Ведь нет защитников тебе

*** Они упали в нулевую. Невидимую для того, что принялся использовать бы информационные сгустки, узлы из пути, чтобы обнаружить. Горы, плато и перевалы. Связь между населёнными пунктами здесь затруднена, как и централизация власти. Некая автономия каждого поселения рождает его закрытость, некоторый процент вероятности неутечки данных вовне. Соседи через гору узнают не сразу, что неделю назад тут проводили совершеннолетие какого-то ящера-путешественника. А соседи через две горы, возможно, не узнают об этом никогда. Имхе понимает, что его представление о системе узлов пока ещё слишком примитивное и упрощённое. Ему доступны относительно очевидные взаимосвязи, поддающиеся элементарной, пусть и мистической, логике. А чтобы выцепить ту ключевую точку, нужно уметь не только видеть, но и понимать гораздо больше, чем Рокконоари. Дей не в состоянии воспринять, в силу естественных причин, систематику выше определённого уровня. Но если бы он увидел всю информационную паутину ноосферы во всей красе, то понял и отследил бы в ней, что нужно, и сделал бы правильные выводы. Связь Дея с ноосферой напоминает взаимодействие туч с землёй во время грозы – одни лишь мгновенные молнии, мощные, ветвистые или же слабые, как нитки лапши. А Имхе словно подвешен на середине тысячи проводов под магическим током, бесконечными лианами спускающихся из свинцовых туч и врастающих в грунт внизу. И он чувствует, что с этой глухой нулевой что-то не так. Будто кто-то специально отвернулся, чтобы усыпить их внимание, а сам тем временем не прекращает наблюдать за ними уголком алчного и проницательного глаза охотника. *** Расползается реальный мир – точнее, то, что падает на органы чувств. Искажается, тает, как куча разноцветных леденцов, брошенных в серую лужу. Нет ориентиров, пропали верх и низ, ни запахов, ни звуков. Ни образов живых существ. Сплошное марево, в которое он вглядывается слезящимися непонятно от чего глазами. Тут абсолютно пусто. Когда Имхе растворялся все разы до этого, все предметы и явления оставались на месте. Небо всё-таки было небом, а не леденцовой лужей. Исчезали лишь значения и суть вещей, и с ними – он сам. Не более. Но на этот раз – исчез весь окружающий мир, а Имхе остался. Он неподвижен. Невидим. Стебелёк льену удерживает его на плаву, кайлихири висит на нём всем своим вёндхо, как вышедший в забортный вакуум космонавт, присоединённый к кораблю лишь тоненьким тросом и шлангом подвода. Если этот стебелёк не выдержит, удерживающий его трос порвётся… «Крепко ли ты держишь меня?» Калейдоскоп так занимателен, бессмысленнен и ярок. Кто-то нарисовал пейзаж растворимыми красками, и их размыло вчерашним дождём. Фрагменты разрозненной, неправильно и нелогично спаянной между собой мозаики. Она ни во что не складывается, как ни тасуй. Что сейчас происходит вокруг него в плане нормальных кахири, он не знает. Он заперт. Он сидит на этой карусели и не имеет возможности слезть. Ему остаётся ждать, пока она остановится сама. А что, если она не остановится? Рокконоари больше не видит эмоции и чувства. Что придётся сделать, чтобы он вернулся? Разве иглы, воткнутой в болевую точку, будет достаточно? Нет. Даже игла… Имхе болезненно морщится. Он помнит ту боль, что возвращала его обратно так часто. «Я должен спастись сам». Взобраться по тросу-льену вверх и вернуться на корабль. Команда из троих гиен ждёт его, чтобы двинуться дальше, сквозь колючие своевольные звёзды, стремящиеся их притянуть, захватить и убить, если они подойдут ближе, чем необходимо. Он – всего лишь особый разведчик. Настолько особый, что сам не знает, что разведывает. Хуже уже не будет. Чёрная гиена до последнего не хотел предлагать решение с льену. А теперь - суп из безликих красок. Рокконоари так и не успел понять, что такое связи и как ими пользоваться. Может быть, спутники представляют себе льену в виде чего-либо? С чем проще взаимодействовать, чем с абстрактной невидимой конструкцией, прикрепившейся к вёндхо? Умом её чувствуешь, на пределе восприятия, словно какое-то из собственных воспоминаний, которые не всплывает перед глазами, но постоянно присутствует. Как Дей представляет свою память – в виде гигантского пчелиного улья. Серого. Опустевшего. Может быть, спутники зовут друг друга по имени? В этой сети. Точно указывают адрес и по нему устанавливают соединение. Рокконоари помнит, что делал Дей, как именно концентрировался, чтобы связаться с кем-нибудь по связи, но он не способен повторить это. Не в тягучем, нарисованном мире. В котором у Имхе нет тела и рта, нет точки опоры, есть только он сам. «Мост между двумя вёндхо, - рассказывал лоа-таш-шем. - Придётся усилить обычную связь, сделать из неё максимально прямое соединение. Но на это потребуется время. Я попробую обработать массив информации, что ты получаешь в растворении. Ты отчасти потому и теряешься, что не можешь структурировать этот поток беспорядочных и бесполезных данных». И – времени так и не хватило. Мост не проложен. Лишь проведена хрупкая линия больным серебристым графитом по извилистой и грубой пустоте. Леденцовой пустоте затянувшей его карусели. Орган беззвучно выдыхает воздух тысячью дыхалец, прокладывая несуществующую, скачущую мелодию. Если бы у кого-то была бы возможность прийти на помощь, то это бы уже случилось. Что происходит сейчас на другом конце? Острый и сильный разум шема раз за разом упирается в глухую стену молчания, в плоскую спираль водоворота, твёрдого и пёстрого. И льену слабеет вместе с тем, как иссякают силы Имхе. Он пробует сконцентрироваться на этой хрупкой верёвочке, как повешенный, но она невидима, а перед глазами плывут бездонные круги. Ведь что будет самым страшным? Когда он всё-таки начнёт терять самого себя в этом потерявшемся месте. Засыпать в тягостном бессилии. Таять подобно окружающему, стать им, превратится в цветную жижу, не имеющую имени. Заснуть. Умереть. Рокконоари закрывает глаза. И вдыхает холодный воздух, пахнущий замёрзшей древесной корой и терпким, далёким дымом от угля, сжигаемого в печи. И осознаёт, что если может дышать, то есть чем, и если есть что закрыть, то это можно открыть. Иллюзия. Зимний лес. Грубо набросанные игольчатые деревья с нечёткой текстурой, плоскими ветками, размытым небом, снежинками и твёрдыми капельками смолы. Сугробы. Не холодно. Что-то произошло помимо его воли – кто-то сгустил призрачный мир вокруг него. И его самого – дал тело. Оно выглядит, как его собственное, но при этом с ним всё равно что-то не так. Хотя бы потому, что даже простой рубашки ему не предоставили. Где он находится? Шум за спиной. Дробный стук, похожий на то, как кто-то барабанит гигантскими пальцами по земле. На расстоянии двух деревьев от него, по узкой ледяной тропинке вихрем мчится всадник, чьего лица не видно. Он не на тарке, а на четырёхногом звере. Его животное – алое, малиновое пламя, и сам он в багряных одеждах. Проскакал мимо, не повернув головы, ничего не заметив вокруг себя. Имхе решает двинуться по его следу, по снежной дорожке, озаряемой жёлтым светом зари. Вдруг – снова знакомый, быстро приближающийся стук – кайлихири едва успевает отпрыгнуть в глубокий сугроб с его пути: второй всадник на белом звере и в белых сияющих доспехах промелькивает, подобно стреле, также проигнорировав его. Имхе стряхивает с себя снег. Снежинки не тают на чешуе. Он идёт дальше, за топотом исчезнувших копыт. Солнце стоит в зените, ни звука птиц, лишь ветер шумит хвойными, перемёрзшими, но живыми кронами. Ни облачка. Хода времени он не замечает, как и усталости, бесконечная тропинка ведёт его всё дальше и дальше – в лес или из леса. А когда день начинает клониться к закату, спрятав его за деревьями на холмах, бросив тень в изгибы подметённых зимой сугробов, копыта звучат ещё раз. Чёрный, как смоль, наездник, на чёрном звере. Вперёд, быстрее, всё также бряцая сбруей, смотря только перед собой, в непостижимую даль. Он словно принёс с собою ночь. В бору темнеет быстро, а звезд не видно. Имхе не знает, как находить путь дальше в этой темноте, и вдруг видит впереди неясные огни. Цель близка. Это чьё-то жильё. По бокам тропинки появляются столбики, высотой не более двух локтей. Имхе дотрагивается до них и тут же отдёргивает руку – шершавая соль. Соляной столбик. Кто-то… прежде живой обернулся, уходя отсюда, хотя ему настоятельно говорили этого не делать ни при каких обстоятельствах. Огни всё ярче и ближе, всё крупнее, и очередным шагом Рокконоари, наконец, попадает на поляну, откуда они так заманчиво сияют. И замирает от ужаса на месте – его встречает частокол из молодых сосенок, заточенных сверху, как противоосадные колья. На них насажены черепа всех форм и размеров – лайвахирские, звериные, кахирские,удуг-ульи. Это их глазницы так интенсивно светили, пробивая мрак сгустившейся ночи. В устрашающем заборе – незапертая калитка, и, чуть поколебавшись, он идёт к ней. Заметённый снегом, внутренний двор пуст. Круглые плитки дорожки через него ведут к избе, сложенной из почерневших брёвен и крытой соломой. Ставни и дверь украшены костями неназванных разумных существ. Горит жёлтым оконце, поделённое на четыре квадратных куска стекла. Зажжены лучины. Имхе подходит и стучится в дверь. Это место не требует объяснений. Последние усилия. Последние искры, что высекает его разум, объединившись с окружающим его миром. Он настоящий и не настоящий. Это место в его разуме и не в его разуме. Оно – нигде. Он не настолько глуп, чтобы не понимать, что стоит на пороге смерти. Он больше не чувствует льену, потому что стоит на призрачной земле. - Не заперто, - произносит голос из избы. Рокконоари толкает дверь, уперевшись в ручку из высохшей белой кости. Дощатый пол, две лавки по стенам и стол, замершая прялка в углу. Большую часть единственной комнаты занимает большая, белая от извести печь, в которой тлеют поленья. Сверху на ней кто-то лежит. Лучины светят, но многое теряется в их чёрном чаду. - Зачем ты пожаловал ко мне? Может, мне съесть тебя? – насмешливо говорит та, что на печке, свешивая босые ноги и лысый хвост. Имхе готов был растеряться, но что-то словно щёлкает внутри и он отвечает, словно в тысячный раз: - Нет. Сначала я попрошу еду призрачных земель, затем воду, чтобы смыть запах живого. Я задам вопрос, хотя мне нечего спрашивать. - О. Тебе известен пароль, чтобы избежать первой смерти. Ты интуитивно знаешь правила, хотя играешь впервые. Бабка в шалях и тряпье, седые усы. Она, усмехнувшись слегка, делает то, что попросил гость. Горячая вода скатывается по телу – Рокконоари чувствует её, будто настоящую. Будто сок неизвестного дерева, пронзающего миры, разогретый жаром магмы, до которой дотягиваются его гигантские корни. Он садится за стол напротив старой кахири, чьи глаза таинственно сверкают из-под платка, отражая языки пламени восковых свечей рядом. Рыбное печенье, только что приготовленное, мягкое. Имхе знает этот рецепт и запах по чужим воспоминаниям. Никто больше не готовит так, кроме... Кора ствола этого великого дерева, пришившая середину настоящего к подземным корням. Вода в кружке – с привкусом неистребимых чар предков. С бледно-жёлтым вкусом луны… Серебряных листьев, раскинувшихся в небе, дотянувшихся до него... Листья растут из коры настоящего, соединяя верх с низом. Все три уровня, в которых оно прорастает и удерживает на себе. Теперь ты попробовал, дракон, и познал его. Словно тот же самый ритуал, проводимый иначе – до неузнаваемости, но с тем же смыслом. Познание всех уровней мира, соединяемого великим древом. Посвящение. Во что? - Ну, теперь ты задашь свои вопросы, если сможешь придумать их? – говорит бабка. - Кто были эти всадники? - Неужто не узнал? Заря багряная, День белый и Ночь темная. - Почему черепа на твоём заборе? - Мёртвые – это глаза мои. Имхе переводит дух. Настаёт черёд самого главного. Он зажмуривается и выпаливает: - Как найти путь к чудовищу на Калиновом мосту? - О, - седые брови бабки ползут вверх. - Зачем оно тебе? Оно украло что-то важное, и ты хочешь отомстить? Кем ты ему приходишься - разве ты герой? - Я хочу помочь. - Ты?! – заливисто хихикает она. Долго, пережидая последующий приступ кашля. Отсмеявшись, бросает: – Хорошо. Тогда назови хотя бы его имя. И тут Имхе с ужасом осознаёт, что совершенно не помнит его. Из памяти – как корова языком слизала. До боли знакомое ощущение, прямо как на Влак-Ту. Нож бабки разрезает корень и бросает его в огонь. Дрожащими губами кайлихири выговаривает лишь: - Бестла, это ты?.. Крыса оборачивается на него, и седина её меха превращается в металл, сворачивается в кольцо и узор, вырезанный на нём. Колечко, продетое в дырку, которую он колол сам. Серебряное колечко на черном ухе, звенящее о другие. Станет ли он таким же? Траурным знаком у единственного скорбящего. - Старая крыса приходит тогда, когда совсем не остаётся надежды, - отзывается она в избе, заполняющейся дымом от лучин и печи. - Крыса хоть и стара, хоть и мертва, но припоминает, как связаться с Деем. Ты знаешь его позывные? Теперь это не гордое, живое «Чёрная гиена». Не жуткое и опасное «Бала Ахадга», что превратилось в имя нарицательное. Нет. Теперь это – Дымчатое Зеркало. Неотвратимое и идеальное. - Дымчатое зеркало, - выдыхает Рокконоари, вкладывая в эту фразу всю душу и сущность, что у него сохранилась. Стол, весь в пятнах от пролитых растворов, ромбики огоньков свечей, острая мордочка кахири в платке, почерневшие брёвна и зимние ночные хвойные за крошечным окном – всё исчезает в дыму. Терпкая, горючая субстанция, от которой першит в горле и кружится голова. Серое полотно заволакивает обзор, клубы выравниваются, теряют градиент. Имхе знает, что скрывается за ними, как за облаками. Зеркало. Плоскость подвижной ядовитой ртути. - Не оборачивайся! – отчаянные обязательные предостережения. Иначе ты превратишься в соляной столб, потому что за спиной – самое страшное, что можно себе вообразить. Посмотрев туда, ты потеряешь власть над собой, а оно обретёт её. Серое полотно вдруг делится на большие квадраты чуть разного оттенка. Потом они делятся на квадраты поменьше, а потом ещё и ещё, постепенно утрачивая свою серость, приобретая неяркие, природные цвета, так непохожие на леденцовую гущу. И наступает момент, когда за нагромождением квадратом Имхе видится какое-то грубо набросанное изображение, вроде как даже линия горизонта, темный низ земли и светлый верх - наверное, неба. Появляется настоящие движения ветра, температура, запахи и звуки. Дробление квадратов происходит без остановки, окружающее становится всё чётче и чётче. Вскоре размер их становится настолько мал, что они превращаются во что-то практически незаметное, а затем и вовсе исчезают. Перед Рокконоари открывается его самое обычное зрение. Каким оно смотрит на такие обыденные и материальные вещи вроде гальки на берегу реки, пересекающей горное плато, участок плоскогорья, пестрые контуры жёлтых и синих скал, тёмно-красные сосны и бледно-голубые пихты. Извилистая линия горизонта, сформированная горами, снежными или же зелёно-синими, что пониже. Вода в реке – ярко-бирюзовая, с молочными перекатами. Примеси минералов. На крутом холме на той стороне реки, украшенном кустами розовых и сиреневых полевых цветов, пасётся разрозненное стадо горных овец, которые с ядовитыми рогами на голове. Похожие на серые дождливые облачка. Молодой пастух-ящер, одетый в шкуры, пытается пригнать к стаду одну маленькую, но норовистую овечку. Слышны его смешные увещевания и ругательства, разорванные дёрганным, постоянно меняющимся ветром на отдельные слова. В воздухе пахнет мёдом – светло-жёлтая наледь полевых цветов, подсвеченная солнцем, на соседнем лугу. Где-то над головою, низко гудя, пролетает мохнатое насекомое. Имхе думал, что после такого точно будут какие-то последствия, но он ощущает себя в целом неплохо. - Не оборачивайся, - опять слышит он, словно какое-то испуганное заклинание. И, наконец, чувствует, что Дей крепко обнимает его сзади, прижимая к себе. Ну конечно. Это он просчитывает всю картину, что ощущает сейчас Рокконоари. Больше, чем видит – всё, что кайлихири воспринимает как эмпат. У предметов появляются не только изображение и объем, но их эмоции и эмоции, впитанные в каждый из неодушевленных предметов, написаны на нём в виде таблицы, невидимого текста с пояснениями. Если ухватится за что-то вниманием, то появится структурированный, организованный ассоциативный ряд в выпадающем списке. Он видит проекцию информационной паутины, прозрачные провода толщиной с руку, протянувшуюся сквозь пространство, проступающую сквозь природные препятствия и все мыслимые расстояния. Вместе с коконами событий в крупных пересечениях. С подробными характеристиками как прошлого, так и будущего влияния и развития. Частями сеть изгибается наверх, чуть меняя оттенок – эта часть узлов и линий уходит в мир людей, соединяя его в единую систему взаимосвязанных событий. - Не оборачивайся, - снова предупреждает Дей отстранённым полушёпотом, потому что сейчас он сосредоточен совершенно на другом и отвлекаться на устную речь ему трудно. Рокконоари опускает взгляд, чтобы увидеть руки, что обхватывают его попрек груди – ведь это не значит обернуться. Необъёмная, не отражающая свет чернота, вписанная во внешний знакомый контур рук гиены. Будто кто-то взял и закрасил их изнутри веществом черной дыры. От них расходится в стороны редким туманом полупрозрачный чёрный пар, как поднимался бы он от горячей воды, будь она такой же непроницаемой. На малом расстоянии от контура он исчезает бесследно. Так Дей выглядит под взглядом эмпата. Так он выглядел раньше, там, в управе шискенов. Черный – это поглощение? Поглощение света, поглощение эмоций и мыслей окружающих, чтобы узнать и разгадать их наверняка, не забираясь непосредственно в мозг. Именно. Он забирает из окружающей среды всё, чем она на него падает. Неважно – лучом света или скачком биотоков, отражённых в матовом блеске ауры. И сейчас он этим способом создаёт вокруг кайлихири абсолютно пустое информационное пространство, фильтруя его, очищая до сверхъестественной чистоты и дистиллированности. Этот чёрный цвет… Никаких пояснений. Взгляд растворяется в нём, как в бездне. Если бы Имхе не знал, что это часть живого существа, то, наверное, испугался бы. А так – разноцветная карусель всё ещё пляшет на задворках его сознания, чуть подправленного путешествием по зимнему лесу, к корням Игдразиля – миру мёртвых, к его стволу – миру живых, и его серебряной кроне – миру грядущих созданий. Почему карусель исчезла? Почему мир стал обычным, словно его пересчитали, перевели из одной безумной системы счисления в другую, кахирскую? Почему гиена прижимается к нему, образуя сомкнутыми между собой кистями кольцо? Льену. Работающая не в полную силу, хромая, прерывистая льену. И – от ментального контакта горящая чешуя там, где она плотно соприкасается с шерстью. Телесный контакт? Он провёл и соединил вёндхо напрямую, через живую плоть? Между ними нет прослойки из одежды. Поток получаемых, обрабатываемых и отправляемых обратно данных, огромен. Это – весь предполагаемо-видимый мир и ноосфера, попадающая в поле разума ящера. Дей… пробует обсчитать всё это? Даже не пробует - у него получается. Дракон чувствует его зашкаливающее напряжение и концентрацию, как свои собственные. Какова вероятность, что это его максимальные обороты? Весьма велика. Долго ли он продержится? Данные не прекращают литься через край. Неизвестно, сколько продлится приступ, некоторые продолжались по нескольку дней. Его надо остановить. Или хотя бы сузить поток данных. Это надежда на прерывание. Сузить. И при этом не стать соляным столбом. Ему самому нужно сконцентрироваться на чём-то, что шему не будет необходимости обрабатывать. Имхе снова смотрит на чёрные лапы. Его осеняет. Сложно предположить, как это будет работать, но он должен попробовать. Он опускает ладони на запястья гиены, курящиеся тёмным ментальным дымом. Шрамы. Он чувствует их сквозь мех подушечками пальцев, используя свою эмпатию. Все в насечках шрамов, мелких, крупных, почти исчезнувших или же неистребимых от какого-то магического оружия; капли-ожоги, следы от срикошетивших заклинаний, что не полностью рассекли когти; следы на внутренней стороне запястий, где прячутся скопления полос, наползающие друг на друга, - вены не раз и не два разрезали повдоль. Они все спрятаны, невидимы, неизвестны, да только не его пальцам. Рокконоари пропускает эту информацию через органы чувств, испытывает на себе каждую из этих особенностей кожи, расшифровывая лишь способ её возникновения, но стараясь игнорировать смазанное воспоминание и эмоции, стоящие за ней, не слышать их. Одну за другой, тщательно и вдумчиво, ныряя вглубь, не упуская мрачных деталей. Проводит от запястья к локтю. К напряжению Дея теперь примешивается львиная доля беспокойства. Дракон ощущает усилившиеся, нервные удары его сердца. Тот не может отодвинуться и разорвать контакт, отпрыгнуть подальше. Оружие, обстоятельства, боль от проникновения, последствие; лихорадочное, поспешное заживление. Вплоть до морригана. Весь этот испекающий жар, пронизывающий плоть. Налла-пама слышит гораздо больше, чем Имхе, потому что это история его собственного тела. А вот след крохотной точки от иглы, которую он втыкал в руку, чтобы болью вытащить Имхе с того, эмпатического света. Если кайлихири считает внутреннюю сторону запястий, то будет знать, почему и при каких обстоятельствах Дей пытался покончить с собой. Это слишком личное, это будет вторжением туда, куда никто не захотел бы пускать посторонних. - Тебе шрама на шее недостаточно? – как-то сдавленно хрипит гиена ему в ухо. Почти жалобно. Стискивая зубы. Все эмоции, которые должны были осыпаться на эмпата после изучения чужой боли, достались не ему. Они воскресли в носителе. Триггеры полностью достались Дею, а Имхе голая механика нанесения повреждения. Да, это было тоже неприятно, но не так, как шему. - Хватит, - тоскливо морщится гиена, стараясь говорить ровно. – Тебе не кажется, что это слишком жестоко? - Воспринимая это, я не в состоянии воспринять что-то ещё дополнительно. Всё закольцовывается. Потерпи ещё минуту. Приступ откатывается. Огонь, которому перекрыли доступ воздуха, угасает. Его засыпали песком времени. Нити информационной паутины и эмоциональные потёки бледнеют, теряются, пропадают. Их становится все меньше и меньше, пока они не растворяются от первой до последней. Чёрная материя деиных рук перестаёт клубиться, становясь обычным мехом. Шем размыкает их и отступает на шаг. Где стоит, там и садится. В траву, подсвеченную солнцем ярким, но негреющим. Рокконоари чувствует, что тот отключает, наконец, несколько действующих всё это время щитов. Каппа изолирующий и ро стабилизирующий. Дей замечает и вытирает кровь, крупными каплями закапавшую из чёрного носа. Естественно, от этого она литься не перестаёт. - Это были слишком… информативные прикосновения. Мог бы ты такого впредь не повторять? – произносит он. В горле что-то едва слышно хрипит. Имхе, кажется, догадывается, что это: Дей не умеет плакать, поэтому, когда накатывает, горло у него перехватывает очень сильно. Всё сопутствующее, кроме самих слёз, присутствует в увеличенном объёме. Неужели на самом деле? Или это побочная физическая реакция на такую сильную нагрузку? - Нет, блять, это именно то, что ты думаешь, - огрызается телепат, закидывая голову наверх, чтобы кровь стекала по пищеводу, а не падала на грудь. – Ты понятия не имеешь, что за жесть мне сейчас пришлось вспомнить. И какое количество. За максимально короткий срок. Имхе краснеет. – Прости, я не смог придумать ничего иного. Мне показалось, что долго ты не продержишься, и это было страшнее. Как ты себя чувствуешь? В десяти шагах лежат их рюкзаки и снятая одежда. Ящер отыскивает в своей сумке чистую полоску кобаци как раз примерно для таких целей. - Из всех видов боли я предпочитаю физическую, - принимает шем кобаци и прижимает к носу. – А самочувствие… Башка и вёндхо трещит. Сенсоры болят и при этом умудрились онеметь. И сосуды, сука, лопнули. Внутри. Отводят кровь, как чёртов дренаж. - Магия? – ящер чувствует, что в состоянии сколдовать пару лечебных заклинаний. - И не пытайся. Ты сам сейчас полутруп, хотя и не осознаёшь этого. - Где Хор и Кай? - Отошли на безопасное расстояние, чтобы не попасть в поле твоего восприятия и на порядок не усложнить его. Отрез ткани успевает почти полностью пропитаться свежей кровью. Шем с трудом выдержал эту дикую бомбардировку хаотичной информацией. Рокконоари теперь отчетливо видит тупую боль, о которой тот говорил, и усталость ментальных структур. Физическую усталость. Простейшие химические реакции в клетках выработали их ресурс едва ли не до нуля. Сегодня шем снова будет спать, как убитый. Без всякой выпивки. Не слишком ли высокой ценой это достаётся? - Ладно, - говорит Рокконоари. - В качестве самого глупого извинения сегодня уже я буду делать тебе массаж и расскажу на ночь сказку. Дей усмехается. Он понимает намёк: это на его неосознанное подобие извинения в тот раз, в ту ночь в посёлке. Разве Имхе не догадался бы, за что? В его горле больше не клокочет. *** Определённо, Дей гораздо меньше похож на ту скелетину, выползшую из-под земли или выбравшуюся из тюрьмы. Разминая, как и обещал, Имхе чувствует, как под шкурой перекатываются мышцы. Однако, ему далеко до Мерла или Хора. Так, как у них, у него никогда и не вырастут. Строение совсем иное. Видимо, собирается брать качеством. В спаррингах им часто приходилось вазюкать друг дружку по земле в каком-нибудь захвате, чуть ли не в узел завязавшись, но там ты не думаешь, каково на ощупь то, что пытается свернуть тебя в дугу. - …если это не выкрутасы моего воображения, не заслуживающие внимания, то я пообщался с кахири, пришедшим из мира мёртвых. Там, в зимнем лесу, была Бестла. В покосившейся избушке за частоколом с нанизанными на него черепами. Она говорила со мной, я словно видел дерево, на котором держатся миры. Она сказала, что твоё имя теперь – Дымчатое зеркало. - На самом деле это старые позывные. - Что они означают? - Тескатлипока. Лайвахири придумали такого бога. Судья и мститель за всё злое, он всеведущ, беспощаден и крайне непредсказуем в своих действиях. Ещё его называют «дымящееся зеркало». - Логично, что месть – это зеркало. Но отчего «дымящееся»? - Потому что этот бог и его месть непредсказуема. А ведь имена Хор Хеджу и Кайрос – тоже что-то лайвахирское и старое. Конечно, на Вахраве никого не удивить модой на человеческие названия и историю. - Я действительно повстречался с Бестлой, или Дымчатое зеркало мне было известно изначально? - Понятия не имею, Имхе, - удивлённый его вопросом, он пожимает ушами. - Откуда мне знать? Ты ведь сказку рассказываешь, а не я. - Продолжай, - отзывается любопытный Хеджу. Подбородок на сложенных руках. Иногда он бывает не таким противным и вредным, как всегда. – У Дея сказки всегда напоминают нравоучения и исторические выжимки, а сказки Мерл в большинстве своём грустные.. - Как и твои мелодии, Хор, - парирует Кай, вернувшийся с выставление ночного магического периметра. – Надеюсь, твои, Рокконоари, не будут такими. *** Сегодня они попали под дождь уссщеитов, слёзы Вахравы. Он был мелкий, и плёнки из освящённой молитвой воды, вылитой из бурдюков, вполне хватило, чтобы сдержать эту химию. Капли прожигают дырку на коже, если попадают. Чем сильнее степень концентрации проклятия, тем больше дырень, вплоть до сквозной. А вот растениям и почве от этого дождя ни холодно, ни жарко. Дождь мог в любой момент повториться, и ночлег пришлось искать непременно у воды. Глядя на достаточно спокойную и широкую реку, Имхе посещает вполне логичная мысль, которую он отчего-то не придумал раньше: - Если пираты находятся на побережье, и вглубь материка пробираются на незаметных судёнышках, то почему мы просто не сели в лодку и не поплыли к ним напрямик? - Это она тут спокойная, а выше и ниже по течению - валуны и пороги, никак не пройти, - отмечает Дей. Хеджу страдальчески вздыхает, чиркая в который раз спичкой – дрова были сегодня сырые, как водоросли. - И из-за меня. Стоит мне опустить лапу в лодку, как меня начинает неудержимо тошнить. Через двадцать минут я уже блюю по полной, а через час меня надо отправлять в реанимацию. - Мне тоже плохеет, - признаётся Мерл. – Но, конечно, не в таких апокалиптических масштабах, - и переводит тему, обращаясь к шему: - Дей, ты поставил хозяину той избушки «блокаду»? - Ага, - односложно отвечает тот, пытаясь разобраться в мелкой писанине Имхе на светящимся заклинательном столике, и периодически передвигая некоторые дуги и символы когтём на правильное место. Они загораются красным. - А хозяйке помог? Насколько я смог оценить, процент поражения был довольно высок. - Ага. Немного. «А тому хэми в саду?» - внутренне усмехается Имхе, но молчит. - И помни, я сделал это только потому, что ты потребовал. И один раз, в виде исключения, - холодно добавляет Дей Каю. - Я ненавижу это и не должен вмешиваться, ясно? И не буду этого делать впредь. Мне всё равно, что разрешила ваша богиня и что это якобы к лучшему. Довмешивался уже, хватит. Тот отворачивается и ничем на вспышку не отвечает. Ночью снова прошёл ядовитый дождь, и близость реки здорово помогла. Уже близко. По всем признакам они входят в зону - пограничную прослойку между центральными поселениями кахири в западном номе и океанскими городами и бухтами. Радиусы благословлений монахов ранее перекрывались, воздействовали также и на местность между населёнными пунктами. А здесь влияние благословений исчезает, слабеет, сходит не нет. Здесь практически никто не живёт, для кого устраивать защиту? Самый небезопасный участок пути из всех. Целых три аохиджита из четверых кахири – этого будет много или мало? *** В этих горах просто заблудиться. От северных каньонов эти отличаются лишь наличием растительности, серым и синим цветом камней вместо ржаво-красного с прозеленью. Возвышения, утомительные подъёмы и спуски, гористые островки и расселины, тупики пересохших русел, замкнутые озёра, плоские низкие горы, сквозь мокрые тучи на вершинах которых они проходили. Дей откуда-то знал тропу, возможно из старых карт, выкопанных в какой-нибудь библиотеке, но только тропу. На всю эту беспорядочную и сумбурную местность его знания не распространялись. Куда идти, сойдя с тропы? Чёрная гиена только запоминает дорогу назад с точностью человеческого механизма или специального сайского заклятия. В воздухе горько и мыльно запахло чем-то горелым. У лесных пожаров запах совсем другой, а такой Имхе чувствует впервые и теряется в догадках, что так может гореть. Странные примеси. Знакомая сера и что-то неизвестно-химическое. Серый мотылёк спланировал перед ним на лист растения. Кайлихири подходит ближе, приглядывается и видит, что это вовсе не экзотичный мотылёк, летающий днём, а крупное хлопье пепла. Серебристо-серая, легчайшая бахрома колышется от ветра, незаметного для кахири. Слабый порыв – мотылёк взлетает вверх. Имхе задирает голову, чтобы проследить за его полётом и удивлённо охает: по фарфоровому небу, раскрашенному белыми слоистыми облаками, летят целые легионы серых мотыльков, словно мигрируют в тёплые края, где не собираются дожди и ночные растения всегда стоят в цвету. «Имхе, вернись», - настигает его сообщение. Справив свои дела так быстро, как только мог, он возвращается к остальным. Гиены смотрят вверх, навострив уши. Носы по ветру, как у стаи барвуг, заподозривших неладное в окружающей чаще. И это не удуг-улы поблизости, собравшиеся напасть. Не отряды шискенов. Вместе с серыми мотыльками в небе появляются вспугнутые чем-то стаи мелких птиц. К ним присоединяются птицы покрупнее. Последними поднимаются хищники, махая тяжёлыми лысыми крыльями-перепонками, и летят рядом с другими, не пробуя нападать или преследовать. Птичий галдёж, громкое беспорядочное карканье заполняет пространство; щебетание и гудки доносятся лесным холмистым эхом. Беспорядочное движение в небесах, под ровное кружение пепла. Птичья паника. «Если все летучие стаи с воплями покинут свои места и полетят в одну сторону…» - Вода кипит под водоупором… - шепчет Мерл, и, шерсть на нём встаёт дыбом, делая его ещё здоровеннее. – Чувствуете? Зловещий смысл его слов трудно понять неаохиджиту. А Дей и Хор кивают, и мех их тоже слегка вспушивается. В них напряжена каждая жилка, но метаться, как бестолковые птицы, им не с руки. Они пытаются понять, как выскользнуть из захлопывающейся ловушки радиусом десять столбов. Потому что обычный радиус Плавкой, Рассыпающейся или Трескающейся земли в месте, где не проведён обряд служителей Миллу, именно таков. Коричневая толстая сороконожка проползает, спеша, по лапе ящера. Те, кто ближе к почве, лучше чувствуют её вибрацию. Теперь он тоже ощущает внутренний гул, словно внизу кто-то истязает барабаны или ворочает какие-то гигантские гулкие вещи. Что-то пятнистое простучало копытцами по корням в глубине кустов, потом что-то другое шмыгнуло в противоположную сторону, трескнув ветками. «Если услышишь ступнями дрожь земли, а звери перестанут охотиться друг на друга и побегут плечом к плечу…» - Это то, о чём я думаю? – задаёт Рокконоари глупый вопрос без надежды на ответ. Свист, не принадлежащий живому существу – прямо из скалы, что возвышается над заросшей тропкой слева, вырывается струя раскалённого водяного пара с примесью серы. Все дружно припадают к земле и прижимают уши. Пар стремится под напором сквозь поры и трещины впереди них на двадцать шагов. А в десяти прыжках во внезапно поднявшемся над кронами облаке послышался шум воды, срывающейся с большой высоты. «Если ты услышишь водопад там, где его раньше не было, и белые клубы пара…» Вибрация. Почва прыгает под ногами, она словно не стоит на месте, захотев стать рекой и перестав быть надёжной, неподвижной точкой отсчёта. Краем вёндхо Имхе осознаёт, что при сложившихся обстоятельствах уже абсолютно всё равно, куда нестись. Им остаётся надеяться на чистое везение. Они убегают прочь от звука падающего водопада – новорождённого горячего гейзера. «И если пройдут трещины, раскалывая плоть Вахравы, открывая путь жидкому подземному огню... Зови миллуитов и кайся о том, что не позвал их раньше». Какой из трёх видов проклятия? «Плавка. Но что нам с того?» Аохиджиты практически бессильны против взбунтовавшейся плоти неукрощённого божества. Земля накаляется и плавится. Магме вовсе не обязательно подниматься из глубин. Отсутствие укрощающего ритуала и воля Вахравы превращает в лаву породы гораздо ближе к поверхности и действует ими по своему усмотрению. По лесу, вплотную подобравшемуся к голой скале, тысячи шумов нарастающего бедствия преследуют их. Края туник и хвосты Кая и Хора прыгают впереди. Краем глаза Имхе замечает просвет, проступающий между красноватыми, гладкими стволами. Внезапно ровно в промежуток между Каем и Имхе падает сверху небольшой камень, будто брошенный кем-то сильным специально. Дракон едва успевает затормозить, чтобы не садануться об него. Мерл не останавливается, потому что он не видит, а услышать падение одного-единственно камня во всеобщем хаосе невозможно. Новая вибрация нарастает грохотом многочисленных соударений. Слышать сейчас получается лишь подошвой ног. Новый камень в окружении своих мелких собратьев падает перед отпрянувшим ящером. И тут кайлихири догадывается поднять голову и увидеть несущийся на него каменный ужас. - Обвал! – выкрикивает Дей откуда-то издалека. Лавина из камней, подпрыгивающих, будто мячики, сталкивающихся друг с другом. Впереди – мелкие, а следом за ними перекатываются целые глыбы, готовые раздавить не только какую-нибудь повозку, но и приличную постройку Вряд ли кайлихири соображает, куда его несут четыре лапы. Никого из гиен ни впереди, ни в поле видимости. Грохот настигает его, просвет между деревьями становится всё ближе. Это должна быть поляна… Кошмарный треск ломаемой древесины. Разве лес не должен был удержать их? Он с ужасом наблюдает, как мимо, перегоняя его по скорости и ломая многолетние стволы, прокатывается исполинский кусок скалы, и… тут Имхе тормозит, выскочив на покрытую меч-травой площадку, зависшую над пустотой. Просвет – это вовсе не вход на полянку. Рядом, в двух прыжках, смяв всю растительность, в пропасть рушится валун. Местность, по которой они удирают, оказывается пологим серпантином, огибающим горы. Снова треск, и несколько глыб поменьше бомбардируют тот же уступ. Чёрная узкая впадина с невероятной скоростью скользит по земле от того уступа к ящеру. Угловатая змея заползает за спину. И только приглядевшись поближе, Имхе различает в ней, её сырой бездне, сплетения тонких корней, удерживающих каменистый, непрочный грунт его единственной опоры, от обрушения. Он бросается к этой змее, чтобы перепрыгнуть на безопасную сторону, но не успевает – несчастные корни рвутся от очередного удара. Мир уходит из-под ног. Перед глазами - стремительно удаляющийся край обрыва, превратившийся в фейерверк мелких земляных комков и неровные выступы скалы, о которые он лишь чудом не ударяется. А ведь после такого перелом обеспечен, хотя какое это имеет значение, когда финальный удар о дно превратит его в труп? Голубая молния оборачивается вокруг его живота, словно бола, опутывающая ноги убегающего животного. Его не останавливает рывком, грозя переломом чего-нибудь, нет, падение замедляется, но продолжается, пока он не ощущает руки, хватающие его за талию со спины. - Тоже свалился? – произносит Дей прямо в ухо. Никакого волнения в голосе, словно это такое обычное дело – лететь, чтобы разбиться в лепёшку. И продолжает мыслеречью: «Держись за меня. Надо же, ты не успел толком испугаться… Так привык, что я всегда рядом?» Скорость передачи мыслей даже сравнивать не стоит с обычным способом общения. Имхе отвечает: «Только не говори, что ты падаешь вместе со мной потому, что я рухнул, как дурак, а ты решил сигануть следом!» Дей отмалчивается. В воздух взвиваются, раскидываясь, фиолетово-голубые, сияющие талслу. Паучьи лапки скребут по скале, пытаясь найти, нащупать уступ, летят вывернутые из неё камни, которые не выдержали их общего веса и ускорения. Ящер поворачивается, вернее, его разворачивают. Для надёжности и от, наконец, настигшего его испуга Имхе устраивает такие сердечные и крепкие объятия, словно он гиене кровный родственник, что лет десять жаждал его увидеть. Щекой чувствует горячую полоску шрама на шее, а головой целиком попадает в синее облако вёндхо. Он видит, как талслу шевелятся у самого своего основания, точно крупные морские водоросли. Они, всепроникающие для обычной материи, автоматически игнорируют личное пространство его собственного разума. Однако полностью избежать косвенного воздействия активных ментальных манипуляций в такой близи невозможно. И в этот момент, когда они рушатся на дно пропасти, Имхе, прижавшись к чёрной гиене и перехлестнув руки на его спине, ощущает себя так, словно он оказался в самом эпицентре ро-поля, хотя Дей и не думал его создавать. Страх высосало до последней капли. Никогда в жизни он не ощущал себя в большей безопасности по контрасту с окружающим проклятым миром. Как глупо. Когда все инстинкты должны разрываться, предупреждая о смертельной опасности и угрозе жизни, его атма кажется, что посреди безумия это место самое безопасное из всех, и всё равно, что летать он не умеет. И физически чувствует на практике то, о чём говорил ему акил-хокаси: состояние свободного падения – это невесомость. Наконец, плотные щупы ухватываются за что-то, их дёргает вниз, руки сами собой почти что разжимаются у обоих, и если бы один из сенсоров дополнительно не удерживал кайлихири, то он вполне мог сорваться бы. - Нас не так-то просто убить, - шипит Дей в пространство. Мимо проносятся нескончаемые осколки обвала, комья земли, ветки. От валунов и мелкой картечи, которые, набрав скорость, должны были бы врезаться в них, Дей уворачивается, отклоняясь вместе с ящером в различные стороны. То, от чего увернуться не успевает, чуть-чуть отклоняет свободной талслу, снятой с уступа. Рокконоари каждый раз зажмуривается и ожидает, что при обратном движении их ударит об вертикальная скалу, на которой они висят. В эти секунды настойчивое ощущение безопасности ро-поля сбивается. Однако плотные сенсоры всё-таки не верёвки, и контролируют подвижки во всех плоскостях. Кайлихири кидает взгляд вниз. Там расстилается глубокий каньон, и они своим полётом миновали половину пути до его дна. Ширина его достигает всего прыжков тридцать, но с противоположного берега аналогичной горы нет –он ограничен лишь невысокими скалами с зеленью на макушках. Едва различается тёмный блеск мелкого ветвящегося ручья, за долгие столетия проточившего себе такой основательный путь среди этих неподатливых гор. Прыжков пятьдесят до дна. Как выясняется, Имхе не боится высоты, он лишь боится с неё упасть. Последние потуги утихающего обвала, крошка и пыль. - Нам нужно забраться наверх?– ящер поднимает взгляд. И видит, как клубы пара зловещими привидениями возникают и растягиваются над кромкой обрыва. Так быстро, словно кто-то специально выдыхает их, куря гигантскую трубку, набитую лайвахирским синтетическим табаком. Химический запах чего-то горящего с новой силою бьёт в нос. Порхают серые мотыльки, обрушиваясь в струи ветра печальными и безразличными стаями. Снизу у белых клубов появляется оранжевая подсветка, а дым плотнеет. Повторную дрожь горы Имхе подмечает не телом, потому что щупы не проводят тряску – он видит её глазами. Плавка подступает к краю и грозит перелиться через него с секунды на секунду. Вот теперь переполох настигает и Дея: - Твою мать, твою мать, срочно вниз! Без всякого предупреждения он резко разворачивается в воздухе ровно на 180 градусов, вверх ногами. Естественно, вместе с опешившим Имхе. Два светящихся сенсора ныряют по склону в сторону дна, рыщут, вынюхивая, и находят опору. Резкий рывок вниз, шаг гигантского паука, переступающего длинными тонкими лапами - на следующий уступ. Имхе прячет лицо в чёрной шерсти. Холодный, как лёд, желудок с неистовой силой каждый раз подкатывает к горлу. Шаг, и ещё раз - этот жуткий огромный шаг, будто принадлежащий доисторическому дёрганному насекомому размером с дом... Внезапно задницей ящер ощущает твёрдую и неровную поверхность. Поднимает веки. Они на дне каньона. «Можешь уже прекращать меня стискивать, как подушку безопасности, - говорит Дей. – Сматываемся, пока нас не полило лавой, как котлеты соусом. А если ты хочешь осведомиться, почему я не передвигаюсь всегда так, как по той вертикальной скале, то напомню: на любое действие талслу, а особенно плотными, расходуется энергия вёндхо. Это тоже самое, что спросить сая, отчего он не колдует постоянно. Магия ограничена возможностями его атма, подобным образом ограничен и я». Дно каньона состоит из камней, наваленных друг на друга, между которыми шныряет маленькая река. Песка нет и в помине, разве что где-нибудь под водой. Самое неудобное место для бега, того и гляди ногу сломишь, соскользнёшь или провалишься в зазоры. Имхе поспевает за Налла-памой, как может, и слышит, как тяжело шлёпаются позади жидкие породы, скатываясь с обрыва, и ощущает хвостом их адский жар, никак не сходящий на нет. Никто не способен предсказать, кроме миллуита, как далеко и куда захочется добраться проклятие, какие места затронуть. Им остаётся надеяться на то, что у нынешнего случая присутствует выраженный эпицентр, и сила будет ослабевать по мере удаления. Сзади раздаётся знакомое отрывистое тявканье, только напуганное, а не бравирующее и злобное, как обычно. К ним присоединяются трубные звуки других удуг-улов, впереди, но их не видно. Имхе оглядывается – стая из десятка барвуг догоняет их очень быстро. Дей, не сбавляя хода, передвигается ближе к скале. «Пропусти их». Звери, не обращая на них внимания, проносятся мимо. Ни о чём, кроме спасения своей жизни, они не думают. На лесистом верху скал тоже слышится какое-то массовое движение и суматошные крики самых разных удуг-улов, не знающих, куда бежать, но бегущих. И чем их действия отличались от этой беспорядочной массовой миграции всего живого? «Куда мы?» - спрашивает Имхе. «Туда, где не кипит вода, потому что выше по руслу находится благословение, которое обработало её. Вероятность того, что она подчиниться воле Плавки, уменьшается в разы. В крайнем случае, если проклятие доберётся до нас, я смогу использовать её для кратковременной «гейзерной стены», чтобы остудить породы и заставить их затвердеть». Река разделяется на два приблизительно одинаковых рукава, также заключённые в свои крутые и неприступные берега. «И почему я не монах?…» «Эмпаты не бывают монахами». Какая-то молочно-белая полоска, наверное, очень длинная рыба без плавников, проплывает в потоке воды в противоположную сторону от их движения. За ней скользит вторая, также исчезая в утекающем потоке. Когти Рокконоари проскальзывают по моховому наросту, и задняя лапа соскакивает в воду, обжигающую холодом сильнее, чем снег, который был на Костяном перевале. Благодаря случайному падению Имхе отклоняется от своего прошлого положения не более, чем на локоть, и это спасает его. Что-то массивное проноситься над ним и, не встретив сопротивления, почти что врезается в скалу справа. «Что-то» - потому что Имхе не увидел, что это было. Нечто либо невероятно быстрое и здоровенное, либо невидимое и здоровенное. Но, кажется, эту штуку разглядел Дей. Оступиться ему не посчастливилось, и он каким-то своим неподражаемым способом вильнул в сторону от пронёсшегося невидимки. - Что это было?! – кричит дракон. Когти на гиеньих руках появляются мгновенно. - Что это есть, гайваровы кости! Не потянулся за гаддарэ… Значит, против этого она бесполезна. Удуг-ул. Оживает льену, грубо прерывая ход его мыслей, вытесняя всё лишнее на задворки разума: «Максимально прямое соединение. Получение доступа к физическому уровню. Передача потока зрительной надстройки. Встраивание…» Прямо на глазах начинает проявляться какая-то неразборчивая, неоднородная тень, расползшаяся от одного края прохода до другой. Она становится всё чётче и чётче, являя собой контуры огромного, уродливого нечистого. Как он не догадался с самого начала! Кто ещё обладает такой массой и способностью преломлять лучи, делая себя невидимым для обычных, недемонических глаз? Мантикор. Аохиджи Великий, это уже слишком. Из тысяч удуг-улов, что спугнула дрожь Вахравы… Его основная часть, плотное брюшко, приплюснутая с концов сфера, покрытая коническими тупыми шипами, неудержимо напоминает исполинский дуриан, который зараз и сорока кахири не съесть. Именно с этим людским плодом его и сравнивал на уроках шем. Только этот дуриан – грязно-сиреневый. Из него растут болотного цвета ноги – толстые палки, переламывающиеся в суставах раз пять, не меньше. Всего двадцать, если считать хвостовые. На некоторых, правда, не хватает крайних сегментов, но это ситуацию не улучшает – значит, нечистый достаточно опытен, и драться ему приходилось. На пяти стеблях, равномерно высовывающихся из дуриана по бокам, разместились органы восприятия. Уши и обоняние, насколько он помнил, были на лапах. Лапами в основном этот зверь удерживал равновесие своего немалого тела. Атаковал он другим: гибкими лианами длинных лиловых щупалец, восемь штук. Полутелесные, полупризрачные, полумагические, полументальные… Токсичные и начинённые иглами нескольких видов. Одни пронзят плоть, другие в придачу отравят, третьи пронзят саму сущность и душу, не задев тело, и отравят её нематериальным, а потому непредсказуемым ядом… Если мантикор напал, от него проблематично скрыться. Стоит повернуться спиной, как он нанесёт удар. А отступать с боем – ему ведь нетрудно идти следом. Есть шанс сбежать, если чувствительно ранить его или не менее основательно повредить ноги. Однако ещё более проблематично ранить мантикора. У него толстая корка магической и ментальной защиты, как у всей высшей нечисти. Подумалось: как у Дея… Но всё же ему далеко до непробиваемости подобных существ. Вообще-то мантикоры не живут в каньонах, здесь им тесно. Они облюбовывают равнинные реки, широкие места, водопады и в принципе редко обращают внимание на мелочь, что приходит на водопой. Питаются они в основном рыбой. Чтобы наброситься, у него должны быть серьёзные основания. Или его что-то разозлило (хотя, конечно, что может быть досаднее плавящейся почвы под ногами!), или он слишком голоден. Новая атака. От того, что видишь, увернуться проще, но он слишком быстр, и ящера просто отталкивает в безопасную точку плотным сенсором. И именно из этой точки он замечает, что с туловища мантикора спадает и юркает в ручей та белая струйка-змея, которую он видел раньше. А ног-то у мантикора всего осталось девятнадцать. Одну из них отдавило и вырвало с корнем камнепадом где-то в окрестностях его родного водопада. И, злой от боли, землетрясением он был согнан сюда. Это капала его кровь и плыла, не растворяясь, по течению. Впервые Рокконоари видит так же, как видят телепаты, поляризованные щиты и обычные оболочки. Одна из них, усиленная ментальная защита, обрушивается на него. Округлая, беловатая, но в целом прозрачная плёнка, накрывшая его тело. Другая, чернильная, опять же прозрачная, навешивается сверху. Тета-щит. На самом Дее появляется две усиленных и омикрон – неоново-зелёный. Действия последнего на своём восприятии Рокконоари не испытывает. Значит, однонаправленный. «Я попробую удержать его на расстоянии, а ты как можно скорее плети заклинание, которое я сейчас тебе продиктую. Отойди дальше! Чтобы он тебя не увидел под тетой». Ясно. Имхе понимает, куда оно должно быть нацелено. В единственное место на удуг-уле, лишённое сейчас какой бы то ни было магической защиты, зияющую белым рану на колючем дуриане. Ящер, не отводя взгляда от щупалец, пятиться назад. Зверь концентрируется на Дее. Боги. Он что, всерьёз думает, что они смогут его спугнуть? Даже опытные отряды дуумвиров с трудом справляются с такими штуками… Второй раз за день расцветает неоновая синева ощетинившихся, распушивших все свои сегменты талслу. Плотные протягиваются между скал, устанавливаясь враспор, в чём-то повторяя позу многоногого удуг-ула, заблокировавшего каньон. Несколько дополнительных и независимых точек опоры и подвесов. Чтобы быстро освободиться от груза вещей, Дей, кажется, просто разорвал ремешки. А дальше не прыжок - Дей взлетает, и когти на всю длину выпущены на всех его лапах, чтобы сечь и резать пролетающие мимо агрессивные игольчатые конечности. Применяя телекинез на неподвижную землю и используя себя как точку опоры, он неизбежно будет двигаться. Значит, когда он поднимает или передвигает таким способом предмет, который весит больше его, второй талслу он всегда держится за землю? Словно за спиной у лохматой гиены появляются стрекозиные крылья, которые позволяют то замирать на месте, то мгновенно срываться с него в любом направлении, лавируя между восьмёрки щупалец. Пространство между Деем и зверем насыщенно обычными талслу, собирающими информацию. Постоянно перетекающий и изменяющийся клубок светящихся змей, и чёрная мошка внутри – их сосредоточие. Это выглядит так фантастически красиво и смертельно опасно, каждое ловкое движение и каждый рассчитанный поворот, что Имхе забывает, зачем он здесь и что он должен делать. Так прекрасно… словно шем не раз так летал. В шести степенях свободы. Хотя какие шесть, их тут гораздо больше. Любое направление. Бесконечность принимаемых решений. «Дей летал так не раз». Что не так с этой фразой? Какая-то мысль мелькает на краю сознания Имхе, он ловит её. Откуда ему знать, делал ли гиена так раньше, да и зачем он подумал об этом? Потому что Рокконоари не в первый раз это видит. Нет, нет, не стоит вспоминать это сейчас! Первые строки и символы заклинания уже посыпались в его разум, и, минуя встревоженное, перегруженное сознание, устремляются в автоматически плетущие пальцы, которые все в грязи и в кровавых следах от сорванных чешуек. Синие линии, сходящиеся в абсидиановую завершённость. Он не в состоянии выкинуть это из головы, они стоят перед внутренним взором. Всё. Порог пройден. Этого не избежать. *** … Холодный и резкий ветер вышины овевает голое тело. Есть только что-то вроде лямок – они больно врезаются в подмышки, живот и пах. За них дёргает рывками, поднимая всё выше и выше. Наверху – запах перьев, масел и мерная работа сильных, больших крыльев. Внизу – постепенно удаляющаяся, мельчающая панорама города. Что-то округлое и большое, окруженное высокими стенами - глубокая чаша с песчаным дном, усеянным чем-то неразличимым; мелкие детали в слезящихся глазах, блестки кусочков начищенного металла оружия и дым горящих баррикад, черепичные разнокалиберные крыши всех форм и размеров, расползающиеся как будто до самого скрытого дымом горизонта. Тусклое солнце, словно изрешечённое магическими и ментальными атаками, прогремевшими не так давно под самой границей облаков и наполнившими воздух своими частицами. Пронзительный синий свет возникает на дне чаши. Он состоит из ярко светящихся, тонких нитей, гибких, распускающихся, как упавший в воду моток шерстяных ниток, как медуза. Тот, наверху, тоже замечает это. Он боится и ускоряет работу крыльев. И тут нити взрываются. Сияние в середине вспыхивает, будто сайникина бомба, превращается в спираль, которая у основания окутывается поднимающимся плотным облаком жёлто-коричневого песка и пыли. Чёрная точка в центре стремительно приближающейся спирали – что это? Невозможно отвести взгляда. Сосредоточие непроглядного мрака всё ближе и ближе. Темнота туннеля, обрамлённого сияющими стенками из синих нитей. А теперь с ужасом видит, что это не заклинание. Это кахири, чёрный, как ночь, его косматая грива развевается от встречных потоков, а эти лучи, рассекающие небо, принадлежат ему. Как и грубый железный ошейник на шее, и толстая цепь длиной в три-четыре локтя. Как близко… Без труда можно рассмотреть его ужасное лицо. Чёрные руки протягиваются вперёд. Ещё совсем немного, и они сомкнутся на лодыжке. - Бала Ахадга ид сэйб трыейс! – зло и громко каркает птица, делая особо мощный взмах, вложив в него все силы, которые остались. Лапа чудовища загребает воздух на расстоянии волоса от тела кайлихири – отчётливо ощущается сильное движение воздуха и пронёсшееся мимо жаркое, как раскалённая печь, тепло чужого тела. Время, казалось, замерло, а все они зависли в своих точках. Семьдесят прыжков над землёй, кахири – тусклые головки швейных булавок. Гигантская вмятина в земле внизу. Взгляд не сводится с чудовища, что промахнулось на сотую долю мгновения, в самый последний, решающий момент. Но в равнодушно смотрящих ярко-зелёных глазах нет ничего. Ни чувства, ни намерения, ни разочарования, ни единого естественного выражения или отголоска самой бледной эмоции. Это мёртвые глаза. Он запрыгнул так высоко… Как же он будет падать? *** …Где-то посреди каньона на юге западного нома Имхе опускает взгляд, чтобы увидеть вязь заклинания, свисающую с его пальцев, как мокрая золотистая паутина. Неужели всё это время он умудрялся плести? Он слышит команду, диктующую следующую магическую конструкцию, руки конвульсивно дёргаются сами собой, но теперь Имхе отдаёт себе отчёт в том, что делает, и принимается наворачивать нужные узлы. Движения бойкой маленькой стрекозы, смазавшиеся от высокой скорости и от того, что находятся на периферии зрения. Шем выжимает из плотных сенсоров всё, на что они способны. Его когти способны пропороть толстую шкуру щупальца мантикора или оставляют только царапины? Кайлихири вздрагивает всем телом и чуть не спускает ответственный узел, когда молочная, холодная, вязкая жижа по касательной шмякается об его голые колени. Вот и ответ. Крик боли мантикора он слышит не ушами, а неизвестным органом своей эмпатической перцепции. Он не имеет возможности поднять взгляд. Эту часть надо доплести точно и без ошибок. И тут фразы в голове прерываются. Мелькает чёрное, будто мячик, отбитый ловким ударом. Плеск воды, капли попадают на Имхе. Дей падает в ручей, он не расшибается о подводные голыши, смягчив удар водой, послушной воле монаха. Никаких щитов на нём больше не видно. Водный купол над ним создаётся из воды, окрашенной его кровью. Смыкается, чтобы принять на себя удар плашмя лиловой конечностью удуг-ула. «Цивару, цивару давай!» - слышит Рокконоари. Чудовище с дугами поднятых щупалец, одно из которых задето, а у другого на лоскуте кожи висит полуотрубленный извивающийся конец. Оно прислушивается, но Дей поддерживает на ящере тета до сих пор. Адреналин начинает перетекать в самый настоящий страх. Он наползает верно и упорно, как ледник, и быстро, как тень летящей птицы, смешивая мысли. Нельзя дать ему довести дело до конца. Надо опередить его. Рокконоари в спешке завершает стандартным узлом витое ожерелье, и оно начинает поглощать его шайе, наливаясь зеленью. Он понимает, что собственной не хватит. Серебряный трос льену оживает, пропуская небольшой поток чистой энергии, наполняющей атма, когда в ней совсем ничего не остаётся. Заклинание надувается магией и само находит цель. Имхе снимает удерживающую петлю с пальца. Зелёная, как свежая листва, пуля выстреливает в удуг-ула, а точнее – устремляется в рану на его бронированном брюхе, забирается в неё, разбрызгивая вязкую субстанцию во все стороны. Впервые мантикор взвывает в доступном слуху кахири диапазоне частот. Щупы приходят в неистовое движение. Через водный купол, насыщенный пузырьками, ничего не рассмотреть. Имхе бросается было к Дею, чтобы помочь, но в ответ раздаётся иное. Фразы короткие, как биения сердца. «Клинок достать. Смотреть только на врага. Белые пометки на реальности. Следуй им». Льену перекачивает данные из одного мозга в другой, точно насосом их гонит по узкой трубе. Тета-щит растворяется; сил, чтобы его поддерживать, уже нет. Да и смысла – тоже. Мантикор видит кайлихири и сталь его клинка. И с исступлением обрушивает на новую цель оставшиеся щупальца. Пометки на реальности? Что это значит? Прямо поверх окатанных камней появляются мазки белой краской, совершенно игнорирующие рельеф поверхности и расстояние до неё. Будто кто-то превратил мир в плоскую картину, а потом уже рисовал и помечал на ней всё, что потребуется. Стрелка влево с надписью «прыжок», обозначена точка приземления с указанием «присесть как можно ниже». Рассуждать времени нет, мантикор атакует без промедления. Как вообще возможно увернуться от этого роя его утыканных шипами, тяжёлых и быстрых конечностей, будучи на земле? Как предугадать, как он ими шевельнёт, куда нацелит и бросит, как повернёт? Как по нему попасть, не используя магию? Невозможно. Лиловые отростки летят так плотно. Белая стрелка внизу приглашающе пульсирует. Имхе остаётся поверить в то, что движения Дей способен просчитать заранее, и положиться на него. Когда ящер оказывается в нужной точке, прямо от его груди протягивается жирная линия, указывающая линию атаки и нужное расстояние, на которое надо вытянуть клинок. Написано: «держи двумя руками, крепко, кйонду перенести на самый конец клика». Щупальце внезапно оказывается сверху, низ его утыкан редкими и тонкими шипами нескольких разных видов, включая почти прозрачные. Мантикор сам напарывается на лезвие, зависшее в нужном месте. Рукоять едва не выбивает, пальцы скручивает болью, но предупреждённый Имхе не выпускает её, крепко удерживая полем кйонды. Благодаря инерции меч пропарывает глубокую борозду. Повреждённый мелким взрывом магии, пробравшейся к нему изнутри, зверь уже не в состоянии координировать свои действия, как раньше. Грустный, безрадостный вой. Перекат, набок, в самую речку, вымочив всю одежду в ледяной воде. Щуп ударяет так близко, что боковой частью слегка задевает его, однако шипы проходят мимо, утыкаются жёсткой щёткой в береговые камни. Белую вязкую кровь на долу гаддарэ смывает быстрыми струями воды. Чешуя мгновенно немеет от холода, застучали зубы. «Быстрее, Имхе, пожалуйста…» Словно невнятный, постоянный шум, раздающийся в соседней комнате гостиницы, неровный, приглушённый предметами, сквозь слова пробиваются физические ощущения. Смутная, чужая, острая, как пика, боль. Костёр на влажном болоте. Свет, накрытый неплотным покрывалом. Следующая стрелка проходит по воде. Ящер прыгает, кончик хвоста обжигает чем-то, упавшая щупальца поднимает ледяной фонтан. Мантикор не отступил даже после того, как в нём взорвалось заклинание. Что Имхе может предпринять теперь, с одной соломинкой клинка? Не стоит думать об этом сейчас, когда шем лежит в этой ужасной воде, под кровавым куполом. К чёрту мысли. Стрелки. Знаки. Следовать. Двигаться. Быстрее. Чужая красная кровь утекает, смешиваясь с горной рекой. Прижавшись на секунду к плоскому участку стены, он, зажмурившись, опускает гаддарэ строго вертикально, как ему и велят, переведя кйонду в режим пульсирования на стали. Лезвие врезается в плоть удуг-ула, собравшуюся раздавить его, но промахнувшуюся на крохотное расстояние, угодившее в деину ловушку, отпрянувшее от боли. Из широкой зарубки выскакивает белая кровяная струйка. Видимо, это место имело более тонкий панцирный покров. Стоп, он же совсем забыл, что панцирь мантикора не прорубить обычным оружием… Так значит, благодаря сработавшему заклинанию это стало возможным? Имхе меняет положение тела, повторив требуемую позу со всей возможной точностью. Следующий щуп проносится на минимальном расстоянии от него, вжавшегося в плоский участок, и само срезает с себя о гаддарэ тонкий слой кожи. Это становится для мантикора последней каплей. Плачущий вопль. Раненые щупы взмывают вверх, брызги летят вниз. Существо с такой прочной шкурой редко ощущает подобную боль, оно не умеет терпеть её, даже будучи в ярости. Оно не хочет дальше продолжать бой. Ему слишком больно. Сегментарные конечности приходят в движение, мантикор отставляет их назад, одну за одной. Он отступает. Имхе ощущает огонь в надрывающихся лёгких, в перетруженных дикой гонкой суставах и мышцах; тяжесть промокшей одежды, сковавшей его неподъёмным льдом, и… Раскрывается красный купол. Чёрные волосы расчёсаны течением. Вся туника в районе живота красная, как мак. Из неё торчат оголовки трёх полумагических шипов мантикоры, загнанные до самого конца. Имхе знал их длину. Они проткнули тело насквозь и вышли с другой стороны. Одно, вонзившиеся в область ключицы, не задевшее ничего жизненно важного, шем, видимо, сразу же вытащил сам. Великие монахи… Оружие со звоном вываливается из мигом ослабевших пальцев дракона. Он вбегает в непереносимый, как арктический лёд, ручей, вытаскивает и переносит гиену на самую плоскую и ровную часть каменистого берега. Зелёные глаза широко открыты от боли и не моргают, будто у зачарованного. Он дышит, сердце его бьётся через неравные промежутки времени. Что-то горячее начинает струится по чешуйчатому лицу, неостановимым потоком скатывается по шее. Он шмыгает носом, дёргает шнурки на саевом мешочке, так, что рвёт один, и выворачивает его наизнанку, вытряхивая все до единого лечебные заклинания. В льену – белый шум, сводящий с ума, кошмарная пустота. Ещё минуту назад шем смотрел имхиными глазами и просчитывал движения мантикора и его собственные. Точно. Без ошибки. Теперь всё, как учили, смаргивая неуместные, неконтролируемые слёзы. Кровоостанавливающее с закрывашкой сверху, доплести её для второго выходного отверстия, что на спине. Для каждой раны. Самую мощную штуку, иначе не подействует даже на двадцать процентов. Болеутоляющее. Мало, но больше он выдать не сможет. От одной штуки у обычного кахири занемеет всё тело, но это же не кахири. Потом диагностическое. Самое энергоёмкое, просто чудовищно энергоёмкое. Проверить, что проткнул каждый из шипов, насколько это плохо, как и куда сочится кровь и прочие жидкости, и так далее. Кое о чём он едва не забыл – это яд, покрывающий иглы. Диагностическое сообщает, что он целиком растворился в крови, проник везде и всюду. Что за токсин выделяет мантикора, как с ним бороться, Имхе не может вспомнить. И какое яд окажет воздействие на гиену? В состоянии, похоже на панику, он ломает пластинки заклинаний, не замечая, что твориться с его шайе, чей ток подстёгнут кнутом не перестающего выделяться адреналина. А ведь ещё несколько минут назад он сколдовал против мантикора такое… Абсорбент. Может, стоит попробовать от яда какой-нибудь абсорбент? Эта штука где-то тут была, он точно помнит… Откат настигает его атма громом бронзовых литавр и гонгов. Его скручивает от сверлящей боли, он сжимает пылающие пальцы. Великие восемь! Перешагнул ли он предел, которого пересекать нельзя, если жизнь не дорога́? А если не дорога́? Имхе через силу делает пару нетвёрдых шагов по направлению к речушке, погружается в её негостеприимные, ледяные волны всей верхней частью туловища, с головой. Зима смыкает объятия на его затылке, кусает виски, заставляет резко сжаться сосуды на поверхности. Ощущение огня, потрошащего каналы, борется с парализующим льдом, но разве вода способна достать до атма? До атма обычного кахири – нет. А он эмпат. Рокконоари становится рекой, всей её гибкой и текучей плотью, всей её душой, рождённой в снежниках на вершинах сопок, катящейся с высоких ступеней водопадов. Рекой, лижущей камни, бьющей камни, режущей камни, дробящей их и дающей жизнь. Укол в самое сердце – внезапно он ощущает кровь Дея, что успела попасть в неё. Следующим должна быть кровь удуг-ула, но Рокконоари не хотел бы это почувствовать. Выныривает, жадно глотая воздух. Что он сейчас сделал со своей атма? Без понятия. Режущая боль уходит под напором холода безымянной воды, а это главное. Когда шайе восстановится, он начнёт колдовать снова, не смотря ни на что. Возвращается к шему. Магия работает. Обезболивающее оказывает хоть какой-то эффект, потому что сузившийся зрачок Дей останавливается на нём. - Яд, - подвигается поближе ящер. – Насколько он опасен для тебя? Что мне с ним делать? «Он подействует далеко не сразу, - так тихо, шёпот в голове. Экономит оставшиеся капли сил. - Пролонгированное действие. Для меня ощущается как мутный психотроп. Скорее всего, грозит мне бредом и бессознательным состоянием, пока он не убьёт меня или я не расщеплю его. Ничего ты с ним не сделаешь, он уже проник в мозг». Вот почему зрачок такой узкий, совсем как нитка. - А на счёт ран? «Всё правильно, - сглатывает слюну. - Следуй указаниям заклинания. А потом тебе придётся побыть саем-хирургом». - Кем скажешь, хоть чёртом лысым, только не отключайся! Не оставляй меня одного. Потому что подсказать нужное плетение для операции способен только он. Рокконоари бросает взгляд на голубые светящиеся колонки диагностического с показаниями над каждой раны. Шипы вошли под некоторым углом, не вонзились в кости и не повредили их. А ведь могли попасть в позвоночник. И что бы с позвонками стало тогда? Какой была сила удара? Судя по всему, талслу превентивно контролируют раны и не допускают перетекания посторонних жидкостей за пределы их участков. После того, как шипы исчезнут, с этим будет справиться не так просто. Они перестанут пережимать сосуды и ограничивать путь. Ткани сойдутся. Первый шип вошёл ниже лёгкого, задев край печени и проткнув диафрагму. Насколько больно дышать с этим, заклинание не сообщает. Лишь предупреждает, что от печени больше всего крови. Ей нельзя давать растечься. Средний прокол – повреждён только кишечник. Отверстие небольшое, стенки кишок можно сшивать между собой без дополнительных манипуляций. Предупреждение: бактерии и содержимое не должны попасть в брюшную полость, иначе они в ста процентах случаев вызовут перитонит, а это в таких антисанитарных условиях окончится плачевно. А вот нижняя сквозная… Ох, лайеллины зубы. То, что высвечивается в таблице заклинания, вгоняет Имхе в ступор. Разве в этом месте не должны быть тоже одни кишки? Шип проходит выше мочевого пузыря, как указывает заклинание. А вот название органа, который оказался проткнут, мигает, подрагивает, исчезает и проявляется снова, словно магии мешают, наложив какие-то особые шифрующие помехи для скрытия, дающие сейчас сбой. Он встречается взглядом с гиеной и не знает, как сформулировать. - Заклинание ошибается? «С чего бы... Ты же в курсе». - Честно, я думал, это в переносном смысле… «А к Лореляй я отношусь тоже в переносном смысле?» - морщится тот. Разве не используется для обозначения этой особенности несколько другое, более конкретное определение двуполых существ? Имхе встряхивает головой. Прочь. Рассуждать об этом если и стоит, то после. Пульс учащённый, дыхание частое и неглубокое. Стандартные признаки кровопотери. Сухой язык. Стоит надеяться, лёд воды не высосал из него всё возможное тепло, ведь это приведёт к переохлаждению и простуде. «Изолируй то, что растеклось, кровь, желчь, слизь, лимфа… удали их. Сшей края органов и крупные сосуды, начиная изнутри. Мелкие прижги… Наложи швы с двух сторон. Крови вытекло не настолько много, чтобы началась асфиксия клеток». - Дей… у меня не осталось магии. Я истратил столько, что меня чуть не вывернуло наизнанку, атмой наружу. Разве сейчас ты способен делиться энергией? Придётся ждать, пока восстановиться шайе, а это небыстро. Если бы Хор и Кай были поблизости… «Они слишком далеко и не слышат нас. И у них свои проблемы. Они не в состоянии спуститься по этому обрыву». Энергия его вёндхо выдохлась настолько, что система льену не поддерживается. Всё, что осталось, он вынужден направить внутрь, чтобы не погибнуть. «Статис… статис всё-таки нарушен. Попадание внутрь лишнего, этот яд... Потребуется стандартный внешний отток, возвращение к исходному коду, энергии потратится ещё больше... Извини, я чувствую, что теряюсь. Я запишу в твою память заклинания, которые ты должен будешь использовать для операции и которыми будешь поддерживать меня после, соединив их с диагностическим. Когда восстановиться шайе, сделай всё, как надо. Я вряд ли буду в сознании в тот момент». Сенсор поднимается в обход льену. Имхе едва успевает раскрыть защиты вёндхо перед ним, чтобы тот не врезался и не отскочил. Координация ощутимо нарушена. Ящер вздрагивает от грубого вторжения, без всяких дополнительных «получение разрешения» и «вношу изменения», которые раньше так его бесили. Это настолько неприятно, почти что физически больно – кто-то царапает по его нейронам наточенным железным пером, выводя символы и завитки. Зато их невозможно будет забыть, перепутать или стереть. Они всегда на поверхности. «Готово, - сенсор исчезает. Нет, просто вываливается из разума ящера, как отмершая гусеница. – Запомни: талслу в автономном режиме удержат баланс ран лишь в течение трёх часов. Если ты не успеешь, они отвернуться от них и перейдут в режим обычного регенеративного обслуживания. Это будет очень плохо». - Три часа?! – взвывает Имхе. Никогда его шайе не умела восстанавливаться за такой короткий срок. Присутствие Дея меркнет, потом снова возникает, точно огонёк свечного пламени на ночном ветру. «Я видел там пологий подъём на скалы… белоствольные пихты на обрыве. Перенеси меня туда. Возможно, там есть, где спрятаться. Удуг-улы, согнанные с мест землетрясением, придут на запах крови. Не надо плакать». Не надо? Рокконоари снова с удивлением обнаруживает, что тёплые слёзы стекают по более прохладной чешуе. Зрачки в зелёных глазах такие страшно узкие от яда, засасывающего в пучину иллюзий и болезни. Он опускает веки, словно тусклый день ущелья слепит его сильнее яркого солнца. Сквозь слёзы мир превращается в расплывчатое, искривлённое отражение самого себя, увиденное через расплавленную лупу, и Имхе не понимает, чудится ему или нет: что за призрачная фигура, почти лишённая цвета, возникает по ту сторону тела, напротив Рокконоари? Молодая ящерка в крестьянской тунике. Она стоит, опустив голову, без каких-либо эмоций глядя на чёрную гиену. Через десяток долгих секунд кайлихири осознаёт, где видел её раньше. Убитая. Безымянная. Она безмолвно и бесстрастно ждёт, когда несправедливо отобранная жизнь будет отомщена. Вот и призраки явились. Значит, искра гаснет. Эмпат уверен, что в который раз, где-то глубоко внутри потерявшегося сознания, шем зовёт своего розовоглазого, который никогда, никогда не придёт.