случай. Смеркается. Прекращают каркать чилуки и бормотать немногочисленные овцы в своём загончике. Повреждённые пирсингом области не болят, а скорее непрерывно горят, слегка побаливая. Неужели это тот самый важный переход в его жизни? Что изменилось, кроме того, что Анш теперь смогла бы задать ему трёпку и заколоть с чистой совестью? Накидка приглушённо-красного цвета осталась на деином нетронутом спальнике. Имхе тут один. На посиневшие вечерние горы, закрывающие собой линию горизонта и полнеба заодно, наползает туман. В бане нет окошек и, несмотря на наползающую с озера сырость и холод, он оставляет дверь открытой. Садится на деревянные ступеньки, завернувшись в плащ, и подпирает ладонями подбородок. Имхе не знает, где в этом приозёрном селе Дей подцепил того парня. И когда успел. Конечно, главная тайна – как. Это точно не один из взрослых сыновей хозяйки. В вечернем саду, расположенном на пологом участке склона горы, через неравные промежутки сверчит насекомое на вершине одной из тёмных неподвижных крон. Жёлтая шкура с чёрными пятнами, гладкая миниатюрная голова и очень длинный, такой же гладкий хвост. Стройное молодое тело в бирюзовой тунике. Имхе в курсе, что Дей считает его симпатичным, хотя ему нет нужды в этой информации. Нет нужды вообще во всём, что он сейчас испытывает и не может отбросить в сторону, чтобы лечь и забыться сном. Он действительно устал, а впереди его ждала, как пить дать, бессонная ночь. Он уверен, Дей заблокировал льену, как следует, даже его хилую. Ящеру не помогло, но гиена не подозревает об этом. Есть такая штука как камертон. Он изначально настроен на определённый звук. Если бы камертоны умели перенастраиваться и ловить, а не издавать частоты, то они бы в точности напомнили Имхе самого себя. Один раз настроившись на определённую волну, у него не вышло сбиться. Наверное, он смог бы переключиться, если бы задался целью и держался подальше от источника. Последнее невыполнимо. А сам звук и не знает, что на него кто-то настроен. Ему не положено. Не догадывается. Он просто существует. Занимает своими делами, а Имхе не хочет говорить ему. Ведь скорее всего устранить этот эффект невозможно, и шем не будет делать того, чего хотел бы, если бы за ним никто не следил... В абсолютно непредсказуемые по длительности и точке входа моменты времени. Это напрягает и нервирует, когда невозможно определить, подключён ли кто-то посторонний или нет. Имхе чертовски не желает, чтоб так произошло, и держит это в тайне. Поэтому – встреча в ночной роще где-то перед внутренним взором, а сам Рокконоари - на покосившихся ступеньках старой бани. Смотрит, как гаснет свет в избе напротив, а Мерл перестаёт шептать истории и сказки наконец заснувшим ребятишкам. Самые младшие, что родились два и три года назад, не понимают его слов, не говорят, и никогда уже не научатся этого делать. В деревне было всего несколько маленьких детей, родившихся нормальными за эти несколько лет. Как тогда, при столкновении с Анш, Имхе был в двух местах одновременно, не напрягаясь. Отвертеться не получается, но получается в достаточной степени ослабить. Боль в ранках отвлекает, привязывает к настоящей картине реальности, добросовестно мутит морок, делает его не таким отчётливым. Одежда сброшена, примяты сочные стебли травы под покрывалом. Беспечный и симпатичный хэми пойман, как бабочка. Изначально он польстился на девушку, что остановилась в их деревне всего на одну ночь, а вовсе не на другого парня. Теперь он этого противоречия не замечает. И Имхе глубоко сомневается, что он вспомнит об этой детали наутро. Против мягкого и ненавязчивого действия талслу, обволакивающих полей, хитрых покровов и иллюзий хэми противопоставить ничего не может, его психические защиты и сами не заметили, как растворились. Пожалуй, он осознаёт происходящее в той мере, в которой это устраивает шема. Простак, очарованный тенью, колдовским образом, искусным резонатором. Хочет хорошего секса, и он его получит. Лучше, чем просто «хорошего». С шемами иначе не бывает, а Дей весьма сильный телепат. Он смешает ощущения, усилит, придаст новый вкус, и отправит обратно сладкой подрагивающей волной в нервы и мышцы. Сначала парень был сверху. По идее, он должен был кончить для первого раза за пять минут, а потом только после перерыва зайти на второй круг, подольше. Слишком хлопотно. Гиена превращает всё в один длинный раз, вовсе не экономя энергию любовника. А когда тот устаёт и получает право кончить так сильно и безумно остро, как никогда в жизни, хэми сам оказывается на месте того, кого трахают. И не имеет ничего против – он нескромно стонет от экзотического наслаждения, которого ему не доводилось ощущать прежде. Но шем очень чётко придерживается необходимых доз, удерживает его, чтобы не зайти слишком далеко. Имхе тут же вспоминаются их тренировки. Заставить Дея устать практически невозможно - по крайней мере, ящеру к этому приблизиться не удавалось, как и Хеджу. Баланс энергетического обмена в его мышцах был идеальным. Неизвестно, что с ними нужно сделать, чтобы забить их молочной кислотой. Когти любовника, сжимаясь, протыкают ткань покрывала под ним. Его сводит судорога почти невыносимого удовольствия. Он снова кончает. Кайлихири готов поспорить: из пут морока парню не выбраться до рассвета, и никогда больше в жизни у того не будет настолько классного и изматывающего секса. Дей возвращается, когда утренние сумерки наползают медленным ожиданием бледного рассвета. По вине гор вокруг озера утро наступает позднее и неспешнее, чем на равнине. Имхе свернулся под плащом лицом к стенке и успешно делает вид, что беспробудно спал всё это время. Спящим-прямо-сейчас перед телепатом притворится невозможно. Шаги, скрип половиц. - Извини, разбудил? - Ничего страшного, - с железной штангой, заканчивающейся шариками и идущей сквозь язык, говорится неудобно и получается не очень внятно. - Из-за пирсинга сплю урывками сегодня, болит. И переволновался, наверное, после церемонии. Шорох одежды и звук разворачиваемого спальника. Дей садится рядом, полузавернувшись в него. - Да уж, действительно, сна ни в одном глазу, - он анализирует биотоки и прочие активности на ауре. – Хочешь, помогу заснуть хотя бы на пару часов, что остались до подъёма? - Давай. Запах чужого кахири, осевший на шерсти. Никогда раньше Дей не поступал так, не уходил, чтобы переспать с кем-нибудь, до этого дня. Дня совершеннолетия своего юного спутника. - Ляг на живот, я ослаблю напряжение в мышцах спины. Он кладёт прохладные пальцы на основание его затылка. Прохладные от воды, которой смывал с себя самые явные последствия ночи. Круговое массирующее движение. Он точно знает, куда и как нужно нажимать, с каким аккуратным усилием разминать мускулы, чуть сдвигая кожу вдоль позвоночника. Проходится между лопаток, не торопясь спускается ниже, до самого крестца, потом опять вверх, к шее. Имхе чувствует, как нервы бессонницы затихают, растворяются в медитативном спокойствии, в чужих движениях и прикосновениях. Это оказывается так приятно. Впрочем, как и в прошлые разы. Плоские и гладкие пластинки чешуи – созданные природой мягкие очертания трапеций и неравносторонних прямоугольников. Крупные на спине и других широких участках тела, и мелкие на узких частях – на щиколотках и ступнях, кистях и пальцах, на кончике хвоста, на голове. - Я расскажу тебе историю, - произносит негромко шем, окончив массаж и накрыв разогретую спину Имхе спальником, чтобы тепло не выветрилось. - Жила-была императрица по имени Рокконоари, в честь которой тебя назвали. Только императрицей она стала не сразу. Её история произошла полторы тысячелетия назад, когда были жестокие времена «власти отцов». По закону Вахравы минимально допустимое число посвящённых в дуумвиры кахири женского пола составляет… - Три. - Верно. Древние дуумвиры не смогли ритуально обойти это ограничение, обмануть Вахраву, но обошли его на практике. Они брали троих женщин послабее, которых принимала Вахрава в качестве правителей, и, сразу после посвящения, в закрытой повозке, в цепях, отвозили в далёкие, хорошо укреплённые крепости. Они были заточены в высоких башнях всю свою жизнь, не имея права общаться ни с кем, даже со своими тюремщиками. Очень часто их калечили, делали инвалидами. Так, что они не могли представлять никакой угрозы властвующим. Опасны были лишь инсургенты, которые захотели бы использовать их в качестве фиктивного знамени-марионетки. Поэтому крепости хорошо охранялись и регулярно проверялись. За ними зорко следили. Но однажды родилась ящерка-эмпат по имени Рокконоари. Она была несравнимо умнее своих сверстников, её память была абсолютной, а тяга к знаниям и способность к их получению – фантастическая. Словом, её гены были уникальны, и чудом сошлись в одном-единственном теле. На беду дуумвиров - женском. Уже в девять лет она поняла, чему хочет посвятить свою жизнь. В чём её смысл. Используя свои навыки, но скрывая их от посторонних, притворяясь для непосвящённых в её тайну обычной девочкой, она сумела попасть в поле зрения дуумвиров. И в двенадцать лет, после смерти одной из заключённых принцесс, они выбрали её в качестве новой пленницы. Рокконоари была маленькой и худой для своего возраста, и выглядела совершенно безобидно. Никто бы не заподозрил её в таких опасных, смелых и продуманных до мелочей замыслах. И в тот знаменательный день коронации она тоже сделала вид, будто не понимает, куда её ведут и что собираются с ней сделать. В отличие от всех остальных девушек, что оказались заперты в Арене на ночь, у неё был кое-кто снаружи. Поддержка. Целая армия революционно настроенных амазонок и других оппозиционеров, которую она собирала все эти годы. А ещё у неё была она сама. Её магия – сильная, хитрая, неканоничная, изощрённая, нечитаемая, неотразимая. Её кулаки, щит и меч в ловких руках. Она собрала сторонников не после, а до становления дуумвиром. Это был самый страшный их сон из всех возможных. И их последняя ошибка. Когда поутру они открыли двери, чтобы заковать её навсегда в кандалы и запереть на вершине самой высокой башни, в лицо им полетело сложнейшее, многоуровневое каскадное заклинание с поучастковым наполнением шайе. Рокконоари плела его всю ночь, символы покрыли весь песок арены, по частям она наполняла его своей магией. Ждала, когда магия восстановится, и наполняла следующий виток заклятия. Экскорт, пришедший по её душу, смог в этом убедится и тут же рассказал об этом своим предкам в загробном мире. Все так привыкли, что предыдущие девушки не сопротивлялись, отпор застал их врасплох. В полной растерянности выжившие воины в ужасе бежали. А по улицам Дитхизина уже, кипя, лились потоки её вооружённых подданных, чтобы встретить свою правительницу и не дать отрядам дуумвиров убить её. А нынешние правители не могли объявить её незаконной правительницей. Они сами сделали её полностью легитимной. О, в каком гневе они пребывали! Все пятеро. Кто-то из них не мог поверить в то, что произошло. Уже через день началась междуусобная война. - Как она смогла организовать и собрать армию у них под носом? - С помощью вассалов, тайно отринувших существующих сюзеренов и присягнувших ей на верность. Они снарядили свои войска и привели их. Также к ней примкнула немалая часть мирного населения, надеющегося на перемены. И те, кого она агитировала лично. Именно отыскивая союзников в будущем деле, ей удалось получить такое образование, недоступное практически ни для одной девушки её времени. Она не хотела равняться на мужчин в наилучших способах уничтожения и истязания живых существ. Её цель была иной. Но власть захватывается именно таким способом, и она им овладела. Она подошла к остроконечным тюрьмам и освободила двух томившихся там принцесс, убив всех стражников на своём пути. А после она разгромила войска дуумвиров, что дополнительно грызлись между собой, и отвоевала положенные по закону территории для неё и двух освобождённых принцесс, искалеченных палачами дуумвирата и доведённых до безумия, всю сознательную жизнь проведших взаперти. - Почему же тогда её назвали императрицей? - Да потому что на этом завоевании она не остановилась. Она, как хищник, напавший на след, чуяла обидчиков. Она добралась до каждого из её врагов-дуумвиров и убила их вместе с единомышленниками. Рокконоари впервые в истории осталась фактически единственной действующей главой всех номов. Вся исполнительная, административная и наивысшая судебная власть оказалась в её руках. Она разрушила въевшийся обычай заключения «принцесс», устранения их от реальной власти. Для того, чтобы создать дуумвира-женщину, пусть и из высшей, богатой касты, она разрешила, а точнее настояла на том, чтобы юные хади отправлялись учиться в университеты, как и их братья, хваставшие своим правом на образование. Поэтому поначалу девочки учились отдельно, чтобы вырасти уверенными в своих силах и уме, без издёвок. В хамру среднего звена им тоже был открыт доступ. Но до церковников императрица не успела добраться. Она умерла от эмпатического растворения вёндхо в возрасте двадцати лет. Монашество ещё на одно тысячелетия осталось сугубо и неоправданно мужским, до великой войны с лайвахири. А там уже для победы потребовался каждый кахири, вне зависимости от формы гениталий. Рокконоари произвела множество полезных, необходимы реформ в экономической, политической, социальной сфере и в массовом сознании. Эти перемены были столь глубоки, что дуумвиры после её смерти не смогли, не решились полностью и мгновенно осуществить поворот назад, совершить реакцию и деградацию обратно. На страже её идей уже стояли женщины-дуумвиры, а смену она себе готовила лично и тщательно, потому что прекрасно понимала, что долго не проживёт. Каждая секунда её пылающий жизни была на счету и посвящена великой цели, к которой она шла и которой всё-таки достигла. - Значит, она – прародительница культа? - Нет. Это просто древнее сохранившееся предание. - Ты рассказываешь очень… пафосно. - Большую часть я цитирую. - Почему же официально вы поклоняетесь Лореляй, а не ей? - В названии обычно содержится фамилия действующей династии, она меняется редко. Но Рокконоари - не богиня. Точно также Дей рассказывал что-нибудь перед сном Морису и Нельг когда-то давным-давно. - После убийства сестры или невинной женщины служительница Лореляй любого ранга обязана совершить самоубийство. Так что ты, не дав нанести Анш удар, спас жизнь не только мне, но и ей самой. Она бы убила меня, а потом зарезала себя. Она такая. Теперь понятно, что это было тогда за нападение Дея на собственное горло – над телом ящерки со сломанной шеей. Попытка ритуального самоубийства, прописанного в их кодексе. Хотя, пожалуй, дело не в кем-то выдуманных правилах, записанных неизвестно где. Даже если бы их не было, самый логичный поступок – кровь за кровь. Дей лишь отложил расплату во времени, чтобы не оставлять его одного. Он помнит. Глаза закрываются, Имхе начинает падать в сон, мягко и неминуемо. Боль в проколах куда-то ушла, пропала, как и тянущее ощущение в спине от непривычного хождения на двух ногах весь сегодняшний день. Сначала Дей усыпил его тело, а потом ненавязчиво усыпил разум. Всё же, несмотря на талслу, чаще всего он ведёт себя как обычный кахири, словно непосредственное использование всей полноты своих способностей кажется ему неправильным и в чём-то постыдным.