Ведь нет защитников тебе

*** Пятые сутки, если считать тот день, в который они встретили мантикора. Он попытался влить несколько капель воды в рот гиены, но лубяную чашку выбило из рук запрещающее щупальце. По расплывающейся на серозёме лужице поплыли голубоватые опавшие иголки, точно дождавшиеся прилива корабли. Визгины тяжело, хрипло и надсадно дышат, и это единственное их движение. Ладно. Допустим. Он монах Аохиджи, должны же быть у него с кровью Вахравы особые отношения? Имхе кладёт его как обычно, на выровненный им самим участок на пологом берегу, в прогалызинке между коричневыми влажными валунами. Гной и слизь, смешанные с побуревшей кровью, сочились из краснеющей, воспалённой полоски, проявившейся между анусом и мошонкой, соединив их тонкой линией. Это именно тот внутренний отвод, о котором раньше шла речь. Имхе ничему уже не удивляется, потому что вымотан, устал, и чувствует себя прескверно. Напрягаясь пустотой, стонут каналы, и он подозревает, что реальная, предельная слабость, истощение, прежде брезжившие где-то на горизонте, начинают неотвратимо к нему подкрадываться. Шум реки и её прикосновения не надоумили упрямых стражей гиены разрешить напоить его хотя бы немного. Только смочить рот и язык. Когда Рокконоари поднимается на площадку, ожидаемого хрипа кормовых удуг-улов не слышно, а алые талслу не спешат проявляться в облачном, матовом, послеполуденном воздухе. Сердце у него падает. Но он отлично знал, что это произойдёт. От визгинов остаются полусушеные трупы, тощенькие мумии. Корка бугристого панциря да хитиновые лопасти, прежде разделяющие внутренние органы, были обмазаны изнутри остатками плоти, которая ещё недавно пробовала шевелиться и жить. Если бы они не были соединены с поглотителем, то, судя по плачевному, несовместимому с жизнью состоянию, умерли бы гораздо раньше. Какой-то сложный процесс циркуляционного обмена энергией помогал им жить и стремительно из здоровых зверей превращаться вот в это… Имхе спешно спускает скорлупки тел по течению. Чтобы глядеть на них как можно меньше. Бредя по склону обратно, он уже знает наперёд, какого сообщения системы ожидать. Но там стоит призрак Норы Шьян, спиной к нему, над шемом. Руки прижаты то ли к груди, то ли выше. Услышав, поворачивает к нему лицо, и оно второй раз за время их знакомства так искажено застывшим ужасом. Она ощущает панику, но та не способна прорваться через помертвевшее выражение лица. Так сильно она боится повторной смерти, снова приладившейся к её горлу? Сконцентрировавшись на Имхе, она сбрасывает оковы эмоции и хмурит брови в неясной вспышке гнева. - Сделай что-нибудь, дракон! - шипит она яростно и непререкаемо. - Немедленно! - Лайеллины зубы! – шипит Рокконоари, преодолевая расстояние одним прыжком. «Обрыв энергетической линии. Регенерация приостановлена, жизнедеятельность приостановлена. Откат системы до исходных значений. Расшифровка магической составляющей токсина продолжается, переборная адаптация провалена». Вот из-за чего он так долго продолжает сопротивляться. У него же высокая устойчивость к магическим воздействиям. Удар мантикора должен был быть смертельным. Только кахири с врождёнными генетическими особенностями способны так долго сопротивляться. В прежние времена такие чаще всего попадали на службу дуумвирам и Главам Конфессий, в регулярные отряды, теперь попадают на службу Царю царей, единственному и неповторимому. К сообщению, обрушившемуся на Имхе, как горная сель, присоединяется ошалевшее диагностическое, будто визжащее животное. Обезвоживание. Критическое. Как будто оно только что его заметило! Где глаза этого заклинания раньше были?! Талслу делали вид, что так и должно быть. А теперь стало слишком поздно. Когда отключилась энергия, и смягчающих факторов не осталось, все показатели вернулись. Или… проще. У Дея не осталось сил обманывать и искажать внешнюю магию. Имхе быстро начинает свирепеть. Боль вырывается наружу. Лопаются от напряжения сдерживающие круги заклятий, не смягчают её больше. Боль пробуждает. Рокконоари чувствует быстрое, поверхностное дыхание, дробящее сердцебиение, точно мелкая птичка дёргается в силках, ломая перья и погибая. Он догадывается, что будет следом. Судороги. И попытки прорвать диагностическое, особенно его внутреннюю составляющую, что корректирует процесс заживления и обеззараживания. Вёндхо, которое показывается на поверхности, находится в состоянии классического, первосортного бреда. Веки трепещут. Но Имхе слишком зол, чтобы делать скидку на что-либо. Он откидывает закрывающий гиену плащ к чёртовой матери. Его ждут не бестолковые попытки вывернуться и подняться, а кое-что помощнее, которое точно сорвёт все магические пломбы и едва сошедшиеся края тканей. И Имхе не церемонится. Он осёдлывает шемовы бёдра, на безопасном расстоянии от нижнего прокола, опираясь преимущественно на тазовые кости. На когтистые лапы он водружает локти, лозой согнувшись над Деем, чтобы не задеть живота, но оказаться с ним лицом к лицу. Шем надёжно придавлен его весом. Рокконоари выдаёт гневную тираду в брезжущую зелень полуоткрытых глаз, в пасть с сухим языком, в белый след на шее, в большие уши с траурными колечками. Он кричит, и не стесняется своего тона. - Я знаю, что ты задумал! Тебе не удастся меня обмануть! Хочешь верь, хочешь нет, но долг, что ты клялся вернуть невинной, гораздо важнее для меня твоей долбанной жизни, от который ты так воодушевлённо и хитроумно стремишься избавится! Мне по барабану, делают ли это за тебя твои уродские призраки, толкают ли к этому, заставляют, делают наперекор тебе - мне всё равно! Факт остаётся фактом. И я не дам лживым ушлым талслу надуть себя и обездолить Нору! Я волью тебе в глотку эту чёртову воду, что бы ты там себе не думал и что бы не врал! И также я знаю, что ты меня прекрасно слышишь! - Так ты не ему, а мне жизнь спасать собрался, да? - в голосе призрака за спиной слышны странные, почему-то неуловимо горькие интонации. - Давно мёртвая незнакомка тебе ближе, чем твой ещё живой друг? Кто же захочет вернуться к тебе, ящер, если ты орёшь ему в лицо слова предательства. Даже я понимаю, как это мерзко. - Он меня всё равно не слышит, - коротко отвечает Имхе, сглотнув и побагровев. - Твоё счастье, что не слышит. Разлитая лубяная пиалка валяется рядом с рюкзаком. Далеко. Пустая. Имхе стонет от досады. И злится ещё больше. Придётся топать за ней, спускаться вниз, а этого дурня попробуй оставь сейчас! И, по-хорошему, нужна подсолённая вода. Тело под ним содрогается. Ощутимо. Сильно. Выпуская когти и втягивая их обратно. Но сбросить не может. Чтобы сосредоточиться, Имхе жмурится так, что, когда открывает глаза, реальность приобретает затемнения и чёрные точки. - Нора! - Я здесь, – тихо отвечает она. - Возьми пиалу. Сходи к реке и принеси в ней воды, - произносит Рокконоари, не узнавая своего голоса. – При особых обстоятельствах вы способны двигать вещи материального мира, мне это известно. - И особые обстоятельства тебе известны тоже? - Так делают только могущественные духи. Духи, напоённые силой, которую превращают в кинетическую энергию. - Согласен платить? - Согласен! – вновь срывается на крик ящер. Туман её пальцев уплотняется до непрозрачного блеска. Ящерка наклоняется, сосредоточена и напряжена. Подныривает ладонью под дерево посудины, лежащей на боку. Вся кровь отливает от лица Имхе, и он теряет изображение, падает мордой на ключицу гиены. Шум в ушах, звон, глухота. Собственные кости – единственное, что умеет слышать сейчас. Кипит по перекатам ущелья река, вибрацией течения проникая в него. Ледяная быстрая река, ледяная быстрая кйонда, не ведающая усталости и предела. Они должны быть одинаковы, чтобы Имхе смог это перетерпеть, чтобы душа не начала отрываться разорванными лохмотьями от его физической материи. Снова конвульсивные подвижки снизу. Снова чужая боль. Не смотря ни на что, Рокконоари держит крепко, не даёт вырваться лапам, а когтям задеть магические контуры. - Дей, слышишь меня? - тихо шепчет Имхе. - Я вовсе не это хотел сказать, я не хотел ругаться. Но не мог же я... Нельзя же говорить, что это нужно именно мне? Мне кажется, ты не согласишься вернуться, если я попрошу для себя. Это похоже на чудо, но внезапно, совсем рядом с собой, он видит плошку, наполненную живительной влагой. Поверхность всё ещё колеблется от того, что её поставили на землю. Он не верил до последнего, что такое возможно. Он никогда прежде не общался с призраками. Рокконоари оценивает положение. Если попытаться влить прямо из плошки, даже отрегулировав малую порцию, то: во-первых, придётся освободить деины когти, а во-вторых, он тупо может отказаться проглотить, и она просто выльется изо рта или затечёт не туда. Как заставляют больных проглотить что-либо, Имхе не изучал. И эта боль, колотящаяся в висках, мешает думать. Его, чужая... Какая разница. В первую очередь, надо попробовать устранить её. Проверенным способом. Имхе колеблется. На этот раз, если ощущение повторится, у него не получится проигнорировать и сделать вид, что ему померещилось. Эта схема, эта система в корне неправильная. Он затрагивает те механизмы, которые ни в коем случае не должны были быть затронуты. Ему будет стыдно потом, но что ещё остаётся? Он поворачивает голову, широко открывает рот, и прикусывает гиену за шею так, чтобы максимально обхватить её челюстями. Будто собрался перегрызть. Как он и предполагал, дёрганья затихают тут же. Гиена под ним замирает в напряжённом ожидании. Быстро бьющуюся артерию Имхе чувствует упёртыми в эту область клыками. И пускает язык в дело. Зубы тоже слегка двигаются, массируя кожу, но главное совершает вылизывающий, кружащийся язык, то упругий, то мягкий. Откуда он догадывается, что надо делать именно так? Он видит, как крепнут и сходятся в узел неизбежные нити судьбы. Значит, он всё делает правильно. Волна наслаждения. Слабая, невозможная в данной ситуации. Любое другое тело не будет так работать и реагировать в подобном состоянии. Это нечто противоестественное. И пугающее. Волна накатывает на волны боли и гасит их. Не все, а насколько хватает её интенсивности. Вот теперь нужно попробовать. Имхе отрывается, вновь косится на пиалку. Да. Есть способ, которым он заставит Дея принять воду. Безболезненный способ. Он лакает из плошки, приставляет свой нос к гиеньему; поёрзав подбородком, заставляет его приоткрыть рот. Прокатывает крохотную порцию влаги языком по его сухому, гладкому и горячему нёбу. Реакция следует незамедлительно. Имхе расценивает внезапный вздох как вздох удивления. Узкие-преузкие зрачки пытаются уставиться на него в изумлении, накладывающемся на спутанное сознание, худо-бедно сфокусироваться, и терпят фиаско. Дей сглатывает те несколько капель, что оказываются в его горле. Наверное, исключительно для того, чтобы дракон удивился тоже. Из врождённой вредности. А Имхе набирает следующую порцию. Ему неважно, сколько уйдёт на это времени, сколько он будет почти лежать на шеме и проникать языком в его рот. Если он сказал, что напоит его – значит, напоит. *** Ничего не бывает просто. Ничего не разрешается просто, ничего не даётся просто. Чашка воды не решит всех проблем. На этот день приходится переломный момент всей болезни. Пик, с которого возможно сойти лишь двумя способами – миновать его, перебороть и выжить. Или погибнуть, медленно угасая в течение нескольких дней агонии. Всё определится сегодня, определяется здесь и сейчас, на глазах Имхе. Через час снова проявляется бред, но шем уже не пробует сорвать заклинание, словно позабыв о его существовании. Спутанное сознание спутывается окончательно, несмотря на то, что кровь разжижилась на какой-то процент, получила подпитку. Он не должен забывать, что раны и яд – две разные вещи и воздействую по-разному. Устранив одно, он не устранит автоматически второе. Заклинание говорит, что состояние улучшилось ненамного, но улучшилось, и судороги проходят. Относительно его тела ящер сделал всё, что мог. С ядом Дей вынужден справляться самостоятельно. И это решит его судьбу. Чем всё закончится. Страшно оттого, что слова - не мысленный шёпот, а реальные звуки. Да, Дей не испытывает страха, у него изначально в голове что-то не так, и какие-то жутко редкие рецессивные гены. Утверждает, что испытать настоящий ужас он способен только если будет почти задыхаться углекислотой во вдыхаемом воздухе. Такой воздух редко где найдёшь, его специально делать надо. Даже в пузыре под озером концентрации было недостаточно. Но это не значит, что интонации ужаса ему неведомы. Случайно, специально ли, или потому, что иным способом таких фраз не произнесёшь. Не донесёшь и четверть их настоящего смысла. Имхе никогда не слышал ничего отдалённо похожего на этот бессвязный, повторяющийся, прерывистый поток слов. - Он найдёт меня… Он зовёт меня, я слышу… Он видит, он смотрит, он наблюдает, он схватит… Он знает! Голос, надтреснутый от многодневной сухости, шипящий, хриплый, как будто чужой, не принадлежащий тому, с кем он столько пережил и столько времени провёл вместе. И этот поток лишь по первому приближению да несведущему кахири кажется бессмысленной чушью, но ящер неспроста зовётся эмпатом. Не желая этого, он улавливает смутный смысл, ассоциативную связь и закономерность. Он понимает, о чём и о ком бормочет гиена, и это хуже всего. - Он знает, где я… Он ищет… Он защёлкивает цепь, он смыкает замок… Он идёт за мной! – последняя фраза внезапно превращается в громкий вой, которого Имхе никак не ожидает от обессиленного раненого. – Негде спрятаться. Негде… Спасения нет. Спасения не бывает… Защиты не будет, некому защитить. Он раздирает меня изнутри! Цепи, колючие цепи протянуты внутри меня… Его цепи! Он чует их! Он раздерёт меня, когда найдёт…Он сожжёт меня по кусочкам, он будет зол! Спасенья не будет! И так по кругу, в разных вариациях, с подвываниями, нечленораздельными вставками на языках, которых ящер не знал. И в этом всём рельефно и неотвязно фигурирует тот, кто одел на шема ошейник и тащил по земле. Тот, кто нарисовал на его шее этот шрам, и, Вахрава весть, сколько шрамов поменьше сокрыто под слоем меха. Сколько боли и пыток ему пришлось испытать перед тем, как его сломали? Кто на его месте не свихнулся бы? - Великие монахи, только не умирай… - шепчет Имхе, вытирая слёзы, неизвестно когда успевшие появившиеся на щеках. Он их не заметил. – Иначе для чего всё это было? Зазря? Зелёные глаза беспокойно блуждают, не находя цели. Смотрят вверх и ничего не видят. Им всё равно на то, что Имхе взял его ладонь в свою, что гладит по плечу, чтобы успокоить. Так к нему не пробиться. Беспокойные пальцы выскальзывают, чтобы впиться в ткань подклада плаща, а его мех совсем не ощущает спасительных прикосновений. - Внутри меня кто-то другой. Другие… До них… Нет! Не надо, о боги, только не внутрь… О боги! – голос, пробиваясь сквозь шумное, частое дыхание, повышает громкость и в конце переходит на дикий, непередаваемо кошмарный вой, словно кто-то режет его живьём. – Нет… Что вы делаете… За что?! Слепая, глупая малышка! Ты родишь миллион двести девять новых мучеников! Это разорвёт тебя изнутри! Или другие придут и убьют тебя, им нужна только смерть! А если нет… Ошейник! Выбора нет, выбора не будет… Никто не придёт, чтобы отменить. Помощь не придёт, все слишком слабы, чтобы… Иче! Искра гаснет! Неужели ты никогда не услышишь меня? Вместо тебя придёт тот… - Нет, нет, с тобой ничего не случится, никто не может увидеть тебя здесь! Простые отрицания не срабатывают. Приближающийся закат окрашивает мир в тревожно-оранжевое, покрывает огненными, алыми отблесками пожара, золотит сухую траву вокруг. Если бы можно было взять и зажечь искру от этого… Рокконоари опускает взгляд на свои руки, на отмытую ледяным потоком чешую, горящую в родственных красках заката. Она по-прежнему яркая, несмотря на нервотрёпку и пустые магические каналы. Эх, был бы способ зажечь искру от него самого. - Бестла, если бы ты помогла снова…- просит Имхе. - Но ты не в состоянии помогать мне вечно. Надо думать самому. Этот отчаянный бред и вопли мешают сосредоточиться. Он эмпат и это молотит по его нервам осадным тараном. Не может сконцентрироваться на анализе ситуации, на изменчивых нитях, протянутых в пространстве и времени. А ведь где-то впереди скрывалась долгожданная узловая точка. Померцала-померцала, да ускользнула, незавершённая, нелогичная. Внизу, в каньоне, кипит река, плескаясь в золотых лучах. Чудится, что громче и звонче, чем обычно. Сделать или сдохнуть. Падение энергии. Он всё истратил. Перебороть яд или быть съеденным ядом. Вот какой выбор. - Я больше не могу это слушать, - Имхе подкатывается ближе и наклоняется над гиеной, уперев руки по обеим сторонам от его головы. Держать Дея, когда началась лихорадка, не требовалось, он шевелился не слишком активно, околдованный мыслями, что взяли в полон его несчастный разум. - Дымчатое зеркало, ты в безопасности. Тут никого нет, кроме нас двоих. Не придёт никто: ни хороший, ни плохой. Есть только Рокконоари и ты. Он проводит языком по его шраму. Как-то уже… привычно что ли? Фразы осекаются, прерываются на секунду, а затем продолжаются снова, на полтона тише. - Да, - продолжает дракон. - На тот раз я почувствовал. Я понял. Это был скачок энергии. В принципе, это логично. Целовать кого-то – значит отдавать. Безвозмездно. Малую толику собственных чувств. Та волна, что возникает внутри тебя… нельзя сказать, что её уровень соответствует удовольствую, получаемому живыми организмами от обычной пищи. Она обладает иной природой, но суть её – именно такова. Поглощение. Тебе дают – ты берёшь. Всё честно. И это мой честный способ обойти твои запреты и алые талслу. Я посчитал – тебе осталось совсем немного, чтобы добраться до точки «минимальной прочности». Я не знаю, что это означает по правде, что за процессы происходят у тебя внутри, но я вижу нити, крадущиеся к узловой точке. О, теперь я вижу их отчётливо! Я всучу тебе энергию, чтобы ты закончил то, что начал. Тысяча поцелуев. Вот, ты уже молчишь. Тебе снится розовоглазый? Снятся, наконец, его ласки и смех… Возьми у меня, сколько тебе нужно. Слышишь? Я выносливый, ты знаешь это, как никто другой. Во мне осколки генов адоптера. Во мне осколки генов.. твоих, а это боги знают что по своей природе! Разве я могу не выдержать? Он провоцирует его проверенным методом, а этот раз вкладывая в действия нечто большее, чем обычно. Он старается не думать, что именно. Как у обычного на вид шрама получилось остаться таким? Разве он не должен обладать пониженным количеством нервных окончаний? Ведь не получится обратно прорасти ими в нужной степени, до исходного состояния. Так не бывает. Тогда… как же больно было ему носить на шее этот тяжёлый железный круг, не имея возможности снять его ни на минуту? Рана не заживала в принципе. Как не загнила при таких условиях? Чем его накачивали, чтоб поддерживать иммунитет на таком запредельном уровне? Резко кружится голова. Всё покрывается красной пеленой, а не темнеет, как должно бы. Эйфория, холодный полёт, бесконечное падение. Талслу, опустившаяся на его спину вдоль позвоночника, совсем иная – тонкая и гладкая. Лёгкая. Значит, эйфория не превратится в безумие, не зашкалит до пределов возможной перцепции. И не убьёт его. Но теперь ящер в курсе, почему удуг-улы продержались так долго, за счёт чего. Что это был за обратный отток, своеобразная плата. Удовольствие. - Вот видишь, - шепчет Имхе скорее себе, чем ему. – Ничего страшного. Если верить в то, что ты контролируешь процесс. «Хотя, - рассуждает он. – Зная Дея, это, скорее всего, автономная, выписанная заранее программа действий на такой вариант развития ситуации. И регулируется она автоматически, независимо от его состояния». Имхе укладывается рядом на живот, оставляя руки на прежнем месте – обнимая шема. Погладив несмело между ушей. Что он вообще делает… Бред, по крайней мере, не раздаётся вслух, и заменяется для Имхе очередной галлюцинацией. Несложной, ненавязчивой. Практичной. Приближенной к реальности. Окружённая, окровавленная армия, потерявшая в стычках фураж, повозки, тарок. Они скитаются по разбитым дорогам, в грязи по колено, страдая от голода и болезней. Они не грабят деревни, ни насилуют женщин, ломая им кости и души, не жгут дома с жителями внутри, не кидают младенцев в колодцы. Это делают те, кто их окружили. Есть ли у бедняг надежда? Куда они бредут, вытирая пот с грязных осунувшихся лиц, не в силах тащить свои панцирные доспехи и тяжёлое вооружение, воители и воительницы? Они идут к белой башне из речного мрамора, чьи стены неприступны, потому что не имеют ни дверей, ни окон, ни вентиляционных отдушин. Но она не заперта – у неё нет крыши. Так почему же враги не взлетят и не проникнут в неё оттуда? Потому что высотой она – до самого небосвода, упирается в него. А в эти сферы нет доступа неприятелю. Как же туда попадёт разгромленное войско, влачащее раненых на самодельных носилках? Через белые стенки святилища, самого мощного регенеративного комплекса и хранилища в организме, не проникают враждебные элементы, наркотические вещества и бактерии. Свои, ищущие убежища и обновления, могут пройти, чтобы получить благословение и божественную силу для нового боя, выдворения захватчиков. Но где эта башня? Её иллюзия брезжит на горизонте. Когда она станет материальной? Скоро, совсем скоро. *** Нора поглотила что-то важное, он отдал это сам. Потом, следом за ней, он отдал что-то Дею. Имхе чертовски плохо, он заболевает, по голове разливаются молнии нарастающей боли. Единственное, что отпускает его и не грызёт больше так занудно – диагностическое. Его воздействующие витки отключились и прекратили сосать из него шайе. Часть, извлекающая показатели, требует не так много, особенно если её отправить в спящий, пульсирующий режим. Каналы стонут, но уже от того, что снова наполняются долгожданной магией, распираются ей изнутри. Точно дождь проливается на растрескавшуюся в засухе почву, застывшую черепками с загнутыми вверх краями. Он видел сон. Как блестит слюдяным перламутром белый материал, гладкие каменные блоки, словно восставшие из моря, облизанные солёным океаном. О том, как вражеская кавалерия на синепёрых, иноземных тарках спускается под холм, галопом. Вражеские баллисты и осадные орудия влекутся, сопровождаемые обозами со снарядами и отрядами исполнителей. Копейщики и пращники, какие-то летающие штуки с наездниками, группы магов фокуса и многочисленные отряды магов поддержки. Белая башня безмолвна и глуха, как меловая скала. А когда наступающая армия, не обнаружив ни ворот, в которые должно забить таран, ни бойниц, ни входа, ни опасности, подходит близко, под самое основание, башня начинает петь. Из неё начинают расти струны, а поёт рассекаемый ими воздух. Каждого из врагов, включая тарок и хитроумные приспособления для осады, касается тонкая струна. Переливающаяся на солнце, полупрозрачная, полуневидимая паутинка. Она прилипает. И с умопомрачительной скоростью начинает накручиваться вокруг тел и предметов. Её ни перерубить, ни остановить: ни магией, ни огнём, ни сталью. Струны вьют и вьют, поют и поют, причудливые трели разливаются в морском воздухе, превращая каждого в куколок паука, в замотанное свитой пряжей веретено. Обматывают так плотно, делая их похожими на гигантские известковые раковины, матовые, сухие белые коконы. Вся долина завалена ими, погружена во внезапную тишину, сменившую крики, топот, приказы, скрип и бряцание. Всё обмотано бинтами. Башня обещала приютить своих, увечных, больных, дать им новую жизнь. В этой новой жизни они стали тем, что закутало врага, уничтожило его, навечно слившись с ним в нерасторжимом слиянии клетки и заключённого. Они сгниют внутри панцирей. Панцири состарятся и треснут под солнцем и проливными дождями. Растворятся и исчезнут. Башня, пахнущая океаном, упирается в голубое небо. Имхе знает, что для Дея небо скорее фиолетовое, но он всё равно называет цвета так, как их видят окружающие кахири. Но белое остаётся белым – остаётся всеми цветами сразу, как снег. *** «Процесс, который будет происходить, называется «наркотическое плато». Это единственный выход - разрешить изменённому токсину прореагировать в полном объёме, исчерпав себя. Ты будешь иметь дело не со мной и не с бессознательным телом. Я понятия не имею, с кем ты будешь иметь дело. Это я и это не я. И вряд ли буду помнить об этом, так что заранее прости, дракон». «Минимальная прочность достигнута. Восстановление стандартного энергетического обслуживания вспомогательных систем. Регенеративная скорость снижена. Время до окончания…» «Блокирование проходных и связующих тоннелей. Отсечение каналов шифрования. Включение режима защиты информации. Архивирование всего объёма. Сохранение. Пересылка. Складирование, упаковка. Экстренное закрытие и запечатывание новых сот памяти. Завершено». *** Имхе просыпается от странного, какого-то зловещего напряжения в паху. Ничего подобного он прежде не испытывал. Это таит в себе что-то неприятное, неизвестное, но он рад, что разбудило его не верещание маячков периметра. Он выбирается из-под тепла, замечая, что голова шема всё это время покоилась на его плече, а его руку он во сне как-то хитро запутал со своей. Дни, а особенно утра, становятся заметно холоднее. Скоро осень. Сейчас уже начало Сухолиста. Последняя волна созревших плодов, зерна и корешков. Он проверяет, что же это за возникшее напряжение, опускает руку и натыкается на что-то упругое, гладкое, горячее и влажное. И отдёргивает пальцы, потому что прикосновение оказывается слишком чувствительным для него. Нижней его части. Можно даже сказать, новой части, которая прежде никогда не показывалась. Кровь пульсировала, заставляла всё внизу непривычно шевелиться, выскальзывать из предназначенной для мирного хранения полости внутри тела. - Нашлось же время… - ругается ящер. Появившийся запах естественной смазки ему не нравится тоже. Он бросает быстрый взгляд на Дея. Тот спит, мирно посапывая. Датчики заклинания показывают минимальный уровень боли, возможный при заживлении. Ещё бы ему не спать, после таких поцелуев… А Имхе нужно срочно к реке. Охладить неудобный и неуместный пыл. С мышцами, которые выталкивают и заталкивают член обратно в клоаку, ему управляться и разбираться прежде не приходилось. Что ж, всё бывает впервые. И не думать о том, из чьих мемуаров он узнал подробное устройство пениса у ящеров. *** Что именно случилось тогда, в тот переломный момент между жизнью и смертью, выздоровлением и угасанием? Разве чашка воды послужила той недостающей рисинкой на чашке весов? Или то, что к тому моменту оказалась включена эта загадочная «башня», потому что Имхе добавил недостающее количество энергетического тока? Эх, это всё внешние причины. Те, что он может наблюдать и создавать. Основная битва происходила внутри, и каковы были её реалии и этапы, неизвестно. А если и было бы известно, Имхе вряд ли бы чего-нибудь понял в её механизмах. «Наркотическое плато, - гадает он, поднимаясь по узкому скату. – Что ты такое и когда ты начнёшься? Чем мне это грозит? Как раз тем, чего я боялся? Чем-то, что не захочет сдерживать свои разрушительные и агрессивные порывы? Шемом, который будет опаснее для меня, чем десятилетний давада?» Гиена не спит, и как раз зевает так широко, что видны, наверное, гланды. И зубы все. У Имхе часто закрадывалось подозрение, что они у него отрастают, как у акулы: как иначе объяснить, что сколько раз бы ему морду не били, клыки до сих пор в полном составе и на прежних местах? Чудо, да и только. Лежит он почти на боку, видимо, швы срастания позволяют. И именно в этом положении ящер отчётливо видит фиолетовый засос на светлой полоске шеи. И не один… Как славно, что их в свою очередь не видит Дей. Он вспоминает, как вылизывал это место, присасывался и покусывал, и его бросает в жар. Только утихомирившийся от холода член снова даёт о себе знать. Твою мать. Скверная тенденция. - Как ты себя чувствуешь? – осведомляется кайлихири, подходя, и их взгляды встречаются. Он готов поклясться, что телепату потребовалось несколько секунд, чтобы идентифицировать, кто перед ним стоит. И сам взгляд… он изменился. Что-то с ним не так, в корне не так. Зрачки уже не узенькие вертикальные щёлочки, а чуть-чуть пошире, почти соответствуют степени освещённости. Когда они войдут в норму, значит, он справился с ядом. За исключением этого, взгляд Дея - обычный. Абсолютно обычный, как у любого другого кахири. Эмпат, он уловил это сразу. Нет этого вечного напряжения, авантюрной бравады, таящейся в зрачках опасности для смотрящего, и огня, готового взорваться гневом или едким комментарием. Короче, он как-то резко перестал походить на обиженную жизнью, озлобленную, дьявольски хитрую бомбу. Словно всего того, что с ним было, он не помнит, и этот груз не тянет его вниз, не искажает черт лица. Даже прищура этого нет. Он смотрит… открыто что ли? Не ожидает подвоха или предательства. Не знает, что если что-то может стать хуже, оно обязательно становится. Он спокоен, но не превращается в любимую им форму ледяной глыбы, которая заменяла это спокойствие бездушным и безэмоциональным хладнокровием. Соты памяти, архивация, сохранение в далёкий-далёкий ящик, отсутствие доступа… Мы – то, что из нас слепило прошлое и жизненный опыт, часто печальный. Все грани характера высекает из личности судьба, как ювелир гранит драгоценный камень, чтобы засунуть его в металлическую, жёсткую и негостеприимную оправу окружающего мира и общества. Если отнять прошлое, то как много останется от кахири? Рокконоари не может сказать, что же осталось от него, когда он лишился этого. Прежний Дей обязательно ответил бы на «как самочувствие» что-нибудь заковыристое типа «будто меня давады жевали» или «как чёртов валенок, пролежавший в сугробе три зимы», или «на себя бы глянул, дракон!» Два неаккуратно уложенных рюкзака, на каждом – по два меча. Один – заточенный, боевой. Второй – тупой, для тренировок. Что бы с ним не случилось, шем умеет анализировать информацию и делать выводы. Но до сих пор не может придумать, что бы сказать в ответ. «А что, если он не может вспомнить язык? - с ужасом думает Имхе. – Или прямо сейчас вспоминает его?» Эмпат даже не задумался о том, что так легко считал изменившегося телепата в первые же секунды. - Хочется пить, - шелестит гиена, и слышится, что в горле у него сухо, как в пустыне. – Можешь отнести меня к реке? - Не надо спрашивать, могу я или нет, - морщится дракон, опускаясь и подсовывая руки под его бок и спину. У гиены держаться не получится из-за слабости, он закидывает ему за шею руки чисто для видимости и чтобы не мешались. – Говори прямо. Я всё могу. Ящер и не подозревал, что, выясняется, у него образовалась какая-то мистическая форма аллергии на вежливые формы речи и незаковыристые интонации. Когда их произносит эта морда, да ещё с таким выражением, у него возникает когнитивный диссонанс. *** - Посади меня у кромки воды, пожалуйста, вон там. Это снова звучит, как обыкновенная просьба, а не как завуалированный приказ. Такой шем точно не станет подгонять его на тренировках словами типа: «Что ты как селёдка вяленая! Живее, шевели кйондой! Удуг-ул ждать не будет! Ых, давада покусай, я же говорил... Сначала!» Указывает именно на то место, которое ящер расчистил от особо крупных обломков. Стык уплощённых валунов открывал доступ к небольшому завихрению речки, крохотного участка не так стремительно текущего потока, из которого можно черпать, не боясь, что чашку выбьет из рук. Дей пьёт совсем немного, пару-тройку горстей. Видимо, больше за раз не стоит. Вода между пальцами не просачивается, он же аохиджит. Ящер придерживает, чтобы он не свалился вперёд. Мышцы шема практически не держат от слабости, и двигается он медленно, рассчитывая каждое движение. - Да… - говорит этот чужой Дей тихо. Имхе уже подумывает, а не начать ли называть его мысленно по-другому, чтоб соответствовало? – Немало моей крови утекло в неё. Она послушается любого приказа или ритуала. Мне надо вымыться, полностью… Не подсматривай. - Я уже сто раз видел там всё, что можно, пока мыл тебя. «И что? Это причина, по которой не надо отворачиваться, извращуга?» – ожидает услышать Имхе в ответ. Или что-то более насыщенное ругательствами и язвительностью, к которым он так привык. Если Дея озвученный ящером факт и шокирует, то он виду не подаёт, а просто пожимает плечами, как будто говоря «ладно». Если так тянет смотреть – смотри. И это не обычная стена отстранённого равнодушия. Что же тогда? - Ты в любой момент свалишься в обморок, да на камни эти, - поясняет Рокконоари своё намерение остаться, чтоб заверить, что он не злостный извращенец. – Не усердствуй с ритуалами, ты едва в себя пришёл, чёрт знает что творится с этим ядом. Не трать силы, я… - Моей кровью уплачено авансом, сторицей. Я ничего не потрачу. В конце фразы должно было стоять обращение, но его не последовало. Имхе начинает сомневаться, помнит ли гиена его имя. Аохиджит шепчет слова молитвы своему покровителю, понимает руки ладонями вверх, и из речки поднимаются две струи толщиной в молодую ветвь. Они оплетают гиену подобно серебряным змеям. Дей отмывается, не заходя в ледяной поток. Змеи ныряют в его мех, выныривают, оставляя его совершенно сухим и чистым. - Из припасов осталось только горькое копчёное мясо барвуги, - сообщает Имхе. – Оно и для здорового вредновато. Тебе можно его есть? Дей будто не слышит, весь в бормотании своих литаний и священных стихов. На стремнине, в невысоком водопаде что-то коротко блеснуло. Рыба? Сколько Имхе тут обретается, ещё ни одной не видел. Вообще – ни намёка на какую-нибудь плавучую живность, даже улиток нет. Долго гадать ему не приходится. Рыбку выкидывает струёй на плёс за его спиной. Потом вторую, третью… Крупные, гораздо больше ладони, с полосатыми плавниками, они высоко подпрыгивают на каменном крошеве, разбрасывая камешки. Много хороших особей, чтоб наестся досыта. - Разве вам, монахам, разрешено так рыбачить? – изумляется ящер. - Только когда мы умираем от голода, - будничным тоном произносит шем. - Не сырую! – отнимает Имхе свиснутую рыбу из его когтей. – Тебе нельзя в таком виде. Подожди, пока испечётся первая партия. Дей добычу выпускает, но при этом смотрит на него глазами такими круглыми и невинными, будто какой-то ребёнок, который ничего не понимает. Имхе чует, что взгляд вполне искренний, и вполголоса чертыхается. Где дремлющий гнев в уголках его глаз? Когда больно, злятся. А когда боль напоминает о себе постоянно, злятся тоже постоянно, без перерыва. «Сильное же обезболивающее на твоём наркотическом плато, Дей, что и следа боли не осталось. Как бы это не закончилось плохо». Увлёкшись своими рассуждениями, он едва успевает подхватить заваливающегося на бок шема. Обморок. Такая быстрая регенерация, какую он запустил, отнимает много сил. - Я же предупреждал, чтоб ты не напрягался, придурок! – шипит Имхе. – А ещё умным себя считает… *** Плащи надо бы выстирать – внутренние тканевые слои пропитались железистым запахом крови. Ящер не тормошил Дея, а аккуратно положил его на лежку и занялся готовкой. Это даже лучше, что он спит, время до печёной рыбы пролетит быстрее, не надо мучится ожиданием. «Токсин поедает мои нейроны. Я скармливаю их ему, предварительно очистив от содержимого. Они пусты. Я умираю и возрождаюсь. Я регенерирую нервную ткань. Новую он сожрать уже не может, она приспособилась. Поэтому я действительно ничего не буду помнить после того, как процесс регенерации закончится и всё встанет на свои места. Или не встанет. Во мне осталось… перманентная способность читать и писать на общевахравском. Теперь он не найдет меня. Я – невидимка. Как и ты». Ящер трясёт головой. Не надо вспоминать эти указания. Шем приходит в себя от аромата приготовившейся на костре пищи. Стонет. То ли от того, что у него раскалывается голова, точно на неё одели шлем и затянули, то ли от желания поскорее до еды добраться. Ящер не трясётся от страха за его жизнь впервые за столько дней, и такие помехи рассматривает как жалкие мелочи на пути к выздоровлению. Никто не утверждал, что оно будет пустяковым и безболезненным. Кто знает, вдруг будет ещё один пик? Болезнь и борьба с ней – непредсказуемы. Имхе отделяет белое зернистое мясо от угольной кожи и костей, складывает в мисочку. Гиена машинально протягивает руку, чтобы взять. Рука слегка дрожит. Почти с приемлемой амплитудой. Имхе мисочку не вкладывает, удивившись. Ловит такое же удивлённое выражение на шемовой морде. Немая сцена. - Я сам могу поесть, я же не парализован, - наконец, бормочет Дей. - Физическая и эфирная составляющая энергии, - объясняет Рокконоари. – Тебе нужны сейчас обе. Телепат понимает, что он имеет в виду, без неловких уточнений. На то он и телепат. - Ну, если ты так хочешь…- неглубоко вздохнув, соглашается шем. И тут же поправляется: - В смысле настаиваешь… Мда, без неловких уточнений всё же не обходится. Опять же потому что он – телепат, и улавливает что-то, в чём сам Имхе не отдаёт себе отчёта. Он кладёт маленький кусочек мягкой рыбки на язык. Чтобы ему было проще, шем закрывает глаза. Рокконоари колеблется и пока не решается соприкоснуться. Не послал ли бы его настоящий Дей на хрен к махуте за такое? Ещё как послал бы, витиевато, с прибором и прикупом. А на ближайшей тренировке наставил бы столько синяков, что небо с овчинку показалось бы. Ведь это настоящее вторжение в интимную зону кахири. Имхе накрывает его рот своим и придавливает к его нёбу мясо, выжимая сок. То, чего он не учёл – теперь придётся иметь дело с проснувшимся языком, который оказывается слишком живым для такого полуживого хозяина. А когда Имхе приноравливается к его прикосновениям и игре, то осознаёт, что проблема гораздо серьёзнее. Он чувствует, как вибрирующая волна удовольствия проходит по телу шема, задвигая головную и прочую боль на второй план. И, благодаря проклятой богами эмпатии, эта волна прошибает ящера звучным эхом, на отлёте, хлёстко и ясно. Напряжение, мгновенно возникшее в паху, точная копия внутреннего инцидента, пугает его. Ящер быстро отстраняется. - Послушай, ты, кто бы ты сейчас ни был, ответь на вопрос. Хоть я и не контактировал раньше так с кем-либо, но я соображаю, что такой реакции у тебя быть не должно. Она неестественна, такое ощущение, что она не зависит от внешних обстоятельств. Такие реакции возникают у нормальных кахири, когда у них всё зашибись и звёзды сошлись. И её не бывает в других обстоятельствах, в которых дело затмевают инстинкты поважнее, инстинкты выживания. Ведь не может же быть, чтобы у тебя это оказалось внесено в перечень этих остаточных инстинктов? Оно молчит. Проглатывает мясо. Пялится на него. - Это явно не остаточные рефлексы воина, который на смертном одре стискивает рукоять меча или выпускает магические стрелы окровавленными пальцами, - добавляет дракон. Гиена, видимо, всё же размышляет над его словами. Косится на их пары мечей, брошенные неподалёку, потом на собеседника: - Убивать – это некрасиво. Разве ты не знал? Последнее, чем стоит гордиться – тупым умением отобрать чью-то жизнь. Ведь это проще простого, наша жизнь едва в теле держится. Упал, ударился виском – уже труп. Подавился – уже труп. Нет ничего легче, чем отобрать её. Знаешь, чем стоит гордиться, за что стоит уважать по-настоящему? Что самое сложное на свете? Дать жизнь. Это снова не ответ на поставленный вопрос. Точнее, ящер не понимает гиеньего ответа. Конечно, Дей умеет сражаться не потому, что это ему нравится, а потому, что это досадная необходимость, принцип выживания. Будь его воля, он тратил своё время явно не на это, а на какой-нибудь научный трактат, теорию, конструирование нового аппарата или вычурного технологического заклинания. - Я ничего не понял, - вздыхает Имхе. – Особенно, какое это имеет отношение к тому, что происходит сейчас. - Я есть хочу, - и опять этот прямой бесхитростный взгляд, круглые зелёные блюдца, как у совы. - Что будешь делать теперь? - Давать жизнь. Держать себя в руках и продолжать, - эмпат скрипит зубами и кладёт в рот следующую порцию рыбы. Хорошо, что для первого раза гиене нужно мало еды, чтобы привыкнуть. А потом, когда потребуется больше, необходимость неоднозначных методов-поцелуев отпадёт сама собой. Имхе пробует рассматривать это испытание как проверку на прочность, тренировку его способности изолироваться от посторонних всепроникающих ощущений. Огромный плюс, что при таких «волнах» шем в эмоциональном плане умудряется не чувствовать вообще ничего. Это значительно облегчает работу по абстрагированию и удержанию спокойствия. Точнее, обретению спокойствия определённой части организма и удержания его с помощью мышц. *** Иной запах. Они спят вместе, обнявшись. Точнее, Дей его обнимает во сне. Повернувшись на бок, он прильнул к чешуйчатой спине, обвил лапками, уткнувшись мокрым носом в затылок. А Имхе проснулся хрен знает от чего в середине ночи, почувствовал это и теперь не может глаз сомкнуть. И пошевелиться тоже боится. Вдруг шем отпустит его и перевернётся? Он не будет больше чувствовать его руки, сползшей во впадину талии, слегка касающейся живота и груди. Это так несвойственно менталисту. Он не доверяет кахири, не проявляет подобных чувств в принципе. А если и проявит, то по-другому, в активной роли, в роли некой протекции. Он не будет искать у кого бы то ни было такой поддержки или защиты, не захочет, чтобы кто-то видел его слабости. Сколько раз они спали вместе, бок о бок, но никогда Дей так не делал. Между ними всегда была граница, которую никто из них не нарушал. Она была священна. Она отделяла дружбу от... проблем и ссор. Когда-то давно, ещё в юности, Дей не был таким нелюдимым. Разрешал прикасаться к себе без предупреждения. И мог коснуться сам. Но после того, как тебя прожевала и выплюнула бездна, полная жути, прежним остаться никто не сумеет. Сейчас Рокконоари наблюдает, каким бы шем был, если б этой бездны не произошло. Грубый набросок, потому что вырезанный чудовищный опыт заменить не на что. Да, определённо: от этого шема даже пахнет иначе. Совсем. *** Двое едва заметных днём тенемота прошли мимо их площадки, не пробуя напасть. И, кажется, не просто прошли, а ускорились в этот момент. А шем ведь без задней мысли наблюдал за ними с обрыва, греясь в последних тёплых лучах осеннего солнца. Опасный кахирий удуг-ул, беспечно подставляющий морду лучам. О провианте наконец-то не стоит беспокоиться, у них всегда есть рыба и её производные, вроде моллюсков. Имхе в который раз убеждается, что охотник из него никакой, и без Дея в чаще и пуще он пропал бы через неделю. От самого голода, конечно, недели через три, а за неделю – от неудачной попытки поймать на ужин кого-то слишком агрессивного. Рыбачить с помощью его познаний в магии – только живность смешить. Как Имхе и предполагает, в последующие разы Дей, обгладывая рыбу, по совместному молчаливому согласию обходится без его помощи. Бинты надо менять, кое-где образовалась корка, но сквозь трещины всё равно проступает сукровица. Надо же, раньше бы Имхе не подумал, что от беспорядочных, назойливых и невкусных визгинов может быть хоть какой-то толк. Шем пробует тихонько двигаться и аккуратно вставать. Его обычно хватает на пару мелких пробных шагов под бдительным присмотром. Талслу, конечно, фиксируют, но Имхе эта активность нервирует. Откуда ему знать, что можно больному, а что нельзя? Диагностическое заклинание почти заглохло и выдаёт лишь стадию внутреннего заживления, а остальные показатели в норме и практически не меняются. И сейчас, когда психическое и физическое напряжение спадает, кайлихири остро ощущает, как соскучилось по ежедневным тренировкам его тело. Когда он приступает к ним, Дей, как и прежде в случае с тенемотами, наблюдает за ним с обрыва. При этом он походит на заинтригованного, удивительно спокойного ребёнка. *** Ему снится избушка, окружённая частоколом с нанизанными на него черепами различных животных и кахири. Глазницы их горят, как свечи. Вокруг шумит тёмная, густая, неприветливая чащоба. За запертыми воротами, в самой избушке сидит старая адари вида крыс. Она грустно, будто обречённо усмехается, глядя на молодую ящерку, зажигающую новую лучину взамен прогоревшей. Ящерка выглядит не гостьей здесь, либо слишком самоуверенной гостьей, заставившей хозяйку на печи подтянуть ноги повыше. - Все презирают создающих и дающих, все прославляют убийц и разрушителей, - говорит Бестла. - Но наша богиня не прожила бы без защиты, без воинов. Нора Шьян задумывается на минуту и затем произносит: - Ну, так происходит не всегда. Подчас защитников презирают сильнее защищаемых, и статус умеющего убивать не вызывает восхищения. - Мне кажется, ни в какой момент у меня не было нормального выбора, – признаётся адари. - Надеюсь, мои выборы хотя бы наложились друг на друга и анигилировали. Если бы тебя не было... За тарочьим пузырём окна взвывает внезапный порыв вьюги, туго натянув полупрозрачную плёнку, покрытую инеем изнутри. Нора Шьян не выглядит нисколько обеспокоенной или озадаченной странными словами Бестлы: - Мне тоже интересно, что было бы, не будь меня. Череп на частоколе вспыхивает жёлтыми огромными глазницами ярче, словно разглядев что-то во мраке. «Не подсматривай»… - слышит Имхе, и страх, будто страж, набрасывается на него безо всяких причин. Он пробует застонать, чтобы разбудить себя звуками голоса, прозвучавшего из вне сна, делает титаническое усилие и врывается в реальный мир. Угли костра тлеют в самом низу, под слоем потухших головёшек, света от них нет, но лёгкий жар ещё чувствуется. Что за подозрительная пустота сбоку? Он шарит рядом под плащом – Дея нет. - Разрази меня Лайелли… Ничего доброго на ум ему не приходит, и для начала он прочёсывает площадку. Пятачок, свободный от деревьев и крупной растительности, выходящий на перекрёсток ущелий, основного и бокового. В чёрном ясном небе на редкость ярко мерцают созвездия. В это время года самые крупные оказываются ближе. Но аохиджит, усевшись и подняв нос кверху, рассматривает не их. Это – лунная ночь. Свет двух лун невидим и неуловим. Тем не менее, когда Рокконоари поднимает голову и смотрит в том же направлении, что и Дей, он почти видит их серебристо-жёлтые диски. И волшебный свет, оседающий вниз тончайшей пыльцой, запутывающийся в голубых иголках пихт, поблёскивающий на чёрном мехе и гриве. Этот невозможный свет будто что-то меняет в зачарованно глядящем на своё наваждение шеме. Лунные чары обсыпают его золотистой пылью, он словно лунатик, пребывает в своём трансе, полусне, на своём наркотическом плато. Появляющееся вокруг него - это иллюзии. Это щиты? Нет, не та форма… Это уходящее в пространство, растворяющееся в бесконечности, излучаемое шемом поле. Имхе видит гиену совсем по-другому, понимает, что это неправда, но искажение настолько ловкое, что он не может пробиться сквозь него, сколько бы ни старался. Он садится рядом, дотрагивается до пряди и тут же определяет, что это за щит. Это, будь он проклят, алэр-тау. Хуже только омикрон. «Или, - мрачно думает ящер, испытывая на себе его тягучее воздействие. – Всё-таки не хуже». - Дей, зачем это поле? Ты осознаёшь, что его образовываешь? Любопытный поворот уха, не более. Притягательные луны висят над землёй, они интереснее. Не заставишь отвлечься. Алэр-тау… Ближайший спутник грядущей смерти. Самый сладкий и самый загадочный. Алэр-тау, который говорит «не убивай меня», и используется для этого, чтобы внушить жалость врагу и заставить его отступить, передумать, пожалеть. Нельзя убивать что-то такое... Нельзя сказать «красивое». Нельзя сказать «симпатичное» или «милое». Какое же? Имхе не может подобрать подходящего слова. Такое, которое хочется поцеловать и сделать ему что-нибудь приятное вместо обещанной боли. «Вместо того, чтобы убивать друг друга, раздирая свои шкуры и ломая кости, может, займёмся чем-нибудь, что принесёт удовольствие?» - предлагает щит. А враг думает: «я нагло воспользуюсь им и смогу убить позже». Не подозревая, что через десять минут уже будет пускать кровавую пену изо рта, булькать и заходится в предсмертных судорогах, в точности как Изиль Хосир. Защитная система. Хитрое поле. Обманчиво мирное для тех, кто угрожает ему расправой. «Нужно на всякий случай предупредить его, что я тут не за тем, чтобы когтить, нападать и тащить. А за тем, чтобы уложить его в постель. То есть, - спохватывается Имхе. - В смысле уложить спать, выздоравливать». - Тебе нравится? – оборачивает шем, на его губах играет лёгкая улыбка, отражение лунного света. У Имхе перехватывает дыхание. Зрение подводит его, но он знает умом, что картинка не изменилась ни на йоту от привычной. Алэр-тау долбит по нервам, как изощрённая магическая буровая установка или промышленный молот. А ведь Дей имеет в виду звёздное небо и осеннюю красоту близких созвездий. Опять этот детский взгляд, как у филина. Невинный. Ничего не подозревающий. Никогда Имхе не наблюдал у него такой огромной разницы между обманчивой внешностью и умом, что сокрыт внутри. Сейчас этот ум не проявлялся ни в чём, он где-то там, как клинок, спрятанный в ножнах, сложенный в далёкий угол чулана. И из этого чулана нет-нет да сверкнёт напоминанием о себе, холодной ленточкой стали. Он всегда готов выскочить, чтоб оказаться применённым. Это ожидание ответа в беспечных ярко-зелёных глазах. Рокконоари чувствует, что не может сопротивляться, не может не сделать этого движения. Он кладёт ладонь на его щеку, обхватывает голову слева. Там, где заканчивается уголок нижней челюсти и начинается шея. Большой палец как раз оказывается на скуле, под ресницами. Дей всё ещё смотрит выжидающе. Любопытно. С нотками тихого веселья, безо всякого ехидства. Имхе не знает, что ему делать дальше, что ему сказать. Он заводит вторую руку за затылок шема, зарывается пальцами в гриву, чуть расчёсывая и поглаживая одновременно. Дей прикрывает веки и слегка откидывается назад, отдаваясь почёсываниям и ласке. Волны алэр-тау охватывают ящера, он подсаживается вплотную, упираясь коленкой в его бедро. Гиена вытягивает шею и кладёт подбородок ему на плечо. Почёсывать и гладить становится легче. Мех кажется более мягким, иной текстуры, в нём путаются лучики бледных лун. Ладони Дея для устойчивости сначала опираются на его бёдра, прикрытые краем туники, а потом смыкаются за его спиной, пройдясь по талии. Пройдясь по ней чуть дольше, чем «мимоходом». Всё то, чему в реальной жизни места нет. - Да. Мне нравится, - выдыхает, наконец, Имхе около бархатистого уха, траурными серёжками щекочущего его щёку. Холодный порыв ветра напоминает о скорой осени, сдёргивает с белоствольных деревьев пока редкие стайки подсушенных светло-голубых иголок. «Это зайдёт слишком далеко, - соображает ящер. - Если Дей прижмётся теснее, я больше не смогу сдерживаться. Член выскользнет из пазухи». - Пойдём, не стоит тревожить раны лишним напряжением и охлаждением. В молчании эмпат различает упрямое, ничем необъяснимое нежелание Дея уходить из-под небесного свода. Как заставить его расцепить замок на имхиной спине? Надо предложить ему что-то взамен. - Я донесу тебя до места? Лады? Что-то во взгляде меняется. Небольшая искорка радости? В любом случае, это согласие. Он отцепляется от талии и перемещает их на шею. Ящер наклоняется и поднимает его. - Тебе не тяжело? – беспокоится аохиджит. - Ты же чувствуешь величину напряжения в моих мышцах, не так ли? Так что ты определённо знаешь сам. - Во всех мышцах, - зачем-то тихо бормочет шем, беззастенчиво наслаждаясь ощущением того, что его несут куда-то. Для него это похоже на полёт. «Ну и наплевать, что он будет знать каждый раз, когда у меня будет на него вставать! – дракон делает вид, что его это не задевает, превращая смущение в воинствующий пофигизм. – Мне без разницы! Я же не делаю ничего плохого. Это обычная физическая реакция…» *** Возможно, то, что сейчас чувствует Имхе – одна из защитных тактик шема в самых отчаянных ситуациях. Осознанное или нет, воздействие на окружающих. Срабатывающее не на всех, и тем не менее. Если считать, что это – его естественное состояние, то… На глаза как по команде навернулись слезы. Всё проделанное над Деем приобретает в свете последних событий дополнительную жестокость. Всё, что он видит сейчас, никогда не пригождалось Дею. Зачем улыбаться? Зачем созерцать? Зачем разглядывать звёзды? Зачем быть ласковым и отзывчивым? У него не было ничего в жизни, кроме войны, боли и унижения. Его использовали не по назначению, он рождался не для этого. Все эти сказки о демонических глазах, родстве с бездной и демонами – чушь и бред сумасшедшего. Всё это огромная защитная ложь. Иллюзия. Он создан не для разрушения. Это то, что выходит у него крайне плохо. А что получается у него действительно хорошо? Создание чего либо, изучение и изобретение, глубинная обработка информации. Создание заклинаний ли, вещей ли, приборов или теорий. А ещё он любит секс. Ему сложно нарастить мышцы и приобрести боевые навыки, не потерять их. Как много усилий и упорства требуется на это! Бесконечные тренировки, чтобы удержать эту утекающую воду в горсти. Его когти слабо повреждают кахири, но разрезают шкуру удуг-улов. И Имхе почему-то кажется, что все эти понятия находятся в неразывной логической цепочке между собой. Словно существо, рожденное, заточенное и придуманное для одного определённого дела, переделали под другое, используя все доступные, пусть и отвратительные, способы, ухищрения и адаптации. Не для войны. Он вынужден бороться за выживание ежедневно, притворятся, потому что мир жесток, и без кулаков и мимикрии в нём делать нечего и ничего не добиться. Но до какой степени это кажется сейчас противоестественным его алэр-тау… Он помнил глаза этого существа, что прыгнуло следом за ним и несущей его птицей вверх на недостижимую высоту. Они стоят перед ним, пустые, как космос. Мёртвые, мёртвые глаза, в них нет ничего живого… Из-за контраста он и плачет. «Мы беззащитны перед миром, даже ты… Мне тебе не помочь. Да и кто я такой в конечном итоге?» Шем вытирает слезинку, проползшую до низа алой щеки. Он не понимает, что происходит с драконом и отчего. Дитя бездны. Ключевое слово – дитя. - Ты же просто кахири, правда? Не демон, не суккуб или инкуб, не какой-нибудь предсказанный воин или пророк, и не посланник богов. Не нечто, сошедшее с небес на землю. Ты плоть от плоти нашего народа, кровь от крови смертных существ. Дей наклоняет голову, утыкаясь ей в грудь Рокконоари, словно прячась там. Лишь уши с нанизанными серьгами и грива остаётся на виду. Среди любых зверей – это жест доверия. Кусай в шею, я верю тебе. Не боюсь, что ты перегрызёшь её. - Когда всё началось? - вздыхает Имхе. - Наверное, тогда, когда на стене костяного замка ты без колебаний приложил мои заледеневшие руки к своей горячей коже. Дей посылает ему не отдельные слова, не сформированные мысли, а странный ментальный образ, как будто сенсоры говорят, а не он сам. Словно он не хотел бы говорить такое вслух, формулировать подробнее. "Хочешь, я покажу, что находится за небесами?" Имхе внимательно смотрит на него, приподняв его голову на свой уровень. - Кто и когда научил тебя, что за всё надо платить? Что в итоге всегда придётся расплачиваться собственным телом? Новый спазм хватает ящера за горло. Когтистая лапа укладывается на проблемное место, аккуратно поглаживает и трёт под подбородком большим пальцем. Спазм отступает, и болезненно напряжённое горло расслабляется. - Что предпримешь, если этот сен-образ окажется искренним? - вид у шем совершенно неосознающий, не от мира сего, ускользающий. Такая же улыбка. Играет и не играет. Сверкает сталь разума из глубоких уголков сознания. - Не дури меня, - обрывает Имхе. - Такого не бывает. Не окажется. Но, какую бы мину он не строил, он не уверен. Такое не определить наверняка. Слишком много противоречивых и неоднозначных мыслей и чувств напротив него. Туман наркотического плато. Эмпатия даёт сбой. Гнётся с хрустом, распыляется впустую, проскальзывает мимо едва брезжущей цели. - А ты сам? – роняет менталист. - Ты подстраиваешься под то, что возникает перед тобой, с чем тебе приходится иметь дело? Зелень становится неуловимо опасной, а улыбка – почти кровожадной. Дею, путь и такому изумительно мирному, не нравятся его слова. - Я не bohemian. Даже не наполовину. В отличие от тебя. Что самое забавное, прижиматься к дракону в этот момент он не перестаёт. - Чего ты плачешь? – продолжает он уже без угрозы, тихо и мягко. – Тебе впору себя жалеть. И свои непоправимо истерзанные души, неизвестно как держащиеся в теле. Зачем ты сделал с ними это? Посмотри на меня. Разве я этого стою? Совсем нет. Ты не чувствуешь боли, потому что у душ нет нервных окончаний. Твой организм здоров, и ты полагаешь, будто и с ними всё в порядке. Но это не так. Тебе лучше не видеть то, что вижу я. - А тебе лучше не понимать, отчего я плачу. Чтобы Дей не вздумал продолжать, Имхе прижимается носом к его носу. И игнорирует то, что нет рыбы во рту, и энергию передавать необходимости нет, и даже то, что гиена в сознании. Когда шем отвечает на поцелуй, Рокконоари чувствует, что задыхается, но уже не от слёз. Он успевает сбежать, пока не становится слишком поздно. Во взгляде Дея, остающегося на расстеленном плаще, не меняется ничего. Он просто смотрит, как ящер быстро уходит по узкому спуску, прильнувшему к скале. Будто видит нечто подобное далеко не в первый раз, и это больше не удивляет его. - Это всё разыгравшаяся фантазия, - яростно шепчет себе Имхе, ступая в лёд реки, почти бросаясь в него. – Все, любые воспоминания заархивированы и недоступны. Почему его удивляет всё, кроме этого?! *** Дей выздоравливает. Второго пика не ожидается. Нет вестей от Хора и Кая. Дей поморщился, услышав их имена. Имхе пришлось объяснить, кто они такие и каким образом тот связывался с ними раньше. - Связи… не отрезаны, - сообщает шем, колеблясь в собственных смутных ощущениях. В таком состоянии ему трудно разобраться в том, что некогда было его неотъемлемой частью, знания о которой теперь спрятаны неизвестно где. - Это означает, что они не мертвы? - Я не уверен, - произносит шем, в его немигающих зрачках отражается насыщенно-голубое небо, вереницы быстро бегущих серых облаков. Имхе видит их течение на медленной поверхности воспринимающей части вёндхо. - Ни жизни, ни смерти. Никаких сигналов. Если бы можно было быть ни живым, ни мёртвым... то это было бы с ними. - Будто кто-то убил их и перехватил кончики льену от схлапывания? Запаял их? Тот молчит. - Кто на такое способен? - продолжается Имхе. - Для этого нужно быть сильным менталистом? Саем? - Гретсен смотрит... Это он наблюдает. Он никогда не устанет искать. От него не спрятаться. Он уже на подходе. А может, и уже здесь. В этом голосе нет ужаса, как при лихорадке, одна тревожная констатация факта. - Вахрава Великая, не начинай опять… Это неправда. - Представляешь, я удалил из памяти всё подчистую, а он остался, - грустно усмехается гиена. – Он – во мне. Его не выскрести. Неправда, говоришь? *** Рокконоари, как много раз до этого, меняет повязки на свежие и чистые. Очень скоро в них отпадёт необходимость. Круглые, как монеты, корки на ранах с обеих сторон стали твердыми, сухими и не трескались. О состоянии «отводного пути» Имхе ничего не знает, потому что шем теперь мылся сам, и ничего разглядеть не удавалось. Единственное – в обтекающих его волнах крови не было, значит, пробоины в стенках успешно заросли. К алэр-тау не бывает привыкания, к нему не образуется иммунитет. С ним всё обстоит гораздо хуже. Чувствительность к определению его присутствия - притупляется. Теперь Имхе не в состоянии оценить, в какой мере то, что он видит – выдумка его воображения, а в каких случаях – последствия влияния поля. Границы стираются. Его гормоны зашкаливают. Шема приходится трогать очень часто (хотя бы для того, чтобы помочь сменить самодельные бинты), и шем не против, ему это нравится. Как и Имхе. Но из них двоих именно он находится в здравом уме и твёрдой памяти, и должен быть ответственен за происходящее. Обязан следить, чтобы события не выходили из-под контроля, чтобы не нарушались неписанные правила. В хаосе болезни и плато он наречён оставаться голосом разума и логики. И не должен походить на одержимого наркомана, каким он ощущает себя прямо сейчас. Оттого, что последнее, что он способен контролировать – это собственное неуправляемое и непредсказуемое возбуждение. Всегда готовое выполнить возложенное на него природой, с самозабвенной страстью и самоотдачей. Что и говорить, он теряется в происходящем. Он понимает свои мотивы, но мотивов шема постичь не может, и эмпатия глуха. Дею нет причин принимать его сомнительную игру, отвечать на поцелуй, и… Что и? «Это его свойство. Неотъемлемое свойство. Тогда всё обретает смысл. Зловещий смысл». Вновь возведённая после того внезапного имхиного ухода, неписанная граница между ними продержалась три дня. Однако токсическое плато отличалось большей устойчивостью. И оно взяло верх. *** «Это нечестно по отношению к настоящему Дею», - твердит себе Рокконоари, лёжа на спине и глядя снизу вверх на сидящего на нём шема. Осеннюю черноту ночи разрезает тяжёлый свет и жар костра. Они жгли его редко, использовали малочисленное топливо только на приготовление пищи. Но сегодня Великий выдр расщедрился, и аохиджит наловил из бурной речки немало щепок и веток, влекомых водой. Глубокие пляшущие тени, контуры возвышающейся фигуры, очерченные жёлтым пламенем. Ладони ящера будто не принадлежат ему, оглаживают обхватывающие его бёдра. Титаническим усилием воли он заставляет их не перемещаться на ягодицы. Выше они не поднимаются сами, боясь задеть кровавые монетки ран, спрятанные в шерсти. «Я совершенно не разбираюсь в красоте, - признаётся сам себе Имхе. – Я ничего в ней не понимаю». Черному чудовищу, захватившему всё его личное пространство, разбудившего все чувственные реакции его тела, практически невозможно сопротивляться. Их желания совпадают, и только в глубине разума Имхе тоненьким голосом вопит совесть. Нельзя пользоваться положением, нельзя! Гиена не отдаёт себе отчёта в том, что делает. Он рад хотя бы тому, что всё это происходит не днём, и больше половины деталей он разглядеть не может. Но собственный белый член, выбравшийся на свободу, он видит отлично. Скользкая, трепещущая от напряжения медуза в радужных прожилках. Имхе не знал, кто первый это начал... Начал ни к чему не обязывающие поцелуи. Впрочем, это не имело никакого значения. Потому что в тот момент, когда ящер почувствовал, что скоро своё возбуждение он скрывать не сможет и собрался своевременно ретироваться, Дей не дал ему уйти. Эмпатия и алэр-тау. Эмпатия и телепатия. Наркотический туман… Чешуя горит в тех местах, где шем решает изучающее провести руками. По плечам, по груди, по животу, по очертаниям бицепсов. Наклонившись, лизнуть отверстие уха, впитать дрожь и вздох под собой. Играть, как на натянутой до нужной частоты струне. Шем наслаждается этим. Он удобно сидит прямо на пульсирующем члене ящера и пока в этом направлении не двигается, не применяет последний аргумент. Он ждёт. - Остановись… - просит Имхе, облизывая губы. – Подумай о том, как мы будем в глаза-то друг другу смотреть, когда твоё наваждение спадёт! Неон искрится лукавым весельем. Улыбается. Так улыбается удав, который хочет съесть своего кролика. Так улыбается сладкий кролик, который хочет, чтоб его съели. И тут дракон вспоминает, что с большой долей вероятности Дей не будет помнить ничего из того, что было с ним во время наркотического состояния. - С полной вероятностью, - уточняет шем, улыбаясь ещё шире и страшнее. Его главное сознание смотрит сны. Ничего в нём не фиксирует происходящего в эти моменты. Он забудет и не вспомнит никогда, если ему не пересказать. А Имхе не перескажет ни за что. – Именно поэтому я это делаю, - гиена ложится на него приятной тёплой тяжестью. - Я забуду всё, от первой до последней секунды. Мне не о чем жалеть. Движение. Что-то влажное, горячее и нежное, проезжает по члену от основания до головки, плотно прижимая к его животу. Наслаждение прошивает Рокконоари, словно шипящая молния. Он хватает ртом воздух. Проникновения не было. Вахрава Великая, что же будет, если оно произойдёт? - Дей… - шепчет дракон. – Ты же не собираешься?… - Нет. Там ещё не зажило до конца, - снова подвижка, и Имхе слышит вздох шема, едва не перешедший в стон. Дей возбуждён не меньше его. А намного сильнее. Возбуждение поёт в крови, бьётся в венах, поднимает над землёй. Совсем немного, достаточно маленького рокового шажка, и Имхе узнает, что же Дей имел в виду, когда говорил о том, что заставит его тело парить. Дикая смесь желания, удовольствия и страха блуждает по душам эмпата. Он должен остановить это, несмотря на собственных демонов, несмотря на намерения телепата. Ради того Дея, что придёт после. - Тогда как? Я не понимаю, как это технически возможно между нами двумя. - Я покажу. Струна по имени Рокконоари звенит от очередного скольжения по его возбуждённому до предела члену. Он никогда не испытывал оргазма, но чувствует, как что-то грядёт. Что-то гигантское, масштабное, ослепительное. Из уголков глаз сами собой выступают капельки слёз. Он чувствует, что готов взорваться. И теперь понимает, как это «технически возможно». - Я не хочу… - стонет он, а тело выгибается навстречу скольжению само собой. Взгляд из полуопущенных ресниц теряет половину своей отрешённости, растворения в ощущениях, наполняется серьёзностью. Дей останавливается. Вопреки ожиданиям, фраза не была проигнорирована. - Не хочешь? – переспрашивает он так, словно не до конца способен в это поверить. - Я захочу… когда ты предложишь мне это… в истинном обличье. Понимаешь? Мне нужен тот… Дей. Всё целиком… С его болью, с его безумием и ужасом. Только тогда… Совиные глаза, круглые и удивлённо-спокойные, остановившиеся, глядят на него, не мигая. Капкан, который почти захлопнулся, внезапно раскрывается. - Хорошо. Иди. Шем слезает с него, предоставляя свободу действий. При свете костра Имхе замечает, что практически вся нижняя половина его живота залита смазкой. И лишь очень малая часть из неё принадлежит ему. Как же сильно надо возбудиться, чтобы… Он быстро встаёт и спускается к реке, в её спасительный холод и тень. Дей не поворачивает на него головы. Во тьме нависающей скалы Имхе рушится на прибрежные камни. Бурные волны, посеребрённые звёздным блеском. На этот раз стояк не уймётся сам. Ящер обхватывает член у основания. Боги, на нём столько смазки… Проводит рукой вверх и вниз, и ещё, и ещё, плотнее сжимает выпуклую головку. Задрав подбородок к чернильному небу, он представляет себе, как вместо того, чтобы отпустить его и слезть, шем приставляет эту налитую белую головку к своему отверстию, всё равно к какому, и медленно опускается вниз, закрывая глаза от долгожданного удовольствия. Какой он внутри? Каково это – ощущать себя в ком-то другом? Ни с чем не сравнимо, оттого Имхе не может представить себе это. Он может только хотеть этого. А когда шем опустится вниз до упора, полностью вобрав в себя его член и поудобнее расположив его, поёрзав, и начнёт поступательно двигаться, сладко постанывая, замирая на самом кончике и с силой насаживаясь снова, Имхе познает на практике, что такое парить. Рокконоари закусывает костяшки пальцев, чтобы не вскрикнуть, зажмуривается, слёзы напряжения снова брызгают из глаз. Оргазм настигает его. Тугая струя спермы отлетает на большое расстояние, падает в набегающие речные буруны. Громкое дыхание после. Он больше не скрывает его, отдыхиваясь. Сердце сотрясает его грудную клетку, в ушах звенит. Дождавшись, пока всё успокоится, он смывает с себя чужую смазку, сперму, и возвращается наверх. Шем как сидел, так и сидит, уставившись на огонь, набросив на плечи край плаща. Лицо его не выражает абсолютно ничего. Слышал ли Дей то, что он делал там? Уловил ли, о чём он грезил в тот момент? Не должно быть стыдно. Ведь не должно же? Имхе не знает. И не способен осознать до конца всю тяжесть обиды, которую нанёс, но понимает, что она велика. Потому что на шеме – плотный изолирующий каппа. Нанесённый только для того, чтобы эмпат не догадался, что внутри. От нахлынувшего стыда не спрятаться. Как бы он ни поступил, всё выходит боком. Ничего. Скоро вернётся Дей, которому не до телячьих нежностей. Который будет саркастичен и горд, будет горько усмехаться, язвить, ехидничать и глумится. Нарываться на неприятности и упиваться ими. Вернётся тот невыносимый Дей с толстенной, непробиваемой шкурой, эффективно защищающей его от любых нападок окружающей среды. Рокконоари подсаживается рядом. Гиена роняет голову набок, на подставленное алое плечо: - Уже завтра, - сообщает он неживым голосом. – Закончится. *** Диагностическое заклинание распадается, прекращает свою работу, не тянет больше из ящера ни капли магии. Дей в полном медитативном сосредоточении, совсем как когда слушает кровь Вахравы. Наркотическое плато пройдено, весь токсин прореагировал и самоуничтожился. Белая башня сработала на славу. Воспоминания извлекаются из запечатанных сот, разархивируются, располагаются на прежних местах. Всё возвращается, затирая последствия недавних дней. Имхе чувствует нарастающее присутствие привычного ему вёндхо шема. Мощное, подавляющее, эмоциональное, уверенное в себе. Злобное и неустающее. Пробуждение занимает несколько часов, и ящер, конечно, упускает тот миг, когда оно завершается. Сенсоры сканируют местность, обновляя картину за какую-то долю секунды. Вычленяя важнейшее. Имхе не удаётся первым нарушить тишину. Ни поздороваться, ни поздравить с выздоровлением. А шем лишних слов не тратит. - Что здесь произошло? – Налла-пама сверлит дракона очень внимательным взглядом. Тревожным и разозлённым. – Точнее, что произошло с тобой? А он-то гадал, что он скажет сначала. Поблагодарит? Нет. Дей начнёт ругаться. - Со мной как раз ничего. - Врёшь. Он вдруг чувствует, что талслу подбираются вплотную к границе его биотоков. Смотрят сквозь них внутрь, улавливают что-то. Теперь это не тревога. Кое-что похуже. Словно самые плохие его ожидания внезапно оправдались. Сердитость шема осекается и исчезает. - О боги, зачем ты это делал?! – обвиняющим шепотом сокрушается Дей. - Что… что именно? – холодеет Имхе. Эмоции из обвиняющих плавно перетекают в сострадание. - Вся твоя магия и атма… И что за чёрт стался с кйондой? - Я правда не понимаю, о чём ты, - отзывается тот. Предчувствия были самые мерзкие, самые кошмарные. Дей выдыхает, чтобы успокоить порыв, опускает голову. - Ладно. Это уже моя забота. - Всё настолько плохо? - Ты не умрёшь от этого, - отрезает шем холодно. Тема закрывается по обоюдному согласию. Имхе слишком страшно что-либо знать, тем более, что сам он исправить ничего не сможет, а Дей раздражён новой свалившейся на него проблемой и предпочитает не вдаваться в подробности. Отправляется тестить своё далеко не до конца восстановившиеся тело на небольшой прогулке по окрестности. - Ты что-нибудь помнишь? – спрашивает Рокконоари по возвращении. Гиена усаживается рядом, утаскивает из миски последний кусок холодной рыбины. - Не уверен... Всё довольно смутно. Пожалуй что ничего. Стоит ли напоминать ему о Норе Шьян и данном обещании? Если он расскажет о призраке и о том, как попросил её помощи и чем заплатил... Дей его злобно сожрёт. Он и так сверлит его колючим подозрительным взглядом. Видимо, естественным путём получить повреждения, которые сейчас у Имхе, не так-то просто. Лучше смолчать про Нору. - Ты не помнишь только то, что было во время плато, когда твой разум избавлялся от яда? - уточняет Имхе. - Или до этого тоже пусто? Шем мельком, но должен был увидеть призрака. Да и не только это там случилось... Что, если талслу ему разболтали? Задумчивая пауза заставляет дракона понервничать и приготовится к худшему. - Нет... - тянет Дей. - Кажется, у меня было типичное бредовое состояние. Какая-то невразумительная ерунда, я даже не могу припомнить как следует телесных ощущений. Но вот ты постарался испортить себе жизнь на славу, как я погляжу. - Неужели мне нужно было оставить тебя умирать? - горько, почти обвиняюще вопрошает Имхе. Неужели он не испытывает и толики благодарности за то, что для него сделали? Дей опускает взгляд и решает не отвечать. Имхе надеется, что ему всё-таки стало стыдно хоть немного. Щиты подсмотреть не дают. - Я видел то, что не должен был, - аккуратно произносит ящер. - Это было неизбежно. Мне приходилось и эээ... диагностическое... Аохиджит отлично понимает, о чём он. С этим, наверное, можно только смирится. - Ну и чёрт с ним, - решает Дей сумрачно. - Ты оставишь всё, как есть? - уточняет кайлихири. - Зачем? - Тебе так не комфортнее? - Нет, - холодно говорит он после непродолжительной паузы. - Разве теперь есть смысл притворяться и что-то скрывать? Ведь ты скрыт сам, целиком. Когда никто на тебя не смотрит и не пытается подловить, разве ты не можешь быть самим собой? - Ты ничего не знаешь, ящер, - удивительно, но на этот раз «ящер» в его устах прозвучало почти как оскорбление. - Я этого не хочу. Что значит - самим собой? Ты знаешь, каким я должен быть? - Я не считаю, что это трусость, если ты об этом! Я не это имел в виду, поверь. На тебя и так давили, так насколько это было бы сильнее, если… Дей, сверкнув на него глазами, раздражённо шипит: - Почему-то все вокруг считают своим долгом заключить меня в рамки своих представлений о том, кто я такой. Демон? Удуг-ул? Шлюха? Вор, укравший импланты? Может быть, хватит? Рокконоари уже от всей души скучает по тому молчаливому, неагрессивному и отзывчивому шему, которым тот был раньше, во время болезни. Имхе ёрзает. Дей так и не ответит? - Я имел в виду лишь биологическую составляющую, - тихо роняет Рокконоари, приготовившись стойко выдержать следующую тираду. Всё равно дальше слов Дей никогда не зайдёт. - Только потому, что я так долго возился с... ранами, мне захотелось узнать. Нельзя, да? Дей закатывает глаза и отвечает резко: - Всё восстановится "по умолчанию". Больше в это не лезь, дракон. Ясно? Нахмуренный шем придвигается неуютно близко, беззастенчиво используя свои устрашающие и подавляющие тактики. Пробует запугать. - И если снова поднимешь эту тему, то внушением не отделаешься, я это обещаю. Кайлихири заставляет себя не поддаваться, не замирать овечкой на бойне, и не бояться. Как бы Дей не ярился, он не сделает ящеру ничего плохого. Рокконоари собирается с духом и поднимает кисть, чтобы коснуться самой ближайшей ниспадающей пряди, сбоку от шемово лица. Заученным, не раз повторённым жестом пропустить её между двумя пальцами, в полной мере ощущая её необычную текстуру. Дей моргает. Удивление. Давление спадает, его намерение рассыпается, он перестаёт наседать. Он озадачен и отступает. Сам хватает случайную прядь, проводит по ней, инспектируя, пробуя понять, что стоит за жестом, пробуя раскусить, что хотел сказать этим ящер. Рокконоари непроизвольно улыбается, видя замешательство в его округлившихся глазах, по стечению обстоятельств находящихся так близко от него. Это смотрится… бесподобно. Слегка прищурившись, словно что-то заподозрив, Дей, не отрываясь от Имхе, неуверенно поднимает руку и медленно проводит пальцами по полоске шрама, где его так много раз, и по обоюдному согласию, вылизывал, ласкал пирсингованный язык Рокконоари. В по-доброму ироничном золоте чужой радужки - подтверждение шемовым опасениям. Дей понимает, что пропустил очень много. Сглатывает. Это стоило того, чтобы Налла-пама, наконец, заткнулся и перестал язвить. - Тебе всего четырнадцать лет. - И что? Ты, между прочим, на шесть пальцев ниже меня в холке. И на сколько лситов весишь меньше? На семнадцать? - Лайеллины кости, Имхе! - с непередаваемым выражением моргает шем. - Ты продуцировал щит алэр-тау. Периодически. Наблюдает, как у аохиджита непроизвольно дёргается щека, и тот резко отворачивается. - И… что было? - Ничего. Дей бросает на него подозрительный взгляд. Поглядывает оценивающе. - Ладно. Всё-таки решает поверить. Или делает вид, что поверил. Кайлихири едва заметно вздыхает с облегчением. - Я рад, что ты выжил, - говорит он. Тянется и обнимает шема, в точности, по его словам, как подушку, беззастенчиво прижимаясь всем телом и с наслаждением зарываясь носом в растрёпанную гриву. Не забывая при этом быть осторожным – едва затянувшиеся раны побаливали, но он за это время уже так навострился избегать этих участков... Когда ему начал нравится его естественный запах? Он бессовестно пропустил этот момент. Гиена не думает его отталкивать или возмущаться. Беззлобное хмыканье того, кто смиряется с происходящим. Рокконоари готов поклясться - несмотря ни на что, ему нравится это открытое проявление чувств. Дей кладёт ладонь на обнимающие его руки, соединённые на груди. - А уж как я рад… - Не ругайся больше на меня. - Не буду.