Ведь нет защитников тебе

*** В кабинет, обшитый тёмными, резными деревянные панелями, входит ректор хамру Мантикоры – адар Делун Чонгон. Упитанный саврасый майконг лет пятидесяти, в однотонной тунике и узорчатом синем кафтане поверх. Одежда удобная для прямохождения, сшита из дорогих, гладких и тёплых лайвахирских тканей, со множеством вычурных пёстрых вставок. Сразу видно – не предполагается, что индивид, позволивший себе купить такое, собирается передвигаться на четырёх. Нет, только на личном породистом транспорте. Разве не мог он себе это позволить? Мог и позволил. Мой пустой желудок решает наперёд поприветствовать вошедшего заунывной китовой песней. Старший шем кафедры, Аджитт Перрушотам - ящер с серовато-коричневой чешуёй - сидящий на высокой подушечке за письменным столом напротив, бросает на меня странный взгляд. Конечно, недоволен, но за такие выверты своего организма я ответственности не несу. Тем более, как менталист высокого уровня, по концентрации биотоков на поверхности он отлично видит, что последний раз что-то слопать мне посчастливилось примерно сутки назад, и не досыта. Обмен приветствиями. Ректор располагается у камина в шаре лайвахирского кресла, набитом распушенной шерстью, и протягивает к огню озябшие лапы, унизанные магическими кольцами. Слава Вахраве, источник тепла располагается слева от стола главы кафедры шемов, и Аджитту не приходится изворачиваться, чтобы вести разговор лицом к лицу. Да и мне не приходится. Я сижу на скользкой подушечке для посетителей спиной к двери и вижу их обоих. Деланно уязвимое место. Чтобы посетитель чувствовал себя некомфортно? По ногам продирает сквозняк из коридора, проникая в щель под тяжёлой дверью. Разговор будет обращён ко мне, но в большой степени это представление для ректора. Он выслушает все доводы и решит. Выждав положенную культурную паузу, Перрушотам откашливается и начинает. - Ну что ж, мы можем приступить. У меня есть отчёт, любезно предоставленный твоим непосредственным ментором, мастером Тайко. Он обследовал твой вёндхо на ошибки функционирования и произвёл оценку состояния талслу. Он встряхивает в руке пару небрежно скрепленных листов, и также небрежно исписанных. Тайко всегда как будто нехотя тратил на меня своё драгоценное время. - Так. До посещения Нью-Хайклоу у тебя было 36 талслу, из них четыре плотных. Все они подверглись воздействию чужеродной агрессивной среды людской колонии. Из неплотных 32-ух щупов безвозвратно отмерло 18 штук. Из оставшихся – десять до сих пор находятся в критическом, нефункциональном состоянии и ныне заключены в искусственные защитные оболочки, экранирующие их от окружающего информационного фона. Путём нехитрых вычислений у нас остаётся всего четыре талслу. Адар Тайко сообщает о том, что они очень слабы и совершенно не способны на ментальные атаки - то есть их функции редуцированы до уровня банальных канну. Они могут лишь воспринимать информацию, да и то, слишком сильный поток их повредит. Шкурки на них не выращены полностью, и, следовательно, они пока весьма уязвимы. Также, из-за общей усталости вёндхо, четыре плотных талслу тоже не способны на прежнее взаимодействие с материей и телекинезом не обладают. Я что-то должен сказать? Как-то прореагировать на эти констатации фактов? Ректор, наконец, убирает руки от огня, глядит на меня с нечитаемым любопытством. Сочувствия в его взгляде, как и во взгляде Перрушотама, я не вижу. Неужели им лишь интересно, как я себя поведу? До какой степени это способно меня ранить? Как изощрённо уничтожит мою чувствительную гордость? - Вердикт мастера: утерянные талслу и их способности не подлежат восстановлению. Рубцы на вёндхо будут препятствовать возможному развитию и выращиванию новых пар щупов. Максимум, на что стоит надеяться – что выживут те четыре слабых талслу и придут в себя хотя бы двое плотных. Тайко считает, что тот десяток, находящийся в промежуточном состоянии, тоже ждёт участь отмирания. Но я не веду себя никак. Ни одна лицевая мышца не шевелится ни на миллиметр от позиции «обычное выражение моей некрасивой морды». Я не буду вас радовать. И сижу на жопе ровно. Скрыть в таком состоянии своих чувств я бы не смог. Так что я на самом деле ничего не ощущаю. А они не понимают, что я сейчас как валенком по башке стукнутый - мне в душу будто вкатили слоновью дозу новокаина и она не рассасывается уже столько месяцев подряд... И вряд ли в будущем что-то изменится. Аджитт откладывается бумаги в сторону, подпирает подбородок кулаком. Я не могу понять, почему он хочет моей смерти – но мои обнажённые, открытые всем ветрам талслу видят гораздо больше, чем раньше. - В итоге мы получаем неутешительную картину. Твои способности вследствие болезни не превышают способности какого-нибудь нехамрового шема с врождёнными парными канну, восьми штук в совокупности. Правильно. Я не удивлён. Разве могло сложиться иначе? Память Лалуты о моменте моего возвращения сюда весьма красноречива, болезненна и напоена затаённым гневом. *** Дею, видимо, выпала очередь выходить в числе последних. Прочие встречающие давно удалились вместе с прибывшими студентами. Даже дежурные саи-лекари вышли, посчитав, что их присутствие не обязательно. Тем более что все предыдущие моменты перехода они просидели без дела. Вообще, всегда обходится без эксцессов, но их всё равно обязывают находиться здесь, таковы правила. И скучающих городских ташей, следящих, чтобы ненароком не высадился подлый человеческий десант, тоже след простыл. В полупустом зале остаются лишь служители Чарлайны, поддерживающие окно портала, да худая лисичка, комкающая в руках изношенный зимний тулупчик. Высокий его воротник из серовато-бежевой овечьей шкуры обтрепался и поник от уличной влаги. Мориса и Нельг не пропустили на территорию Мантикоры – толпой встречать никто не разрешит, иначе тут организуется настоящий базар из друзей и родственников. Цветовая судорога проходит по грязно-фиолетовой, натянутой плёнке портала, и предыдущий мир выплёвывает в этот чёрное существо, которое тут же, ни сделав ни шагу, тряпичной игрушкой валится на пол. И пространство взрывается от невыносимой боли, беспорядочно ретранслируемой во все стороны. Льену взвывают сиренами, по их вмиг натянувшимся струнам прокатывается острое нервное электричество… Вёндхо передёргивает, Лалута морщится, но выдерживает. Дей перекрыл клапаны со своей стороны, но они не способны удержать всё до последней капли. Чувства и беспорядочные эмоции сочатся по направлению к спутникам, как гной из раны. Все уже в курсе, что произошло что-то страшное. Почему предыдущие ученики возвращались от лайвахири как ни в чём не бывало, а с Деем… такое? Это страшно, особенно для той, кто умеет видеть материю вёндхо. Плещут выпростанные сенсоры, ободранные до костей, они мечутся по залу безумно и бездумно. Окровавленные, вместо привычной прозрачной синевы, неуправляемые, извивающиеся от боли. Судороги, агония протыкаемого насквозь тупой палкой осьминога. Фиолетовая кожа идёт пятнами, щупальца бессильно накручиваются на неумолимую палку, а внутренности продавливаются всё сильнее и сильнее. Пока не раздавит. Беззащитное животное… не умеет плакать. Но ему больно точно также, если не больше. Лалута накидывает на себя прочные щиты, один за одним, защищаясь от чужих пробивающих ощущений, как будто натягивает и запахивает на себе несколько шуб и жупанов, сопротивляясь напору адской студёной метели, чей колючий снег режет сощуренные глаза путника. - Где все шемы?! Саи, наложите какое-нибудь колдовство! – кричит Лалута во всю силу лёгких, срываясь с места и подбегая к гиене. – Позовите кого-нибудь на помощь! Вы, удирающие монахи! Великие боги, что с ним произошло? Чья злая воля устроила это? Когда Лалута узнает это, она поймает виновного, будет пытать и мучить его. Никто не смеет вредить акил-хокаси. Но сейчас – что она, бедная лисица, может сделать для него? Быстро приближающееся дыхание смерти холодит лохматый затылок. Смерть аккуратно дует на огонёк, играючи треплет его. Но ничто не мешает ей лишь слегка увеличить поток, и тогда огонь согнёт в горизонтальную линию и обратит в дым и запах. Восемь щупалец лисицы не могут прикоснуться к истекающему кровью разуму или утихомирить изодранные талслу, они из-под щита-то выползти не имеют возможности из-за такой интенсивности поля. Чарлаины сбиваются с ритма песнопений, портал изменяет форму, словно лист бумаги, который кто-то ухватил за уголок и намеревается согнуть пополам. И, будто в критическом, необдуманном рывке, сквозь искривлённую плоскость в план Вахравы прорывается последний участник перехода – молодая кайлихири с тёмно-коричневой чешуёй и кожаным венцом на шее, ближе к затылку. Пятерка чарлаинов, ударенная ментальной волной, теряет остатки концентрации, и проход окончательно складывается, скомкивается в бордовый шарик и исчезает. Ящерка, сразу угодившая в такую громкую и ужасную ментальную метель, не теряется, будто знала о том, что её здесь ждёт. Подбегает к Ерден и помогает развести скрюченные болью деины руки в стороны, чтобы он вдруг не располосовал когтями голову и лицо в попытке утихомирить разрывающийся на части вёндхо. Его тело наощупь из-за сведённых мышц больше походит на деревяшку. «Без щитов? Так близко?» – поражается ей лисица. С изумлением видит, как сжавшееся и уплотнившееся, насыщенное биополе девушки отражает атакующие его волны. Далеко не каждый так может. Она чувствует и не боится прикасаться к Дею. Разве другой на её месте не убежал бы, сломя голову, от источника такого опасного излучения? И в этот момент она вспоминает, где видела её. На прозрачной панели, зависшей посреди бескрайнего космоса, твёрдо стоящей напротив армии призраков. Так же, как остальные спутники, она бросала свой вызов нескончаемой и неизвестной рати, угрожающе пуша и раздувая кожаное обрамление вокруг шеи. - Он использовал их снаружи, - вдруг раздаётся голос издалека. Он приближается. В нём почему-то совсем нет беспокойства. - Начинается саморазрушение вёндхо. Обвал структур. Хотя вряд ли сейчас он это осознаёт… В зал входят трое. Судя по нашивкам, говоривший - старший ментор-шем. Двое других – сай и ещё один менталист. Они идут так, словно никакого урагана чужих страданий тут нет. Будто никому не плохо. Будто так и должно быть. Словно они раздавили подопытное насекомое и глядят, как оно мучается, волоча по стеклу внутренности из лопнувшего зелёного брюшка. Кайлихири оглядывается на них, почему-то подозрительно хмурясь, Лалута тоже автоматически проникается подспудным подозрением к идущим кахири. Ящерка наверняка знает что-то, неизвестное ей, но и без этого лисица не привыкла ожидать от высокопоставленных, уверенных в собственной безнаказанности мужчин чего-то хорошего. Глаза Дея крепко зажмурены, чтобы никто не мог в них посмотреть, челюсти крепко стиснуты, когти намертво зафиксированы в пазухах неизведанными физическими механизмами. Он пытается справиться, но это бесполезное занятие. Такая боль не утихает, от неё не отгородишься и не привыкнешь. Ящерка, глядя исподлобья за остановившимися в двух шагах менторами, закрывает гиену собой, растопырившись сверху, и утробно рычит со свистящими пошипываниями. В детстве никто не учил Лалуту стоять за себя, давать отпор при малейшем приближении опасности и чужого нахальства. Научиться этому впоследствии стоило многих трудов и многих лет, пока она, наконец, не разрешила себе преступить ошибочные нравоучения, свойственные пораженческой социализации - изобретённой специально для женщин. Ведь истина проста: никто не тронет тебя не потому, что ты безропотный и безобидный, а лишь потому, что ты злобный и врежешь в лоб за малейшую мелочь. Этой кайлихири, едва достигшей совершеннолетия, с наставниками повезло больше. Окажись перед ней сам дуумвир Оксен Странник при параде, она бы не сдвинулась ни на волос и не убавила бы громкости рыка. - Вы здесь, чтобы убить его или помочь ему? – холодно осведомляется Ерден, кладя ладонь на рукоять карликового ханджара в подмышечных ножнах. Старший шем усмехается: - Мы здесь для того, чтобы обезопасить от него Дитхизин. Никому не понравится, когда ему так долбят по башке чьи-то неприятные эмоции. Мы соорудим временный кокон вокруг его разума, упихав внутрь все талслу. Времени действия будет достаточно, чтобы успеть отвезти его подальше от населённых пунктов. - Хороший метод убийства. Под названием «мы ничего не делали, он сам сдох», - подмечает лисица. - Бездействие лишает жизни не менее эффективно, чем действие. Её слова успешно игнорируют, словно это птичка на ветке что-то прощебетала. - Расступитесь хоть немного, - командует шем. – Для выполнения процедуры нам нужно место. Девушка и женщина переглядываются и отступают, впрочем, не прерывая физического контакта с гиеной. Старший шем просовывает через отверстия в ментальных щитах свои щупы и начинает усмирение, используя различные психические волны варьируемого давления. Он пробует заключить беснующиеся сенсоры в изолирующую оболочку. Окровавленные змеи пляшут, обдираясь ещё сильнее о пространство, сенсоры адара создают мелкое, полукруглое сито поля, отгораживая их и постепенно это сито расширяя, чтобы туда попали все талслу. Не получается. Выстраиваемая изоляция раз за разом прорывается, не успевая сомкнуться, его сосредоточение уплывает, не поспевая за скоростью. - Адар Перрушотам, вам нужна помощь? – встревоженно наблюдает за его манипуляциями второй шем. - Я… трачу силы, чтобы их собрать в один клубок… а на фокусировку уже не хватает времени, они вырываются и рассыпаются. Скользкие, без шкуры-то… - Я обеспечу фокус, - коротко кивает тот и выпрастывает свои щупы на подмогу. Старший снова продуцирует плотную сеть и начинает сгребать полупрозрачные, длинные отростки. Второй держит края, смыкая их и поддёргивая, чтобы оттуда ничего не вывалилось. В конце концов они почти сводят купол в одной точке, и вот теперь возникает очередная проблема. - Что за чёрт… теперь не хватает мощности… - бормочет Перрушотам, пыхтя от напряжения. - Теперь ясно что откуда бралось, когда этот шибзик обрабатывал массивы данных и старые архивы… Память тяжёлая. - Нужен третий шем? – буднично, почти безэмоционально отзывается Ерден, сидя на полу, а чёрные глаза её злы и колючи. Ментор смотрит на неё неприязненно: - Да что ты тут сможешь! Как лайварихи – третья нога… Купол лопается, как мыльный пузырь, обдавая всех в зале концентрированной болью, шокируя успокоившиеся было рецепторы. Сай падает на четыре лапы. Его ограничивающее заклинание на стенах зала становится видимым и раздаётся в стороны, идя трещинами. Он стонет и с трудом выравнивает его, заживляя разрывы. - Разве ты такое умеешь… - шмыгает носом второй шем. Интересная реакция на ментальный удар – сопли. - С восемью канну, если не ошибаюсь? - Четыре плотных и четыре обычных талслу, - поджимает губы Ерден. Оппонент хочет что-то возразить, но старший одёргивает его. - Покажи, - в полуприказном порядке бросает он адари. Она делает оболочки прозрачными и подносит все восемь к самой поверхности. Перрушотам придирчиво осматривает метод заточки, несмотря на то, что они стоят посреди бушующего океана предсмертных эмоций. Лалута держится из последних сил, чтобы не наорать на них, чтобы они поторопились и перестали болтать. То, что перепадает ей через неплотно прикрытые заглушки на льену, сводит с ума. С тем, кому она поклялась служить и следовать, происходит самое ужасное и непоправимое, а они… враги. Окружили его, а их тут всего две маленькие слабые против всех. Говорят, лисы очень хитрые. И, главное, умные. Ящер Перрушотам моргает третьим веком. Увиденное его удивляет, и, скорее всего, не в хорошем смысле этого слова. - Как погляжу, это он тебе заточил, - заключает шем. Такого можно добиться, если срезать слой за слоем непрерывно в течение дней шести. Кропотливо. Терпеливо. Не каждый шем способен так сосредоточиться, и на такой долгий срок. Требуется много усилий, и редко кто за такой медленный темп вообще берётся. Игра не стоит свеч. Обычно всё быстрее и больнее, никто не церемонится. Главное, чтоб зажило потом, и ладно. - Стягивай мою сетку, лисица. Синтезировать такое прочное поле ты не способна. Адар Бингвен, участвуй в плетении и продолжай фокусировать. Лалута без колебаний вытягивает свои талслу в самый эпицентр вихря и присоединяется к менторам. И теперь видит ясно. Вёндхо Деймоса… будто распадается на части. Отмирает кусок за куском. Заброшенный серый улей из прожёванной целлюлозы пожирает пламя. Да и без пламени – он такой хрупкий… Кривясь от отголосков, бомбардирующих всех и вся, трое, как пауки, оплетают коконом несчастного кахири. Когда края сходятся и выдерживают внутренние подвижки заключённых внутри щупалец, Перрушотам запечатывает его, накрепко спаивает высовывающиеся, растрёпанные концы швов. Менторы выдыхают с облегчением и разворачиваются, чтобы уйти отсюда, наконец. И тут прежде молчавшая девочка буквально взрывается. У неё очень странный акцент, слова она произносит, используя часто не тот тон – повысительный вместо понижающего, и наоборот; беспощадно путает гласные и проглатывает согласные, словно она вечность не говорила на этом языке и забыла, как он звучит. Но разобрать, что она говорит, можно. Голос у неё поразительно громкий и звонкий. Проигнорировать её нереально – даже таким снобам, как эти адары. - Стоять! Вы отлично понимаете, что без квалифицированной помощи он погибнет! Всё отомрёт у него в голове нахрен! Вам наплевать! Когда исчезнет ваш кривой кокон, его снова выплеснет в реальность. Ему же больно именно от того, что он с ней соприкасается! С ним должен находиться кто-то, кто будет поддерживать изолирующий слой и днём, и ночью! Они останавливаются. Старший ментор пронзает её самый недобрым и нахальным из своих взглядов: - Это не наши проблемы. И маленькие девочки не должны грубить старшим. - Ах, не должны?! – взвизгивает она ещё громче, распрямляясь и не стесняясь своей наготы. Она вся кипит изнутри, будто начинённая подземной лавой. - А ну иди сюда, бессердечный убийца, и набей мне морду! Что может быть достойнее – унизить того, кто слабее тебя? Аморальный ты тип! Лалута теряет дар речи. - Мерзавка, - выплёвывает оскорблённый адар, почти рыча, и хлёстко бьёт по воздуху своей щупальцем, метя в неё. Он должен заставить её заткнуться и отплатить за сказанное. Лисица споро отбивает летящую телекинетическую оплеуху, достаёт ханджар и встаёт в стойку. - А давай-ка на кулачках, мистер? – не сдаётся заведённая ящерка. - Что, кишка тонка? Много сил да ума не надо, чтоб поколотить безоружную девчонку, у которой полный череп дырок насквозь! - Напрашиваешься. Тебя следует проучить. Но марать об вас руки никому из нас не хочется. Адар Бингвен и сай понимают намёк. Шем резко выбрасывает талслу, целясь в менталистку, а сай варганит простенькое «воспитательное» заклинание и кидает им в тёмнокожую кайлихири. Ослепляющая вспышка, порыв ветра, грохот разряда статического электричества прямо в помещении. Дым и пар, стелющиеся по гранитному полу. Бингвен понимает, что ушиб сенсоры вовсе не об лисицу. А об только что с таким трудом возведённую удерживающую сетку. Испуганно отдёргивает их и отступает на пару шагов. Молится – только бы не лопнуло. В рассеявшемся дыму проявляется фигура стоящей девочки, скрестившей руки на уровне лица. У ног её пролегает глубокая черта, выплавленная или вырезанная в граните, отделяющая атакующих от них. В зале резко пахнет озоном и неполяризованной шайе. Грозно колыхается раздувшийся кокон, идёт крупными, угрожающими трещинами. Аура Перрушотама бледнеет, он нервно смотрит вверх: - Сука, да что с ним такое… - Это существо пытается их защитить даже будучи без сознания как такового. Остаточными рефлексами. Как умирающая мать, - впервые подаёт голос сай. На удивление, это оказывается адари, просто в мужском платье и с грубыми чертами лица. - Не пой ему дифирамбы, - одёргивает коллегу старший. Теперь в центре внимания оказывает ящерка. – Удар голой шайе, надо же. Что это за девчонка? Как она указана в списках? - Беженка. Удостоверение есть. - И больше ничего? Сай отрицательно качает головой. - Кайлихири, ты пойдёшь с нами, - решает Перрушотам. И имя-то не спросил. Ящерка заносчиво и рассержено хлопает кожаным воротником, пронизанным лучами тонких костей, не считая должным его теперь раздувать для таких кахири: - Идите на хуй, господа! Находилась уже со всякими, вся голова из-за вас, работорговцев, в дырках, да пизда разъёбана. Да я лучше помру, чтобы ещё раз оказаться в обществе вам подобных! Я от Дея никуда не отойду! - Она никуда не пойдёт с вами, - произносит Ерден с ледяным, застывшим бешенством в середине груди. Её словами можно забивать гвозди, а нахмуренными бровями – их выдёргивать. - Что вы мне сделаете, а? – с презрительной и горькой иронией продолжает темнокожая. - В тюрьме запрёте, да пороть станете? Проходила я это, как же, не напугаешь! Ведь это так прикольно – пытать детей! - Дей, между прочим, технически тоже считается ребёнком, - цедит лиса сквозь зубы. Ауры менторов попеременно краснеют и выцветают, кроме, естественно, застывшего в бледных тонах старшего. Набрасываться на слабейшего всё-таки подло, а реагировать на поддёвки девочки из гетто – всё же ниже их дворянского достоинства. - Если она по правде не намерена отходить от Налла-памы, мы её с лёгкостью найдём в любой момент, - произносит Бингвен. - Что ж, пусть будет так. - Я вижу, что вам не в новинку нападать на тех, кто гораздо ниже по рангу, - Лалута бесстрашно ловит взгляд Перрушотама. - Но хоть капля благородства и совести в вас сохранилась? Покажите мне, как создавать кокон. Как продуцировать изолирующее поле. - Тебе? – фыркает тот. Она его почти рассмешила. - Гулящей женщине, которая на старости лет решила удариться в шемы, и по-прежнему ничего из себя не представляет? Разве этот горе-монах не учил тебя щитам? - Нет. Он больше учил меня, как бороться с такими, как ты. И с саями. Преимущественно ножичком, - она подкидывает ханджар так, что он переворачивается в воздухе пару раз. Она его ловит, не глядя. - У тебя ничего не получится, даже если я покажу. - А ну, показывай, дедуля, чего испугался? – снова встревает ящерка. – Боишься, что она всё-таки сможет повторить, и у Дея появится шанс не помереть, как лайвахири паршивый? Шем глядит на своего собрата, скрючившегося на полу: мышцы его перестали быть таким напряжёнными, а процесс распада приостановился и уже меньше походит на сходящую с гор лавину. - Ну и друзья у тебя, Налла-пама. Бандиты с большой дороги. И, выудив готовый комплект из глубин памяти, он посылает Лалуте концентрированный обучающий сен-образ. - Разберёшься – твоё счастье, - и добавляет, неприязненно глядя на хади: - Везёт же сучёнку на природных магов… Да на тебе, по-видимому, его удача и закончилась. *** Кабинет старшего ментора кафедры шемов. Дерево, которым обшиты стены, кажется тёплым, но на деле потемневший от времени лак, покрывающий его толстым слоем, -холодный и неприветливый, несмотря на растопленный камин. Весенняя дитхизинская сырость. Ректор Чонгон скидывает кафтан сушится, вешает его на ширму из натянутой на раму тонкой кожи, отделяющей жар огня от остального пространства. Аджитт пьёт услужливо принесённый каким-то студентом травяной отвар из фарфоровой пиалы. Руки сложены на коленях, я терпеливо жду своей участи, как подсудимый в клетке, окружённый стражей и несправедливыми, пристрастными присяжными. Мою неподвижность и молчание ректор с шемом не расценивают как покорность, поэтому она их скорее беспокоит, чем внушает мысли об успешном подавлении одной личности посредством другой. До меня доносится тихий шёпоток мыслей. Шифровальный канал сен-образной связи, протянувшийся между ними двумя, точно призрачный рукав, периодически тускло посвечивает тёмно-красными передаваемыми сообщениями. Порции информационной «краски» лениво курсируют по этой линии, защищённой от вторжения посторонних, как капельки крови по полупустому сосуду. Никто её не должен видеть. Но я, обострившимися, ободранными чувствами – вижу. Мне всё больно, всё слишком громко и слишком ярко, всё лупит по воспринимающей сердцевине. И то, что должно было быть скрытым, проявляется в моей новой реальности, точно изображение на дагерротипе. Мои глаза режет этот откровенный, пронзительный свет – выставленные на него тайны никогда не приносят облегчения. «Вы предупреждали, что он будет злиться или беситься, - передаёт Чонгон. – И отвергать вердикты адара Тайко, лишь бы остаться здесь; доказывать, лишь бы его не посчитали безнадёжным. А ощущение такое, будто он уже всё знает». «Я понятия не имею, почему он не протестует, - отвечает Аджитт. - Он не похож на того, кого увечье доконало, уверенности стало едва ли не больше, чем было. Но, так и быть, соглашусь с вами - он изменился и повзрослел. И больше не похож на ребёнка. Он словно поглядел туда, куда детям глядеть запрещено». «Мой нос чует немного больше вашего, посему уточню: он физически достиг половозрелости. Попробуйте выбить его из колеи. В любую сторону. Пусть он либо закроется, либо раскроется, но выведите его из равновесия. По его ауре все переживания будут отлично видны, как на ладони». «А вам не кажется, что он способен нас слышать?» «Нет. С чего бы это? - лёгкое удивление. – Опять же – посмотрите на его биотоки, если сомневаетесь. После того, что мы говорим о нём, не должен ли он был рассердиться? Как видите, никаких признаков. Значит, всё в порядке». - Точность расчетов осталось вроде бы прежней, но время задержки увеличилось на двенадцать миллисекунд, - говорит Перрушотам вслух. – И, кстати, насчёт твоей работы на кафедрах… Пока ты восстанавливался, тебе нашли замену. Ты рассортировал архивы и теперь в них не составляет труда разобраться, а с расчётами эти двое новичков прекрасно справляются уже два месяца без нареканий. Ноль эмоций. Он сверлит меня взглядом, ища какие бы то ни было их проявления, и не находит. Будто он только что сообщил мне, какая погода за окном, а не новость о том, что с этого момента я лишён единственного официального заработка. Что весьма печально на фоне того, что денег у нас не осталось даже на то, чтобы перекусить чем-нибудь завтра. Хладнокровные демонические глаза не напугать и не поколебать их в меру осознающе-воспринимающее, ровное выражение. Вы не сможете ударить меня больнее, чем уже ударила судьба. Я готов ко всему. Если вы скажете, что дуумвиры приказали завтра подать меня печёным под кисло-сладким соусом, я вряд ли дрогну или удивлюсь. Я – разменная монета, бесполезная пешка, и мне всё равно, что вы решаете на мой счёт. Вы думаете, что лишив меня работы, обрекаете на голодную смерть. О нет. Вы всего лишь толкаете меня на кровавую дорожку заказных преступлений и убийств. В тень. А если умный кахири начнёт продумывать планы для мафии, ничем хорошим это не обернётся. Конечно, не дитхизинском мафии – я уверен, нужные люди постарались, чтобы мне и там были не рады. Но я найду, где прибиться. Я найду, как выгрызть из чёрствого каравая этого мира кусок послаще для себя и моих подопечных. Вы просто не оставляете мне выбора. Вы даёте мне аусвайс на пересечение моральной границы. В тот момент, когда речь заходит о выживании, рассуждения о нравственности дохнут в корчах. Раненый зверь бьётся больнее, отчаяннее и эффективнее всего. Почему вы забываете об этом? - Мне должны выплату за последний расчётный месяц. Я её получу? Перрушотам едва ли не дёргается от моих сугубо прагматичных, сухих слов. - Как предусмотрительно с твоей стороны. Да, ты получишь. - Тогда вам следует написать соответствующее распоряжение, с которым я обращусь в канцелярию. Иначе мне ничего не дадут. - Хорошо. Я напишу его прямо сейчас, чтобы не забыть. И чтобы я не маячил больше здесь, выпрашивая свои долбанные седи. Магическое перо скрипит по бамбуковой бумаге. Одной проблемой меньше. У нас будет сегодня ужин, и мне не придётся никому отдавать свою порцию из-за того, что кому-то она нужнее, а я могу потерпеть. «Кстати, - внезапно оживает адар Делун. - Есть же операции по сбивке «корки», которая образуется на месте отмерших сенсоров и не даёт вырастать им заново». «Процедура слишком дорогая и сложная. Тем более, что ситуация с его вёндхо особая, и Тайко посчитал «корку» неоперабельной. Он никуда не годен, похерил всё, что можно было, и навсегда лишился своего многообещающего потенциала. Тут ведь не богадельня, милостыню не раздаём, сирот не держим. Если наш таш потеряет руку или ногу, мы не будем продолжать его учить, это бесполезно и глупо. Но… боюсь, вопреки или благодаря своему состоянию, Налла-пама нас слышит. Посмотрите, как он спокоен». «Этому нет никаких подтверждений». «Прошу вас, следует усилить степень защиты». «Не паранойте. Он никак не реагирует на наши замечания. Он и не догадывается о нашем разговоре. Однако если вы так настаиваете, то ладно, усложним протокол на всякий случай». Я слежу, как ускоряются и малость выцветают тёмно-красные пузырьки, бегущие по невидимому тоннелю. К ним добавляются ложные, пустышки; а настоящие сообщения разбиваются на несколько частей и шифруются. Эти части должны собираться, как мозаика, в голове получателя. «Выясни, может ли он что-то ещё, - внутренне вздыхает Чонгон. - Какова чувствительность и степень взаимодействия оставшихся талслу, если им не придётся взламывать защиты? В отчете мастера Тайко должно быть это упомянуто, не так ли?» Он выясняет полезность. Полезность определённого толка. Всё интереснее и грязнее. «Из-за стёсанных оболочек его чувствительность возросла многократно. Ему больно, когда к нему прикасается реальный мир, оттого на нём по-прежнему кокон, сделанный другим шемом. Степень взаимодействия… в отчёте говорится, что она не претерпела изменений, это базовые свойства и умения сенсоров. У талслу, конечно, за счёт структуры отголоски сильнее, чем у канну». «Я не понимаю этих хождений вокруг да около, - морщится он. - Скажи прямо и просто». «Он… - неловкая пауза. - Может». «Припри его к стенке, Аджитт», - стальной мыслеголос. Почти приказ. Перрушотам отдаёт мне расписку на получение денег. Рассматривает меня пару секунд и выдаёт: - Ты не сможешь продолжать обучение в хамру Мантикора по состоянию здоровья. Мастер Тайко и я справедливо считаем, что даже дай мы тебе отсрочку на год, твоё состояние не изменится в лучшую сторону, и не достигнет прежнего. Ты никогда не оправишься от этой травмы. Официальный приговор. Вот как. - Неужели не будешь убеждать, что они восстановятся за этот срок? - Я отлично понимаю, что они не восстановятся, - мрачно роняю я из-под чёлки. - А что скажете вы, адар Делун, по этому вопросу? - Я думаю, мне надо побеседовать с Деймосом с глазу на глаз. Вы его несколько стесняете, а со мной он, возможно, пойдёт на откровенность. И мы придём к мирному соглашению, которое всех устроит. Старший шем понимается с подушечки и потягивается. - Пока вы тут толкуете, я, пожалуй, успею пообедать. Я прикидываю – если с ним случится несчастный случай, то какова вероятность того, что подумают на меня? И какой степени жестокости предусмотреть этот несчастный случай, чтобы он не перестал выглядеть случайным? Когда за ним закрывается толстая дверь, майконг прекращает казаться безобидным с точки зрения стороннего наблюдателя. Почти незаметная улыбка, всё это время находившаяся на его губах, испаряется. Влиятельный сай-таш. Для него я – мелкая красногрудая птичка, случайно запутавшаяся в его вывешенной на просушку сети. Маски сброшены. Ему нечего опасаться. Его честность похожа на вскрытую гниющую рану: с одной стороны – облегчение, потому что теперь гной выйдет наружу, позволяя ей зажить, а с другой – отвращение от её вида и запаха. - Если полагаешь, что твой таинственный благодетель защитит тебя или запретит мне что-либо, то ошибаешься. Ведь это не угрожает жизни и не повлияет на способность принести ему урожай, когда придёт время. Твоё состояние ему индифферентно. Важно лишь то, что у тебя в голове и принесёт ли плоды. Знай, что не ты один посажен, как семечко, в рыхлую почву. У благодетеля очень много ростков и он здраво оценивает риски их бесплодности. Ты один из многих, и никто не собирается корпеть над тобой из-за мелочей. Нужно, чтоб ты не помер, а остальное не имеет значения. Я встаю, делаю несколько шагов и становлюсь рядом с бесформенным креслом, на котором он восседает, оказываясь ближе и выше. Он успевает прокатиться оценивающим взглядом по моей фигуре, пока я иду. А теперь ему приходится задирать голову. - А вы не боитесь? – спрашиваю я негромко. - Ты не посмеешь навредить мне. В этом он уверен. - А вас не смущает тот факт, что это не поддаётся моему контролю? Увы, я опасаюсь, что такое будет происходить каждый раз, когда меня будут насиловать. - Так не бывает, и мы оба это знаем. Ха, молния не бьёт дважды в одно место? Занятный оптимизм. Он не видел окровавленный улыбающийся труп, распростёртый на постели. - Тогда я вынужден настоять на том, чтобы рядом с нами был ещё один шем, который будет фиксировать все душещипательные перипетии. - Втроём? - Да хоть вдесятером. Мне всё равно. Абсолютно. Всё из-за того, что мне не хотелось бы потом болтаться на шибенице или расстаться с головой. Между прочим, это касается вашей же безопасности. У вас полно знакомых менталистов, которые могут быть свидетелями, и я не вижу причин для отказа. Мой неуместный деловой тон сбивает его с толку. Словно я говорю не о себе. И о деле давно решённом. Ему странно, что меня этими играми удивить и шокировать не удалось. Ведь, по его мнению, мне слишком мало лет, чтобы я мог бы быть психологически готов к подобному. То есть эта тварь специально выбирает себе жертву поневиннее, чтобы слаще её растлевать? А осведомлённость и прожжённость, пусть и напускная, ошарашивает его? Опять же, он полагал, что придётся меня шантажировать, уговаривать, давить или манипулировать, сулить золотые горы. Как обычно. Ожидал вспышки праведного гнева и вопли о том, что «это низко и подло», а также «я не продаюсь». Разве не таким он представлял меня в своих фантазиях? Бунтарём, заносчивым хулиганом, обиженным мальчиком из трущоб, стремящимся защитить свою честь и гордость. Кем-то, кого приятно заставлять и использовать. Он ожидал увидеть кого угодно, но явно не до предела озлобленную суку, у которой вместо крови течёт по венам антифриз, а слюна давно превратилась в яд. В данное мгновение то, что ректор Мантикоры собирается трахать меня, как бесчувственную куклу, у себя в особняке, не вызывает никаких мыслей и терзаний. - Я подумаю над твоим советом… - Чонгон задумчиво трёт подбородок против шерсти, глядя за пляской теней на ширме, отгораживающей камин. - Но отчего же ты не спрашиваешь, что взамен? - Потому что взамен я потребую. В зелёных глазах простирается вселенская холодность, граничащая с полным безразличием. Делун вдруг вспоминает, где уже видел подобное – во взглядах проституток, только их беспомощность не была приправлена блуждающими где-то на дне остатками силы. А за моей равниной деланного безразличия он видит маячащую смерть и огонь самого проклятого Гайварового пекла, твёрдость, затаённую глубоко внутри, а также что-то хитрое и расчётливое – тоненькая змея, притаившаяся в нагретой постели, которой достаточно сделать всего один укус. Он слышал про мой упрямый заносчивый характер – такие обыкновенно ломаются в пальцах, как сухие палочки, стоит лишь их как следует повазюкать мордой в грязи, растоптать их гордость, заставить потерять уважение самому к себе. Но тот, кого он видит стоящим перед собой – согнётся под тяжестью и потом выпрямится снова. А значит, затаит злобу. Надеюсь, это его несколько пугает. Щекочет нервы. Целее будет. - И что ты потребуешь? – осведомляется майконг. - Неограниченный доступ к библиотекам и архивам Мантикоры, а также отсрочку на год, о которой вы говорили. - Думаешь, что изменишь что-то за год, без операций? – произносит он, однако, без издёвки. - Ну, это не мне решать, на всё воля богов. Моё дело дать тебе шанс, о котором ты просишь… Так, сегодня первый день недели. Приходи на пятый - в шесть часов вечера ко мне в резиденцию. Ты знаешь, где она. Договорились? - Да. Пора уходить. Больше нам обсуждать нечего. Его вопрос застаёт меня, когда пальцы уже сжимают дверную ручку. - И, последнее, Налла-пама… ты действительно улавливал наш с Аджиттом разговор по сенсорной связи? Я медлю, решая, стоит ли сообщать правду. Чую, что его до сих пор тревожит мой почти скучающий, смертельно спокойный взгляд. Невозможно понять, что я думаю и чувствую по поводу всего происходящего. Да, я гол и открыт перед вами, глазастыми саями и шемами, но если я ничего не ощущаю – то вы ничего и не увидите, ничего не прочтёте в моей душе, как бы ни пытались. - Всё зависит от того, насколько опасным вы решили меня считать, - наконец, роняю я. Тем не менее, вряд ли Чонгон расценил моё равнодушие как признак слабости. Он не дурак. И наверняка понял, зачем я так упорно сохраняю равновесие. - А если – опасным? – усмешка возвращается на его лицо. Да. Совершенно не дурак. Тогда пусть примет меры предосторожности. - Конечно, адар Чонгон. Я его слышал. От первого до последнего слова. И, не оглядываясь, выхожу за дверь. *** Первые дни после перехода через портал, а может и недели, я практически не помню. Туман, одни обрывки. Тупая боль вместо окружающего мира – везде, в неё превратились звуки и изображения, чьи-то мысли и лица, прикосновения к меху – неважно, ткани или просто дуновения ветра – всё было невыносимо, пока не скрывалось снова в искусственно наведённом тумане. Я понимал, что со мной творится что-то ужасное, и я ничего не могу с этим поделать. Никак не могу помешать происходящему – ни изнутри, ни снаружи. Всё, что я умел, оказывается бессильно перед этим. Фрагмент – деревянные доски с постеленными на них шкурами. Сани скользят по свежему снегу, запах потных тарок, где-то в неразличимой, бесконечной белизне вокруг – вертикальные зазубрины зимнего леса. Как шум ливня – огненное дыхание гайвариска у моей щеки. Гладкое и горячее под пальцами, острое на кромке. «Не трогай их». И их никто не трогал. Я чувствовал любовь. Они поистине любили меня, и от этого хотелось плакать. Я ничем не заслужил ни этих чувств ко мне, ни прощения. Спрятанный глубоко в лесу на угодьях, принадлежащих роду Ииски, стоит маленький охотничий домик из пёстрого речного камня. Когда я открываю глаза – и не просто открываю, а, наконец, вижу и осознаю увиденное, - передо мной полянка вытоптанного снега, окружённая голыми стволами каштанов. Шум маленькой речки, не скованной льдом. Наверное, звук всё-таки не доносится настолько отчётливо - это моя суть монаха воспринимает плеск и бурление воды, словно она под боком. Я – на поваленном толстом стволу, очищенном от снега, забрался вместе с лапами. Мне тепло, кровь греет и в неподвижности. Передо мной, взрывая лапами снег, мечутся фигуры – Лалута в одной тунике и её ментальная проекция – воображаемый противник, сотканный будто бы из света, отражённого от снежных крупинок, зависших в воздухе. Нет, два противника. Учится разделять сознание на два независимых потока. У лисицы в одной руке щиток – содранный где-то кусок коры, в другой – один из двух оставшихся у нас ханджаров. Четыре мечущихся вокруг неё палочки, заменители оружия, контролируются телекинезом. - Лалута, ты неправильно фокусируешь телекинетическое поле на кинжале, - спрыгиваю с насеста, погружаясь по щиколотку в мягкий лесной сугроб. - Его нужно делать Уже. И противники у тебя действуют недостаточно слаженно, в реальном бою они бы давно попробовали тебя окружить или кинуть чем-нибудь тяжёлым. Она резко оборачивается. Проекции распадаются, четыре палочки перестают левитировать. - Давай я покажу, как они бы напали… Но вместо какой-нибудь реплики лицо её странно морщится, она бросается мне навстречу и едва не сбивает с ног, заключая в объятие. В нос попадает рыжая шерсть, пахнущая морозом и замёрзшей смолой. Она сжимает меня ещё крепче, и я понимаю, что она плачет, положив подбородок на ворот зимней аохиджитской накидки. Мне остаётся только обнять её в ответ. Всё режет глаза и сенсоры, и только вездесущий туман притупляет готовые вонзиться в меня полосы полуденного света, острые брызги мыслей и эмоций. Так хорошо, что в этом глухом месте нет существенных источников раздражения для талслу, кроме нескольких, как я полагаю, кахири. Кокон настолько тесный, чтобы сэкономить психическую энергию, что я практически никак не могу пошевелить сенсорами. - Я знаю этот тип внешней оболочки. Он профессионального уровня, его на старших курсах проходят. Очень трудный в воссоздании и ресурсоёмкий. - Да ладно… - кажется, какая-то часть соплей оказывается у меня в гриве, но это не страшно. - Когда дело касается тебя и меня, ты помогаешь и не сопротивляешься, а я могу контролировать кокон изнутри, ориентируясь по отзывам льену. Трое уже несутся сюда по узкой тропинке, сломя голову, наскоро сунув руки в подобие кожаных варежек, чтобы не повредить их о кромку наста под насыпью белого пушка или случайные сучья. Морис хочет завизжать, а Нельг не терпится засмеяться от радости, как сумасшедшей, но они сдерживают себя, помня, что громкие звуки и слишком сильные чувства окружающих причинят боль моим сенсорам. Они знают, что я и так слышу их мысли и переживания, усиленные стократ. Обхватив меня лапами, они говорят что-то о подарке, который приготовили для меня, а также карстовой пещере, найденной в соседнем овраге, домиках для местных богов и о красивом загородном особняке, принадлежащем родственникам Саа. Также они впихивают мне по связям заготовленную информацию – карту местности и краткую сводку событий - тех, что произошли с нами и тех, что произошли с номами. Я никогда не требовал с них чего-то в этом роде, это целиком их почин. Очень полезный. И если гиен нет способа остановить, и отвертеться от физического контакта с вывалянными в снегу целиком и полностью накидками, то тёмная ящерка с пёстрыми пятнами на чешуе не кидается в общую кучу. Светло-салатовая куртка на ней, явно с чужого плеча, кажется мне смутно знакомой. - Точно, ты же впервые видишь её в этом обличье, - проговаривает отступившая Ерден. - Что ж, с возвращением на родину, - обращаюсь я к Уирко. На родину горькую, проблемную, красивую и печальную – ту, которую не променяешь ни на какую другую, как бы часто она не била тебя по башке. - С возвращением из мира теней! – выпаливает Пеппи, комкая слова. И тут же, опомнившись, снижает громкость. – Мантикоровские шемы хотели, чтобы ты умер, но мы им не позволили. - Ну вот, - развожу руками. – Теперь я, в свою очередь, хочу, чтобы умерли они. Кайлихири прыскает от смеха, закрывая рот ладонью, а я гляжу, как ярко и мощно в ней сияет атма, перетекая, словно маленькое жёлтое солнце, - более не скрытая непроницаемой, враждебной сущностью плана людей. И понимаю, почему её не забрали сразу же, и зачем кто-то всё-таки научил Лалуту сооружать защиту вокруг моего вёндхо. Особый случай. Снова. Уиррен оставили на меня. Видимо, я в очередной раз единственный, кто способен справится с неконтролируемым магическим талантом и готов этим заниматься. Бесплатно. Не будь со мной этой ящерки, выскочившей как махута из табакерки, я бы навсегда остался в стране теней. Пока я нужен, пока кому-то удаётся извлекать из меня выгоду – я жив. И если в момент выхода из портала я стал в их глазах бесполезен и затратен, то это означает, что Саа, по мнению компетентных специалистов, больше во мне не нуждается. Совсем. Готов к употреблению. Как такое возможно? Что произошло за время моего отсутствия? Я только пришёл в себя, а уже зол, как пятьсот гайварисков. *** Переход с Хайклоу на Вахраву был совершён в четвертом, завершающем месяце триместра, Снегоставе. А сейчас надо мной светит солнце начала Вьюгоня. Где безвозвратно растворился Ледостав и огрызки недель по его временным бокам? Неизвестно как, но Саа умудрился уговорить своего незабвенного дядю предоставить нам, а в первую очередь мне, место, где я могу пожить, пока не выздоровею, без всяких контактов с посторонними. Обустроенное для нормальной зимовки, с границей, освящённой монахами, с закрывающейся изгородью от гайварисков… С кирпичной печкой и комнатами, в которых без труда поместится пятеро и, при желании, ещё пара гостей. Лалута оставалась за главную. С учётом её ежедневного труда по удержанию кокона в рабочем состоянии и постоянном подновлении его в тех точках, где он затирался и истончался, она не могла заниматься какой бы то ни было работой в поместье. Оно находилось в полутора столбах отсюда, а ей нельзя было отлучаться от меня дальше, чем на три прыжка. Каждый понимал, что за аттракцион невиданной щедрости всё равно нужно отплачивать хоть чем-то. Поэтому Нельг, Морис и Уиррен выступали в качестве добровольной прислуги и делали всё, что прикажут. Дополнительные руки в хозяйстве никогда не бывают лишними. Убрать снег с дорожек и крыш, вычистить загон или сарай, помочь на кухне, наколоть дров, перезачаровать прохудившиеся оконные щели, вымыть полы – всего и не упомнить. Пеппи за годы затворничества почти забыла, каково это – работать физически и вдыхать довольно неприятные ароматы, но ни от чего не отказывалась. Всё же детство её прошло в обычной кахирской деревне, загибающейся от бедности и болезней. Им оставляли время на учёбу – обычно с утра, пока мысли и тело было свежими и не измотанными. Я рассказал Лалуте, как сделать кокон автономным часов на десять, и она теперь может уходить в лес по своим травническим делам или в родовой особняк. Я не могу ничего не делать, даже если с утра мне приходится муштровать их в четыре потока, и настоял на том, чтобы чистота и уют в нашем обиталище висела на мне. А к вечеру, когда они возвращаются, я готовлю ужин (такой, чтоб хватило и на завтрак) и затапливаю баню. Мои подопечные блуждают в сезон шестиногих, где захотят, а тропа между домами не осенена границей, и аборигены поместья либо считают их удачливыми засранцами, осенёнными благодатью Вахравы, либо пособниками проклятых зимних богов. Первое вероятнее, чем второе. Хотя гайварисков в той безкахирской местности водится очень мало. Один за зиму прогарцует – и то ладно. В охотничьем домике спокойно. Почти как в монастыре Кровостока, примостившемся далеко на отшибе цивилизации. Я думаю, что мне делать дальше. Ведь не смогу оставаться тут вечно, да и не захочу. - Скоро сюда приедут некоторые из семьи Ииска, в том числе Саа, - сообщает Ерден после очередного визита на большую землю. - Они точно захотят пообщаться с тем, кому по сердечной просьбе предоставили убежище и кого обеспечивают едой. Я уверена, что у этой сделки должны быть условия, даже если твой малыш об этом не знает. Как считаешь, готов встретиться с посторонними? Не загнёшься от боли? - Не загнусь. У меня уже не одно кровоточащее мясо вместо сенсоров. Плюс твои оболочки. А «скоро» в понимании аристократов – это как? - Недели через две или три. Они никуда не спешат. И не боятся зимних дорог. *** «Маленькая девочка в незнакомом городе – деревенская, без седи в кармане и каких-либо навыков. Потерянная, ничего не соображающая. Её родители жестоко растерзаны беснующейся толпой – там, далеко, за холмами. - Какая ты красивая, рыженькая лисичка. У тебя плавные движения - ты сможешь зарабатывать танцами. Я как раз держу труппу. Ты, наверное, ещё и хорошо поёшь? Пошли, я накормлю тебя горячим обедом. И она пошла. И он накормил. - А что это такое интересное растёт у тебя из головы? Канну для девочки – это проклятие. Она пела и плясала, а потом затянуло. «За гостеприимство надо платить. Нужно работать, как и остальные». За выдуманные долги расплачиваться – угрожали как следует, на «отлично». Здоровенные страшные мужики руки-ноги повыдёргать хотели. В городской охране все свои, никому не пожалуешься… Соседки говорили - ничего страшного. Думала, и правда от одного раза ничего не будет. Пусть и неприятно, но потерпеть можно ведь? А что потом ни с кем больше по любви не сможешь – никто не сказал. Отомрут все физические чувства, ничего не останется, даже для прекрасного принца. Не стоит пытаться сбежать. Тут тепло и хорошо, не надо вкалывать в поле на морозе и в жару. И выпивка всегда под рукой. А клиенты – подумаешь, потерпишь, есть работы и хуже. Но это неправда – хуже работ не бывает. Это такой паралич воли, из него не выберешься, да и объяснять странно. Последствия постоянных изнасилований, влезаний в душу и туда, внутрь, против своей воли оказывает тяжкое воздействие на психику, ломает её. Со стороны это всегда так - почему не ушла. А ты окажись на моём месте и попробуй – без сил, без воли и веры в себя, с чувством страха и унижения. Сделай что-либо в таком состоянии, рискни передними зубами и своей жизнью. Ведь спаивает-то кто? Сам сутенёр. Чтобы не думала, чтобы не вырвалась. Чувство того, что ни твоё тело, ни твоя судьба тебе не принадлежит. Сбежала от одного, а в другом городе кто возьмёт женщину-шема на работу? Только бордель». Все спят, а Ерден с Уиррен шепчутся, рассказывают друг другу истории своей жизни. Они знают, наверное, что я не сплю, но что я могу поведать в ответ? Ведь я заранее решил для себя выбрать другую дорогу, полегче. Кому, как не им понимать, почему я так поступил. - У меня их было всего трое, зато постоянные. Не отвязывались, - говорит Пеппи, лёжа на топчане и подпирая голову кулачками. - Я звала их: деловая колбаса, херов романтик и чесночник. Херов романтик делал вид, что ужасно в меня влюблён и не может устоять. Он был тощий, как жердь, и волосёнок у него на башке было, словно чилука поклевала. Иногда приносил конфетки да цветочки. На Круче-то! Цветочки! Когда я к аппарату прикована. Лживый тип, он был мерзок. Его совесть глодала, вот он и выдумывал иллюзию добровольности. Что не мешало ему на мои «нет» применять необходимую силу, а потом говорить, что, дескать, был в порыве страсти и любви. И что я неблагодарная, на конфетки не позарилась, а он типа старался ради меня. Чесночник любил грубости, и ему было вообще всё равно. Как нужду справить. Скрутить побольнее, ударить, всунуть погрубее. С ним я старалась не верещать, чтоб удовольствия меньше ему, паскуде, было. Сильно он усердствовать по избиению не мог – за порчу оборудования в лице меня ему бы прилетело от князя. Через раз он выдавливал из меня кровушку, раздирая эту… корону. Насухую потому что. И вонял он всяко-разно неприятно, в основном чесноком и гнилью. Деловая колбаса отличался тем, что в игры не играл – ни в садистские, ни в романтические. Подходил к вопросу с технической точки зрения. Никаких чувств в нём сие действо не вызывало, только удовлетворение желания. Как будто я некий автомат. Смажет, вставит, поёрзает без синяков, деньги/еду/книги оставит. - А князь? - А у него девушки получше были, чем выдерга с проводами. И нет ему дела до того, что со мной в свободное от работы время происходит. Тильда была такой же френк, находилась в низу социальной лестницы, и тоже ничего не могла поделать с этими тремя тварями. Хотя, возможно, это её заслуга, что их не стало больше. - Теперь они все мертвы. Это хорошо. Но быстро… - вздыхаю я. Надеюсь, они не сердятся за то, что я влез в разговор. - Чтобы убить «моих», надо перерезать всю мужскую половину населения города, - кривится Лалута. - А ты бы хотела этого? - Я бы хотела, чтобы им вернулось назад всё то зло, что они осознанно или неосознанно причинили мне и другим женщинам. Чтобы все были отомщены, как в сказке. Да вот только нет богов, у которых достало бы сил и желания провернуть это. Они замечают всё, что угодно, но только не нас и наши страдания там, внизу, в самой отверженной грязи. Боги либо злы и слепы, либо их нет вообще. - Значит, нам пора создавать новых. *** - Пожалуйста, держи себя в руках, Уирко. Не надо так отчаиваться или злиться, когда у тебя что-то не получается, это мне как молотом по голове, а Лалуте потом подновляй защиту. - А радоваться, когда получается, тоже нельзя? - Поверь, моим талслу всё равно, что это, дело в интенсивности потока. Хотя радость, так и быть, мне лично переживать проще. Азы тебе показывали Нельг и Морис? - Ага. - Получалось? - Ну… так себе, - пожимает плечами и опускает взгляд. - Почему? Тебе не в новинку заниматься чем-то кропотливым и мелкодетальным. - Дело не в этом. Со мной что-то не то, - глядит на меня, щурясь от снежного блеска полянки. Мысль её перескакивает мгновенно: – Так непривычно видеть тебя в этом облике и осознавать, что это правда ты, - просто пиздец, если честно. - Спасибо, это подняло мою самооценку до невиданных высот, - мрачно отзываюсь я. – Давай я лучше посмотрю, что же с тобой всё-таки «не так». *** Бегать по сугробам – сомнительное удовольствие. Снег в этом году достаточно плотный, чтобы проваливаться в него не по самую грудь. Если скакать – то передвигаешься достаточно быстро. Соскучившееся по тренировкам тело отзывается на нагрузку с благодарностью, намотанные на кисти и щиколотки отрезы плотной кожи защищают от случайных льдинок. - Уиррен! Догоняй, - кричу я. Нельг с Морисом давно убежали вперёд, и сейчас уже, наверное, возвращаются к дому. - И это называется - ты столько времени провёл без этих тренировок, почти в неподвижности, - ворчит она между глубокими вдохами и выдохами, приближаясь. - Ты провела так гораздо больше времени, вот в чём разница. - Если я упаду в обморок, ты будешь виноват. Останавливается рядом. Белый пар окутывает её голову цвета горького, глянцевого шоколада. - На Ведьминой круче ты не падала, - парирую я. - И сейчас твоя магия не даст этому произойти. Здесь её циркуляцию ничего не ограничивает. Природный воротник на шее спрятан под одежду, чтобы не давать ей сильно охлаждаться, и теперь она всерьёз подумывает его выпростать. Я отрицательно дёргаю ушами. Переохладится. - Давай, соберись. У нас впереди ещё половина пути. - Как половина?! Уже треть осталась, я помню, вон следы заворачивают! - Увы, половина. Ты же у нас остановилась и отдохнула. Она глядит на меня сперва изумлённо, потом возмущённо и, в конце концов, ненавидяще. - Когда за тобой будет гнаться стая голодных барвуг – причём, возможно, по таким же лесным ухабам – они не будут осведомляться, устала ты или нет, и не нужно ли тебе передохнуть. Они тебя сожрут. А я вот бегал от таких. По зимнему лесу. И знаю, в каком состоянии должны быть мускулы, чтобы с этим справится и спасти носителю жизнь. - Ты драпал от стаи барвуг? – об обиде Пеппи забывает, глаза загораются любопытством. - А затем, заняв стратегическую позицию на ёлке, убил их и одного даже съел. - Чёрт побери, ты ведь не шутишь, хоть и ухмыляешься, - замечает она, перестав улыбаться. – Адское ты создание. - Спасибо. Продолжим? А после изматывающей тренировки я растягиваю её сведённые мышцы в обратную сторону и так держу, пока она колотит руками вокруг (всё же не по мне). Да, неприятно тянет. Надо немного потерпеть, и назавтра будет гораздо легче. И, кстати, для полноты картины размять не мешало бы в тепле, прогнать кровь и заключённую в неё шайе… - Дей, ты и жесток, прямо на снегу! Она же простынет, - увещевает меня Лалута, увидевшая всё это. – Меня ты так не примучивал. - Ничего страшного, накидка под ней тёплая. Ты свои пределы знаешь, и тебе нельзя через них переступать, хотя всё время норовишь. А вот она – молодая, с ней ничего не будет. - А вот с тобой, Дей – будет, если не отпустишь сейчас! – угрожает Уирко. - Стой же, стой, дай мне передохнуть! Прекращаю давить на ногу. Она обессиленно дышит. - Великие боги, и после всего этого мне чапать в особняк... – причитает ящерка. - Мозгами над заклинаниями шевелить реально проще. Ну чего ты смеёшься, гадская рожа, я не виновата! – трёт горящее от воздействия морозного ветра лицо. - Ладно, боль чуть-чуть отступила, продолжай свои издевательства, если так надо. *** Гардарика Извечная. Данное при нанесении знака Коума имя. Серошкурая хутия. Её продолговатая морда с высокой горбинкой, с широким, бархатно-чёрным носом на конце, - совершенно не похожа на грызунью. Она напоминает мне горбатый аккуратный мост из серого камня, изгибающийся, как кошачья спина, присыпанный первым снегопадом. Хранящий века и тайны в своём цементном растворе, крепчающем, а не разрушающимся с годами. Хутии - вымирающее племя. Я слышал, их почти под корень уничтожили Горны Вахравы лет сорок назад. Последние представители вынуждены были скрещиваться с генетически совместимыми племенами соседей, портя и разбавляя породу. Надеюсь, это только преувеличенные трагические слухи. Гардарику приводит Гриниас. Он как-то обещал меня познакомить со своей наставницей и, надо же, не забыл. И заодно пришёл проверить самолично моё состояние: вдруг я вру о том, что хреново себя чувствую, а в действительности дела мои ещё хреновее. Увидеть двоих монахов-коумитов, стоящих рядом – зрелище поэкзотичнее, чем лунная радуга. Поэтому удивлена не только Пеппи, никогда не встречавшаяся с Гриниасом, но и остальные. Обычно никто не знает, как с этими аскетами положено себя вести. Предложишь что-то не то, поведёшь себя как-то не так – а у них какой-то обет обязательно с этим связан, и получается вроде как непреднамеренное оскорбление святых. Они явились с утра, чтобы застать всех обитателей дома охотника. Все склоняют головы в ритуальном приветствии. А когда я поднимаю глаза от собственных лап, то натыкаюсь на беззастенчивый, прямой взгляд Гардарики. Она подходит, никого больше не замечая, словно к давно намеченной цели. Я кошусь на генетта – он спокоен. Значит, опасность быть внезапно атакованным ею стремится к нулю. Он объяснил заранее. Адари выше меня и потому приподнимает мою голову за подбородок для лучшего ракурса. В таком нездоровом состоянии, как сейчас, я не могу закрыть глаза слоями экранирующих паранджей, но она глядит в них очень долго, и в ней при этом ничего не меняется. Она пропускает невидимое послание через себя, через свой вёндхо и души, прочь. Долго так продолжатся не может, её концентрация тоже имеет предел. Мы прерываем зрительный контакт. Гардарика медленно кивает ушами в знак благодарности и невербально спрашивает разрешения рассмотреть руки. Я вручаю их ей. Она склоняется, едва не принюхиваясь. Плохое зрение? Передо мной оказывается её серебристая мягкая макушка и выбритый висок с фиолетовой татуировкой. Она тщательно и осторожно мнёт мои ладони, прощупывает пальцы, все жилки и косточки вплоть до локтя, и в конце добирается до когтей. Заставляет их выбраться наружу – каждый поочерёдно, на всю длину, и вдумчиво убирает обратно. Выпрямляется. Аура у неё довольная. При мне разрешает себе маленько чувствовать? Хутия жестом велит Гриниасу подойти. «Мы имеем право говорить поблизости от этих объектов или я ошибся?» - спрашивает он. «Имеем. Но какой в этом смысл, если Деймос и так нас понимает?» «Ты боишься». Если нарушен один запрет, нарушены будут и остальные. Достаточно одного моего присутствия, чтобы стать разрешением на применение силы коумитами где-то помимо конфликтов Горнов. «А кто бы не боялся? Как думаешь, для чего нерушимые запреты были вбиты нам в головы? Чтобы не произошло того, о чём все будут жалеть. Если какой-то коумит начнёт применять силу по своему усмотрению и желанию, этому миру скоро настанет конец». «Значит, артефакты требуется деактивировать», - заключает Гриниас. «А вот в этом ты как раз и ошибся – в оценке их свежести и опасности». Гардарика откашливается, отвернув морду в сторону от остальных. И… говорит. У неё хрипловатый тихий голос. - Эти реликты находятся на Вахраве уже порядка четырёх тысяч лет, судя по очень слабому остаточному следу. Они неактивны или адаптированы. Неопасны для окружающей среды, это точно. А вот тело-то, в котором они находятся, совсем не реликт. В последней фразе – сочувствие, постепенно усиляющееся и распространяющееся на остальные её слова. - Что с твоими слёзными железами? Кто приживил тебе эти древние штуки и зачем? Какой свихнувшийся живодёр сделал это, когда ты был ребёнком? Ещё и память стёр для верности. - Я не знаю. - Естественно не знаешь. Только мученики-коумиты знают своих создателей в лицо… Она отворачивается, делает несколько шагов в сторону дровяника. Полусдерживаемый, разграниченный надвое вёндхо клубится мыслями. Наконец, одна вызревает в ней и накаляется, подобно капле масла на сковородке. Или вернее – метеориту, пробивающему атмосферу и загорающемуся от трения. Он также неумолимо приближается к поверхности, как её вердикт – к озвучиванию. Гардарика смотрит на нас и глаза её горят, как два уголька: - Да, искушение. Да, предчувствие хаоса. Но, возможно, он был послан сюда именно за тем, чтобы мы, служители Коума, говорили. Кто знает, вдруг пришла и наша пора воевать. *** Гриниас сидит на крыльце и пьёт кипяток из глиняной кружки. Гардирика закончила обход жилых окрестностей (я так и не понял, было ей любопытно или это у неё ритуал такой), за ней по пятам ходили гиены и Уирко. А теперь хутия плюхнулась в сугроб, Уиррен плюхнулась напротив, и они принялись таращится друг на друга. Молча. Для ящерки вроде как игра. А о чём думает Гардарика, невольно участвуя во всём этом, с широко открытыми глазами, как плошки, известно только богам. Морис и Нельг, устроившись рядом, подхихикивая, повторяют за ними. Мерл, исполняющая роль монахини, пытается выпучить глаза посильнее и побессмысленнее, но якобы с учётом ухода в себя. А так как у неё уйти в себя не получается, то выходят абсолютно кретинские рожи, и Шелур заразительно ржёт, отвлекая Пеппи. Гардарику ничего не смущает. Она так молится Коуму? Не исключено. Но дети не раздражают её, даже если принять во внимание тёмную сторону планеты её вёндхо. Я бы сказал, ей почти весело. И на атма Уирко посмотреть она не прочь. - Достаточно большой период своей жизни у меня не было зрения, - сообщаю я Гриниасу. - Это стало понятно, когда в людском мире я оказался без него. И без талслу. - На Хайклоу нельзя остаться совсем без талслу. Ты частично видел кожей. - Может быть… - вздыхаю я. - Значит, слабое место было в месте сращения разнородных материалов, и именно оно лопнуло от удара? - Ага. Плитой по голове. - Сейчас на том месте плотный рубец, насколько мне видно. - Хочешь сказать, не порвётся в следующий раз? - А ты собрался снова башкой о камни биться? Вряд ли тебе повезёт снова. Береги свои мозги и, если соберёшься поучаствовать в передряге, надень защиту. Шлем, например, чем Гайвар не шутит. О, коумит решил посостязаться в острословии. - Мне искать второго махуту? Для комплекта? - Так и быть. Принесу тебе шкуру самого пафосного удуг-ула, высыпавшегося из Горнов. *** - Статическая работа мышц сложнее, чем динамическая, - поясняю я. - Молочная кислота накапливается в мышцах, а кровь не успевает её разносить, поэтому труднее. Уирко стоит и держит палку на вытянутой руке. Деревяшка нетяжёлая, тем не менее, долго её удержать без движения сложно. А что будет, когда вместо неё окажется двухлситовая сабля или скиммитар? Или от какого-нибудь Геракла – трехлситовая… Не ахти какой вес, конечно, но попробуй им помахай. И если Уирко захочет научиться стрелять из лука, крепкие плечи ей потребуются. - Дей, я больше не могу, она сама опускается. - Считай до двадцати, желательно вслух. Ящерка досчитала. - Теперь до пятнадцати. - Ну твоего же батю, она падает сама. Я шлёпаю снизу, её рука дёргается вверх, будто ужаленная. - Теперь до десяти и можешь опустить. - Ты садист. Досчитывает. Бросает несчастную палку, постанывает, растирая бицепс, сгибает и разгибает конечность в локте. - Спроси гиен, они делали то же самое и, как видишь, живы-здоровы. И с крепкими лапами. В будущем тебе встретятся трудности пострашнее этой, и побольнее. Например, попадёшь в рабство, тебя будут заставлять работать с утра до ночи и не кормить, а после всего этого тебе надо будет ночью бежать. Сил в мышцах не будет, сплошная боль и слабость, а воля, которая позволит игнорировать это и действовать вопреки – останется. - Я поняла. Сплошные чрезвычайные обстоятельства… Но ты сам попробуй! Это невыносимо. - Хорошо. Как отдохнёшь, с новой руки. Помни, я увижу, когда твоё состояние выровняется. Больше, чем положено, отдохнуть не сможешь. - Нельг, он всегда такой скотина?! – протяжно жалуется Пеппи ребятам, фехтующим неподалёку лично выструганными деревянными мечами. - Он и не начинал! – кричит ей в ответ та со смехом. - Когда он разбудит тебя посреди ночи и потребует рассказать наизусть элементы хирургического заклинания седьмого порядка – тогда жалуйся! – весело прибавляет Шелур. Нравится, когда достаётся не им. Ничего, они пока не мастера сай-таши, учиться им тоже надо. - Ах вот как, кому-то легко, да? – прикрикиваю я на них. – Вы – следующие! Накинусь на вас в паре с Лалутой. Отыскиваю подходящий палочный снаряд, чтобы был примерно таким же по весу, как у Пеппи. - Поднимаем. У меня левая, и у тебя левая. Когда она снова доходит до предела, я советую заняться счётом наоборот. Когда она в пятый раз добирается до заветной единицы и бросает руку, будто безжизненную плеть, я того же самого не делаю. Иронично поглядываю на неё: - И до скольки мне считать? - Ты жульничаешь! Ты просто ускоряешь кровоток… там. - Ты тоже вполне на такое способна. Иначе зачем тебе твоя магия? Используй её для регуляции процессов организма. Тебе это по силам. Пеппи молчит, прислушиваясь к ощущениям, будто пробует начать вплетать туда магию прямо сейчас. - И как долго ты можешь её держать? – наконец, спрашивает она. - Не знаю, я не ставил рекорды. Однако ты видишь, что там усилен кровоток. И, заметь, при этом ты ни в каком месте не шем, а стопроцентный сай. Кидаю палку в сугроб. - Обычные саи так не умеют, Уиррен. Мало кто видит, что у меня внутри. *** В деревянной круглой кадке ласково колыхается тёплая вода. В этой воде лечит угробленные учёбой нервы Уиррен - хоть где-то на славу можно отогреть полые кости, расслабиться и уединиться. Болит тело, башка, магические каналы. Она каждый раз удивляется, что к утру ей удаётся оклематься. - Вот что называется взять в оборот. Все соки выжимает. А сам будто не устаёт, хотя должен был бы, с такой-то травмой… Остальным «ученикам» проще. То ли потому, что они уже прошли через подобное, либо действительно сносили всё легче. Хотя их сейчас всё же не в таком темпе держат – Дею на всех тупо не хватает времени и сил. Да, если с этой точки зрения… то силы у него не бесконечные. Раньше бы ему труда не составило гонять всех, включая самого себя. Кайлихири глядит в тёмный потолок, освещённый остатками догорающей лучины. Баня хорошо держит тепло, и вода остывает медленно. Главное не уснуть прямо тут. Хоть и трудно, она не отступит. Сама же попросила поднатаскать её как можно эффективнее и быстрее. Как бы она не канючила, Дей прекрасно знает, что это обыкновенные отговорки, не имеющее никакого отношения к её реальной цели. Жалуется-жалуется, но делает же, что он велит. Она станет сай-ташем, и никто до неё больше не докопается, не украдёт и не запрёт нигде. Она откусит им яйца. Виски до сих пор чуть-чуть ломит. Этим вечером Дей закатил им внеплановую проверку матчасти по мгновенному определению типа и энергии только что сработавших заклинаний. Им – включая Лалуту. Нет, всё же у неё самый плотный график. Напряжение мозгов… И телу постоянно требуется разрядка, чтобы выпустить накопившееся напряжение. Уирко откидывает голову назад, пристраивая её на борту кадки, закрывает глаза, отгораживаясь от окружающей реальности. Кладёт ладонь на пах, начинает мерно оглаживать полосочку половых губ, покрытых мелкими мягкими чешуйками, аккуратно забирается внутрь кончиками пальцев. Шагов она, как водится, не услышала. Только когда кто-то рванул дверь, она испуганно подпрыгнула на своём месте, убирая руку из приятного места. Ох. Черная гиена собственной персоной. - Эй, не врывайся в такие моменты! – возмущается она. Он догадывается не выпускать тепло и задраить за собой помещение, всё же войдя. - В какие моменты? - Не придуривайся. У тебя что, не бывает желания передёрнуть иногда? Другие, знаешь ли, тоже расслабиться хотят. Ты специально? Полюбас слышал ведь. То, что на нём одежды тоже не обретается, чтобы она не набралась влажности, наводит на подозрительные мысли. И он их тут же подтверждает: - Хочешь, помогу? - Как это? – набычивается кайлихири. Он указывает на кончик языка. Старается не улыбаться, чтобы не показаться невежливым, так как дружелюбной и миролюбивой улыбки у него точно не получится. Её аура стремительно краснеет. Уирко таращится на него и тщетно пытается оценить, нормально ли то, что сейчас происходит, или не совсем. Всё же теперь они принадлежат разным видам. Но она отлично помнит, как было неплохо, когда они принадлежали одному. - Только это, - добавляет Дей. - Никаких «ответных действий», хорошо? - Почему? - Мне достаточно того, чтобы тебе было приятно. - Значит, экспериментируешь. - Можно и так сказать. - А если тебе захочется в конце? - В любом случае - нет. - У нас пиздец странная дружба. - Ага. - Тогда договорились. Но всё же, давада задери, ты правда серьёзно? Внезапно, ни с того ни с сего? Он склоняется над ней, опёршись о края ёмкости, закрывая собой свет лучины. - А ты погляди своими магическими глазами. Она отпихивает его морду со слегка посвечивающими в полумраке глазами, чтобы встать из воды. - Любопытство. Как там всё устроено, и ты хочешь попробовать меня на вкус. Ну и… ты слишком сильно чувствуешь, что мне это нужно, и это тебя напрягает. Талслу под белой мельчайшей сетью шевелятся от напоминания об излишней восприимчивости. Словно гусеница, которая обмоталась нитями, спряталась в кокон, а теперь мутирует под ним, превращаясь во что-то иное. Уиррен не представляет Дея и бабочку в одном мысленном предложении, а какое ещё насекомое претерпевает похожие изменения, она сейчас не вспомнит. Она ничего не планировала, но внизу живота от предвкушения начинает сладко сводить. Это точно гормоны, они виноваты, ироды. И уставший мозг. Она откидывается на лавку и прикрывает веки. - Осторожнее с клыками. И той частью языка, которая шершавая. Он устраивается между её коленей, и прохладный язык влажно проходится по промежности. Лижет снова и снова, потихоньку надавливая на сомкнутую щёлочку. Он знает, что она уже забиралась туда сегодня пальцами, но не спешит. Клитор у самок ящеров находится внутри, как и член у самцов, но у самого входа. Если проникнуть языком внутрь, то его доступная часть обнаружится на той стенке, что прилегает к животу. И клитор её уже стоит. Гиена сначала касается его нежно, возбуждая окончательно, а уже потом активно просовывает язык, проходясь вдоль и надавливая, раздвигая влажные стенки, и чуть грубее натирает внешнюю кожу на складках, покрытую мелкой чешуёй. Он действует точно и не ошибается, будто сто раз это делал, и именно с ней. Но кайлихири понимает, что он просто чувствует, как нужно двигаться, следя за её реакциями. Возможно, отслеживая импульсы, идущие по нервным волокнам поближе к поверхности. И в итоге ей хорошо. Ей просто чертовски хорошо… Она закусывает пальцы, чтобы случайно не стонать на особо громких выдохах. Это могло закончиться гораздо раньше, но Дей сознательно оттягивает развязку, и дополнительные минуты наслаждения именно то, что нужно. Его язык не устаёт – вот что значит уметь обращаться с собственным телом – а под конец даже ускоряется, как того хочет Уиррен. Она вздрагивает, и клитор вздрагивает, а мышцы влагалища конвульсивно сжимаются. Дей облизывает её пару последних раз, пока клитор периодически сильно дёргается в отголосках оргазма. - Это было очень… нежно, - признаётся кайлихири, приподнимаясь на локтях. - Особенно по сравнению с тем, как ты меня днём гоняешь. И вообще, мне такое делают в первый раз. Дей спокойно, как ни в чём не бывало, вытирает подбородок от смазки. - И я в первый. - В таких ситуациях лайвахири обычно закуривают сигарету и мечтательно смотрят в окно. - Люди – дебилы, - полушутя отвечает он. – Я бы лучше сожрал какой-нибудь наркоты, но при таком вёндхо мне точно настанет после этого конец. - Сумасшедший. Высыхающая на чешуе влага начинает холодить. Так лень вставать и идти за полотенцем, висящим на противоположной стене, а просить аохиджита подать – стыдно. Уирко напрягается и целенаправленной магией подтаскивает к себе заветное полотенце. Дей провожает тряпку задумчивым нечитаемым взглядом. Видимо, анализирует магические выбросы и возмущения среды. - У тебя есть план? – спрашивает она, вытираясь. Лохматое существо ёжится, а потом снова расправляется. - Нет. Найти оставшиеся города? Затерявшиеся, упущенные свидетельства в таких местах как Мантикора или в иных хамру? Найти способ разбудить спящих? Логично, что они знают больше меня по интересующим вопросам прошлого, и, соответственно, сути настоящего… Остановить гайварисков? Остановить Вахраву?… И при этом не подставиться под удар людской империи. - Ты в Мантикоре был не потому, что искал литературные ископаемые. - Конечно. Я пробовал повторить технологию предков, используя существующие аналоги. - И что? Он вздыхает: - От создания «Дочери» теперь придётся отказаться, но мне по-прежнему есть, чем заняться. - Тебе горько от этого, верно ведь? Ты не показываешь. - Не так плохо, как могло бы быть. Самого страшного я уже удостоился и счастливо миновал, - говорит он, на секунду прикасаясь к уголку глаза. – Так что у меня что-то вроде иммунитета к скверным происшествиям. Лучина, наконец, испускает последний дымный вздох и гаснет. Смысла зажигать новую нет, и они выходят в предбанник одеваться. - Хочешь, насмешу? – влезает в шерстяную тунику кайлихири. - Только не сердись. Вот я сейчас думаю-думаю и не могу понять – это был гетеро-контакт или лесбийский секс? Дей глядит на неё с кладбищенской мрачностью, а потом всё же фыркает почти добродушно: - Подъёб засчитан.