Ведь нет защитников тебе

*** - Пеппи, что это у тебя в руках? Что ты делаешь? Отвлекается, улыбается беззастенчиво всеми зубами. - Зеркало тонов! И крем-хамелеон. Мне Сильва дала. Смотри, прыщей на лбу не видно теперь, и мешки под глазами замазала. После операции выгляжу не очень, а мы же в приличное место идём. Причудливый тюрбан у Уиррен, напоминающий какой-то нераспустившийся бордовый цветок. Автоматические пористые пластыри сняты день назад, ран уже нет, но розовые следы от них и предыдущих операций никто стирать не собирается. На бритой под ноль чернокожей голове они видны очень хорошо. Но количество волос - последнее, что может напрячь Пеппи. Её больше волнует, как заживут дырки в черепе. На ней лимонно-жёлтая юбка-солнце чуть выше колен, и короткий топик, едва закрывающий маленькую грудь, с надписью жаргонными иероглифами, которую я примерно могу перевести как «отъебись, мерзотная мерзота». - Он только для тёмной кожи? – спрашиваю я. - Нет, для любой, это же хамелеон! – удивляется моей неосведомлённости девочка. – И для самой белой, как у тебя. - Дашь мне эту штуку, как закончишь? Я тоже хочу попробовать. Как думаешь, шрамики можно будет замазать? – плюхаюсь рядом с ней на низенький пуфик, который набит чем-то вроде круглых опилок. Рифа стоически вздыхает. Мы пришли сюда, чтобы выбрать одежду для выхода в город, возможно, некоторые детали придётся распечатать или допечатать на местном принтере. Большинство вещей тут безнадёжно устаревшие. А теперь вместо этого ей придётся сидеть рядом со мной, чтобы я мог видеть, думает она. - Иди, со мной Пеппи, - успокаиваю я. Наала исчезает в недрах смежных залов. Картинка перед моим глазами исчезает тоже. - Ладно, приступим. Сядь ко мне лицом, - готов поклясться, глаза у Уиррен блестят от предвкушения, а пальцы с «хамелеоном» загнуты, как у велосираптора. – Отражение в этом электронном зеркале показывает, где какой тон надо наносить и сколько слоёв, чтобы выровнять недостатки. - М? И что оно говорит? - Да так… - замялась она. – Пытаюсь найти на упаковке этого «хамелеона», где написано максимально допустимое для него количество слоёв, а то зеркало что-то… шибко размахнулось. - О. Ну да, будет плохо, если штукатурка потрескается, - усмехаюсь я. – Только не вздумай наносить какие-нибудь тени, хорошо? А ресницы у меня и так чёрные. Закрась лучше руки, на них тоже полно меток. Хихикает. - Замётано. Мы прямо как две шоколадки: ты – белая, а я – семидесятипроцентная. Потом она объясняла мне, как дураку, что за проценты она имела в виду и что такое шоколад. Оказалось, это была та странная маслянистая дрянь, на вид и на запах совершенно несъедобная, которую выдавал наш комбат в редкие минуты прозрений, когда все блюда становились доступны. Проще и полезнее для здоровья было жрать чистый сахар или глюкозу. Что я и делал. Рифа возвращается и на пару мгновений смотрит на своё отражение в зеркале, чтобы я тоже увидел. На ней свежераспечатанный, из какой-то псевдорастительной ткани, неприталенный сарафан до колен. Кофейного цвета, с более светлыми кармашками по бокам, по низу - бежевая лента с узором. Ей такое по душе, почти то, что она носила на Вахраве. В нём, да с этой минималистичной стрижкой, она похожа на коренную индейку нового света или рослую африканку, надевшую традиционный костюм. Светлая кожа не рассеивает это впечатление. - Как тебе? – любопытствует Пеппи, демонстрируя ей свои старания визажиста. - Ровно. Кожа как кожа, лайвахирская, - лаконично бросает медведица. – Я не разбираюсь. - Погоди! – Уирко наклоняет голову. – У тебя из подмышки что-то торчит. Наала непонимающе смотрит на неё несколько секунд, а потом выдаёт: - А не должно? - Сейчас так модно, чтобы не должно, - рассказывает она. Наала хмыкает. - Кахири так не делают. Вот заберут меня через день-два на Вахраву, и буду я белая медведица со здоровенными лысинами в подмыхах. Вот смеху-то будет! - Чёрт, - задумчиво говорит Уирко. - Я же кайлихири. Забыла, что у вас эквивалентность другая… И мужики ваши бороды потому не бреют. - А если правда? – обращаюсь я к Наале. Она понимает, что я имею в виду. - Нормально. Ты же видишь себя моим зрением, - с неудовольствием отвечает она. - Хватит об этом думать, Дей, пошли, ты не на свидание собираешься. Теперь пришла моя пора конструировать себе приличную одежду. - Никогда не понимала, как ты ориентируешься в пространстве и координируешься свои действия, смотря моими глазами, - произносит Рифа, наблюдая за моими махинациями над модельным экраном принтера. - Ты ведь не всегда в поле зрения, да и мой взгляд падает под углом на то, что ты делаешь. - Центр координационных осей перенесён в другое место. К этому привыкаешь, особенно если хорошо фиксировать в памяти то, что увидел. Ну, проверяй, что там принтер выдал. - Ты уверен, Дей? – скептически изгибает она бровь, поднимая одежду на уровень глаз. Не знаю почему, но именно сейчас меня разбирает смех. О да, я стопроцентно уверен. *** Вход в клуб – очень странная бетонная арка. Будто её взяли за верхушку, немного потянули в сторону, да так и оставили. Без украшений. Как я убеждаюсь в дальнейшем, данной архитектурной ассиметричной формы придерживаются все проёмы в «Технократии Скаро». К основному залу, спрятанному в недрах небоскрёба, ведёт коридор, отделанный декоративным красным кирпичом, сделанным явно из кахирской железистой глины. Вдоль него, через равные промежутки, висят чёрно-белые картины в человеческой рост. На них изображены в различных комбинациях и обстоятельствах здоровенные пупырчатые перечницы с перпендикулярно торчащими отростками: два из середины тела и один на верхушке лампчатой башки. - Готов поклясться, внутри осьминог, - бурчу я. - Внутри осьминог! – с неожиданным смехом подтверждает Нэхи. Ну да, он-то все картинки видел, которые нас ждут. Он выглядит как полноправный абориген лайвахирской тусовки. Одна анимированная обтягивающая футболка чего стоит - по его торсу лениво переползают красно-золотые китайские драконы. У нас в принтере такого дорого материала не было, да он и не рассчитан на распечатку подобных электронных вещей. Мы идём с Наалой рядом. Этот вытянутый и относительно узкий коридор что-то неотвязно мне напоминает. Какой-то другой коридор, волнительный, пугающий, заполняющий вены беснующимся, испуганным адреналином. Пройдя который, всё равно что закрыть дверь в старую жизнь и открыть дверь в иную жизнь, в нечто, откуда нет возврата. Коридор смертников. Коридор тех, кто сам себе подписал смертный приговор, потому что… потому что так надо, но вовсе не для того, чтобы умереть. Никто не верит в то, что умрёт. Всем страшно, а мой адреналин всего лишь течёт по венам, разгоняемый рваными ударами сердца. Хорошо, что эти странные перечницы развеивают иллюзию и вызывают улыбку своей нелепостью, доведённой до абсурда технологичностью и живым мягким существом внутри. Грохот появляется первым. Оглушающая лавина музыки обрушивается на нас, подминая под собой. Своё тело чувствовать я перестаю тут же. Звук вибрирует в костях, отличить пульс барабана от собственного пульса невозможно в принципе. Чтобы сказать что-то, придётся буквально орать на ухо друг другу. Вторым появляется тьма и рассекающее её разноцветные лучи ослепительных, преломляющихся, прыгающих все стороны прожекторов, подвешенных в теряющейся вышине над площадкой запруженного людьми танцпола. Они переливаются в темноте, сияя случайными отражениями, как рыбы в забитом под завязку заводческом пруду. Я чувствую тысячи запахов, срывающихся с разгорячённых тел. Тут так много людей. Постоянно и плавно перемещаются куда-то, перемешиваются, будто волны ночного прибоя, накатывающие на берег буруны, в которых отражаются и теряются огни. Музыка, которая внезапно мне нравится, пульсирует, мечется, течёт со всех сторон. На слух не определить направление и расположение предметов. Это невесомость, если я закрою льену и потеряю изображение. - Здесь ты не сориентируешься на слух, - с этими словами Рифа берёт меня за запястье. – И здесь всё шевелится. К танцполу примыкает протяжённая заводь барной стойки. Пройдя вдоль неё, мы оказываемся у подиума, на котором полукругом расположены столики. С той стороны зала тоже есть столы, но они не отгорожены, пусть и условно, от остального объёма. На них отдыхают танцующие, а здесь нечто более приватное. И дорогое. Везде, куда не кинь взгляд в этом клубе, красный глянец, красная кожа и матовый псевдоалюминий. Глубокое озеро пола, как будто сделанное из чёрного полированного кварца. Песня содрогается, срываясь водопадом с пёстрых кирпичных стен, круглых колонн, обёрнутых алюминиевыми листами, встроенных в них воспроизводчиков или отражателей. Пронизывает сильнее, чем зимняя позёмка. Бежит вперёд, неожиданно замирает в точке неустойчивого равновесия. Сбивается с тревожного ритма, в свободе и движении, без единого лишнего поворота. At Club 18 30 I met Julius Cesar, Lady Diana and mother Teresa. Signs, you know I see them all the time… Time, it's just a fraction of a sign… ______________________________________ В клубе 18-30 я встретил Юлия Цезаря, Леди Диану и мать Терезу. Знаки. Ты знаешь, я вижу их постоянно. Время - это просто часть знака. Калейдоскоп бликов бешеных софитов на светлом металле и красном лаке; почти кислотные тона, отражающиеся от антрацитовой зеркальности под ногами. Я не могу ни на чём зафиксироваться и не могу обнаружить себя относительно чего бы то ни было. Рука медведицы направляет меня, рассыпавшегося на простейшие элементы. Меня встречает алая обивка кожаного дивана и столик, по форме напоминающий алюминиевое самолётное крыло. Перегородки-гармошки закрывают с двух сторон, сверху нависает регулируемый светильник – алый перевёрнутый купол. Наконец я могу перевести дух. Тут жарко. Снимаю худи, защищавшую меня от разыгравшейся осенней ночи. Наала наблюдает со стороны и подмечает все детали происходящего. Всё-таки я не ошибся: когда Нэхиэль поднимает на меня взгляд, ему становится плохо. Кофта или топик… если её можно так назвать, открывает широком полукругом верх ключиц и заканчивается в районе солнечного сплетения, обтягивая грудь. Рукава, немного не доходящие до запястий – опять же, чтобы оставить их открытыми, -присоединены к основной части посредством нескольких кожаных ремешков в районе плеч. Аккурат так, чтоб вензель знака Аохиджи был виден. Узкие, чёрные джинсы из мягкого сорта ткани, с максимально заниженной талией. Соблазнительно выступающие косточки таза по бокам, над серебряной полоской узкого пояса, прицепленного под небольшим, деланно небрежным углом. Тигр на добрый десяток секунд залипает на мой живот. Под кожей с затейливым рисунком из змеиных шрамов и следом звезды с расходящимися молниями перекатываются мышцы. Особенно когда я поднимаю руки, чтобы заколоть в высокий хвост распущенные волосы, и накрутить их на заколке, чтобы они доходили о талии и не мешались. Чёлку я подстриг до социально приемлемого состояния ещё на станции, вот Рифа-то ликовала. Косой пробор… хотя о каком проборе в моём случае может идти речь? Просто чёлка падает, слегка закрывая правую половину лица. И тональный «хамелеон» работает на славу. Нэхиэль хочет прикоснуться, провести жадной ладонью сверху вниз. Очень хочет. О, не сомневайся, я отлично знаю, что требуется демонстрировать. И как. Он с изумлением видит, что от аборигенов этого места я тоже, как и он, отличаюсь не сильно. Нищий монашек из глухого, отставшего от жизни монастыря? Каков контраст, а? Клэбер с трудом опускает взгляд, находит и нажимает на выпуклую кнопку размером с маленькое блюдце, расположенную в условной середине стола. Грохот музыки, вызывающей ощущение, что прямо над головою идёт гружёный подвижной состав по разболтанным рельсам, затихает, будто секачом отрезанный. Звуки не исчезают совсем, при такой громкости как раз можно вести нормальную беседу и разбирать слова песни, но после наседания танцпола кажется, что ты малость оглох. Вокруг столика включается звуковая защита. Думаю, снаружи не будет слышно, что мы обсуждаем. - Иногда ты сводишь меня с ума одним своим видом, Дей, - Клэбер быстрее, чем надо бы, почти нервно, стучит пальцами по красочному экрану меню, появившемуся в столешнице. Делает вид, что ужасно увлечён. Понимает, что почти проговорился, тут же находится, вскидывает голову в поддельном возмущении: - У вас с Уиррен одинаковая тёмно-фиолетовая помада! Ты когда последний раз человека с таким неестественным раскрасом видел? - Ну и что? Только сейчас заметил? Посмотри, у меня ещё чёрные лакированные ногти. Демонстративно перебираю пальцами перед его глазами. Он знает – такие же чёрные и лакированные - на ногах тоже. Добавляю: - И охеренная причёска. Скажи спасибо, что я их всё-таки заколол. - Это вообще нормально? - Нэхи поворачивается с кислым выражением к медведице. - Ты же видишь, ему наплевать, носят сейчас такое или нет, – отзывается она. – Он просто посмеётся или врежет. Но я сомневаюсь, что кто-то скажет. Кроме тебя. Нэхиэлю везёт. Я просто смеюсь. Наала всматривается в танцующую, перемешивающуюся толпу, изучает людей за соседними столиками. Кто из них окажется враждебным наёмником? О нашем местонахождении, я полагаю, уже известно обеим сторонам конфликта интересов. И обе стороны выжидают, иначе нас сразу прижали бы на улице. Однако пока никто не делает ни попыток атаковать, ни поползновений затащить нас обратно на безопасную станцию. Уиррен тоже скользит прищуренным, профессиональным взглядом по толпе. И, не увидев никого, в ком она бы могла заподозрить военного киборга или френка (на которых насмотрелась достаточно), без лишних мук совести и мыслях о тратах, приходящихся на кошелёк нашего богатея, уверенно тыкает по меню. Заказывает себе всё самое вкусное и, соответственно, дорогое. На полукруге диванчика я оказываюсь в середине, между Наалой и Нэхи. Тигр и Пеппи, получается, располагаются по краям. Выбираться из-за крыла стола им проще простого. Несмотря на вытяжку, под потолком собирается густой пряный дым от кальянных трубок. Или это искусственный дым со сцены? Купол лампы над нашими головами не в силах рассеять полумрак и справиться с едкими лучами взбесившихся прожекторов, скользящих то тут, то там. Приносят заказанное, и еду почти не видно. Различение её истинного цвета – дело, заранее обречённое на сокрушительный провал. Официанты заслуживают отдельного описания. В строгих, чёрных, аккуратных фартуках, брюках и рубашках они до невозможности напоминают священников в миру. Католических отшельников, экзорцистов, достигших гармонии и понимания горькой человеческой сущности. Они парят над угаром и пьянством, криками и разгулом, танцами и шквалом, немилосердно сочащимся из динамиков. Островки спокойствия, печали и нормальности. Я удивлён, что у них нет обязательного крестика из авантюрита на груди, призванного защитить их от той нечистой силы, что беснуется здесь каждую ночь, ведь они вынуждены спускаться в эту преисподнюю каждую рабочую смену. Настало время заняться тем, для чего мы сюда, собственно, заявились. Нэхи старается не смотреть на меня в принципе, и моё расположение весьма этому способствует. Только боковое зрение доставляет ему неудобства. Он поклевал что-то из ближайшей тарелки, коими на милость Уирко уставлено почти всё свободное место, и теперь задумчиво грызёт витую соломинку, уткнутую в вязкую жидкость голубого цвета. - Ты знаешь, к кому обращаться за таблетками? – спрашиваю я, выдёргивая его из отрешённых раздумий. - Вполне. Например, каждый второй у барной стойки. - Сколько ты возьмёшь? Какова критическая доза? - Пять до комы. Пояс Андромеды – «эффективная» штука, в плохом смысле этого слова. - А смертельная доза? - Семь, - тут Клэбер осознаёт, к чему я ненавязчиво клоню. Он напрягается, словно готовый к прыжку зверь, складывает нехороший прищур. – Дей, я не буду брать для тебя смертельную дозу. Даже ту, которая опрокинет в коматоз, мне не продадут. - Я буду аккуратен. Нас тут четверо. Скажи, что на всех. Не мне тебя учить обходить трудности. - Дело не в трудностях, а в том, что с большой долей вероятности ты проглотишь сразу столько, сколько я принесу. Это не игрушки и не растительные выжимки, с которыми ты прежде имел дело. - А-а-а, вот ты о чём, - мой энтузиазм приутихает. Пожалуй, это и правда рискованно. Если не сказать ещё хужей. - Жди. Нэхи пропадает из поля зрения Наалы, покидая пузырь некоторого беззвучия, сходит с возвышенности и ныряет в толпу, как заправский пловец в хорошо изученную бухту. - Бери одну, - возвращаясь, Клэбер протягивает мне ладонь с россыпью таблеток, держа её ниже плоскости столешницы, скрывая от возможных взглядов с соседних столиков. Рифе приходится немного наклониться через меня. Целая горсть. Витые ключики. Ажурные сердечки, розовые мультяшные черепа, солнца, крохотные зеленоватые берцовые кости весьма анатомичного свойства. Чёрный, стилизованный spaceship. А также полумесяцы, с ними блестящие крупинками состава звезды и вырезанные до мельчайших подробностей строения кровавые птичьи перья. Это в разы больше того количества, что я просил. Наала недоумевает и начинает подозревать тигра в недостойном желании меня угробить втихую. - Щедро. Для проверки возьму одну, - чёрные когти подцепляют жёлтый, как сыр, полумесяц, и отправляют в рот. То, чем я запиваю, по вкусу не напоминает мне ничего из прежде пробованного. - Это грудное молоко какого-то из прирученных лайвахири млекопитающих, - с хитрой ухмылкой подсказывает Пеппи. Я с ужасом зажимаю рот, чтобы выпитое не подумало полезть обратно, повинуясь естественному рефлексу. Угораздило же, из всего обилия стаканов выбрать именно этот! Чтобы животное дало молоко, его сначала нужно заставить родить, а потом оно должно производить своими железами столько пищи, чтоб хватало и детёнышу, и людям. Или детёныш вообще не получает ничего? Не знаю и знать не хочу, как именно это у людей делается. На Вахраве мы не едим секреции себе подобных. Удуг-улы – не подобные, у нас с ними не было ни одного общего предка ни в каком поколении. Уирко, удовлетворённая произведённым эффектом, ржёт надо мной, не стесняясь. Остальные таблетки Клэбер оставляет у себя. И, не поморщившись, допивает молоко. Из моего стакана. Приложившись губами в то место, где только что были мои. Вот позер, чтоб ему провалиться… Драконы на его футболке лениво переползают в полумраке. Замечаю, что у меня почему-то затвердели соски. Я тру их тканью, чтобы успокоить. Реакция на эту неприятность с молоком, вроде шерсти дыбом? Единственные последствия первой порции Пояса Андромеды? Прислушиваюсь к внутренним ощущениям: нет, больше пока ничего. Звук приглушён завесой, но его вибрацию загасить не рассчитана, и та проникает через окружающие предметы прямо в тело. Музыка по-прежнему мне нравится. Тигр сидит близко, но старается случайно не соприкоснуться даже коленями. Он напряжён, будто струна. Понимает, что, несмотря на его желания, прикоснуться нельзя, это напрямую будет противоречить тому, что он сказал в нашем прошлом разговоре по душам. Ему не хочется нарушать данное слово, оступаться от него. Он боится показать себя идиотом, выставить на посмешище. Он думает – это послужит нескончаемым источником язвительных намёков и напоминаний для Налла-памы на долгое время. Боится, не смотрит, гасит надоедливые мысли о том, что достаточно протянуть руку, вдруг не оттолкнёт? Но рациональным рассудком понимает - стоит ему смалодушничать, поддаться на провокацию, как гиена, дождавшись, обрушит на него поток гневной, отъявленной ругани, такой, что он зубов не соберёт. С какой стати ему тянуть ручонки к малосимпатичному кахири одного с ним пола, обладающему чертовски скверным характером? Причин нет. На самом деле я понятия не имею, о чём он размышляет. И, скорее всего, напряжён он потому, что мы находимся в плохой ситуации. Неизвестно, чем это обернётся и чего ожидать. Нужно быть начеку. - Заклинания похожи на старые лайвахирские программные коды, не находишь, Дей? – девочка ест, не забывая поглядывать в зал, точно хищник в засаде. Где-то там, она уверена, бродят убийцы. Их она запросто отличит от обычного человека или от кого-то с мирными трансформациями. - Определённые символы, набор правил, часто непредсказуемый результат и куча ошибок из-за мелочей? Возможно. Отдалённо. - А ты знаешь, что лайвахири и их Ойкумена рассматривают соседство с кахири как «первый контакт»? – продолжает Уирко. - Мы для них – настоящие инопланетяне, укравшие тела их животных и поселившиеся в них. Или эволюционировавший за время космического путешествия, расплодившийся Ноев Ковчег, что давным-давно стартовал с Земли, спасаясь от потопа. - А где же тогда сам Ной и его семья? – спрашивает Наала. - А они… остались в Ковчеге, - словно какая-то из моих мыслей достигает Уиррен, потому что эту фразу она произносит уже тише и гораздо мрачнее своего обычного тона. Она тоже подумала о Гайваре и Лайелли. - Остались в нём, интегрировались в него, срослись, чтобы наставлять умнеющих животных, которые ищут свой путь как цивилизация. Нэхи любуется, как на меня не действует первая доза и оказывает слабо ощутимое воздействие вторая–перламутровая звезда. Я почти начинаю верить в то, что вырабатываю антидот на эти штуки. - И как тебе их официальные теории, Чёрная гиена? – тигр потягивает через трубочку вторую порцию голубой жидкость с запахом цитрусов из высокого бокала. - Людям выгодно думать, что они – наши боги, что они создали и воспитали нас, или же предоставили нам тела. Но, к их разочарованию, кахири сами создали и себя, и своих богов. Оказались не в то время и не в том месте, и угодили на Калинов мост пространства Вселенной. Вы когда-нибудь слышали о том, что первая группа колонистов Хайклоу потеряла один из посадочных модулей с некоторыми образцами усовершенствованных геномов своих растений и животных? При посадке этот модуль бесследно исчез с радаров. Его до сих пор не нашли. Напитки и еда, стоящие на алюминиевом крыле, надёжно забыты. Надо же, как слушают. - Нашей планеты нет на звёздных картах. Нашей планетой должна была быть Хайклоу, ведь физические координаты наших миров, определяемые по расположению относительно галактических объектов, совпадают. Нас разделяет лишь понятие «плана» реальности. Лайвахирские физики и все остальные их учёные столетиями приходят в ужас при мысли о том моменте, судном дне, когда разделяющая грань сотрётся и материи двух планет соединятся, совпадут в пространстве, возникнут друг в друге. Взрыв будет такой силы, что разметает на клочки не только нашу звёздную систему, а дай бог чтоб только парочку соседних в придачу. Оттого они всё ищут способ уничтожить мир кахири так, чтобы он исчез и не затронул их. Или завладеть им, чтоб вплотную контролировать процесс поддержания границы и её равновесия. Но у них нет внятных инструментов исследования и теорий, чтобы разгадать природу этого разделения. - А ты знаешь эту тайну? – спрашивает Рифа. - Конечно, - роняю как ни в чём ни бывало. – Только не буду говорить это здесь. - Не верь, он врёт, - заявляет Пеппи. Наала с ней солидарна. Вот же хитрые, не провести. Неопределённо фыркаю, усмехаясь. Естественно, я не знаю этого факта, как и все людские физики. Нэхи касается моего плеча, чтобы обратить на себя внимание. Голой части моего плеча. Ненужный жест, ведь на него смотрит Наала, а мне необязательно поворачиваться, что толку. Но он не говорит, выжидает, пока я всё же обращу на него свой невидящие глаза. Рассматривает меня некоторое время. О чём он думает? О том, что никогда раньше не наблюдал это лицо в первозданном виде, без шрамов? Но хамелеон делает кое-что получше, он так играет с падающими тенями, что… Возможно, мне кажется в этой мигающем разными дикими цветами сумраке и зыбком, неплотном кальянном дыме, что взгляд его на мгновение падает ниже, зачарованно останавливаясь на моих губах, а потом тут же дёргается вверх, будто обжёгшись. Он находит мою ладонь и вкладывает в неё Пояс Андромеды, все оставшиеся порции: - Надеюсь, ты сможешь рассчитать верное количество, основываясь на первых двух? - Я попробую. Нэхи удерживает мои пальцы чуть дольше, чем того требует регламент. Такие наркотики без абсанса и галлюцинаций, говорите? Что-то не верится. Меня унесёт отсюда как миленького, иначе не бывает. Ведь для тех вопросов, что я задаю сам себе, окружающая реальность при ответе не нужна и, скорее, мешается. Нет, я вовсе не знаю, сколько нужно. Солнца, луны, звезды и космические корабли, выплавленные из сносящего крышу лекарства. Лекарства от боли и бессилия, от неизвестности, от неизлечимой болезни. Я кладу их в рот и запиваю чем-то, похожим на сладкий сок из наших пятнистых яблок. Увидимся, Наала Рифа. Кромешный мрак. Алгоритм обработки фотонов давно отключён. Последняя скотома растворилась в небытие полторы недели назад. Проверить, хорошо ли заблокированы льену и закрыть клапаны ещё плотнее. Скоро начнётся. Вибрирующие в теле звуки и басы музыки. Прими нужную позу, вспомни, зачем ты здесь. Пограничное состояние накинется штормом на беззащитную скорлупку деревянного корабля. Стимуляторы разгонят разум до сверхзвуковой, раскачают во все стороны, и я должен использовать это на полную катушку, чтобы вернуть себе утерянное, несправедливо отобранное. Я должен снова начать видеть своими демоническими глазами. Ведь они нечто большее, чем глаза любого кахири, что любезно предоставит в аренду свои - на Вахраве от аренды не будет никакого толка. Оболочка на всех дополнительных таблетках даёт трещину, содержимое рвётся наружу, путаясь в нагромождениях химических реакций. Пояс Андромеды всепроникающ, будто спирт. Моя кровь принимает в себя лучи медицинского нейростимулятора. Я хочу сегодня перешагнуть предел, перешагнуть безвозвратно. Я ощущаю необъяснимый подъём сил, конечности становятся лёгкими, а мысли начинают парить и скользить, как серебряные рыбы, гладкопёрые птицы, в воде и в небесах. Указание на регенерацию. Концентрируюсь на клетках и талслу, отслеживающих их деление и активность, понукающих их. Иммунные клетки всегда были более послушны. С нервными мне не так просто, особенно с собственными. Пояс Андромеды исправит эту ошибку? Ведь он – как скрученный в горошину сухой листик чая, брошенный в крутой кипяток, то есть – в меня. Он раскрывается этап за этапом, круг за кругом. И никогда не предскажешь, какую конечную конфигурацию он примет и когда остановит свой рост и раскрытие. Снова эта песня. A Club 18 30 I met Julius Cesar, Lady Diana and mother Teresa. Signs, you know I see them all the time… Time, it's just a fraction of a sign… Cerebella's sitting on the totem timeline, Unwelcome foreign hands are very hard to find. Hangmen also die in Famagusta's hive… __________________________________________ Мозг скользит по временным линиям тотемов, Неприветливые чужеземные руки не находят друг друга, Палач тоже умер в муравейнике Фамагусты – города-призрака. Свежий лавровый венок лежит на строго подстриженных седых волосах. Греческий нос, пронзительный взгляд с каплей самодовольства и самолюбования. Тога с алой каймой, кубок с вином в руках. Гладиус в ножнах, отделанных бронзой, он положил перед собой на алюминий стола в стиле ретро-хай-тек. Он моложе, чем его распространённые портреты и бюсты. Только на открытом участке кожи на ключицу заходит оранжевый тигриный клин. Прямо напротив – обычная девушка лет тридцати. Русые волосы, её пышное каре забрано в африканский тюрбан, соседствующий с английским костюмом цвета рассветного, прозрачного голубого неба осенью. Юбка-карандаш, изящный пиджак с короткими рукавами и перламутровыми пуговицами. Улыбка, открытая и умная, которую не перепутаешь ни с чьей другой. С ней на устах она берёт римский гладиус и разламывает его пополам, точно свежий пшеничный багет. По правую руку – высокая молодая монахиня в католической белой одежде, напоминающая медсестру и учительницу одновременно, с самым жестоким лицом, что я когда-либо видел. Голова должна была быть покрыта полотном такой же белой ткани с синей полоской на лбу, похожей на удаляющийся к горизонту тихий индийский океан, но вместо этого там остался прежний молочно-белый мех. В пальцах она перебирает упаковку бинта и что-то похожее на кастет. Все эти вещи выглядят такими маленькими в её ладонях. Она оставляла людей мучится, говоря, что ухаживает за больными. «Cerebella'ssitting on the totem timeline…» - надрываются голоса, грохочут гитарные рифы, взвивается электронное мелодичное пиликанье, хохочут барабаны. Обожествляемые, наполненные энергией и смыслом тотемы, что попали во временную линию, которую отслеживает чей-то мозг. Я моргаю. Они исчезают. Следующая волна выплёскивается из полупустых оболочек. Надстраивает новый этаж ментальных конструкций сверху над регенерирующими комплексами. Ещё легче. Ещё быстрее. «Палач тоже сдох в дебрях Фамагусты…» Я улетаю. От того, что исчезло в пространстве и времени, - до конечного пункта всех чудовищ: моста из красных, подёрнутых инеем веток калины. Оранжево-жёлтый ком света висит в непроглядном вакууме вселенной. Это больше, чем звезда, чем любой из квазаров. И тем более, не имеет с ними ничего общего. Я смотрю на горящее нечто. Ядро – вот название, соответствующее реальности. Потому что материя этого гиганта делится с бешеной скоростью, как сонмы и полчища живых клеток. В нём столько энергии, что она непрерывно создаёт материю. Бесконечно и так быстро, расползаясь на глазах, заполняя простейшими сияющими атомами пустоту. Мы (они?) не справились с ним. Материя заполнила вселенную, прижав наши тела к стенкам. Агмагеддон - место последней битвы добра со злом в конце времён. Провалы. Кто сделал и что сделал? В космосе вдруг воцарилась прежняя пустота. Та пустота, что наступает после конца света. Не он ли произошёл в буквальном смысле? Волк из старых легенд проглотил наконец-таки солнце. Фейнрир. Одним фактом устранения плодящейся энергии и материи - оставил планеты в живых. Переживших этот ужас и живущих сейчас в хаосе и разрухе, но живых. …Свежевыпавший снег, лёгший на чёрные ржавые остовы заводов. Красный проржавевший металл торчащих столбов и колонн, рухнувшая крыша под одеялом сугробов. Грязно-багряные листы металла рассыпаются в труху, в хлопья, точно осенние листья после зимовки. Грязь немыслимых, застарелых разрушений прикрыло белым и мягким, отчуждённым и красивым, - новый чистый лист поверх исчирканной и сожженной рукописи. Машина отыскивает дорогу между обломками, что слоями уходят вниз, перемежаясь сажей. Экспедиция на чужую планету. На козлах сижу я и одна из сотрудниц. Я не знаю их имён и, практически, лиц, потому что для меня это не играет никакой роли, достаточно знать количество человек. Я вижу и зрением тела, и сверху. Именно поэтому я с ними, меня взяли сюда. Опасная планета, наводнённая стайками вооружённых людей. Боевики ли, представители ли изолированных и враждующих племён, сформировавшихся в долгую зиму постапокалипсиса, - это не цель изучения. Нет смыла гадать, кто они и как появились. Да и я – всего лишь сопровождающее. Мне в принципе наплевать, что экспедиция собралась тут делать, моя задача, чтоб их не заметили и не застрелили аборигены в чёрных комбезах и с автоматами наперевес. Дневной патруль прочёсывает окрестности руин, на снегу они выглядят чёрными галками, приземлившимися на зимнюю пашню. Они слышат и не слышат звук – смесь иллюзий и реальности, и неосознанный инстинкт влечёт их к нашей машине. Они рядом. Взлёт сознания до высоты птичьего полёта. Вся площадка, как на ладони. Все ходы и последовательности действий просчитаны. Сотрудница сходит с козел, чтобы поднять что-то с дороги. Сперва – она. Невидимость движением руки, проводящей по её изображению в картине мира, будто застегивающим молнию реальности на предмете. Человек исчезает. Я прикасаюсь к следующей застёжке побольше, и машины нет, только наст и падающие редкие снежинки. Но их всего лишь не видно – наткнутся на них проще простого. Материя на месте, пока я искривляю лучи и не более. Быстро и плавно ползут жуки боевиков, точно на учениях. Их якобы случайные траектории мне известны наперёд. Я чуть меняю положение скрытых предметов в пространстве, чтобы они обогнули их, не задев. Смешно – словно специально они избегают скрытых областей, хаотично крадясь и пробегая вперёд. Суматошная вода обтекает статичные ручейные камни. Готово. Насекомые, готовые бросаться, не раздумывая, на всё непривычное, ушли. Я возвращаю реальность в естественное состояние. Экспедиция и раньше знала, зачем им я, но теперь убедилась на все сто процентов. Они не будут возражать. А мне здесь порядком скучно. Тихая планета, на которой царит вечное утро зимнего дня и белого неба. Светло, ни одного лишнего луча, бьющего в глаз. В таких условиях мне гораздо проще выполнять свою работу. Учёные нашли подходящий им двор, с четырёх сторон окружённый бежевыми, давно покинутыми домами. Заглядываю за плечо сотрудницы – из среза сугроба выше её ростом она пинцетом достаёт рыжие семена-самолётики в форме лопасти, что сыпятся с деревьев в это время. Или сыпались когда-то. А вот теперь у неё перерыв и она ест, как и все остальные, за исключением меня. Я рассказываю ей о прошлом, о другом. - Дети строили замки на береговой линии из песка и украшали их. Много замков, красивых, с башнями и рвами, мостами и валами, цветами, листьями и разноцветными ракушками. Бантики на прибрежных пальмах... Неважно, кто и насколько серьёзно нарушает сакральный запрет. Безобидное влечёт за собой существенные последствия. Всё начинается с малого, наглость появляется постепенно и вскоре становится неуправляемой, а потом происходит очередное… сама знаешь что. Поэтому не надо обходиться предупреждениями, это останется втуне, и всё нарушится опять. Поэтому на эту местность я сразу обрушиваю нефритово-голубую волну цунами, сносящую и песчаные замки, и дома у побережья на деревянных сваях, ломающую в щепки пальмы. Только так они поймут, что даже детям в форме игры нельзя нарушать запрет. У людей невероятно короткая память на слово «нельзя». У неё нет вопроса почему. Мне наплевать, что она думает о жестокости. Она учёный и прекрасно знает, что случится, если замки продолжат лепиться, к чему это приведёт. Кого они автоматически призовут, когда приготовления достигнут критической массы. И я уж точно знаю, как надо поступать. Боевики появляются внезапно, когда мы проходим через арку, ведущую из атриума. Невидимость наложена мгновенно. Один минус – пространство слишком узко, и люди не смогут пройти, разминутся, не задев друг друга. Так и случается – последний из бойцов натыкается на учёного. Плотный воздух. Он, возможно, догадывается, в чём дело, хочет узнать форму объекта. Протягивает руку в перчатке, но в том месте ученого уже нет, я использовал мгновенное перемещение. Пустота. Экспедиция успевает убраться и при этом напугаться, как никогда. - Для тебя это просто, демон: никаких усилий, словно в полусне, - говорит один, когда разбит бивуак в одном из заснеженных остовов промышленного цеха. - А больше никуда не применишь. Не отвечаю. - Скучновато тебе, наверное, при таком раскладе? - Да не особо. Он отлично видит, что это так. Тем не менее, моё состояние не настолько несамодостаточно, чтобы быть подверженным незначительным внешним причинам. - Я бы на твоём место сожалел о прекрасном, насыщенном прошлом, которое так контрастирует с настоящим и никогда не повторится. Это как падение, низвержение вниз. Ну, конечно же. Ты хотел меня оскорбить? Я усмехаюсь, обращая, наконец, на него взгляд: - Помни, я по-прежнему имею право и возможность убивать людей. Единственное, что меня ограничивает – это моя добрая воля. Потому что… – тут я позволяю себе оскалится и зарычать. - …где ваши долбанные боги, которые обязаны защищать вас от меня?! - Не докапывайся до него, семпай, - возникает рядом та сотрудница, лицо которой я всё-таки смогло запомнить. – Это существо воспринимает тебя не так, как ты воспринимаешь его. Оно скорее разговаривает с твоим коллективным бессознательным, чем с тобой. Ты ему не интересен в качестве отдельного индивида, смирись. - Бойся вызвать его гнев, так что ли? – смеётся тот. - Хуже. Бойся обратить на себя его внимание. Любовь и привязанность таких не менее разрушительна, чем ненависть и отвращение. Стелется туман, превращаясь в ночь. Вибрация и слова песни прорываются, как предсказания старухи через наркотический транс. То, что туман начинает потихоньку расползаться, исчезать, сдуваемый несуществующим ветром, удивляет меня. Второе, что удивляет – наличие меня самого. Я – это я, конечная, ясная точка в неизведанном пространстве. Я легко отделяю себя от неяви. Могу указать, где кончается мой разум и начинается нечто иное, но по-прежнему нереальное, нематериальное. Почему меня преследуют картины космоса? Вот и сейчас я стою словно посредине него. Незнакомое расположение светил - крошечных точек. Вместо невесомости гравитационная плоскость, невидимая, монолит неискажающего стекла. Нет дзета-щита, но нет и необходимости дышать. Я наберу воздух лишь для того, чтобы сказать что-нибудь. А потом начинают появляться они. Фигуры из моих снов. Я узнаю всех, как узнают своё отражение в зеркале звери, которые никогда в него не смотрелись. Разные культуры, возраста, типажи, лица. Нестираемые следы их прожитых жизней. Только глаза у всех – одинаковые, демонические. Кружки ненатурально яркого зелёного неона, словно огни причудливой машины неизвестного назначения. Рослая зеленокожая женщина с высоким чёрным хвостом на макушке, похожим на плюмаж шлема, одетая в нечто среднее между рабочей униформой и скафандром. Мальчик-подросток в набедренной повязке. Ладони в следах машиной смазки неумело замотаны пропитанными кровью тряпками. Гарпия, покрытая твёрдыми чёрными роговыми перьями. Руки-крылья, как у птеродактиля, но с хватающими функциональными пальцами. Девочка-подросток в истрёпанных и выцветших джинсовых шортах держит мигающий синим светодиодом терминал (не может поймать сеть), карманный компьютер на «трясучих» аккумуляторах. Закутанный в меха и дублёную кожу полярник (или полярница) с большим рюкзаком за плечами и разрывающимся счётчиком Гейгера в кармане. Стиснутая железными рёбрами безжалостного корсета, которые просвечивают сквозь дыры в нём, одетая в атласную полосатую юбку, заколотую сбоку. Ремешки туфель на высокой шпильке врезаются в ступни и щиколотки, разрезая кожу. Кровь стекает вниз по каблукам. Изысканные декорации, призванный скрыть ту боль, которую они вызывают. Чёрные линии, словно потоки битума или странная боевая раскраска, идут от холодных глаз к подбородку. Её прикосновение – вынесенный вердикт. Асур в приросшем к телу доспехе. То появляющиеся, то исчезающие могучие крылья за спиной. Амазонка из синего племени. С копьём, в юбке из кожаных ремешков, с перьями в волосах. Падшее существо, скрывающее реальность, преломляющее лучи. Снег и семена-самолётики в нём. Женщина с сердцем дракона. Видевшая Ковчег. Рыцарь с золотым копьём. Из сна о летающем городе. Сколько вас… незнакомых лиц и выражений, но одинаковых глаз. Напротив меня, толпой. Между фигурами и стоящими за ними историями не более шага. Они устрашающи. Пронзительны. Достойны и уважения, и жалости, и покоя. Они – нераздроблённые камни в колее, по которой катится гигантская повозка Вселенной. Я – по другую сторону. Чёрная гиена, не имеющая имени. - Ты – не имеешь к нам отношения. Обращаются. Это звучит не как чей-то голос, а как какая-то общая чужая мысль, возникающая в ментальном поле. Возможно, что говорит кто-то конкретный, а затем его подхватывает другой, но различие в психотипах столь незначительно, что след вещающей личности определению не поддаётся. Тень, контуры которой размыты, будто графитовая акварельная краска, выходит вперед. Кусочек мела зажат в полупрозрачных пальцах. Нагибается и чертит им разделительную черту, красноречиво отсекающую их всех от меня. - Даже не надейся, - так же верно отрезают слова. - Калинов мост – не то место, откуда выберешься, будучи мёртвым, - как будто произносит следующий. - Из этой ямы нет возврата, пока не придёт герой. …и следующий за ним, с теми же интонациями: - Ты здесь только для того, чтобы умереть. - Но я не могу, - шепчу я в панике. – Не имею права. Я же обещал… - Завершение. Это то, что придёт. Ты – исключительный случай, ты должен встретить его. Ты не такой, как мы. Тебе ничего не нужно делать. Герой придёт на мост и убьёт тебя. Он будет вколачивать тебя в землю, чтоб она разверзлась. Но земля уже занята Вахравой, и тебе некуда деваться. Калина прогнётся и сломается под тобой. Ты здесь ради своей смерти. Это конец. Это точка. После этого ничего не будет. Смерть – это освобождение. А потом голоса окончательно сливаются. Завершать? Вы шутите? Я только начал. Нет, не так – я даже не успел толком ничего начать! Зимний король и королева. Наверное, я помешался на них и их загадке. Их народе и его судьбе, прошлой и будущей. Две луны сияют над планетой, корректируя собой наклон её оси вращения и, следовательно, климат. Так долго. Так безнадёжно. Так ждут! Чего?Две луны просят. Две луны умоляют. Меня? Любого, кто способен услышать и согласен действовать, отринув всё остальное? Опять. То, что я так много раз видел раньше. Полёт через бесконечность, неподвижные звезды разбиваются о щиты, скрежещут. Знакомый звук, но здесь нет колеблющихся атомов и молекул, что донесли бы его. Есть вибрация и скорость. Космос заворачивает вокруг пространственным тоннелем. Радужное веко впереди -нарисованное цветастой тонкой линией, расщепившей свет на спектры. Приближаюсь к нему, не гася инерции. Оно приоткрывается, превращаясь в кольцо, показывая небо планеты, на тучах которого играют багровые тревожные отсветы и всполохи, и я врываюсь через него, расшвыривая лапы во все стороны... Колесо срывается вниз, чтобы выработать ресурс, чтобы совершить действие по принципу «пан или пропал», а потом много лет падать вниз и быть внизу, очерняя текущие времена, а затем медленно и упорно подниматься вверх до следующего пика. Положите колесо-шестерёнку плашмя, если вы такие умные. Не будет тёмных эр. Я бы положил. Хотите, сделаю это сейчас? Сделай. Взывают две немые, невидимые, слепые луны. Сделай. Рассыпая золотую кровь. Только вся высыпалась – тогда. До последней крошки. В моих открытых глазах – меловая черта. Вий, не переступай её, прокажённое чудовище. Такое ощущение, что это утро расстрела, и я стою у щербатой от предыдущих пуль стенки. Я лишь выслушиваю приговор. - Ты, обнищавший смертный, который ни на что не способен, кроме как пасть от карающей десницы. Никого нет за твоей спиной. Никакой высшей силы, что присматривает за тобой, что поможет пройти через это всё, что даст силу, что превратит смерть в возврат или перерождение. Никого. Тебе нет защитников, Бала Ахадга, дитя безликой бездны, нагромождения случайных атомов, - ни среди живых, ни среди мёртвых. Запомни это. Кто ты. Где ты. Существо с розовыми глазами. Единственный, кто мог… выдержать всё это. Разве та фигура в толпе прочих, стоящая в пол-оборота, со взглядом, содержащим вселенскую боль, не помнит? Он лично глядел в этот тихий лёд, обрамлённый стальными ресницами, словно мягким частоколом. Что ты скажешь, опустив в отсутствии улыбки уголки рта? Почему мне неизвестно о спутниках остальных? Ведь они были. Но сейчас- ни имён, ни лиц, ни запаха. Их в ничто истёрли челюсти забвения. А тот оказался слишком крепок, чтобы раствориться в безвестности полностью? Я думаю о нём, как о своём последнем и единственном защитнике. Стоящий в пол-оборота отвечает: - Его больше нет. Он был смертным. Его жизнь закончилась тысячи лет назад. Неужели ты не помнишь? Неужели. Ты. Не помнишь… Десятки неоновых глаз, смотрящих на меня. Разве не должен я извиваться от ужаса? Кто и когда купировал мой страх? И вдруг я чувствую озарение. Такое простое и очевидное. Это же призраки. Все они. Ghosts. Те, о которых так много и часто предупреждал Иче Лин. Я помню хотя бы эти твои слова. Моя искра стремительно гаснет, и они подступают всё ближе, заглядывают мне в душу, охватывают меня путами своей власти. Держись от них подальше. Но они сами начертили линию и отступили. Словно захлопнули механизм хитроумной ловушки. Начертили линию выхода, за которую запрещено переступать. Ограждение, забор, земляные стенки гигантской ямы размером с целый мир, покрытой сверху гибкими тонкими ветками. Ловушка для большого животного. На дне – колья. Когда провалишься под землю, подобно Вахраве, они пронзят твою сущность насквозь. И судороги боли в течение веков будут сотрясать эту яму-мир, континент, пока ты не испустишь последний хрип. Вахрава. Вахрава. Тебя пронзили колья. Ты требуешь, чтобы тебя добили, раз уж тебе нельзя вырваться из этой западни. Если герои отсекли твои головы, то не довели дело до конца. Не смогли, потому что не смогли прыгнуть за тобой на глубокое гибельное дно. А ты ещё живо. Мстить тебе за содеянное или на самом деле обрывать вечные страдания – не всё ли равно? Это то, что я делаю всегда. Безжалостная месть и всепрощающее сострадание. Колья были не слишком острыми. Я не хочу быть на твоём месте, Вахрава. Что случится, если мы окажемся поверженными под одним мостом? Когда настанет тот момент, когда ткань бытия затрещит подо мной? Когда на звуки придёт герой и возненавидит меня? Какой будет наша битва? С тобой, неизвестный воин, на одной стороне будут сражаться мои призраки. Маленькая искра во мне едва светится под километрами тёмного океана болезненных переживаний. Причастен ли я к ней или нет – неважно. Это всегда неотступно. - Ты – не мы. Не мы. Ты – жертва. Идеальная жертва. А вот это плохо. За какую-то миллисекунду я вспоминаю всех умирающих на моих глазах кахири и лайвахири, которых я вообще видел в своей жизни. Начиная с хотакерапа и заканчивая бойней на Ведьминой Круче. Кровавая пена, изрешечённые тела. Рубильник сумасшествия переключается неостановимо. Зубы сами собой скалятся, в горле зарождаются рычащие нотки. Боги, как я ненавижу сейчас каждого из них за всё, что они сделали со мной, за всё то, что они есть. Внезапно вспыхнувшая ярость набирает обороты с дикой скоростью, превращается в извечную силу правого. Я чувствую, что от переполняющих меня чувств теряю контроль и готов убивать, и резать, и орать, и выворачивать наизнанку. Искра разгорается, окутывает меня пламенем ярчайшего гнева, озаряет, ослепляет меня, превращает фразы в оплавленные слитки, а голос – в трубу судного дня, в гудок на праздник Первого снега, заглушающий своей разозлённой силой всё и вся: - Что всё это значит? Что за чушь?! Вы что, все появились одним и тем же способом, как инкубаторские, при одних и тех же обстоятельствах? Обладаете одними и теми же способностями, доступом к информации и прошлому? Открою большую тайну, но каждый из вас – не мы! Языки яростного огня жадно лижут безвоздушное пространство. Я продолжаю: - Все вы сделаны из праха! Не надо уточнять, из каких отбросов, из какого праха, был сделан я. Но есть одно но. Ни у кого из вас не было этого! Никто из вас не был шемом и не обладал льену. Это моё, личное свойство! Корни дерева, врастающие в материк. И я сделаю то, чего никому из вас не удавалось – меня никто отсюда не выдернет и не продавит вниз! Я уцеплюсь. Никому и ничему не удастся забрать меня обратно! – гравитационная плита плавится от напряжения, по ней текут ручейки вещества, поблёскивая в тусклом свете звёзд. - Чудовище не раз и не два проходит по калиновому мосту, проезжает на своём коне, не спотыкаясь. А даже если оно встречает свою судьбу, то не факт, что герой победит. Ясно?! И другие встают рядом со мной, плечом к плечу, справа и слева. Их разумы светятся токами настоящего, присутствующего вёндхо, прошедшего через соединение. И им всё равно, что льену я заблокировал так сильно, как только мог, чтобы этого не произошло. Они всё равно прорвались. Рыжая белка с луком за плечами, мешочком воровских заклинаний и уголовной печатью Левлита на теле. Майла Моки. Вздёрнутый нос, самоуверенный прищур. - Мы с тобой. Молодой послушник Аохиджи с сияющими голубой магией пальцами и трегориной в расшитом чехле. Морис Шелур. Смелость, теперь без рассуждений. - …Братья навек. Послушница Аохиджи, меч в ножнах, на поясе – тяжёлые, надёжные заготовки заклинаний. Нельг Мерл. Преданность и серьёзность. – …Сестры навек. Медведица со щитом и полуторным клинком, в простом клетчатом сарафане. Гудение кйонды заполняет оружие до краёв. Наала Рифа. Убеждённость и сила. -Непротоптанная, нехоженная никем, своя стезя, с которой я не сойду. Зеленокожий кайлихири, старший монах Аохиджи, племенной маг с татуировками на животе. Долса-Шин. Ехидная усмешка. - Пытки и боль только для врагов, как месть и воздаяние. Гибкий, хрупкий горностай в красивой одежде. На бедрах - пояс для заклинаний и бумаги с пузырьком чернил. Сайника Саа Ииска. Дрожащие губы стиснуты в одну тонкую линию. – Верю в того, кто верит в меня… Чёрно-белая шкура в пятнистых подпалинах, полосатый дымчатый хвост. Циветт. Оранжевая туника, окованный железом посох, походная сумка. Уголь для рисования. Острый взгляд. Ансельм Роукс. – …Даже после смерти. Чёрно-фиолетовый коумит с горящей неземным пламенем гаддарэ, выставленной вперёд. Гриниас Лорнхольд. Вишнёвые глаза делят в себе пополам бритвенную угрозу и мёртвое спокойствие. – Все равны в надежде на спасение из этой западни: и морриганы, и чудовища, и кахири. Небесный лён на худом, маленьком лисьем теле.В каждой руке по ханджару, и в двух талслу над головой – они же, третий и четвёртый. Лалута Ерден. Грустная, гордая улыбка, почти оскал. – …Тогда, когда ты думаешь, что путь завершён, он только начинается. Кайлихири западного нома. На тёмно-коричневой, почти перламутровой чешуе большие области изумрудного, фиолетово-лилового, лимонного. Поднятый и напряжённый в разозлённом жесте кожаный воротник вокруг затылочной части шеи. В готовой к удару когтистой руке - хлыст скрученного электрического кабеля. Уиррен Предгрозовой ветер. Надежда и готовность. –…Когда взвешиваешь на противоположных чашах весов свою жизнь и свою свободу… И я сам. Служитель Лайелли и Гайвара, пилот Равитрамайны. Тонкие кисти, изуродованные слишком длинными когтями. Махутов прото-хитин под слоями одежды, из гривы чёрных волос торчат лишь нос и уши, опасно сверкают глаза в самоуверенной и безумной усмешке: - …то разве не понимаешь их истинную цену? Застывшие в срезах истории фигуры смотрят с едва заметной раздражённой хмуростью, тенью упавшей им на переносицы. Я хватаю мел и остервенело, кроша его при нажатии, провожу жирную линию параллельно первой. - Это вы – не я. «Восстановление южного моста, генерал. Восстановление северного моста. Проверка условий». Космос бледнеет. Бледнеют и растворяются спутники рядом со мной. Исчезают зеленоглазые призраки, напоследок сверля меня равнодушными и при этом пристальными взглядами. «Подача питания. Регулировка уровня энергии. Есть сигнал. Стабилизация сигнала. Картинка. Первичная обработка картинки. Полный спектр». Человеческий сон, промежуток между каналами, белый шум в эфире радиочастот, безликий провал в спектре излучения вещества. Я выныриваю на поверхность в клубе 18-30. В клубе Технократия Скаро. Я вижу. Я вижу зал. Сгущения звуковых волн, мечущиеся в отражениях, исчезающие в предметах. Инфракрасное излучение, ультрафиолетовое - дополняет всё забытыми цветами. Я вижу разницу температур, и выдыхаемые людьми, чуть более тёплые клубы воздуха. Пар холодного воздуха надо льдом в стаканах. Тепло крови в сосудах, подступающих к коже, её биение на запястьях и висках… Плотность поверхностей, все оттенки и сколы. Разрозненные запахи бесчисленных предметов находят зрительное подтверждение. Я вижу сразу всех, кто находится в зале и за столиками по бокам, до мелочей. Поле зрения такое широкое и без искажений на периферии… Только благодаря Поясу Андромеды я вижу мир так остро и чётко. Когда действие закончится, всё будет, как при обычных демонических глазах. Я чувствую непрекращающийся, обжигающий ток в зрительном нерве. Эти чёртовы призраки чуть не сожрали меня… А теперь я вижу, как на самом деле, не фрагментарно, а полной картинкой, выглядит темнокожая Пеппи. Как изменился Нэхиэль. И Рифу я видел лишь редкими эпизодами, ведь она не имела привычки смотреться в зеркало, когда была моим зрением. Пеппи и Наала выглядят так, как будто только что очнулись от кошмарного сна, как и я, хотя период контакта был ничтожно мал. Они побывали там, и это было слишком внезапно и чертовски реально, и они не могут списать всё на разыгравшееся воображение. Мышление того, кто видел магию, редко списывает необычные вещи на игры фантазии. Девушки приходят в себя. Это практически переход из одного мира в другой и обратно за доли секунды. Уирко сталкивается со всем этим в первый раз, но решилась появиться и нашла, что сказать. Для неё сам факт произошедшего – уже шок. Рифе с этим справится попроще. А Нэхиэль… У него нет льену, и он напрасно пытается понять, что произошло. Почему секунду назад в статую, подобную мне, вдруг превратились они. А после того, как перестали ими быть, выглядят так, словно увидели призрака. Точнее – толпу призраков. Кто подскажет, почему у Нэхи нет связи, а у Пеппи появилась так скоро? Никогда прежде это не происходило за столь короткий срок. Для каждого время произрастания своё, индивидуальное. Возможно, Пеппи, будучи постоянно подключённой к чему-то, что ей не является, отвыкла от состояния полной изоляции мозга, как у обычных людей. Она словно чувствует потребность быть соединённой с чем-то, предоставляющим ей больше возможностей, знаний, умений… Да, она тяготилась диагностом, приковавшим её к одному месту. Но это не диагност не отпускал её, а люди. Неужели она чувствует, что наличие ментальной связи между нами даст ей большую свободу, знания и потенциал, чем отдельное существование? Даже так: она умеет этим пользоваться. Отложенной базой данных, собирающим и иногда обрабатывающим ресурсом, информационным каналом. Случайные встречи никогда не случайны. Это как раз те знаки, которые я вижу постоянно. И если знаком что-то при первом приближении не является – значит, это часть какого-то гигантского знака, распластанного над временем и пространством. Скорость мышления не идёт на убыль. С трудом удерживаюсь в пределах реальности, чтобы не соскользнуть целиком в свои мысли. Я успеваю провести уйму рассуждений, перебрать тысячу вариантов и вероятностей одного и того же, прежде чем Нэхи замечает, что я больше не статуя. Я заставляю себя сконцентрироваться на настоящем и на самом себе. И благодаря этому чувствую дикий голод, сводящий желудок. Секунды контакта, потока информационного канала между двумя мирами всё-таки хватило, чтобы организовать во мне дефицит энергии. Конечно, не такой, что пришлось бы грызть военные концентраты, однако… Разрозненные полупустые бокалы различных причудливых форм. Белые квадратные общие тарелки - поразительные вариации какой-то тюремно-космической стилистики -заполненные слегка поеденной едой животного происхождения (настоящие морские твари?) и нарезками-ассорти (мясо и овощи, не напечатанные на этот раз на пищевом комбате?) Судя по наличию молока – всё-таки настоящие. Под рукой обнаруживаются палочки из тяжёлого столового пластика, смахивающего на сталь. Надо же, чистая пара для меня. Они как будто сами прыгают мне в ладонь, я ловко хватаю и отправляю в рот кусок чего-то сладко-солёного, покрытого кунжутом. Слепые или умершие так себя не ведут. Нэхиэль подпрыгивает от неожиданности на месте: - Ох, твою же мать! - Дей! – пронзительно кричит Уирко. - Ох, боги милосердные… - причитает севшим голосом Рифа. - Что? – бубню я с куском рыбы во рту, растерянно поглядывая на лица с написанной на них бурной смесью удивления, страха и облегчения. Как обычно бывает в такие моменты, ничего умнее сказать я не придумал. -В таком грохоте твой слабый и редкий пульс прощупать было просто нереально. Мы ориентировались на дыхание, и всё казалось, что оно прекратилось, – громко, возбуждённо произносит Рифа. – Великие восемь, это было невыносимо! - Ты был совсем как спящий, как мёртвый! Как изваяние, - вопит Уирко. - Лайвахирский час двадцать! – восклицает Клэбер. - Я думал, ты с минуты на минуту окислишься! Как выражаются торчки. Гадал, вызывать Ординаторов или нет, откачали бы тебя, повязали бы нас за эту химию… Я орудую палочками, старательно избегая настоящего мяса млекопитающих. Спутники глядят на меня и дружно упускают из внимания зал. Так что туда смотрю один я. Трое неизвестных рассекают тёмную, изрезанную мигающими прожекторами гавань из людей. От меня не укрывается некая тревожная целенаправленность в их движении. Сюда. Теперь я понимаю, как Пеппи собиралась отличать их от обычных лайвахири. Взгляд. Как бы они не старались прикинуться, что пришли развлекаться или побузить, он выдаёт их. Мне. Расстояние, преодолеваемое окольными, якобы случайными путями и спонтанными перемещениями, быстро сокращается. Жевать я перестаю. - А потом этот бух-бабах, - увлечённо машет руками Пеппи. - И мы посреди ночи, а напротив толпа зловещих, злых до чёртиков уродов! Ну, скажи что-нибудь, Дей! Я сверлю взглядом тех резвых молодчиков, одетых в модные, дорогие спортивные куртки для поездок на болидах. Окончательно отпочковавшись и от ближайшего скопления народа, и от барной стойки, они уверенным шагам начинают приближаться к нашему столику, всё ещё специально не пялясь в нашу сторону, будто мы им до лампочки. Я очнулся вовремя. Чертовски вовремя. - Как ты себя чувствуешь? – молвит Рифа. - Андромеда сработала, как мы надеялись? Они совсем близко, на расстоянии прямой видимости, десяток шагов. Я встречаюсь взглядом с центральным, обладателем жёлтоватого хохолка в каштановых волосах. Уверен, они без труда поймут сказанное не слыша, по губам. - Да, Наала. Я вижу. И палочки торчат так, словно я собрался затыкать ими насмерть этих троих подозрительных типов, начинённых микросхемами, искусственными мышцами и прочей электронной требухой под самую завязку. - Это не пройдёт после того, как стимулятор закончит своё действие? - Нет, не пройдёт. Молодчики, наконец, распознают мои фразы, и их физиономии почти неуловимо вытягиваются в неприятном недоумении. Их шаг внезапно запутывается, замедляется, смешивается. Что же у них были за планы такие, которые так легко нарушить? Что за условия им требовались? Они консультируются с базой, что им следует предпринять дальше? Вот теперь мои друзья оборачиваются туда же, куда и я, догадавшись проследить направление. Внезапно из разрозненной на подступах толпы, из-за бара, из-за соседних столиков, тоже будто бы случайно выделяются люди. Потягиваются, занимают позиции. Самые «обычные» люди… Но я-то вижу, что все они - кахири, перешедшие через портал. Нэхиэль награждает происходящее насмешливым хмыканьем. Оценивает шутку по достоинству. Молодчики не могут этого восходящего напряжения не заметить. И их возможные помощники, следящие со стороны, тоже всё понимают. Если кто-то совершит неловкое движение, шагнёт не туда, покусится на то, что лучше бы оставить в покое, в «Технократии Скаро» начнётся бойня. Мне чудится, что я замечаю короткий электромагнитный импульс, вонзившийся главному наступающему куда-то в область виска. А потом висок издаёт ответный импульс, нырнувший в сторону. Неохотный шаг в бок. Неприятная, акулья ухмылка. Он снова ловит мой горящий взгляд. Я с невозмутимой мордой показываю ему неприличный жест. Раздражённо раздув ноздри и грязно выругавшись, он ретируется, увлекая за собой двоих товарищей. - Полноценные киборги, а не френки, - произносит Уиррен со знанием дела и точно отмеренной ненавистью. – Напичканные имплантами машины для убийства. Я узнаю таких горбылей из тысячи мирных френков, прошитых обычными железяками. Если бы нас хотели убить, то мы давно были бы уже трупами, возможностей осуществить это незаметно – огромное количество. - Тогда зачем им действовать открыто? – рассуждает Наала. – Дождались, пока мы доберёмся сюда, пока пройдёт достаточно времени с тех пор, как ты проглотишь препарат. Глупо ведь! Мы явно что-то упускаем. Не хватает деталей. - Единственное объяснение, которое мне приходит в голову, - произносит Клэбер. –Им стало любопытно, и они решили понаблюдать подольше. И результат их так удивил, напугал или позабавил, что они отступили. Ведь что им мешало действительно устроить здесь бойню, чтобы добиться своего? Значит, убийство любой ценой не входило в их планы. Вообще-то, кто знает, что было в твоей Андромеде, если тут, оказывается, от шпиков не продохнуть? И Андромеда ли это была… Я едва не давлюсь громадным куском сладкой рыбы, который неразумно откусил. Приходится проглотить, не жуя. - А… а что это ещё могло быть? – уточняю я, испытывая смутное ощущение того, что меня в чём-то конкретно наебали. - Всё что угодно, Дей, всё, что угодно, - философски тянет Нэхи. - Вплоть до «Добычи Фейнрира». - Фейнрир, который гигантский волк? И что же за добыча у него? - Он поглощает горящие солнца, как и положено зверю конца света. И тогда восходящий океан погребает под собою сушу. - А ничего, что солнца иногда нужно останавливать, пока не стало поздно? – вырывается у меня само собой. Тигр скептически приподнимает бровь и признаётся: - Иногда я не имею ни малейшего понятия, что ты имеешь в виду. - Я догадываюсь, чего ожидали эти горбыли, - заявляет Пеппи. - Я тоже. Они думали, что я помер, а я сижу и жру жареного угря, - с мрачным удовлетворением перебиваю я, подцепляя пятнистую морскую колбаску. Чтобы Уирко не сказала о том, что лайвахири добрались до её стационарного диагноста и как-то выудили последние считанные показания. Мои показания. Она сразу поняла мой намёк, и не стала продолжать. – А раз живой, то не забрать моё бренное тело на опыты и не засадить в тюрьму вас... Не щёлкайте клювом, после всей этой херни я голоден, как волк. Наала заходится раскатистым смехом и присоединяется. Хочется сказать – теперь всё будет хорошо. Но я не могу. И Уирко понимает, почему. *** Дей спрашивает, как поживают личные нэхины телохранители, скрывающиеся неподалёку, и могут ли они сказать точно, миновала опасность или нет. Предполагает, что такие кахири, как Клэберы, не ходят без охраны в незнакомые места, где бы эти места не находились. Нэхи удивляется его прозорливости. А Дей, едва дождавшись ответа с клэберового терминала, растворяется в недрах огромного клуба. Лишь чуть-чуть опередив его, вперёд проносится Уиррен, её жёлтая расклешённая юбка взвивается в стороны, как морская пена под носом корабля. Нэхи глядит Дею вслед, пока того не скрывают спины прочих отдыхающих. Да уж, фигура у него всё-таки соблазнительная, несмотря на испорченную кожу. По человеческим, невахравским меркам. Ничего не стесняется. Ещё и в такой открытой одежде… А ведь в самом начале, Нэхи в упор не замечал это свойство своего врага. И этой ауры бурлящей жизненной силы он не замечал тоже. Завораживающей его одного, потому что он на свою беду научился ощущать её. Всё идёт не по плану. Всё катится к Гайвару и Лайелли под хвост. Он остаётся один на один с Наалой, и понимает, что язык за зубами удержать после всего, что было сегодня, не в состоянии. И злости, и небрежения, и язвительности ему было не занимать. Как и болезненного любопытства. - И где тот скромный, ни на что не претендующий монашек в оранжевой застиранной робе, которого я помню? Куда делось то никудышное, страшненькое существо, которое я наблюдал? Всегда тяжёлый и спокойный, как горы Ожерелья Вахравы, голубой взгляд медведицы останавливается на нём. - Попробовал бы ты прожить с двумя малолетними на ту сумму, на которую живёт он, - ровно отвечает она. Вызывающий тон Клэбера её не задевает. - Готова поспорить, твой гардероб тоже бы не отличался разнообразием в такой ситуации, а найти детишкам крепкие и недорогие ботинки к холодам стало бы вселенской проблемой. Не говоря уже про грабительскую арендную плату. И то, что иногда хочется поесть мяса, а не рыбной муки и варёных овощей. - Что ж, тогда я не удивлён, что он оказывал не совсем законные услуги не совсем законным организациям, и попадал из-за этого в переплёты! - О да. Навидался всякого, с чем не каждый в своей жизни столкнётся. Притоны и дохнущие в луже своих нечистот торчки, бордели с больными и нищими проститутками, проданными туда добрыми родственничками за долги. Барки, спускающиеся по реке, забитые украденными кахири, будущими рабами, царящая в них вонь. Грязные, разваливающиеся городские трущобы, населённые самым необразованным и агрессивным отребьем, которому нечего терять. Пытки должников Сана-Кти, которые иногда доводилось наблюдать. Он неохотно брался за такую работу – с треском разрывать чьё-либо вёндхо. Это больно, но помогало избежать пыток тела и получить достоверную информацию. А ему с учениками – продержаться ещё некоторое время. За наблюдение на сделках или переговорах платили куда меньше… Не забывай об этом всём, когда имеешь с ним дело. Он привык выживать любым способом. И, несмотря на вышесказанное, помни также, что он младше тебя на три года. Минимум на три года. И не играй с ним, как ты обычно делаешь это со своими пассиями. Этой части жизни он не понимает. - Ты предостерегаешь меня? Даёшь советы? – усмехается тигр. – Дей выглядит вовсе не так, будто бы… детёныш. Навредишь такому, как же. - Ты не так уяснил. Он сам может навредить тебе. - Глупости, - отмахивается тигр. Дей уже отомстил, долги уплачены. Чего более? Гиена никогда не наносит удар первым, даже обоснованный. – Как ты правильно сказала, этой части жизни он не понимает. Дей слишком наивен. Медведица и не пробует это отрицать. Вызвать этим разговором хотя бы малую искру гнева из неё задача поистине непосильная. - Поэтому ты полагаешь, что сможешь вертеть им, как хочешь? - Рифа встаёт, выпивает остатки сока из стакана, собираясь присоединиться к веселящимся плящущим людям. - Надо и мне поразмяться, - поводит крепкими плечами спортсменки. - Ладно, я предупредила. *** Стоит сделать шаг за пределы защитного купола, как гремящая, перемигивающаяся, полутёмная атмосфера, пронизанная басовыми и ударными звуками, будто машиностроительный цех в разгар смены, подменяет собою привычный мир. Ничего не слышно, кроме музыки, ничего не видно, кроме ярких сполохов и глубоких теней. Таинственные джунгли. Клэбер нетерпеливо скользит по ним ищущим взглядом, вызывая в памяти извилистый план клуба. Какое-то смутное беспокойство свербит внутри, как червяк, забравшийся во внутреннее ухо. Его нет у длинной, изгибающейся кишки барной стойки с сиденьями - чилучьими насестами. Он проходит сквозь толпу у сцены, оглядывает расставленные в беспорядке столики зоны для обычных посетителей. Нету. Он проверяет коридор, ведущий к туалетам и просторный тамбур санузла. Его нет среди стоящих там лайвахири, переговаривающихся между собой в области некоторого беззвучия, где не орут друг другу на ухо. Нет среди вовсе не по делу, тихо милующихся парочек лайвахири. Нэхи знает, какие запрещённые услуги оказывают стоящие тут, и постарался сделать вид, что проходит тут исключительно по нужде и никого не разглядывает, не ищет глазами. Ему не нужны ни низкосортные наркотики, ни секс на одну ночь, ни опасные, непроверенные прошивки, ни детали для имплантов, ни неприятности с местными хозяевами «Тени» Нью-Исина. Значит, остаётся последний вариант. Тигр тихо выругивается. Определённо, если Дей знаком с «тенью» Ар-Асеже, то и людскую «тень» ему легко удастся почувствовать и разобраться, что к чему. Логика одна и та же, как и распределение зон. Можно сколько угодно врать себе, что он отыскивает шема потому, что боится, что тот влипнет в неприятность. Он заворачивает за угол коридора, ведущего к служебным помещениям. Полуслужебным помещениям. Знающие пользуются ими вовсе не по назначению. Там, где-то в глубине, есть ассорти отдельных, маленьких, вполне удобных кабинок. Они негласно пошли в использование, когда сортирные кабинки стали уж слишком непривлекательными для требовательных любвеобильных клиентов. Полумрак, весь рассеянный свет отдаёт призрачно-красным, отражаясь от шершавого кирпича отделки, пронизанного бежевыми швами. Клэбер видит их сразу, как только бросает взгляд внутрь, не замечая скопище остальных обретающихся тут лайвахири, равномерно распределённых по длине коридора. Он чувствует, как душа уходит в пятки вместе с кровью, отливающей от лица. Дей страстно, самозабвенно целуется с кем-то взасос, прижав того к стенке. Глаза у обоих закрыты, они отдаются процессу чувственно, целиком и полностью, и начали уже давно, потому что от фиолетовой помады не осталось и следа, а её стереть постараться надо. Губы соприкасаются, скользят языки, их тела крепко прижаты друг к другу, особенно в районе бёдер, а дыхание сбито. Любовник примерно такого же возраста, что и шем. В причёске из художественно всклокоченных волос длиной до плеч промелькивают малиновые пряди, на веках подводка, одежда - голимый подростковый унисекс. Сходу определить, мальчик это или девочка, не выходит. Да, отличная, подходящая пара для шема! Копна густых гиеньих волос почти закрывает тонкие руки, сомкнувшиеся на его спине в районе талии. Пальцы одной ненавязчиво, деликатно заползают сантиметра на три под край джинс. Нэхи вспоминает, что Дей в принципе не носит белья. Значит, если эти пальцы не остановить, они вскоре примутся напрямик лапать упругую шемову задницу. Со стороны любовника жест справедлив, потому что сам Дей беззастенчиво изучает его живот и грудь, засунув ладони под толстовку, и вообще трогает всё, до чего может дотянуться. Клэбер ощущает, как его быстро заполняет волна неконтролируемой ярости. И отчасти из-за того, что он впервые видит со стороны, как целуется Дей, и это оказывается настолько сексуально и возбуждающе, что это вызывает однозначную реакцию организма. Проще говоря, у него встаёт практически сразу, как бы мысленно он не протестовал против этого. Он подходит ближе, на совершенно неуважительное расстояние. Ждёт, пока они соизволят заметить его внимание. Первым приоткрывает веки неизвестный парень. У него ядовито-розовые линзы, светящиеся в темноте. Припухшие пухлые губы с неохотой отрываются от губ шема, а расфокусированный от удовольствия, мутный взгляд всё-таки умудряется изумиться наличию наблюдателя. Дей замечает, что что-то пошло не так, и это ему дьявольски не нравится. В Нэхи впиваются рассерженные, злые глаза. Укол рапиры. Радужка полыхает опасным фофоресцирующим зелёным неоном, под стать любовнику. Вот только это не линзы, и человек явно об этом не подозревает. Как и о том, что его когти не искусственно нарощенные, не покрытые сверху чёрным лаком. - Кто это? – лениво спрашивает у него партнёр, не прекращая прижиматься и не размыкая объятий. - Ты его знаешь, или это оппа-извращенец? - Что тебе нужно, Нэхи? Отвали, - в голосе звенит сталь, а в конце он прибавляет парочку грубых кахирских ругательств. - Это твой папаша? – насмешливо роняет человек. - Или надоедливый бывший? По достаточно низкому голосу Нэхи всё равно точно не определяет, какого же оно пола. Мода что ли у людей такая нынче пошла? Косят под неразборчивых кахири? Как же здорово этот грёбаный шем в неё вписался! - Что ты делаешь, а, Дей? – произносит Клэбер, едва сдерживаясь, чтобы не отодрать от него этого малиноволосого наглеца и не расквасить последнему рожу. – Совсем рехнулся? - Извини, - говорит гиена своему лайвахири, они почти соприкасаются носами, глядя друг на друга. – Кажется, я должен объяснить паршивцу, почему это не его собачье дело. А потом, прежде чем оторваться, он до боли знакомым способом проводит по его нижней губе кончиком языка. Наверное, судя по узким бёдрам и отсутствию бугорков под просторной толстовкой, это всё-таки парень. Человеческие девочки более округлые. Дей становится напротив Нэхи, слегка наклонив голову к плечу. Он кажется расслабленным, но это лишь видимость. Хладнокровная злоба и арктическая ярость, воплощённая в одном кахири, глядит на Нэхи. Губы ещё не остыли от поцелуев, возбуждение блуждает по его венам. Открытые ключицы и мелкие кубики пресса. Клэбер не раздумывая трахнул бы его прямо сейчас, желание становится невыносимым. - Пошли отсюда! - громко говорит Нэхи, кипя от нахлынувших чувств. От абсурдной, свирепой ревности. – Хочешь заразу подцепить? Жизнью не дорожишь? Жалкие остатки благоразумия с трудом удерживают его от того, чтобы не схватить Дея за запястье и не попробовать утащить силой. Остатки благоразумия – или, скорее, инстинкта самосохранения - предупреждают, что в этом случае Дей разрядит в него всю свою накопившуюся холодную злобу. И это будет именно тот знаменитый предсказанный один раз из пяти, в который тот попадёт по противнику прямо в цель. Нэхиэль, хоть и готов, не уверен, что сможет избежать такой атаки. Ведь аохиджит всё ещё под Андромедой, и неизвестно, как это повлияло на его физические характеристики. Хотя он бы проверил. В другом качестве… и в более уединённом и уютном месте. - Слушай и заруби на своём вездесущем носу, второй раз я повторять не собираюсь, - сумрачная тень под косой чёлкой. Сверкает непримиримый неон. – Вали и оставь меня в покое. Если это неловкая попытка выпросить прощение и вернуть назад свои слова о том, что «мы даже не друзья, а так, незнакомые незнакомцы», то не расточай впустую комплименты. Сейчас ты примешься заливать о том, как был не прав и хочешь, чтобы всё продолжалось дальше. Здесь. На Вахраве. Везде. Ты всем сердцем и членом желаешь, чтобы я стал твоим постоянным сексуальным утешением. Для тебя всё радужно и прекрасно, всё довольны, все счастливы, мне не нужно думать о деньгах, я с учениками в тепле и сытости. Лайвахири подходит ближе, со спокойным любопытством прислушиваясь к разговору. Напряжённость обстановки и накал разворачивающихся страстей его не нервируют и не беспокоят. Нэхиэль повнимательнее присматривается к розовоглазому, к его движениям, и вдруг понимает, что это молодая девушка, просто худая, с неявственной женской фигурой под универсальной одеждой. Поняв это, он едва не смеётся торжествующе. - Но при этом ты совершенно не думаешь обо мне, - продолжает Дей. - О том, что будет означать для меня, чёртового шема, это сожительство. Сколько оно продлится, как ты думаешь? Год, максимум два? Пока не закончиться учёба? Как долго отец согласиться терпеть твои развлечения? Как скоро он настоятельно потребует тебя остепениться и посмотреть на предложенных невест для продолжения рода, с хорошими связями и наследством? Для тебя ничего не будет значить расставание, когда я тебе порядком надоем. А вот для меня… Знаешь, что будут говорить кахири? Что я продажная шлюха для богатеньких, валютная проститутка, куртизанка для тех, кто заплатит больше остальных. Что я ничем не отличаюсь по своей сути от шемов, запертых в борделях, только понтов куча и расценки выше. Что меня можно купить и использовать, и больше ни для чего я не гожусь. Что мне это и надо, такая жизнь. Что я её выбрал, недостойную такую. Меня будут презирать обычные кахири и домогаться слюнявые старики с подвалами, забитыми драгоценностями и золотом. И никак не смогу я переубедить ни единую душу, что был с тобой, наследником дома Клэберов, по собственному почину. Что сам пожелал так и выбрал тебя. Для меня то, что ты, Нэхи, с такой щедростью и радостью предлагаешь, смерти подобно. Хуже, чем смерть. Это конец. Теперь тебе понятно, почему ты должен отстать от меня? Я ненавижу тебя. Я делаю это для того, чтобы выжить. Элементарно ради собственного выживания, и ничего более. Больно. Очень. Он ничего не может промолвить в ответ, кроме последнего козыря, что завалялся в его рукаве. Ладно, пусть ты не будешь со мной, но хотя бы не изменишь мне этим вечером. Не освободишься прямо сегодня. Решающий, весомый, несомненный аргумент. Этого ты не сможешь игнорировать и отрицать. - Ты хотя бы в курсе, что это девушка? – осклабившись, выдаёт тигр. – Не парень, как ты, вероятно, полагал. У собравшегося было отвернуться шема внезапно ещё сильнее загорается радужка, будто её подожгли изнутри. Нэхи узнаёт это выражение – гнев поднимается на новый уровень и начинает зашкаливать, грозя установить незапланированный рекорд. Молниеносного, сокрушающего удара в зубы, глаз или переносицу не следует лишь потому, что малинововолосая всё это время по праву выбранного и желанного партнёра прикасается к гиеньему плечу, не понимая даже, от чего удерживает телепата. - Я бисексуал, как и большинство обычных, не понтующихся своей "людской цивилизованностью" кахири. Если ты не знал, - со злым нажимом произносит Дей, оскаливая верхние клыки, как будто вот-вот прыгнет и вгрызётся в горло обидчика. – А ты, сука, не знал! И не удосужился выяснить! А сейчас уноси отсюда свою задницу, пока Рашми меня держит, иначе я за себя не отвечаю! Вахрава Великая, он спросил её имя! Нэхи тоже всегда спрашивал, но забывал сразу же после того, как в воздухе растворялся его конечный слог. Если бы Дей подцепил её, чтобы насолить ему, то не стал бы узнавать имя, ведь он никогда его не забудет. - Да уж, ты, батенька, здорово облажался, - внезапно подаёт голос девушка, с загадочной улыбкой на устах. – Я весьма рада заполучить такого иностранца хотя бы на одну шикарную ночку, а ты проебал его на всю свою будущую жизнь. - Смотри, как бы тебе не сдохнуть в корчах от одной этой ночи! – рычит Клэбер, резко разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и быстрым шагом бросаясь прочь, в звуковой ад, в котором не слышишь грохота собственного сердца. Надо заказать анастетика. И алкоголя. Будь проклята эта медведица! Она была права. *** Прощание. Для меня не столь тягостное – я рано или поздно увижусь с Наалой на Вахраве, как в учёбе наметится перерыв. Тем более, в этом году она заканчивает Эдельвейс. Она и её ар-асежская группа пересекает портал. Чарлаины начинают его перенастройку на Дитхизин, Мантикора. Пеппи отправляется со мной, а Тильда… остаётся. Они хватаются друг за друга. Не как за обломки разрушенного прошлого, а как за начатое, но несвершившееся совместное будущее. Пройдя через одинаковый по силе ужас, они как никто другой могли понять, что чувствует каждая. - Слушай, Налла-пама, если с ней что-то случится, - предупреждает меня Кристина, предварительно оглушительно шмыгнув носом. – Я с той стороны портала тебя достану и в бублик заверну. Следи! Она уже не помнит, что да как в вашем бешеном средневековье, и надеяться ей не на кого. - А ты, Сильва, следи за Тильдой, когда будешь на людской стороне, - наставляет Уирко. – Нам, френкам, трудно приспособиться к обычной жизни, ведь мы ничего не умеем, кроме того, что дают нам импланты в качестве способностей. Если её кто-нибудь снова захомутает… - Я же говорила, что не попаду в беду хотя бы потому, что ничего не знаю и бесполезна в качестве источника опасной информации, - успокаивает Тильда. - Всё вылезло наружу без моего участия, и всем киллерам мира на меня насрать, извини за выражение. - Куда ты пойдёшь? - Есть куда, - отвечает вместо неё Фроста. – Не будем уточнять при свидетелях, хорошо? - Те самые друзья, о которых лучше мне не знать? – отзываюсь я. - Хорошая же у тебя память. Возвращаешься к старой теме? На счёт одиночества? Оно свойственно тем, кто не рассчитан на долгую жизнь. Им приходится держаться друг друга. А у длительноживущих форм нечувствительность к нехватке близких социальных контактов и долгих периодов между ними - адаптивная тактика. Содержательно. Пожалуй, мне лучше заткнуться. - Она имела в виду, что умеет не слишком сильно скучать по друзьям, - поясняет Тильда, заметив мою морду. - А не то, что она не может иметь друзей и чувствовать к ним привязанность. Глупый ты. - О-о-очень глупый, - подтверждает Пеппи с первой хитрой улыбкой за всё печальное сегодня. *** Когда расшатываешь равновесие природы, всегда после наступает расплата. За нарушение естественных законов. Шемы не используют сенсоры на Хайклоу. А если их мастерства хватает, чтобы использовать, они не должны пытаться покидать ими пределов собственного тела. Потому что если получится… Если бы я высунул щупы в пространство, а не в оболочку своей крови или чужих тел, их бы срезало начисто у самого основания. Расплата не немедленная. Она ждёт не в людском мире, а на Вахраве. Я использовал все свои талслу, кроме четырёх плотных. Соприкосновение с наждачной реальностью, жгущей кислотой, опаляющим жаром - я автоматически заточил остальные сенсоры, содрав с них всё, что было сверху. Если делать это так быстро и жестоко, велика вероятность слома и отмирания. А если делать это одновременно, то, чтобы восстанавливать потихоньку все повреждённые части, может не хватить энергии и возможности вёндхо. Но самое страшное, что подстерегает за порталом – невыносимая боль от заточки, помноженная на тридцать два. Верхний слой, живьём срезанная шкура, оставленные следы снятия – куча продольных и концентрических рубцов, заходящих на большую глубину. Видно, что это сделал не аккуратный наставник-шем. Хочется верить, что болевой шок я в состоянии пережить. Если у тела я хоть немного, но отключаюсь от чудовищных ощущений, то относительно чистого вёндхо невозможно проигнорировать или смягчить испытание. Там нет болевого порога, за которым пытка растворяется в тишине и одеревенелости. Для вёндхо нет обезболивающего и не наступает привыкания. Радужный, пылающий всеми красками овал портала подрагивает перед глазами. Я верю в себя, однако, всё внутри предательски сжимается, прекрасно понимая, что последует за моим шагом. Как тогда. Меня растерзают. Розовоглазый. Ты нашёл бы способ спасти меня от этой боли. Ты поцеловал бы меня в лоб прохладными губами, и я впервые в жизни почувствовал бы себя в безопасности. Храни свою искру. Не теряй её никогда! И когда ты будешь стоять на пороге врат, ведущих в подземный ад, она зажжёт небесный огонь в твоём сердце, и не подпустит голодных призраков к тебе… Зажмуриваюсь, сжимая кулаки. Давай, Чёрная гиена, дитя безумной Бездны. Вперёд.