Ведь нет защитников тебе

I came along for the ride, You're wicked with the clutch. Happened so fast and it hurt so much. You're a car crash, and I can't look away. Я был с тобой в той поездке, Когда ты не справился со сцеплением, И всё случилось так быстро, и было больно. Ты как автокатастрофа, и я не могу отвести глаза.

*** Имхе возвращается в основной каньон. Потёки остывающей лавы на том обрыве, с которого она упала, скатились и остывали, некрасиво, как выкипевшее варево на стенке старого котла. Он боится растревожить тело, а путь такой неровный по этим диким берегам. Как можно аккуратнее спускаясь с очередного камня, он молился, чтобы эти подвижки никак не сказались на положении шипов. Он не врач, он не знает, опасно так передвигать раненого или нет. Хотя догадывается, что самое лучшее – это обычные носилки или волокуши. Находит взглядом полоску еловой синей зелени и белых стволов, спускающуюся почти к самой воде. Да, это то место, куда ему нужно. Скала образовала подъём, ну, или спуск, как посмотреть. Шириной не более, чем в один прыжок, даже уже. И на нём предостаточно молодой поросли и взрослых деревьев. Мёдом им здесь что ли помазано, огибай их теперь! Подъём приводит не на какое-то свободное пространство, а всего лишь на ограниченную площадку, тоже изобилующую пихтами. С одной стороны от площадки – та же скала, которая служит стеной руслу, и частью своей чуть-чуть нависает над землёй, как крыша. Под ближайшим к навесу дереву жёстких растений и кустов не растёт. Найдя самое ровное и сухое место, и помня про заглушки на ранах, он опускает Дея у его корней, в ржаво-серый слой опавших прошлогодних иголок. Распрямляется и думает, что делать дальше. Он должен проверить, нет ли кого-нибудь опасного на площадке. Чёрт, почему он не сделал это до того, как принёс его сюда? А как бы он там его оставил, у подножия спуска? Скрипя зубами и постоянно оглядываясь, он обходит новую местность, которая оказывается совсем небольшой. С неё хорошо видно русло реки в оба направления, если встать на краю. А со стороны, противоположной подъёму и примыкающей к навесу – вид на ещё один приток речки, почти пересохший. На том его берегу тоже растут еловые родственники. Кора у некоторых как-то подозрительно погрызена. Ящер скрипит бестиарием в мозгах, но не может в таких обстоятельствах сходу вспомнить, какой зверь жрёт пихтовую кору. Чтобы добраться до ран, придётся срезать тунику. А чтобы её срезать, надо вернуться за вещами на место битвы с мантикорой. Да и вообще, за всеми вещами надо вернуться, не только за оружием: там в рюкзаках и еда, и спальники, и много всего необходимого. Придётся оставлять? Как быстро он сможет вернуться? Оглядывается. Точно никто не притаился? Не заявиться съесть, пока он будет отсутствовать? Боги, думать об этом исходе слишком страшно, а он и так весь на нервах и дрожит, как осиновый лист. Вот были бы здесь Хеджу и Мерл… Он сидит около гиены некоторое время и вслушивается в тишину игольчатых веток и потока воды. Ничего постороннего. Рокконоари набирается храбрости и бежит за вещами. *** Осторожно отстёгивает перевязь, лишённую клинка, от гиены и вытаскивает её из-под него. Перекладывает Дея на расстеленный плащ. Второй будет служить в качестве одеяла ночью. Срезанную тунику проще пустить на бинты, тряпочки или платки, чем восстановить в нечто приличное. Обломанные у основания шишечки удуг-ульих игл выглядят как масляные, тёмно-жёлтые шляпки несъедобных грибов. Как похоже на то, что происходило на Влак-Ту. Теперь это ощущается полустёршимся, неясным сновидением, увиденным много лет назад. «И, - размышляет Имхе. – Несмотря на показания заклинаний, внешне это всё равно самец». Приглядываться подробнее он не собирается. По мере того, как будет ослабевать активность талслу по поддержанию баланса, заклинание должно набирать обороты. Имхе начинает с разделения вытекающих жидкостей, сразу по всем сквозным отверстиям. Про рану около ключицы можно было забыть по сравнению с остальными. Он пропускает бесплотные кружева заклинания сквозь жёсткий материал шипов. Нужно настроить всё до того, как он решится их вытащить. Ничего не должно нарушить изначальную структуру. Он наращивает слой за слоем по карте символов, высеченной у него в разуме, стоящей неизменной перед глазами. Плетёт и плетёт пустой узор, и вспоминает ту легенду об императрице Рокконоари. О том, как она всю ночь рисовала сложнейшее заклинание, которое не смогла бы ни за что наполнить шайе за один раз. Как она постепенно напитывала его, начиная с самых важных частей и переходя к периферии, усложняя с каждым витком. Он должен поступить также. Ящер проверяет лигатуру заклинания, выискивая места, через которые можно было бы провернуть такое, и способно ли оно работать не по принципу вкл/выкл, а с регулировкой мощности, вставленной в нужную точку. А, когда находит, понимает почему-то только сейчас, что Дей передал ему не готовое заклятие и даже не какое-то слегка модифицированное. Он придумывал его в тот самый момент, в который и выцарапывал в чужом вёндхо. Имхе аккуратно встраивается в заклинание, подключая его к своим каналам напрямую. Оно будет работать не на разовых аккумуляторах, а непосредственно от него, и дозу поступающей шайе он будет регулировать сам. Магия будет медленной, но верной. Первый уровень, разделяющий, начинает слабо воздействовать уже с первых капель шайе. Всего три часа в распоряжении, чтобы перехватить эстафету у сенсоров. Проблема в том, что он вряд ли сможет понять, когда они перестанут работать. Единственное хорошо – проклятие плоти Вахравы закончилось, выдохнувшись на редкость быстро. В кахирных районах его не заткнёшь без хренова полка миллуитов. Волнение испаряется. Адреналиновая дрожь и страх сменяются состоянием ровной концентрации, лишённой эмоциональной оценки. Теперь он не чувствует ничего своего, своих нервов и размышлений. Рокконоари ощущает лишь холод горной реки, заключённый в его атма, вплавленный, словно один лунный металл в другой. Он не думает о том, получится ли у него, это бессмысленно. Он проваливается в безвременье, в какое-то подобие растворения – механического растворения в сочащейся из каналов шайе, узоре колдовства, токах боли и кипении яда в гиеньей крови. Застывшая поза. Нет лишних мыслей. Неужели роботы, сосредоточенные на выполнении своей задачи, находятся в состоянии медитации постоянно? Дей умел медитировать, слушать воду. Имхе чувствовал себя неловко от того, что у него не получалось ничего подобного, хотя он и не был обязан… А теперь жизнь повернулась так, что он может сосредотачиваться до умопомрачения, без остатка, практически на любой вещи или действии. На любом кахири. Имхе не следит за солнцем, делящим небо на часы. Он просто вдавливает своё шайе в «разделитель», игнорируя собственное сопротивление, стремящееся сохранить хоть какую-то магию в каналах после недавнего опустошения. А когда диагностическое говорит о том, что слои зафиксированы и при вынимании шипа, скорее всего, они не дадут себя потревожить, он приступает к следующей фазе. Такая громадная ответственность сделала его уверенным и спокойным. Как так получилось, что без чужого надзора и помощи он чувствует, что его руки умелы, а решения верны? Неужели чужие глаза отнимали у него это? Всегда было чувство – если он ошибётся, что рядом есть кто-то, чтобы всё исправить. А теперь, когда никого не стало, он понял, что ошибаться не обязательно. Всё перестало быть таким сложным, как казалось, словно, оказавшись наедине с ним, заклинания потеряли половину своей невозможности и трудности. Он делит заклятие ещё на три части, по количеству ран, и принимается за нижнюю. Шип надо вынимать предельно медленно, чтобы «сшиватель» под остриём, имеющий весьма ограниченную область анализирующей головки, успевал понимать, что с чем надо соединять. Имхе хватается за шляпку мантикоровой иглы. Оглядывается на шема – не очнётся ли от новой порции боли, не дёрнется? – но вынимать всё равно надо. Когда солнце зашло за горизонт, тень стала слишком густой для того, чтобы видеть всё чётко, а первая игла была всего лишь на середине. Ни капли лишней магии в стороны, никаких световых шариков. Ящеру приходится вставать, собирать сухие ветки и сооружать костёр под правильным углом к месту операции. И от всего сердца поблагодарить Великих монахов, что трут и огниво, средство на крайний безмагический случай, несколько дней назад решили хранить у него в рюкзаке. А если бы не решили? *** Шум реки разрезает гробовую тишину его разума подобно кузнечному молоту, падающему на оранжевую от жара полоску металла. Имхе вздрагивает и просыпается. Солнце зари – этот металл. Он заснул сидя. Как долго он был в этом чёртовом чёрном сне без сновидений? Мгновенный страх проникает в сердце – на каком этапе операции он задремал? И вздыхает с облегчением, увидев три покрытых высохшей кровью удуг-ульих иглы рядом с потухшим костром. Он ложится рядом с Деем. Выпрямившись, корчится от острой мышечной боли. Мускулы и связки перенапряглись от статичной позы, и теперь будут напоминать ему об этом долгое время. Как и каналы. Разворачивает и пододвигает к себе таблицу диагностического заклинания. Оно вещает о стерильности и начавшейся регенерации. Имхе удалось избежать двух самых главных причин гибели при таких повреждениях: кровопотери и заражения. Главное колдовство, что разделяло и сшивало, включило витки антисептика. Поддерживать его – всё, что сейчас должен и может делать эмпат, потому что осталась последняя, самая коварная угроза, воздействовать на которую он бессилен – яд мантикоры, пропитавший организм Дея. Слипаются веки… Так не хочется вставать. Но если он не выставит хотя бы самый лёгкий по вложению шайе «звенящий» периметр от нечитых, есть вероятность не проснуться никогда. Чувства, замороженные рекой, и усталость, возвращаются. Глаза гиены до сих пор закрыты, это и к лучшему – значит, он не ощущает всего этого. Какое тихое и слабое дыхание… Имхе дотрагивается до его руки. Не решается взять её в свою. Раскалённая, как кирпичи у самого сердца очага. Температура высокая, при таком–то заживлении... Не слишком ли это для Дея? Надо ли остужать? А если так надо? В инструкциях по операции про температуру ничего сказано не было. Значит ли, что регуляцией этой части внутренней среды занимаются талслу? Настроив диагностическое, чтобы при достижении критической для любого кахири температуры, оно выдернуло его, он ложится с краю, сразу взяв в одну ладонь гаддарэ, а в другую – пластинку дымной пугалки. К нему привязано столько заклинаний, более сложно-боевое он не потянет. Его атма давно вывернулась наизнанку от пролитой магии и онемела. Он заставил её заткнуться и забыть о том, что есть предел, за которым следует необратимое разрушение. В отличие от Дея, бодрствовавшего без единого сбоя на дне озера, пока над ними бушевали Медные Горны, Рокконоари без сна обходиться не в состоянии. Только бы не провалиться слишком глубоко, туда, где он не услышит звона охранной магии… Физическая усталость во всём теле и усталость моральная. Это волнение, боль, страх за себя и страх за шема. Дей ведь не умрёт? Он не может себе представить свою жизнь без него. Рокконоари делает всё, что может, а нужно больше, а он и не знает, что именно нужно… Это раздирает его на части. Не должно было остаться сил, но он чувствует, как по лицу опять прокладывают путь непроизвольные дорожки слёз. Слабый, просвечивающий призрак девушки, касающейся одной рукой старого дерева и неотрывно смотрящей на раненого, снова мерещится ему. В ней есть что-то подозрительное, но что именно? *** Ярко-зелёные глаза открыты. Смотрят прямо перед собой, в никуда, в какую-то точку невысоко от земли. Всякое выражение в них отсутствует, как было бы у любого больного, сосредоточенного на болезни и потерявшего связь с миром настоящим. От этого ли Имхе проснулся? Всё равно на сон это было не похоже. Неплотная напряжённая дрёма, вполглаза, как у чуткой, пуганой жизнью наседки. И для этого есть все основания. Он склоняется над шемом, пересекая собой направление взгляда, пытаясь завладеть его рассеянным вниманием. - Дей. Тот продолжает смотреть сквозь него, словно слепой. В большинстве случаев агрессивная химия действует на шема в той или иной степени как наркотик, галлюциноген. А наркотик в свою очередь часто действует как нечто, вымывающее его истинное сознание кахири по имени Налла-пама, и подсовывающее вместо неё иную свою сторону, бессознательную, имеющую смутное представление о происходящем. Будет ли этот тот Дей, которого Имхе никогда не встречал и с которым никогда не разговаривал? Что за последнюю волю ему оставили? А если не оставили, то что предпримет этот незнакомец? Сейчас он слабее котёнка. Рокконоари и сам не знает, как сообразил превентивно прижать его за плечи, чтобы прервать попытку подняться, ведь сама эта попытка последовала лишь мгновением после. - Не надо. Ты забыл, что ранен? Предполагает, какое могло запечатлеться последнее действие, и добавляет: - Мантикор ушёл. Просто лежи и выздоравливай. Под одеялом шевельнулась кисть. Он внимания кайлихири это не ускользает. - И не срезай с себя заклинания. Умрёшь. Его магии – на самом донышке. Стоит появится капле, как она тут же падает в заклинания, которыми он соединён с шемом. А шем… на него требуется очень много шайе, потому что половину он то ли рассеивает, то ли поглощает. Ящер балансирует на грани магического истощения, хотя и уменьшил мощность заклинаний и урезал необязательные функции, как мог. Дей пробегается сенсорами по телу, слегка касаясь и идентифицируя прикреплённые лечебные заклятия. «Зачем ты это делаешь? Ты не понимаешь, что я тебя просто сожру? - доносится до Имхе. – Твою атма. All your kings and queens». Вот почему он порывается оборвать магические нити. Однако кайлихири чувствует, что это предупреждение говорит о чём-то ещё, имеет какой-то скрытый смысл, который он не осознаёт целиком. Последнюю фразу он вообще не понимает. В чистолайвахирском он не силён. - Тебе очень больно? Я не в состоянии запустить ещё одно обезболивающее параллельно или усилить существующее. Рокконоари безуспешно пытается определить, изменилось ли в том что-нибудь или нет. Видимо, он всё ещё сопротивляется этому токсину… Спустя сутки. Что ж, относительно гиены это неудивительно. Он ведь предупреждал, что подействует на него не сразу. Контакт заканчивается вместе с тем, как Дей закрывает глаза, отсекая внешний мир, засыпая, исчезая с эмпатических радаров. «Анестезирующий сон запущен. Следующая проверка системы через пять часов. Орган повреждён и выведен из статиса. Попадание посторонних отравленных жидкостей подтверждено, внутренний отвод невозможен, необходимость внешнего отвода подтверждена. Переброска десяти процентов, построение начато. Эффективность регенерации составляет двадцать процентов, пройдена на пять процентов. Расчётная энергия для завершения семьдесят пять тысяч единиц. Энергетические запасы двадцать две тысячи единиц. В целях экономии естественное тепловыделение и поддержание постоянства внутренней среды за пределами участков восстановления снижено до минимального порога. Расчётное время до завершения регенерации с учётом хронической нехватки ресурсов составляет шестьсот тридцать часов - двадцать одни вахравские сутки. Период полураспада пройден, капсулизация не удалась, нейтрализаторы повреждены или использованы. Яд вступит в реакцию через тридцать минут». Двадцать одни сутки. Наверное, столько бы потребовалось в больничных условиях обычному кахири. Единственное отличие - обычный кахири мог бы быть уже мёртвым от первоначального удара, от болевого шока. И в первую очередь от той проникшей в кровь субстанции, которую несли с собой шипы. Имхе вспоминает, как засыхала и трескалась в прошлый раз, на Влак-Ту, трава вокруг Дея от «нехватки ресурсов». А сейчас, когда под угрозой его жизнь, не нарушит ли он тогдашний принцип добровольности передачи энергии? Если не нарушит он, его нарушит сам Имхе. Угроза быть съеденным выглядит теперь не такой уж невероятной. Когда яд начнёт действовать, нельзя предсказать, чего следует ожидать. Талслу перешли на обычное «техобслуживание», как и обещалось, но Имхе не предполагал, что они обратятся к нему. Обратятся, как к некой внешней части обслуживающей системы. Сенсоры по-своему разумны или просто выполняют свою программу? Они понимают, что происходит, и потому попросили его? Говорить они не умели. Он понял их с трудом, а диагностическое ему в этом отчасти помогло. Они сказали, что им нужно удалить отходы и потребовали сносить тело к реке. Именно к реке, к родной стихии аохиджита. Разве нельзя его вообще передвигать куда-либо? Но ящер не посмел ослушаться, тем более, что это решало многие задачи, которые перед ним вставали в будущем, а он не имел никакого опыта в ухаживании за бессознательными больными, и никакой нормальной посудины для воды у него с собой не было. Общий котелок остался у Хора, а у него - одна ложка и маленькая лубяная пиала, и у Дея такой же набор. Кровь проникла в проткнутые кишки, и потому отходы содержали немалую её часть. Рокконоари намочил тряпку и вымыл тело сразу же, с непривычки замочив лохматый хвост почти полностью. Потребовался ещё кусок сухой ткани, принести который он не догадался заранее. Талслу предупреждают. Выбирают время. А что бы он делал, если б нет? Повязки без сноровки менять тоже трудно, и те, что снизу, и те, что сверху. Руки устают поддерживать гиену в нужном положении, чтобы аккуратно подлезть. Самодельные бинты пропитывает клейкая субстанция, сочащаяся изнутри. Имхе не разбирается в медицине и не может понять, сколько в ней гноя, и есть ли он вообще. Наверное, всё-таки есть, условия содержания не больничные и не стерильные. И что-то ему подсказывало, что нельзя давать покрываться ранам коркой, чтобы не закупорить их и, соответственно, не закрыть выход для всего лишнего, что неизбежно появляется при заживлении, и одновременно нельзя, чтобы намокали и прели. Рокконоари несказанно огорчает тот факт, что прокипятить бинты нет никакой возможности. Он выстирал их в проточной воде, выставил под лучи солнца, и долго ломал голову над самым экономным заклинанием, способным в нужной степени обеззаразить ткань. А потом выскребал на него шайе, помолившись и приостановив работу некоторых витков диагностического. Солнце почти скрылось за горизонтом, и этот процесс больше не пугал его по старой глупой привычке, ведь он больше не сотрёт его память. Надо бы поесть, наконец. Первый раз с момента полуденного привала, который был до начала извержения. *** Простая провинциальная девочка, сбросившая с себя облипчивую, окутывающую магию «глухаря». Неожиданная устойчивость к воздействию заклинаний, сыгравшая плохую роль вместо объективно хорошей в любой другой ситуации. Почему она здесь? Что она делает здесь? Призраки, посещающие Дея, это не погибшие кахири, а всегда нечто иное. Имхе вспоминает Бестлу, которая приходила к нему. Не менее мёртвая. Что, если и это привидение на самом деле принадлежит не шему, а Имхе? И привидение ли это? Она стоит перед ним, словно напоминание, немой укор: зачем ты тратишь силы на убийцу? Ты ведь помнишь, что он сделал, и как за это следует заплатить. Достоин ли он того, что ты сейчас чувствуешь по отношению к нему? Однако на лице её нет подобных эмоций. В нём нечто иное. Сосредоточение? Контуры половины её тела светятся в темноте, а другая половина попадает в круг жёлтого света костра. Длинные прыгающие тени, отбрасываемые растениями и травами. Страшная ночь, в которой он один, и не влит в заклинание или медитацию, позволяющую игнорировать всё вокруг. Он стискивает зубы, чтобы не думать о чудовищах, притаившихся во мраке, о мёртвых кахири и живых удуг-улах, о проклятиях Вахравы, могущих разразиться, подкрасться в любой момент. Он переплетает пальцы с холодной рукой Дея, отключившего свой обогрев практически полностью. Чтобы чувствовать – кто-то разумный здесь. Хотя бы физически. Это помогает бояться меньше, развеивает некоторые безумные фантазии. Однако на счёт разумности можно поспорить. Пропитанное токсином вёндхо менталиста, оно ведь не контролирует себя? И отследить его действие или бездействие не телепату невозможно. Оно может служить причиной каких угодно иллюзий, каких угодно видений и панических атак. Оно – сильное и сейчас непредсказуемое. Его влияния ящер избежать не сможет. Чего ему ожидать? Контакт двух ладоней даёт ему надежду на то, что Дей в таком состоянии сможет опознать его и не причинит вреда. Это смертоносная бомба замедленного действия прямо у него под боком, и не менее враждебный мир за кругом света. И привидение. Где ему искать точку опоры, духовного равновесия среди этого хаоса? На чём сконцентрироваться, чтобы перебить все эти ощущения? Практически безжизненная рука, показатели диагностического заклинания… Имхе сидит, скукожившись, поближе к огню, и не может сомкнуть глаз. А неагрессивный призрак не смотрит на него, а оглядывает обстановку. От девы веет не опасностью, а чем-то другим. Призраки вообще должны быть настолько в своём уме, когда возвращаются? - Как тебя зовут? – спрашивает Рокконоари, не предполагая последующего контакта или какой-либо реакции от бесплотного создания. Просто ему показалось чём-то кощунственным в течение такого долгого времени помнить об этой хади и сожалеть о ней, и при этом не знать её имени. - Ты можешь меня видеть? – чуть сдвинувшись в пространстве, она поднимает взгляд на дракона. Её голос похож на мыслеречь, идущую ниоткуда. На иллюзию звука, возникающую сперва в голове, а потом уже обманывающую уши. - Да. - И ты слышишь меня? – сдержанное удивление. - Конечно. - И как я выгляжу? - Как призрак самой себя, но без травм. Я пытался спасти тебя от него... Прости, что не удалось. Ему казалось, что она должна была мысленно обвинять его в том, что он сейчас помогает, спасает жизнь её убийце, что он следовал за ним и слушал его. Но она просто смотрит на гиену и молчит. - Ты ждёшь, когда он умрёт? – уточняет ящер. - Говорят, привидений удерживают на Вахраве незаконченные дела, неотомщённые долги. Если умрёт мой убийца, то уйти в мир Девы-Смерти должна и я, не так ли? Не думаю, что я туда хочу. Настал черёд изумляться Имхе: - Обычно призраки не осознают, что мертвы. Стараются взять плату кровью за кровь и добиться покоя. Почему ты другая? Полупрозрачные юные черты, только вот выражение глаз стало гораздо старше с того момента, как он видел её во плоти. А ведь привидения не умеют рассуждать, не умеют думать и умнеть, в них сохраняется лишь бледный остаточный разум. Тем не менее, в ней он явно сохранён целиком. - Называй меня Нора Шьян, - произносит она хладнокровно. – Считай, что между мной и им подписан договор. Ты знаешь о таких вещах? - Нет... - бормочет кайлихири почти пристыжено. - Он никогда не предлагал тебе? Ты не имеешь представления о том, кого ты сейчас держишь за окоченевшую руку, согревая? Самые кончики абсидиановых когтей виднеются над подушечками пальцев. Драгоценные камни, таинственно поблёскивающие в огненном свете, не способном прогнать непроглядную мглу каньона. Густая грива не скрывает его иссечённого тончайшими шрамами лица. «Так странно, - думает дракон. – Он ведь стеснятся сам себя. Как это вообще может уживаться с его-то самоуверенностью и сексуальной раскрепощённостью?» Имхе снова смотрит на призрака. - Договор, подписанный в момент смерти? - Смерть – это не момент, - строго поправляет Нора. - Но будем считать, что ты угадал верно. Процесс отделения трёх составляющих души от тела никогда не мгновенен. Вёндхо – самый недолговечный, на переход ему требуется от минуты до полутора часов в зависимости от повреждений и силы кахири, всё это время он сохраняет целостность. Атма – своевольная штука, не покидает владельца от получаса до часа вне зависимости от состояния вёндхо. А вот кйонда держится до ухода атма. И, в свою очередь, монашеские печати могут удерживать атма в покойнике почти неограниченно долго. Повреждения Норы были значительные и критические, вёндхо быстро бы покинул такой мозг. Значит, у Дея в запасе было всего несколько минут. Очень мало. Так что на счёт момента – это как посмотреть. Договор… Что-то знакомое. Не происходило ли что-то похожее с Ансельмом? - Неужели он… пообещал сохранить тебя, а ты согласилась? Нора вглядывается в него несколько мгновений, будто прислушиваясь к чему-то. - Нет, было наоборот, - качает Нора головой. Движения выходят плавными и медленными, как будто она находится под водой. – Я сама потребовала у Чёрной гиены сохранить меня. Как говорят в народе, я продала свои души в обмен на эфемерное обещание. - Откуда ты знала, что так можно и как ты его узнала? Такая дальняя деревня... Вряд ли в ней кто-то видел Дея вживую хоть раз. - Знала легенды, - небрежно пожимает она плечами. - Попробовала наугад. Ну да, могло не получится, но что я теряю? - Я поражён, что тебя не остановило то, что он только что протащил тебя по песку и свернул шею, - изумляется Имхе. Нора покашливает от его слов, и машинально трогает горло, словно ей вдруг стало неуютно. А ведь в этот момент Дей, мягко говоря, не походил на того, с кем можно вести конструктивную беседу, и уж тем более требовать запомнить такое. За пару минут. Возможно, потому Нора и смогла пробиться? Это выдернуло шема из транса? Голос погибающей, что вместо ругательств произнесла заветные слова, единственные слова, способные дать ей шанс. Умирая и разрываясь от боли, кто бы смог вспомнить их? Вообразить, что встретилась с самим дьяволом, забредшим в их глухую деревушку, и угадать. Адари Сели вот не догадалась, хотя пялилась на него столько дней подряд и была весьма осведомлённой. Как Норе это вообще удалось? Словно это в порядке вещей – просить о таком. Словно это в порядке вещей – знать множество прозвищ Налла-памы, живя у чёрта на куличиках. В порядке вещей, каждому встречному знать, что он умеет выкидывать такие штуки. Поистине, хади Шьян права. Рокконоари понятия не имеет, с кем накрывается одним плащом по ночам. - Нора, значит, ты фактически жива? Где же ты находишься, и что с тобой происходит? - Волнуешься за меня и совсем не знаешь россказней? – это заставляет её улыбнуться. – Я на Поле Камыша. Где устойчивые ментальные структуры. Имхе слышал о таком впервые. Неужели то самое Поля Камыша – место, куда попадали люди после смерти, как утверждал Хеджу? И, ящер готов поклясться, что раньше, до своей гибели, Нора и не подозревала о таких словах как «ментальные структуры». Он-то и сам не совсем понимает, что это может быть. Конечно, где ещё находится призраку, как не в локальном мире мёртвых? В маленькой ноосфере одного-единственного телепата, у которого хватает мощности, чтобы эту сферу создать? Мощности, как у маленькой планеты. Или, точнее, астероида, вращающемся вокруг красной планеты войны. У Имхе закрадываются сомнения, что Дей стал бы поддерживать такое массивное и сложное образование за счёт собственной энергии. Её потребуется немало. Так что он явно что-то намудрил с этим, обошёл, проскользнул… - Дей не рассказывал тебе, что случилось той ночью с ним на самом деле? - спрашивает Имхе. Вдруг она уже беседовала с ним? - Хе, как же тебя волнует твой друг, о котором ты ничего не знаешь, кроме имени. Хе, - хмыкает она несколько раз. В исполнении призрака звук выходит очень странным, как чих летучего насекомого. – Бала Ахадге не нужна причина. Его психика разрушена до основания, разбита на осколки, как зеркало, что обратно не склеить; сломлена с хрустом, сожжена дотла и развеяна по ветру. Я сама это видела, а не только наслушалась историй. В ту ночь он просто испугался настолько, что посеял всяческую разумную логику. Испугался, что Гретсен его найдёт, прямо здесь – точнее, прямо там. Прилетит, не знаю, с неба свалится, телепортируется, на небесном коне прискачет по тучам – что он там ещё мог себе навоображать… - Постой, разве Дей… способен бояться чего-либо? Он от природы этого не умеет. - Ну, он же не господь бог в самом деле, верно? Почему бы не произойти одному исключению из правил? Тем более, дело касается самого Гретсена. Естественно, это не пройдёт во второй раз, он уже привык и запомнил. Так что сейчас количество вещей, которых он испугается, снова равно нулю. Я сама это видела. Да. Это самый правдоподобный вариант. И вполне понятно, отчего Дею не хотелось признаваться в этом ему. Никто не любит показывать свои слабости, особенно такие. Но почему не поведать об остальном? Зачем оставлять в имхиной душе ненависть и сомнение? И почему Нора постоянно произносит в дополнение к своим фразам, что «сама это видела»? - Ответь на последний вопрос, пожалуйста. Отчего он не сказал мне о том, что ты сохранена? - Я сама думала об этом. Обычно кахири не помнят чего-то, если как следует напьются, а потом им память отшибает. Вот и с ним – он же абсолютно сумасшедший, почему бы ему не вытеснить страшное событие куда подальше от своего разума? Тем более… - она произносит это тише. - Ты не видел мост, ведущий на Поле Камыша. Он сожжён дотла. Нет обратной связи. С него не уйти при обычных условиях, только сидеть взаперти. Про какой-то мост Имхе ничего не понял, а в остальном увидел рациональное зерно. Дей в большинстве случаев не помнит, что с ним происходит во время изменённого состояния сознания. Видимо, можно считать, что тогда он всё равно что проглотил пригоршню сильнодействующих наркотиков, вызывающих немотивированную агрессию и панику. - Бала Ахадга заглушает голоса призраков, пока имеет на это силы, - поясняет Нора с необычайной уверенностью. - И не приходит на мост. И я пришла сама, потому что только сейчас по мосту можно пройти. - Ты вернёшься, чтобы побеседовать ещё? – с надеждой спрашивает Имхе. Он один посреди незнакомых гор, кишащих удуг-улами, с отравленным и чертовски опасным телепатом под боком. Он боится реакции на яд – чего шему стоит сделать с ящером всё, что угодно? И одновременно боится, что сам не справится с задачей, всей пудовой вязью заклинаний, и раненый погибнет. Разговор с призраком способен его успокоить хоть капельку, вернуть из иллюзий и сомнений в относительную реальность. Это то, что ему так нужно, когда никого нет рядом. Нора строго хмурит брови, как старшая сестра, отчитывающая глупого братца: - Неужели ты не знаешь, как опасно болтать с кем попало? Она имеет в виду, как вредно ему, эмпату, фокусироваться на бесплотных кахири. Быть способным их не только наблюдать, но слышать и отвечать им. Он ведь не видел её раньше, только через призму слёз. А когда ему стало слишком страшно оставаться одному, и внезапно свалившаяся ответственность сильнее обычного надавила ему на нервы, он автоматически взял её в фокус. - Чем же опасно? Она поднимает руку и назидательно указывает пальцем на гиену: - Даже он, погрязший в некромантии по уши, старается не общаться так без крайней необходимости. И делает это быстро. Глупый вопрос. Конечно же, Дей ограничивает время для экономии психической энергии. У привидений нет нужного её количества, чтобы поддерживать коммуникационный переброс. Он целиком осуществляется за счёт говорящего. И Гайвар знает, во сколько это станет. - Тогда не приходи, иначе я не смогу удержаться и промолчать, - Рокконоари отворачивается и глядит в костёр, чтобы образ Норы выгорел на сетчатке и пропал. - Ладно. Мне не нужно, чтобы ты пострадал. Хочешь ли ты увидеть Поле Камыша? Ты же знаешь путь туда? Голос уже не такой звонкий, отдаёт глухими нотками. Он тает, как и ощущение её присутствия, которого раньше, до исчезновения, ящер и не осознавал. Костёр практически догорел. Теплятся оранжево-чёрные угли, перекатывая в себе жар, храня в себе огонь – подложить веток, подуть, разгорится снова. Но Имхе не собирается сидеть дольше в этой ночи. Когда он оглядывается, Норы уже нет. Он наклоняется, чтобы проверить, дышит ли шем, хотя диагностическое и так исправно снабжает его информацией. Ему нужно услышать самому. Если кайлихири приложит пальцы к его шее, то почувствует слабые, но ритмичные удары сердца. Блеск демонических глаз надёжно спрятан за сомкнутыми веками. Какие кошмары ты видишь сейчас? Может быть, всё же не их, а того розовоглазого кагра, как хотел? Видишь, как он спасет тебя от этой западни, или как ты в свою очередь спасаешь его? Или снова ругаешься со своими призраками на невидимом плато посреди бескрайнего космоса? Как скоро эти иллюзии перельются за пределы твоего разума? Пока, наверное, мало сил для телепатического излучения, которое неизбежно возникнет в такой ситуации. Кто другой, не эмпат, и не почувствует его. Ящер касается пушистого лба и отодвигает с него длинную прядь волос, неторопливо пропуская её между двумя пальцами. Волосы жёсткие, но однородные и гладкие. Сколько их на макушке, столько их же и на конце, прядь практически не сужается, не теряет густоты. Он дотрагивается до бархатного уха, гладит разок - тонкая кожица, начинённая жилками и кровеносными сосудами. Всё это не кажется таким уж некрасивым. Наверное, он привык к нему с тех пор, как увидел в первый раз. - Ты обладаешь властью надо мной, контролируешь мою жизнь почти целиком, - тихо произносит он. - Что мне помнить, а что нет. Что мне важно знать об этом мире, а что неважно. Обучаешь тому, чему считаешь нужным. Преподносишь реальность так, как видишь её сам, и как хочешь, чтобы её воспринимал я. Я иду туда, куда идёшь ты. Не оттого ли он говорит это, что Дей не услышит и ничего не ответит? - И… для тебя я просто детёныш, которого ты не убил? «А что я для тебя? – скорее всего, едко бросил бы в ответ гиена. – Просто охотник, который тебя не прикончил, хотя ему настоятельно велели?» Прошлое стёрто. Поверх него написаны новые, более чёткие письмена. Они не смогут вернуться в ту давно пройденную точку, раскрутить колесо отношений в обратную сторону. Затёртая, порванная, неясная страница книги осталась позади, накрывшись новыми листами, покрытыми ровными строчками судьбоносных событий. Так что ответ только один: нет. Рокконоари делает усилие и заставляет себя отправиться спать, старательно задушив боязнь закрыть глаза в этой жуткой ночи и пропасть во снах, остаться беззащитным и - оставить без защиты. У него нет выбора, он же не хочет, чтобы Дей окончательно замёрз. Залезть, наконец, под плащ, чтобы осторожно прижаться и согреть почти лишённое внутреннего тепла тело. Шем горячий лишь в области ран, а вот остальное оставлено на произвол судьбы. Лежать ему лучше только на спине, чтобы не растревожить хрупкие магические швы переходом из одной плоскости в другую. Тесный контакт должен был бы вызвать неловкость, но почему-то не вызывал. Рокконоари не пытался дистанцироваться, представить, что это абстрактный раненый кахири, и что он якобы вынужден находится так близко. Нет, это был именно Дей, и ящер, засыпая, дышал ему в шею. Гиенья рука прижата к его животу, а плечо к груди, задние лапы – к задним лапам. А в середине ночи он должен проснуться, чтобы перелечь и погреть его с другого бока. И это было в чём-то приятно – наконец, он делает что-то для него, а не как обычно, наоборот. Ощущать, как похолодевшая кровь наполняется его теплом. Он держит это неуживчивое чудо в своих объятьях, и это необъяснимо, мистически приятно. Противоречивое чудо: с равной вероятностью прибьёт на месте без сожалений, ругаясь матом, или же милостиво даст расчесать свою гриву. Всё-таки, какие бы опасения у него не закрадывались, Рокконоари понимает свою конечную неспособность поверить в то, что шем может причинит ему вред. Нет, только не он. *** «Внимание! Опасность! Падение мощности на сорок процентов. Инородные гранулы вступили во взаимодействие второго класса. Продукты распада не подвержены временной каталогизации. Перенаправление энергии на стагнационное поддержание. Регенерация приостановлена вплоть до выравнивания потока». Сырые дымчатые сумерки застывшего утра. Холод опускающейся росы. Сообщение резко выдёргивает из черноты ночи, что осталась перед глазами, как занавес старого мрачного театра. Тявканье каких-то удуг-улов неподалёку, разносимое эхом отвесных скал, серых в утренней бледности. Далёкая светлеющая линия кривого горизонта. И, слава Уссщеиту, никого вокруг. Что случилось? Почему падение? Диагностическое заклинание теребит его невнятными сигналами. Не в силах отследить, что и почему не так, оно бьётся птицей в силках. С организмом произошло какое-то внезапное и критическое изменение. Вторая фаза токсина или как её там – что это означает? Откуда «вторая фаза»?! «Необходимо срочное усиление потока. Использование доступных методов». И тут Имхе видит то, чего не должен был видеть никогда. То, о чём Дей любил повторять: «не спрашивай меня, как я это делаю». Из зеленовато-синей, молочной туманности воздуха проступают контуры нескольких крупных гофрированных талслу с длинными хватательными манипуляторами на концах. Но зажигаются они не индиго. По ним, нарастая, разливается ярко-алая пульсация, под стать присущим гиене неоновым оттенкам. И талслу, словно змеи, обладающие собственным разумом и волей, расползаются в стороны, вытягиваясь, и проводят по ближайшей траве и мелким кустам… Покрытые капельками росы маленькие листья и стебли пробуждающихся трав словно подёргивает осенним холодом – они вмиг тускнеют и жухнут. И, спустя всего несколько минут, они чернеют и высыхают, рассыпаются и умирают. Сенсор впивается в толстую, разлапистую пихту над их стоянкой, но это более сильное растение невозможно высосать так же быстро, да он и не хотел всё заканчивать за раз. Гораздо выгоднее было подсоединиться к нему, подобно паразиту, и забирать какое-то безопасное количество энергию, не лишаясь добытчика. И речь идёт не совсем о физической энергии, насколько понимает дракон. Ведь самое большое падение было и есть через вёндхо, вымотанное постоянным использованием во время тяжелого боя. Вёндхо, которое оживляет талслу, контролирующие внутренние процессы лечения и борьбы с ядом мантикоры. «А как же я сам?» – недоумевает Имхе. Он не может не заметить, как дисциплинированно и целенаправленно обходят его алые трубки. Не касаются, будто он – запретная зона. - Дей, а кто же обещал меня сожрать? – шепотом упрекает кайлихири. – Вот он я, рядом с тобой. Неужели не хочешь брать, как тогда? Ты, существо, которое питается неизвестными мне токами в живом! Под одним плащом. Когда полностью встанет солнце, потеплеет. В горах всегда холодно, а ящеры более чувствительны к перепаду температур. - Почему ты не просыпаешься? Никак не очнёшься? Это у тебя такая защитная реакция, чтобы не тратить силы на просмотр надоедливого окружающего мира? Достаточно светло, чтобы видеть эту белую полоску обнажённой кожи на шее, вечное кольцо, свидетельство страданий. Прямо у дракона под носом. Он вспоминает покрытые инеем зубцы на арке Костяного перевала, и как его кисти прижало прямо к этому шраму, к биению артерий и вен, к течению воздуха, скользящему через гортань. Имхе выпрастывает руку из-под импровизированного спальника и опускает кончики пальцев на безмеховое кольцо. Проводит, чтобы прочувствовать текстуру. Наверное, он не должен этого делать. Всё-таки без разрешения… И именно в этот момент эмпат отчётливо ощущает вероятностную линию, заигравшую в этом пустяковом и нелогичном поступке. Нить, возникшую ниоткуда, тянущуюся в никуда, желающую свернуться, заключиться в узел важного конечного события. Нить начальную, нить ведущую… куда? Что она желает поведать ему? Его инстинкт – следовать за ней, потому что она не может быть неверной, иначе бы не возникла. Иначе не была бы обнаружена. Под подушечками пальцев тёплое и гладкое, как и ожидалось. Да только сами пальцы Имхе недостаточно нежные, чтобы прикасаться к этому. Все в цеплючих мозолях от заклинаний и каменистых троп. Он отстраняет их, утыкается в полоску на шее носом и губами. «Что я могу сделать, чтобы облегчить твою участь? Тебе даже пить нельзя, пока диагностическое на скажет, что опасность миновала». Имхе сам не знает, зачем он это делает – слегка размыкает губы и касается кожи кончиком языка. Ничего не происходит. Эмпатия молчит и не сообщает ему о способе нанесения этого следа, как прежде о других. Какое пагубное любопытство… Он решается и полноценно проводит языком вдоль шрама, проскальзывая шариком пирсинга. Линия, ведущая его куда-то, к узловой точке, становится ощутимее. Неужели он формирует её сам? Прямо сейчас? Бабушки рассказывают, что давным-давно, когда кахири были ещё зверьми и не знали лечебной магии и снадобий, они зализывали друг другу раны, и другого способа лечения у них не было. Наверное, эти старые инстинкты взыграли в Имхе, по-другому и быть не может. Иначе зачем ему облизывать эту шею ещё раз, и ещё? Наверное, в этом и правда содержится какая-то особая магия предков: диагностическое показывает, что интенсивность боли сама собой снижается на семь процентов. А все болеутоляющие заклинания в совокупности снимали лишь двадцать процентов от пиковой боли, держащейся на одном уровне и не спадающей. И всё-таки… какой необычный и действенный способ. *** Ох, зря он задремал снова! Ведь слышал же это грёбаное эхо! Днём и ночью вытекающая магия не сказывается положительно на его рефлексах, её нехватка подтачивает организм. Физических сил и бодрости у него оставалось не так много, как хотелось бы. Как и предсказывалось, удуг-улы, успокоившиеся и прекратившие метаться из-за Плавки, учуяли кровь и пришли по их души. Эх, если бы здесь были Хеджу и Кай! Где они сейчас? Угораздило же разминуться. Как последнему дураку, навернуться с гигантского обрыва. Сейчас, взглянув на всё трезво, Имхе догадывается, что шем действительно просто прыгнул за ним вниз. Это же надо быть настолько уверенным в собственной неуязвимости и способности выкрутится из любой ситуации, не чувствовать никакого страха! Хотел бы он себе такой же генетический сбой. Вот насчёт абсолютной памяти он бы ещё подумал – многие вещи он не хотел бы помнить подробно. Рокконоари подкрадывается к краю площадки, сжимая гаддарэ. Удуг-ульи вопли и копошение слышались снизу, от реки. Не могут они молча что ли охотится? Или, ни на что не рассчитывая, они просто прибрели на слабый след и запах? Хотя чего он удивляется - заглянув за край, видит многочисленную стаю визгинов местной горной породы. На то они и визгины, чтобы надрывать глотки по пустякам. Штук пятнадцать. Судя по окрасу полосатых брюшек, голодные. Если они нападут, как же он справится с ними без заклинаний? Хоть мелкие, но их много. Хищники с шумом терзают какую-то грязно-лиловую тряпку, прибитую к берегу, отволакивают её из воды, расталкивают друг друга, скалятся. Великие монахи, это же щупальца мантикора! Принесло течением с того места, где она была отрублена, а эти твари нашли и жрут её! Этой еды им явно не хватит, чтобы насытится. И насрать им на яд, судя по всему. Они обгладывают мясо вокруг шипов, не задевая. Погодите-ка… А что за зверь в их стае? Он похож на визгина, но окрас у него совершенно иной: вместо агрессивных тёмно-красных полос на жёлтом, он расписан насыщенным фиалковым и светло-зелёным, будто лесной цветочек. Чуть повыше в холке, брюшко более узкое, вытянутое и как будто более твёрдое, чем у собратьев. На спине, под самой тоненькой перемычкой шеи виднеются редуцированные слюдяные насекомые крылья, которых отродясь не было у этих удуг-улов. Торчащего сзади яйцеклада у создания не отмечалось, как и ни одного из трёх сортов половых щетинок. Что же это такое? Имхе принюхивается по-своему, пытаясь отследить взаимоотношения в нестабильном и зубастом сборище. И эмпатия говорит ему предельно точно: этот фиолетовый чистокровный визгин. Мутировавшая особь. Однако даже если его приобретённые признаки были эволюционно выгодны и не рецессивны, передать потомкам он их не сможет, потому что бесплоден, точно потомство, остающееся от скрещивания диких тарочьих родичей и домашних тарок. Так непохож на остальных своего вида, но при этом несомненная его часть. Такое бывает в природе. Отчего же, когда такое случается в кахирском племени, оно решает причислить индивида к потомкам какого-нибудь демона? Да и сам кахири начинает считать так же. А что, если правда проста и логична, пусть и маловероятна, словно то, что наблюдает сейчас Рокконоари? Вздох со стороны Дея. Очнулся? Покрытые чёрным коротким мехом веки дрожат, жмурятся, словно от накатившей боли, не открываются. Дрогнувшая верхняя губа обнажает кончики боковых клыков. Сердцебиение учащается. Слава Аохиджи, пошевелиться или помешать заклинаниям он не пробует. Имхе не видит – ощущает, как в пространстве разово перемещаются талслу, будто спящий переворачивается на другой бок, не отрываясь от сновидений. Плотные ли, бесплотные ли, или те сенсоры, налитые красным - неизвестно. А когда Имхе бросает взгляд обратно, в каньон, стаи уже нет. Она – в движении сюда, взбирается по стеснённому подъёму на площадку, ломает низенькие кусты и роняет беспорядочный лай в открытую пасть эха. Вот растяпа! Издалека удуг-улы казались не такими неприятно здоровенными, обычной мелочью, и ящер ожидал увидеть их менее слаженными в нападении. Рокконоари успевает занять самую выгодную позицию из всех оставшихся, объективно плохих. Это горловина подъёма, с одной стороны её подпирает неуютная скала, в щели которой забилась рыжеватая трава, а с другой резко вниз уходит каменистый скат. То, что на нём растёт, удерживаясь корнями на таком уклоне, не остановит кого-нибудь, кубарем летящего вниз. Сразу за спиною их маленькая роща и Дей. Быстрые, наглые удуг-улы. Вверх в первых рядах скачет боевой, ударный отряд. Он не должен дать им пройти. Но центральный визгин прыгает прямо на него, взлетев на неожиданную высоту. Росчерк меча по уязвимой части на стыке грудных пластин, как в учебнике. Подрубленное животное катится по откосу. При такой лобовой атаке, перекрывающей обзор, Рокконоари не смог уследить за тремя его собратьями, проскользнувшими мимо. За раненым, который сам защитить себя не сумеет. Как звери поняли это? Как они организовались, бездумно пожертвовав одним? Они скачут между белоснежными пихтами к гиене, лежащему в ворохе тёплых плащей и лечебных заклинаний. Так быстро и неостановимо. Ящер бросается за ними, в исступлении крича что-то концентрированно-матерное, не разбирая сам, что именно. Трудно поверить, что откуда-то взялись ресурсы у его тела на то, чтобы неземная, острая, безумно вспыхнувшая ярость наполнила его до краёв, проникла в воспрянувшие мышцы, подстегнула передачу нервных импульсов в сбивающемся ритме его мыслей. Он ломанулся вперёд, начисто позабыв об оставшихся одиннадцати удуг-улах сзади. Если бы ему улыбнулась удача, он бы справился. Убил бы столько, что остальные побоялись бы нападать и решили отступить. Пятерых бы хватило за глаза. Имхе обучали драться в окружении. Однако - не в обстоятельствах, когда он, кроме своей, вынужден оборонять чужую, беспомощную и застывшую в болезненном трансе жизнь. Вот трое хищников у самодеятельного ложа. Они чуют запах крови и слабости, они осмеливаются дотронуться носом до края его плаща! Чтобы откинуть его и добраться до сочащегося болью мяса. Все боги, Великие монахи, Вахрава, Гайвар и Лайелли!... Не успеть, как ни старайся! И тут пространство над Деем разрывается, распарывается в слепящих тонах. Красный выстрел. Так язык затаившегося хамелеона мигает в долях секундного полёта, чтобы схватить пролетающего мимо беспечного светлячка или сирфа-журчалки, обманутых его неподвижностью. Ловушка, о существовании которой никто не подозревал, с треском и световыми эффектами захлопывается. Алый сенсор жадно врезается и вгрызается в то место на хребте визгина, где сходятся основания передних лап, не имеющих лопаток, и нахлобучка нервного центра, напоминающего неаккуратный, волнистый лишайник. Три сенсора – три жертвы. Попавшиеся визгины заваливаются на бок и начинают кататься по земле. Неестественно дёргаются, будто в психическом припадке, их сводит мучительными, необъяснимыми судорогами. Они издают захлёбывающиеся, крайне неприятные слуху вопли. Через миг их затыкает, будто кляп в зубы вставили или полностью демонтировали вопильные связки. Он их не убивает. Это то же самое действие, какое он применял к траве и дереву совсем недавно. Он их… ест? Имхе резко оборачивается, вспомнив об удуг-улах позади, собираясь увидеть челюсти, отрывающее от него кусок, и обмирает от приятного изумления: визгины, трусливо опустив головы, образуют неровный полукруг, насколько позволяет площадка. Они всматриваются и вслушиваются в то, что произошло с их собратьями. Они видят и понимают, насколько это опасно, прикидывают свои шансы. Смогут ли одолеть это, если сунутся всей группой? Или овчинка выделки не стоит? Имхе решает за них. Он рычит, срываясь на невнятную ругань так громко и угрожающе, что сам едва не глохнет. При этом замахивается гаддарэ и подаётся вперёд, делая вид, что собрался за ними гнаться. Ближайшие визгины прытко отбегают на несколько шагов, оценивающе и подозрительно пялясь на Имхе. А вот задние, самые трусливые ряды убегают, чтобы повизгивать снизу, у реки. Выпад, взмах гаддарэ, один визгин отскакивает, а вот второй – нет. Следующее движение вдогонку, обратное, и дракон ранит хищника, хотя мог бы убить. Дею не пригодится убитый субъект. Ему нужны живые. Или, на крайний случай, полуживые. Теперь, когда на визгинов охотится сам Имхе, ситуация меняется на противоположную. Он стремительно нападает снова. И лишь когда он обездвиживает ещё одного, упрямая стая, польстившаяся на лёгкую добычу и потерявшая уже шестерых членов, урок усваивает. Глупые. Другие удуг-улы поняли бы, что противник им не по зубам, спустя одну-единственную потерянную жизнь. Что они им так сдались? Или в мире нечистых шемы считаются каким-то особо вкусным и полезным деликатесом? Визгины отступают, изредка неприязненно оглядываясь не него и огрызаясь на своём удуг-ульем наречии. Рокконоари выдаёт им вслед самый красочный матерный пассаж, который только смог выдумать, понабравшись всякого от Дея. Они, словно осознав тяжесть его слов, поджимают щетинки и яйцеклады к брюшкам, и бросаются по узкому спуску вниз, присоединяясь к уцелевший стае. Ящер сбегает за ними в каньон, чтобы прогнать с территории наверняка. Следит, чтобы они действительно драпали далеко и надолго, разливая обиженное эхо по отзывчивому руслу. А ведь фиолетово-зелёный визгин отступил одним из первых, когда увидел, с кем имеет дело их стая. Умный. Так что, с точки зрения кахири, хорошо, что он не оставит потомства. Когда он поднимается обратно, адреналин и ярость выдыхаются, будто вино, оставленное открытым на ночь. Гаддарэ кажется неподъёмной, оттягивает обессилевшую ладонь. Он проверяет, точно ли мёртв визгин на скате. Мёртв, как булыжник. Двое раненых визгина ползут и пытаются убраться подальше от шема, чьи алые щупы терзают прискакавшую добычу. Имхе смотрит на них устало. Угрожая клинком и угощая прицельными пинками, он отгоняет их к гиене на расстояние поражения. К ним, на этот раз неспешно, протягиваются голубоватые талслу, постепенно меняющие свой свет на бледно-красный, и закусывают. Ящер бездумно глядит на очерченную сенсорами красную пятиконечную звезду, невозможную снежинку. Отсутствие жалости и много боли для умирающих. Он вспоминает бойню в Шелис, кровавый зал, лавку мясника и кахириеда. Дей очень быстро восстановился после стольких изматывающих недель в тюрьме, насыщенных издевательствами и побоями. Возможно, у тех шискенов он съел не только кусочки печенок, как обещал, а пустил в ход эти алые сенсоры. Тогда и сейчас. Как похоже на… жертвоприношение какому-то голодному божеству. И он сам доставил ему кандидатов. Имхе на всякий случай не расстаётся с оружием, когда проходит мимо извивающихся визгинов к Дею. Вдруг они сорвутся и кинутся? Садится на край расстеленного плаща. С какой жадностью он вцепился в них… Без промедления, на чистом инстинкте. А ведь, если задуматься, он совсем не тронул ящера, который постоянно находился рядом. Причём этот ящер, как с трепетом вспоминает Рокконоари, настойчиво предлагал себя в качестве источника. Дей игнорировал, потому что кайлихири не хватило бы для него, а использовать немножечко, без повреждений, наверное, не получилось бы. Рассуждая обо всём этом, Имхе не сразу замечает, что глаза шема приоткрываются. Поблекнувшая зелень и какие-то тёмно-графитовые, а не чёрные, зрачки, сумевшие лишь частично отреагировать на освещение. Попробовали изменить ширину диафрагмы, но так и остались сужеными. Рокконоари фиксируется на Дее почти автоматически. Он заходит в эмпатическую плоскость не так, как купальщики весной аккуратно пальчиком лапы трогают большую воду, проверяя на холодность. Не так, как пловцы, привыкая к температуре, постепенно погружаются в тихие, властные воды зеленоватой от водорослей реки. Нет. Имхе сразу, превратившись в обтекаемую рыбку, пронзает водную гладь и ныряет на глубину, в самые пронизывающие, непрогретые мутные толщи, к илистым камням и потопленным старым деревням, к таинственным сомовым ямам. Воды потока чужого сознания обтекают его, насыщенные образами мысли смыкаются над ним. Он больше не боится. Леденцовая карусель сейчас не сможет засосать его и постараться растворить в себе, переварить вместе с костями. И он, наконец, понимает, почему. Потому что сам Имхе в последнее время чувствует так, что собственные ощущения готовы разорвать его напополам. Чужие эмоции не в силах пробиться и завладеть его разумом, им просто не остаётся места. Он наполнен своими собственными переживаниями более чем полностью. Поток разума телепата разделяется на два – основной, нижний, лишённый тепла, простирающийся до самого несуществующего дна океанской бездны, поглощённый навязчивыми наркотическими снами, не отступающими, когда он в полусознании. И второй поток - жалкая, тонкая прослойка, которой касаются лучи раннего солнца, - это то, что видит сейчас Дей, ускользающая реальность, на которой он всеми силами пытается сконцентрироваться. Оба потока, две разные реальности, накладываются друг на друга в причудливых сочетаниях. Шем напрасно прикладывает усилия по разделению. Стоит расщепить их на короткое время, потратив силы, как потом, ощутив нахлынувшую после напряжения слабость, они всё равно сходятся и спутываются в тугой клубок. В отличие от него, воспринимая их, Имхе в состоянии чётко отделить грёзы от яви. На разуме Дея нет ни одной паранджи, ни щита, ни оболочки, никакой естественной или наведённой защиты. А импульсы вёндхо всегда были весьма ощутимы. Нет, Имхе не будет подсматривать ничего личного, ни кусочка этого наваждения. Тем более что картинки мелькают с такой скоростью, что его мозг не поспевает за ними. От того ток мыслей, более медленный, отвечающий за увиденное настоящее, эмпату легко различить. В замутнённом сознании… Дей видит свои собственные красные талслу, находящиеся в видимом диапазоне световых частот, здоровенными кишками протягивающиеся к нерасторопным жертвам. Неприятное удивление. Гаддарэ в имхиных руках, завораживающий изгиб стали, испачканной свежей удуг-ульей слизью. Опасение, очень быстро сменяющееся уверенностью, и также быстро переходящее в фаталистичное смирение. «Дей боится, что я испугаюсь при виде этих сенсоров и их ужасных действий? А ещё почему-то думает, что я начну ему мстить. За что-то или за всё подряд». Ну, боится – это громко сказано. В слове «боятся» есть мера неуверенности и надежды на хороший исход. Так что Дей скорее полагает. Сразу, без полутонов. Как обычно, он не сомневается в собственной вине и в справедливости обвинения, которого никогда не слышал. Не сомневается в праве любого кахири предъявить ему счёт. Да что же с ним такое?! Имхе откладывает меч и наклоняется к гиене, мягко заключая его лицо в свои ладони, заглядывает в глаза. Большими пальцами касается покрасневших уголков, стирая выступившую, какую-то кровавую соль, и целует его в лоб. На обратном движении поправляет плащ, подтягивая его к горлу, закрывая. Не удерживается, и словно случайно проводит тыльной стороной согнутого указательного пальца по кольцу шрама. Дей смотрит на него… наверное, непонимающе. Это действие почти полностью вырывает его из грёз на несколько кристально ясных секунд. А затем всё возвращается на круги своя, зрачки и мысли больше не способны сфокусироваться на ящере. Дей проваливается, тонет, и сосредоточенности хватает лишь на то, чтобы снова и снова пробовать выплыть на пару мгновений. Дойдёт ли до его сознания услышанное сейчас или нет? - Почему ты не взял мою энергию с самого начала? А если бы визгинов не подвернулось? Что бы ты делал? Так бы и умирал? Судороги удуг-улов постепенно затихают. Их боль проходит? Энергия кончается? Что с ними происходит там, внутри, под талслу? Имхе отказывается подключаться к этой погани, чтобы узнать такие подробности. - Я даже ревную, - кайлихири прокатывает по зубам изнутри металлический шарик, вспоминая, как касался им обнажённой кожи гиены. «Что за… самоубийственные порывы…» - чувствует он в вёндхо шема. Рокконоари не замечает, что расплывается в радостной улыбке. Есть с чего – Дей воспринимает, соображает, отзывается, значит, борьба с ядом продолжается, всё не катится под откос, в яму с заострёнными кольями внизу. Значит, шансы ещё есть. Может быть, шансы, распиханные по телам визгинов, ставших аккумуляторами, но это совсем неважно. - Я принесу ещё… Удуг-улов. Поймаю живьём и принесу. Пока тебе не будет достаточно. Эмпат с трудом удерживается от желания вывести его из транса ещё раз, проверенным способом лизнув сбоку за шею. И заодно снизить болезненные ощущения. Его так тянет потому, что он жалеет его? Отчего не тянуло раньше? Дей не в состоянии ответить. Остатки сил вёндхо он тратит, чтобы извлекать из удуг-улов необходимое. Естественно, на первом этапе прибыль не сильно превышает затраты, как это обыкновенно бывает. Реальность нагло перебивается навязчивым образом – чьей-то отрубленной головой, летящей в скользкие рыночные ряды, заполненные капустой, различными кореньями, неприглядными плодами и грязной ирлагаттой. Красное яркое пятно, взорвавшееся в серости овощного ряда почти красиво. Оно завораживает своей инакостью, чистотой и непричастностью. Неуместностью. Чьи-то визги, удаляющиеся множественные движение за спиной. Прочь. Имхе отворачивается от гиены. Всё слишком личное, непонятное и сильное. Вырванное из контекста или придуманное. И, чтобы перебить усилившийся телепатический сигнал, заставляет себя заняться делом. Хотя бы очистить лезвие меча и тунику. *** К закату Рокконоари замечает, что один из раненых визгинов уже погиб. Ящер треплет тело, поворачивает его брюшком и боками, заглядывает между жвалами и проверяет железы яйцеклада – нет ли паразитов, грибков, высыпей или каких-либо видимых заболеваний. Ничего, на первый взгляд достаточно чисто. Берёт охотничий нож, стаскивает тушку к реке и начинает разделывать, вырезая съедобные части, пока солнце не зашло за гору. Неизвестно, сколько им придётся быть здесь, а еды при себе у него не бесконечное количество. В любом случае, Дей выздоровеет нескоро, и надо использовать любую возможность пополнить запасы, особенно если добыча приходит сама. Добыча с вонючим горьким мясом, отдающая какой-то заводской, лайвахирской химией. Хорошо, что желудку всё равно на вкусовые качества, лишь бы была не отрава. Засушить. Закоптить. Термически обработать. И спрятать от насекомых. *** - Ты был когда-нибудь на Поле Камыша? - А ты разве не обещала не приходить? – вздрогнув от неожиданного девичьего голоса в своём разуме, резонно вопрошает Имхе. Нора Шьян стоит в изножии раскинутого спальника. Она неярко светится, от этого мрак вокруг становится мрачнее на пару тонов. Её сарафан сделан из прямого домотканого куска шачухи и подпоясан самой простой верёвкой, какой связывают горловины мешков с мукой. Детали становятся с каждым разом всё различимее и приметнее. Дей сказал бы, что это очень нехороший признак. В черноте беззвёздной ночи синхронно дёрнулись оставшиеся визгины, будто тяжко и болезненно вздохнули. Дрожь шемовой кисти, которая вплотную оказалась прижата к имхиному боку. Он почти лежал на ней, а ведь изначально укладывался чуть дальше. Перед глазами запрыгали белые мерцающие точки и тут же исчезли. Рокконоари посещает странная мысль, что спроси его кто сейчас, спит ли он и видит странный сон или это происходит на самом деле – он не сумел бы ответить. Всё условное и при этом чёткое, а края затёрты. Неуловимо изменяемое, текучее, в любое мгновение может случиться, что угодно. Имхе автоматически кладёт локоть на грудь Дея, на ключицы, и придавливает, чтобы предотвратить любое, рефлекторное и неосознанное движение. Это не то направление, в котором ему допустимо дёргаться. Швы разойдутся. Пусть шевелится в безопасных плоскостях. Нора спокойно и молча наблюдает за его манипуляциями. Так смотрят на полевой цветок, качаемый лёгким ветерком или за случайно вспорхнувшей малой пташкой. Призрак просто есть, и всё тут. Внезапно по алым сенсорам будто проходит разряд – они вспыхивают алым, ослепляющим на секунду неоном, быстро сжимаются и разжимаются обратно, притянув острую бахрому на стыках сегментов к себе, а потом расслабив обратно. «Поток дополнительной энергии стабилизирован. Расчётные стартовые значения получены. Скорость регенерации повышена на двести шестнадцать процентов. Эффективность составляет сто процентов. Пройдена на пятнадцать процентов. Расчётное время до завершения составляет двести девяноста два часа – десять суток. Время до приобретения минимально допустимого запаса прочности сто сорок два часа». Эти сообщения всегда застают Имхе врасплох. Вот Нора пришла именно на этот всплеск энергии. Хотела, чтоб Налла-пама увидел её, пока балансирует на грани? Единственный момент, когда он способен воспринимать её. Дей преобразовывает поступающую энергию столь эффективно… Почти сравнивается по скорости с бойцовскими кйондами воинов и их регенерирующей мощностью. Эта сворованная энергия, такое ощущение, что она ему необходима, словно какой-нибудь редкий витамин. Величина озвученного времени – с учётом того, что интенсивность потока не упадёт. А она упадёт. Ладно. Надо глядеть на вещи проще: спустя сто сорок два часа Имхе нужно усиленно следить за тем, чтобы Дей не встал и не ушагал куда-нибудь себе на беду. Что насчёт отравы, текущей по его венам? «Токсин не поддаётся ни блокаде, ни устранению - химический подбор не удался. Магические частицы уходят от захвата. Создание следующего варианта макрофага абсорбции». Имхе понял из сказанного лишь то, что всё очень плохо и становится хуже. Организм перебирает варианты по нейтрализации и пока не нашёл нужного. В Дее нет ни капли магии, которую он мог бы на клеточном уровне противопоставить яду, а в это время тот продолжает разрушать его изнутри. Если ничего не изменится, то и затянувшиеся раны ему не помогут выжить. Это будет, как в преданиях. Тело умершего полить мёртвой водой, чтобы самые непоправимые повреждения исчезли. Достать бутылёк живой воды, чтобы целое, починенное тело ожило. Нет у Рокконоари живой воды. Ни капли. - Идём со мной! – ящерка обращает на него взгляд и протягивает полупрозрачную ладонь. Конечно, она не знает, что он вслушивается в отчитывающееся перед ним диагностическое, чьи фразы залепляют его уши мысленным грохотом. - Зачем? Куда? Я не могу, - бормочет дракон, путаясь в перебивающих друг друга сигналах, буквально атакующих его мозг, который проснулся совсем недавно. Третья вспышка телепатической активности получается сильнее предыдущих. И это никак нельзя сравнить с прежними попытками донести до его сознания некую информацию, выглядящими на этом фоне робкими и болезненно-вежливыми. Он видит Нору чужими демоническими глазами, вокруг нет прежней ночи. Ящерка будто вырезана из неё и помещена на другой фон, в другое окружение. Это раннее утро, небо и горизонт скрываются в молоке тумана. Луг, поросший никогда не кошеной высокой травой, пригнутой ветром и собственной тяжестью. Зелёные волны с вкраплениями мелких и пахнущих мёдом цветов. Прямо посредине, выходя на смотрящего, течёт мелкий ручей – за раз перешагнуть. У него тёмное глинистое дно, растения на мягких берегах опускают в него отросшие кончики. Центр композиции – именно Нора. В точности как живая, из настоящей плоти. Она стоит на крутом мостике, переброшенном через ручей. Мост – дуга, почти ровный полукруг. Эта форма была бы неудивительна, будь он сделан из чего-то иного. Однако он образован сросшимися между собой, переплетёнными в плотную, тугую массу, красноватыми ветками калины, словно толстыми гладкими червяками… Пасторальный, жизнеутверждающий сельский пейзаж хранит в основе себя это роковое напоминание. Как острейшая иголка, спрятанная в расшитой и умащенной благородными благовониями думочке. Как та же иголка в исходящем соблазнительными ароматами, только что приготовленном блюде. Это отрезвляет. Небо, прежде заменяемое туманом, превращается в непроницаемые чернила без единого блика. А миг спустя оно покрывается тысячами открывающихся глаз в горящей радужной обводке. За обводкой – та же чернь, пустота. Имхе знает, что эта пустота иная, пустота совсем иного места, что находится на другом конце всех измерений. Это порталы, точные и уменьшенные копии того единственного, что ему довелось видеть. Затем из каждого открытого глаза, раскрытого на максимум, одновременно выпадают куски какого-то одного, прежде целого тела, а ныне разорванного, порубленного, сочащегося жидкостью и вываливающегося через эти дыры в небесах, будто через поры гигантской мясорубки богов. Оно падает и всё ещё содрогается, воспринимая происходящее. Оно не хотело быть настолько живучим, чтобы чувствовать всё это каждой клеточкой, разрывающейся от жестокости, предопределения свыше и боли. Оно кричит и плачет о том, что не хотело этого. Чтобы они перестали, оставили его в покое. Он не способен выполнить то, что они так исступлённо просят. Это не под силу одному маленькому существу. Разве их не должно было быть не менее сотни? Или тысячи? Для чего вы беспробудно спите в своих анабиозных гробах в подземных городах предтеч? Чтобы умереть незаметно от истощения спустя пять тысячелетий? Вы оставляете меня одного. Вы даёте мне умереть. Смерть. Снова смерть. Прошедшая. Будущая. Своя. Чужая. Это кошмары. Нескончаемые, немилосердные, повторяющиеся в различных комбинациях кошмары. Вот что видит Дей в своём наркотическом забвении. Он не способен боятся, но они всё равно мучают его, вытягивают жилы, режут нервы на мелкие лоскуты, делают его абсолютно, бесповоротно сумасшедшим. А потом приходит что-то, уже неприкрашенное никакими иллюзиями и образами. Он чувствует, как его-гиену, волокут по влажной, лишённой растительности земле, сильно пахнущей плесенью и разрытой могилой. Пропитанной настоящей, тошнотворной мертвечиной, словно здесь складывали гнить трупы домашней скотины. Волокут за толстую цепь, прицеплённую к железному ошейнику с острой кромкой среза и шипами изнутри. Тащат, не задумываясь, отвернувшись. А он просовывает пальцы под ошейник, чтобы тот впивался не так сильно, как должен был бы, от таких рывков и нажимов. Чтобы не разрезал, чтобы вновь не терзал распухшую, кровоточащую, воспалённую кожу под ним. На мелкие и крупные камни, попадающие под него на пути волока, по которым его неизбежно прокатывают, он внимания уже не обращает. Они оставляют синяки, сдирают шерсть, самые острые награждают царапинами. Или, кажется, это под ним осколки разбитого бутылочного стекла… Это невыносимо. Эмпат понимает, что дольше не выдержит. Он совершает поистине ни с чем не сравнимое усилие, чтобы ощутить хотя бы частично собственное тело. Чтобы заставить его двигаться и сделать то, что представляется единственно возможным вариантом выхода. Он подползает чуть выше по плащу, вытягивает морду и почти кусает шема за полосу на шее, с силой проводя по ней языком. Прикусывает вновь и лижет. Дей обязан почувствовать яростную нежность этого странного поцелуя сквозь пелену его неразрывных и выматывающих галлюцинаций. Он должен. И он почувствовал. Рябь сна прерывается практически мгновенно. Только вот отголосок ощущения, прервавшего этот ужас, отлично видимый эмпату… Имхе не верит, что так может быть. Убеждает себя в том, что ему почудилось, и поскорее старается забыть. На счастье Рокконоари, очнувшийся шем не понимает, что тому только что пришлось сделать. Он видит перед собою ночной каньон, скалы и белеющие деревья. Алые отблески перетекающей жизни в полостях талслу. Полукруг полумёртвых визгинов. И, главное - Нору, стоящую перед ним. Не на Калиновом мосту через ручей, а на высушенной им, превращённой в шелестящий прах, желтоватой траве. С пихты сверху, медленно падают, кружась, синеватые, очень узкие полосочки листьев. Почти перья. Почти иглы. Красиво. Часы дерева сочтены. Зелёные глаза смотрят на призрака, как она протягивает в приглашающем жесте ладонь к Рокконоари. Но видит ли шем её? Нора удивлённо и опасливо поворачивается на гиену. Не ожидала, что он сможет на короткий миг, какую-то жалкую секунду прийти в себя. Или не совсем прийти? «Куда вы собрались?» – мысленно произносит чёрная гиена. Красные талслу волнуются, перебирают сегментами, энергетические линии сбоят, посылая неровные сигналы. Дей закрывает глаза, у него нет сил держать вёндхо активным и понимать, что происходит вокруг. Кисть Норы ждёт, повиснув в воздухе. «Просто прими её, - Рокконоари уговаривает себя. - Протяни руку навстречу, дракон». Основополагающее, глубинное предчувствие недвусмысленно подсказывает ему, что впереди его будет ждать нечто неприятное и пугающее. Что-то донельзя извращённое и несуразное. Травмирующее. Прямо как деины дурацкие сны, будь они неладны. Он из своей страны чудес никогда не вылазит, только делает вид, будто всё в порядке. Последующие телепатические волны будут только сильнее. Щиты телепаты носят вовсе не для того, чтобы закрыться от внешних воздействий от любопытных взглядов, а чтобы оградить окружающих от себя. От воздействия своего мощного, притягательного вёндхо. - Как я попаду туда, не умерев? – недоумевает Имхе. - Я тебя проведу, - пространно поясняет Нора. - Это не должно быть сложно. *** У этих низких деревьев крючковатые голые ветки. Искривленные стволы - чёрные, безлистные, будто обгоревшие. Их верхушки съел огонь, без защиты крон они выглядят, будто выросли на заболоченной, бедной почве. Вместо травы по бокам грунтовой, глинистой дороги, сколько хватает глаз – этот лес, стоящий на угольной, изуродованной земле, в которую превратились травы и пышная лиственная подстилка. В воздухе пахнет дымом. Имхе наблюдает, как его тонкие белесые струйки возникают в глубине переплетений ломких сучьев, за буреломами, и уплывают в небо, наполненное сыростью и невидимой влагой. Первая ночь после лесного пожара. Туман в ложбинах. Пар изо рта. - Где мы, Нора? - Кхм... В буферой зоне, - отвечает, поправляясь, она. Впрочем, Имхе не знает значения этого выражения. Её голос, уже не мысленный, а возникающий из связок и воздуха. Настоящий. Он услышал его впервые, ведь в ту роковую ночь она не кричала. Имхе задумывается, сможет ли она простить свою смерть, удовлетворится видом возвращаемых судьбой страданий? Скажет ли она, что чашки весов боли уравновесились, когда… нет, если гиена выполнит свою часть договора по устранению ущерба? Например, даст ей новое тело? Говорила ли она об этом? Чёрный лес. Ни единого звука или ощущения присутствия. Безжизненная территория, полоса отчуждения. «Мы идём по перерезанному кабелю». - Хочешь ли ты вернуться домой, когда всё закончится? - Я подумаю, - легко отвечает она после паузы вместо логичных «да, конечно». Куда ей идти, где её ждут, кроме дома? И одновременно, в противовес, - как она сможет вернуться, неся на себя незнакомое лицо? Чем она им покажется, кроме злой насмешки над их горем? Замечает, что всё ещё держится с Норой за руку. По этой тропе нельзя пройти иначе, чем плечом к плечу, чтобы не заступить в пепел у морщинистых корневищ. - Я не могу взять в толк, где мы находимся чисто в физическом смысле. Это же иллюзия? Шьян вскидывает на него карие глаза, останавливаясь. Что это в них? Скрываемое возмущение? - Смотря для кого, - отвечает она. Имхе молчит. Нора отворачивается и тянет его дальше. Поворот. Наклоняют голову от растопыренных, мокрых веток. Когда полотно дороги разворачивается перед ним снова, на нём виднеется что-то странное. О боги... Красные переплетения калины лежат перед ними, перекрывая дорогу поперёк. Длины им чуть меньше прыжка, почти как тому мосту-дуге, на котором стояла Шьян над луговым ручьём, если его выпрямить. Гибкие стебли, выглядящие срубленными совсем недавно, связаны профессионально и тесно, не оставляя зазора. Рокконоари охватывает секундная дрожь. Воздух становится невыносимо холодным. Ночь добирается до него, высасывая рассудок, щедро заменяя его на сырость и самый банальный страх. Неужели он начинает бояться этих знаков точно также, как Дей? - Мы должны пройти по нему? Ты уже проделывала это прежде? Если Нора и удивлена его реакцией, то виду не подаёт. Логика подсказывает, что для того, чтобы калина прогнулась и сломалась под ними, она должна быть просто набросана небрежно поверх ямы, а не связана между собой, как клубок шерстяных ниток. Но ступить на эту скользкую кору, прогибающуюся под ступнями, ненадёжную поверхность… - Ты гадаешь, зачем это постелено? – отзывается призрак. – Что оно закрывает собой? Рокконоари кивает, не отрывая глаз от кроваво-красной калины. Обойти, как он предполагает, её нельзя. - И-ден-ти-фи-ка-ция, - по слогам выговаривает она лайвахирское слово. – Проверка. Давай, ступай. Чёрная гиена тебя пропустит. Имхе колеблется, но уверенность Норы перекидывается и на него. Имхе делает шаг, ветки скрипят влажной корой. Он идёт, осторожно и медленно ставя ступни. Определить, пустота внизу или та же дорога, ему не удаётся. Там может быть что угодно, хоть дыра в другой мир, хоть комната, заполненная до краёв пушистыми декоративными чифулями. Хоть ров, полный затхлой воды и зубастых морских удуг-улов. Когда он оставляет это препятствие позади, то вздыхает с явным облегчением. Успокаивает колотящееся сердце. Мост немного скрипит и под босыми ногами сосредоточенной Шьян. - И всё же, зачем ты звала меня? Она не отвечает. Нора обгоняет его и идёт дальше, он едва успевает за ней. Кажется, начинает светать, только почему-то эта заря не имеет обычных своих оттенков. Дневной свет сочится откуда-то из скрытых поворотами зарослей впереди. Не сверху. Ящерка пускается бегом, и так резво, что Имхе остаётся крикнуть «подожди меня» и тоже перейти на бег. Он выскакивает под ослепительные лучи, льющиеся из арки, вырезавшей саму себя в ночном пейзаже, установив себя окончанием пути. Норы нигде не видно. Лучи ласкового солнца из портала падают на чешую Рокконоари. Он оборачивается назад, в погорелый, закутанный в туман бор. Бор не мёртв. Из-под пепла, когда настанет утро, пробьются свежие зелёные ростки новой жизни. Кабель от сознания вёндхо к Полю Камыша перерезан, но не безвозвратно. Зачем хади Шьян притащила его сюда, а сама исчезла? Сияет бескрайнее поле. Не камыш, какие-то злаковые колосятся на нём. Летний ветер гоняет по созревшему урожаю золотые волны, наполняя шелестом округу. Вдоль сельских проездов между полями довольно редко посажены плодовые деревья невиданных прежде видов. И длинные, тянущиеся на столбы посеянки толщиной в два таких дерева, пересекают зерновые моря. Ловцы суховеев. Маковки мелких синих лепестков-сорняков щекочут ящера под коленкой. Следующие за золотом прямоугольники засеяны ровными рядами цветов. Это слишком красиво, чтобы быть правдой. Ни тропки, ни стёжки, он выбирает случайное дерево и направляется к нему. С расстояниями в этом мире что-то не так. Оно сжимается при движении, искажается, от малейшего не-того-шага радикально меняет угол. Рокконоари добирается до дерева гораздо быстрее, чем ожидает, и не тратит на это ни капли усилий, словно мышцы совершенно не работали. Что делать теперь? С плодового свисают пухлые стручки фиолетового цвета. Его резные листья в белую крапинку напоминают чилучьи растопыренные лапки. И вдруг слышит далёкую струнную музыку и подпевающие голоса. Текста не разобрать, мелодию уносит потоки ветра. Имхе наугад выбирает предполагаемое направление, надеясь, что этот мир выведет его, куда надо. Стог, колючие стебельки скошенки под ногами, дурманящий запах растительного сока на солнце. Они сидят в стогу, двое гиен. Когда он подходит, они не обращают на него никакого внимания. Парень продолжает щипать тэфу, извлекая из неё приятные и нежные, местами тоскующие звуки. Печальные, но сильные. Они поют с девушкой, свивая голоса. Языка песни Имхе не знает. Вглядевшись, он внезапно узнаёт их. Это самую капельку повзрослевшие Морис и Нельг. Он видел их лица в гораздо более раннем исполнении. Это какая-то из их песен, которую можно спеть, сидя в стогу летним днём, а не осенним дождливым вечером в кочевой солдатской палатке. Не в ветхом городском доме, когда внизу в горячке мечется очередной заражённый хотакерапом, или ужаленный дождём уссщеитов, или укушенный, почти разорванный удуг-улом. В мелодии нет боли и тягостного понимания неизбежности. Все эти хамру, бесконечно воспроизводящие воинов, саей, шемов, монков, старших монахов, лекарей – вынужденная, вымученная мера, принятая единственно для того, чтобы обеспечить выживание нации. Для того, чтобы элементарно выжить в этих адских условиях, приручить их, выдержать, отразить все клацающие клыки и жвалы, мощнейшие чары, нашествия, болезни, поползновения. В те краткие моменты мира, когда Синклит и дуумвират ничего не делит, ни землю, ни деньги, их отряды не сидят без дела. Они всегда в дороге. Иногда, в особо напряжённые годы - даже зимой, несмотря на гайварисков. Песня заканчивается. Ящер ждёт, что они буду делать дальше. Заметят ли его в конце концов? Морис извлекает последний аккорд и принимается крутить колки, подстраивая разболтавшиеся струны. Нельг откидывается назад, утонув в подсушенном стогу. Хоть и без явных улыбок на лицах, они похожи на счастливых кахири. Они выглядят… спокойными что ли? Застывшими во времени, как подвижные фотографии. Мёртвые? Он один тут живой, забредший на камышовые поля. Уверен, Нора оставила его специально. Эффект, когда тебя кто-то тыкает во что-то носом, совсем отличен от эффекта, когда ты натыкаешься на что-то сам. - Ребята, что вы здесь делаете? Как вы здесь оказались? – предпринимает последнюю попытку собравшийся уже удалиться восвояси Рокконоари. К его удивлению, губы Нельг вздрагивают в полудетской улыбке, и она, щурясь от солнца, бьющего в глаза, обращает взор на ящера. - Давно не виделись, - произносит она. Холод той долины, дороги через сгоревший лес, охватывает его спину, как упавший на загривок ком снега. Талая вода стекает по позвоночнику. Он отворачивается и уходит быстрее, чем полагалось бы. И не надеется, что со стороны это не походит на обыкновенное бегство. Ведь что это на самом деле? Давно не виделись, сказала она… Где они могли видеться? Неужели Имхе уже был здесь, но не помнит об этом? Неудивительно, что мост пропустил его. Развалины кирпичного одноэтажного дома. Одна стена с проёмом окна до сих пор стоит, оплетённая вьюнком и плющом, от других остались невысокие основания, повторяющие контуры былого. Деревянная стропильная балка одним концом упала в землю и стала её частью, пойдя на корм растениям, а другой частью зацепилась за устоявшую стену. На деревяшке сидит иссиня-чёрная птица, которая тут же улетает, стоит Имхе оказаться на расстоянии трёх прыжков. Камень, из которого сделан дом, будит в эмпате какие-то нехорошие воспоминания. Он видел его в другом месте и при других, более травмирующих обстоятельствах. Напрягается, сосредотачивается и перед глазами встаёт ночь на перевале, верёвка в онемевших руках и обледеневший камень, по которому он был вынужден карабкаться вверх. Так вот, если убрать тьму и лёд, то тот материал будет выглядеть именно так, как сейчас, сложенный в разрушенный фермерский домик. Та же порода, та же огранка. Тот же вымытый цвет и выщербленная, пористая застарелость от сотен лет жгучих дождей. Останки Костяной крепости, на сломах которой на солнцепёке дремлют крохотные змейки и стрекочут кузнечики. Останки, из которых был когда-то сложен этот дом. Он перешагивает через низкий остов стенки. Под подошвой что-то хрустит, ящер опускает взгляд. Керамическая плитка, которой была отделана комната для чародейских экспериментов. С изображёнными на ней сюжетами с карт таро. Осколки глазури, отдающие голубым на просвет. Мелочь, крошево, обрывки синих линий. Неужели ни одна не уцелела? Имхе садится на корточки, отгибает широкие листы растений, оккупировавшие сгнивший дощатый пол, и находит то, что искал. Почти целый, потрескавшийся кусочек кафеля, на котором можно различить всю запечатлённую сцену практически без потерь. Он подносит этот кусочек к глазам, и изумлённо моргает. Издалека он видел, что изразец ничем не отличается от собратьев. А сейчас - чёрный квадрат в том месте, где должен был находиться рисунок, в обрамлении белой глазурной рамки. Он вглядывается в черноту, потому что бликов она не даёт, словно является не поверхностью, а дыркой куда-то. Моргает ещё раз, а когда открывает глаза, оказывается в этой черноте сам. Поле Камыша исчезло, а с ней и всё остальное, включая светлое небо. Тишина. Шаги. Магический факел, перемещаясь, выхватывает из мрака протяжённый подвал, прутья решётки вдоль него, и того, кто несёт этот факел и обеспечивает шайе. Наряд для верховой езды – брюки из мягкой птичьей кожи, курточка из дублёной шкуры золотого барвуги, пояс сая, очень светлые русые волосы собраны в длинную косицу. Лайвахирская женщина сосредоточена и измождена. Под глазами тени, нездорово просвечивают сквозь кожу жилки. Следом за собой она что-то перемещает, бесшумно левитируя по воздуху. Она останавливается. Коридор с камерами остаётся позади. Текущее помещение гораздо шире и выше предыдущего пространства. Притупленный усталостью носителя, магический свет не достаёт ни до одного объекта. Женщина молчит, её губы вытянуты в бледную тонкую полоску. В глубине залы что-то шевелится. Словно поворочалось и со вздохом село вертикально. - Он ещё жив? – спрашивает она. - Конечно, - шёпот, как следующий громкий выдох. - Ты его подготовил? - Разумеется… - Тогда зажги свет, у меня не осталось сил колдовать. Эта бешеная скачка без сна и отдыха… - прикладывает руку ко лбу. Как будто он не знает, что такое бешеные скачки. У него других и не бывает. Значит, ему в голову не придёт пугать её в своей привычной, чертовски раздражающей манере. Звук ломаемой «спички», затем синеющий, разгорающийся фитилёк лампады обозначает середину железного стола. Рядом с Фростой вовремя появляется лавка, которой раньше там не было. Лайвахири даже не надо делать шага, чтобы рухнуть на неё, отключив факел. Спички ломаются, подражая трещотке, зажигая все источники света, находящиеся в зале. Чёрный зверь возникает поодаль от женщины. Он сидит на базальтовом полу. Только когда жёлтый свет охватывает всё вокруг, он открывает свои горящие глаза. Она напугалась бы, открой он их в темноте. С этого момента всё происходящее, все контуры и движения слегка расплываются перед смотрящим Имхе, теряют резкость и чёткость, будто у того внезапно испортилось зрение. Он не может списать это на особенность лампадного освещения. Зверь скалится в подобии улыбки, глядя на двоих – Силь и то, что она принесла с собой. Стоящий на середине комнаты высокий, хромированный и стеклянный Нарли-Сенни зажигает свои холодные огни, просыпаясь. На железном столе рядом с ним без движения покоится тело цвета спелой земляники. Алый сполох вместо каких-либо черт, так подводит зрение. Второй алый сполох уже на руках чёрной гиены. Он несёт его, скребя своей шейной цепью по полу, будто тот легче пёрышка, помещает его на изящно изогнутое ложе аппарата. Оживляет Нарли, заставляет его задвигать фиксаторами и манипуляторами, стыковочной шапкой, энергетическими ёмкостями и подводами. Проверяет системы. - Заготовка косячная, - сообщает он, пренебрежительно передёргивая ушами. – И это, мать лайеллину, самец. - Что ж, придётся поработать, Бала Ахадга, - отвечает чародейка, откинувшись на лавке, обессиленно уложившись на спину. - Это я уже понял, - мрачно добавляет он, принимаясь за рычаги и включая экран. Когда всё заканчивается, лайвахири не выглядит такой измученной, невыспавшейся и разбитой, и на ней уже не костюм, а газовое длинное платье, косица расчёсана и переплетена заново. Сколько прошло времени, определить невозможно. Пара часов? Десять? Сутки? - Каков результат? Нарли больше не урчит. Остужает раскалённые платы, перезаряжает, наполняет заново энергией поверхностные аккумуляторы. В лампадах прогорает новое масло. В который раз новое? Два кайлихири лежат перед ними навзничь на железном столе, будто крепко заснули после целого дня беспечных детских игр. Ни следа боли или каких-либо иных признаков насилия. Обычные детёныши. Только спят уж очень подозрительно, тревожно глубоко. Зверь молчит и сидит на полу, вытянув лапы вдоль туловища, ладонями вверх, уподобя их свободно свисающей с ошейника цепи. Сильва терпеливо ждёт. Она успевает свернуть и выкурить две папиросы, прежде чем гиена, наконец, поднимает на неё голову. - Мне не следовало это делать. Это уже слишком. Фроста стряхивает пепел. - Значит, тебя совесть и скромность не терзает, когда ты решаешь, как последняя инстанция, судьбы тех, а тут ты резко ограничиваешь себя в том, что обычно позволяешь и считаешь своим неотъемлемым правом? Это очень острая, болезненная шпилька, почти кинжал, но женщина не боится такого зверя, который обретается сейчас на голом пыльном полу. - Ты же понимаешь, что мне пришлось объяснить всё, что я собираюсь сделать, чтобы получить разрешение на доступ? – никак не реагируя на отповедь, отзывается он. - Ты обманул их? Гиена неожиданно усмехается: - А вот теперь мы плавно подходим к твоему первому вопросу... Я рассказал о том, что предполагалось получить в итоге. Они согласились, как бы абсурдно это ни звучало. - Естественно, - вставляет она фырканье. – Разве они имели возможность отказаться? Ответь они «нет», это не повлияло бы ни на что. Кроме лишь того, что тебе пришлось бы вскрывать их вёндхо. Дело одной секунды. Или меньше? - Не иронизируй… Результат? А суть в том, что я не имею преставления о том, осуществилось обещанное на практике или нет. Если и вышло что-то, то каким образом, в какой мере? Мне никогда не приходилось делать ничего подобного. Одни Гайвар с Лайелли знают, как всё будет работать в реальных условиях. Беловолосая подходит к столу, не отрывает взгляда от первого кайлихири. Она чувствует всю тяжесть свершившегося, но не подаёт виду. А если бы и подала, что изменилось бы? Можно лить слёзы, а можно задушить их в себе, сэкономив и без того убывающие силы. - Как будешь убивать? – спрашивает она тихо. - Чтобы Гретсен не заподозрил твоего отношения к происходящему, чтобы не начал сомневаться. Есть какой-то характерный способ, не вызвавший бы у него подозрений? Сымитировать смерть в процессе боя достоверно у нас уже не получится. - Всё просто. Способ преднамеренного убийства всегда соответствует грехам и совершённым преступлениям. Вопросов не возникнет, Сильва. Гиена переворачивает тело ничком и кладёт пятерню на шею, между затылком и загривком. Пальцы сжимаются в коротком импульсе. Зверь отнимает руку. - Вот и всё. С минуту они молча смотрят на неподвижные алые сполохи на широком алтаре очень медицинского вида. Наконец, лайвахири совершает движение рукой по направлению к плечу зверя то ли чтобы опереться, то ли чтобы погладить его. Тот автоматически отстраняется. - Не касайся меня. Он учует, как бы я не тёр это место, и это будет конец. Все должны бояться меня, а не мягко касаться. Так сделает лишь друг. Понимаешь? Единственное допустимое прикосновение – это удар, на остальное никто не осмеливается. Ты должна успешно притворятся, что ненавидишь и брезгуешь мною точно также, как и все вокруг. Силь саркастически, невесело издаёт короткий смешок, выказывая своё отношение к таким идиотским, параноидальным методам Гретсена по определению лояльности. - Законсервируй тело против разложения, чтобы я принес его. Я скажу, что ты передала мне его, помогла с поимкой и задержанием. Он будет уверен, что ты предана ему и лояльна. И ты останешься тут. Живая. Он будет верить тебе. Ты обманешь самого бога, Сильва. - Бога? Ты серьёзно? Не говори так. Он смотрит на неё. Неон бешено переливается в его глазах, играет на радужке, сломав прежнюю пришибленную, почти плоскую статику. Но голос его твёрд, мёртв и бездушен, как могильный гранит. – Я знаю, что говорю. Он может одурачить кого угодно, но только не меня. *** - Ну, как тебе поле? На фоне ослепительно-яркого неба стоит Нора, возвышаясь над ящером. Тень падает ему на лицо, но он всё равно щурится против вечно стоящего в зените солнца. Хорош же мир мёртвых. Или это крайне мудрёный намёк на убивающую всё живое ультрафиолетовую солнечную радиацию? Он лежит в каких-то кустах на отшибе дороги, точно запойный алкаш, который набрался с утра и завалился спать. - Странное, - немногословно признаётся он, поднимаясь. Вокруг простираются межи темилки, больших жёлтых цветов с тёмно-коричневыми мясистыми серединками. Инстинктивно захотелось съесть одну, но Рокконоари вспоминает тут же, как чёткое предупреждение, историю о женщине, которая попала в царство мёртвых. Отдёргивает руку от соблазнительного плода. - И отнюдь не безопасное, чует моё сердце, - добавляет он. - В нём можно потеряться. Шьян не опровергает и не подтверждает, только улыбается уголком рта, будто он сказал нечто умное и одновременно забавное. Имхе, впервые толком оглядев её во плоти, замечает вязь едва заметной племенной татуировки, идущей от ключицы через шею на затылок. Она прошла ритуал совершеннолетия? Он уже забыл, видел ли его на теле погибшей, да и темно было. Чёрная пыль сельской дороги. Горячая и мелкая, точно порошок провизора. Ни души – вот что выдаёт это место. Ни птиц, ни животных. Звуки вроде есть, но ощущения присутствия – никакого. Та чёрная птица, которую он видел, была иллюзией, как и змейки. Они не существуют. Декорации. Души кахири – единственное, что является здесь настоящим. - Мы находимся в упорядоченном бессознательном, - произносит Шьян, идущая впереди, походя срывая соседний цветок. - Тут нечему удивляться, всё связано логикой и стойкими ассоциациями, как бы дурацки и нелепо не смотрелось со стороны. - Нора, откуда ты научилась таким словам и понятиям? - Хм, у мёртвых кахири, - оборачивается она. – Откуда бы ещё? Имхе выдерживает паузу, полагающуюся ему на осознание, и спрашивает: - Я всё равно не понял, для чего ты привела меня сюда. И как мне вернуться? В её глазах мелькает лёгкое разочарование. Возвращение по объяснимым причинам не радует её. Неужели не хочет расставаться? Когда общаешься с живыми, не чувствуешь себя мёртвым? Но настоящие эмоции призрака скрыты от Имхе, как и всегда, и понять непросто. - А ведь я могла обмануть тебя, сказав, что ты возвратишься, как только съешь сердцевину темилки. Но нет, - сорванный цветок она беспечно роняет под ноги, а голос её предельно серьёзен. – Я не поступлю так, потому что Дею ты сейчас необходим. Я скажу правду: назови имя-маяк, и тебя притянет обратно. - Скажи правду ещё раз: ты предполагаешь, что я знаю его, или что не знаю? - Имя тебе неизвестно? - она иронично загибает бровь, словно усмехается его не впечатляющим интеллектуальным способностям. - Хорошо, ящер. Я отправлю тебя обратно и без него. *** «Где Хор и Кай? Почему их не слышно?» Когда в прошлый раз центр молчал, они могли свободно переговариваться по льену без участия Дея. Имхе прислушивается к связям, но отклик слабый и невнятный, и, скорее всего, является обычными помехами. Мало того,что он так толком не научился пользоваться этим средством, напрягать вёндхо определённым образом, так тут такая ситуация. Ящер продолжает периодически посылать им сообщения, пока существует малейшая вероятность быть услышанным. Логика подсказывает, что без льену гиены могли бы уже давно отыскать их по следу, прочесав окружающую местность. Они ушли не слишком далеко от места падения, найти можно было бы за день. Значит, Хор и Мерл по какой-то причине не приступали к поискам. Столько удуг-улов, поднятые Плавкой, повскакивали со своих мест и помчались мигрировать, что получились какие-то миниатюрные Горны. И с ними проснулась такая реликтовая редкость, как мантикор. Не стоит надеяться, что он единственный феерически опасный нечистый, которого выгнали из берлоги. Значит, что-то случилось не только с перекрёстком-сервером, но и с ними. Что-то фатальное. Они не могут искать и не могут отвечать. Если льену порвётся, что бывает при смерти его непосредственного носителя, ящер не почувствует. Зато это прекрасно ощутит Дей, и это очень негативно на нём скажется. Например… То резкое падение мощности по необъяснимой причине, без всяких внешних воздействий? Нет, нет, он не должен думать об этом, а то совсем расклеиться и опустит руки! На переживание нового горя нельзя тратить ни грамма психической энергии. Не надо верить этому, Имхе. И Рокконоари видел их обоих там, на Поле Камыша. Брат и сестра. Они как близнецы. Всегда дополняют друг друга. Если один ловит рыбу, значит второй раньше копал наживку. Если один чистит рыбу, значит, другой будет готовить её. Один пишет слова, второй – музыку для них. Даже магия их дополняет друг друга. Они делят пополам все действия, которые только можно поделить. И им никогда не было надобности пользоваться льену, они были так неразлучны с самого детства. Две половинки одного целого. Имхе очень скучает по ним. Их присутствия рядом не хватает почти физически. Откуда Нора знает то имя, Дымчатое зеркало? Позывные поменялись, он сам чудом выяснил их у Бестлы. Мёртвые общаются с мёртвыми, могла ли Шьян встретится со старой крысой? Ведь они перманентно находятся в разных планах. То место с частоколом из черепов очень сильно отличается от Поля Камыша, и попал он туда, минуя идентификационный мост. В следующий раз он спросит об этом парадоксе у хади. Кайлихири опасался, как будут вести себя красные талслу, ведь настанет момент, когда он в очередной раз соберётся отнести Дея к реке. Энергетическая связь в момент переноса оборвётся, и допустимо ли это? Сообщат ли сенсоры, как раньше? Они сообщили. Алые без проблем отсоединились и присоединились по возвращении. Отмывать было всё проще и проще, ведь гиене нельзя было даже глотка воды давать, максимум – смачивать пересохшую пасть. Желудочно-кишечный тракт был совсем пуст. Рокконоари чувствует эту густеющую кровь в его венах и гложущую внутренности жажду, сливающуюся с болью, и молит талслу, чтобы они поскорее разрешили дать шему хоть немного еды и воды. Сколько вообще кахири может обходиться без жидкости?! Визгины излучают пока энергию, но она – бесплотная, даже если преобразуется в неё за счёт плоти. Имхе периодически проверяет удуг-улов и замечает, что им всё хуже, и долго они не протянут. А Дею… лучше тоже не становится. Регенерация идёт очень быстро, причём, как он подозревает, в повреждённой материи вёндхо не менее бойко и масштабно, и это единственный плюс в создавшейся ситуации. Лайеллины души, получается, первого визгина шем не стал использовать, чтобы оставить его для Имхе. Чтобы тот его съел. Поделился, значит, добычей. Визгиньего мяса и требухи хватает надолго, если до него не доберутся летучие мыши и муравьи. Минимум неделю не надо задумываться о поиске пищи и охоте. Имхе старался было растянуть подольше, но организм, беспрестанно воспроизводящий шайе, не соглашался ограничивать себя. Он вспоминает, что кто-то грыз кору на той стороне обрыва. Надо в какую-нибудь из ночей пойти посмотреть, достаточно ли вкусный этот кто-то. Нет, не так. Достаточно ли съедобный и здоровый.