Ведь нет защитников тебе

*** Первый череп когда-то принадлежал женщине-лайвахири лет тридцати. А вот этот – крупному мужчине, совсем молодому, едва ли за двадцать. Третий – какому-то мужчине в возрасте, половина зубов у него не своя, искусственная. Причины смерти я установить не могу, так как удар или воздействие пришлось не на голову, и посему не оставило на кости никаких существенных следов. Но одно точно – смерть была насильственная. Это чуется прекрасно, даже спустя столько времени. Военные трофеи на чердаке загородного дома, упрятанные от посторонних глаз. Сколько им там лет, примерно четыреста? Чуть меньше? Кости впитали в себя посторонние запахи, случайную магию, пыль столетий, суету переездов и тишину глухого крепкого сундука, в котором хранились. Свидетельства кровопролитного конфликта, алчности, столкнувшей миры между собой. Мужские игры в убийства, чужая непонятная жадность и жажда наживы. Кахири никогда не нападали на людей. Это люди всегда приходят по наши души. А у нас и так достаточно проблем и сражений на единицу населения, чтобы удовлетворять чью-нибудь охотничью похоть и азарт. Всё запечатано в окованный сундук, сверху наложена крепкая магическая печать и обычный механический замок, проржавевший внутри. Чтобы никто не увидел. Сейчас немодно и непочтительно хвастать и гордится тем, что убивал захватчиков. В роде Ииска это был какой-нибудь пра-пра в энной степени дедушка или бабушка. Вернулась с побоища, принесла с собой лайвахирские головы, привела их в порядок и хранила в стеклянной витрине как символ того, что истерзанная огнём родина уцелела, и именно она, воин, помогла ей в этом. И, если бы не жестокость к врагу, ходить бы нам всем сейчас в ошейниках в качестве человечьих пушисто-чешуйчатых рабов. К черепам прилагаются два ножа из чёрной стали с пластиковыми рукоятками и один шлем со стёршейся надписью. Проведя подушечками пальцев по практически невидимым буквам, я различаю: «CZ37-JR-5». Очевидно, маркировка отряда или подгруппы. Система этих обозначений мне неизвестна, и остаётся в моём сознании просто набором безликих символов. Голоса внизу, на первом этаже. - Ты видела Деймоса? - Наверное, опять зависает на чердаке, черепа полирует. - Ох, помилуй Вахрава… - А что? Он нашёл могилку и счастлив. Говорит, в их компании чувствует себя спокойнее: они молчаливые и есть не просят. - Что за неудержимое влечение к таким гадким вещам… Меня ищет садовница. Отвечает ей Лалута, выбивающая ковры, извлечённые из кладовых на свет божий к приезду господ. За то время, пока мои ученики трудились на славу того, кто позаботился о нас, под чутким руководством садовницы и повара они успели починить всё, что только можно. Подновили старые мелкие постройки вроде сараев, чилучников, беседок и туалетов, заделали местами прохудившуюся крышу, заклинаниями вывели муравьёв и мокриц, расчистили и подсушили подвалы – всего и не упомнить. Пары слуг, следящих за этим хозяйством, действительно не хватало, чтобы выполнять все работы и поддерживать его в отличном состоянии. Теперь же настал новый этап – начало генеральной уборки, которую продолжит в большем масштабе штат слуг, собирающихся оказаться здесь за неделю до хозяев. Дом должен быть приведён в жилой вид, вся мебель расчехлена, вычищена и натёрта, а полы, люстры и столовые приборы должны сиять неземной красотой. Не приезжать же баринам в пыльную, запущенную нору, пропахшую сыростью и насекомыми? Садовница Берта ведёт меня на вишнёвую аллею, по которой осуществляется боковой выезд к поместью, и просит указать на ослабленные, прогнившие ветви, которые следует отсечь, пока их следующим порывом или бурей не свалило кому-нибудь между ушей. Это несложно. Я не в силах оценить своё состояние и решить, что мне делать теперь с самим собой, поэтому я занимаюсь тем, чем привык. Слушаю воду. Исполняю обязанности акил-хокаси. Не надо стараться не думать о плохом – мысли о будущем сами не приходят мне на ум. И тени там не кажут. Пустота. Самая прозорливая провидица вряд ли предскажет, что случится дальше с маленьким больным шемом, лишившимся большинства своих талслу. Или всё же она увидит именно её – пустоту на месте того, что могло бы быть, но теперь никогда не произойдёт. Когда Берта получает необходимую ей информацию и принимается за дело, я возвращаюсь на чердак, к лайвахирским древним костям. *** Меня не было на Вахраве достаточно долго, чтобы для Саа подыскали учителей на этот период. Уж догадались родственники, что с ним только индивидуальные занятия идут впрок. И оценили, наконец, его потенциал. Что он стоит вложенных в него денег. Он сообщал мне по льену о двух менторах – структурной и векторной магии. И они приехали с ним. Почему он не оставил их? Это выглядело как прозрачный намёк на мою ненужность. Он собирался продолжать обучение у меня под носом, и винить его в этой практичности невозможно. С точки зрения здравого смысла он делает всё абсолютно правильно. Но немного коробило то, что успокаивающие слова Саа слишком разнились с действительностью. Эти маги оказались очень высоких уровней, в возрасте. Опытные и умелые. Такая индивидуальная работа как раз по ним. Сомневаюсь, что шем вроде меня равен им хотя бы наполовину. Всё гораздо серьёзнее, чем я предполагал. Стараюсь не смотреть на этих двоих – они ходячий упрёк моей несостоятельности. Также на отдых прибывает несколько его двоюродных сестёр и братьев различного возраста (самому старшему – двадцать семь), с которыми мне совершенно не хочется общаться и попадаться на глаза. Особняк, имеющий два крыла и достаточно внушительную заднюю часть с дополнительными помещениям, предоставляет мне эту возможность. Достаточно не забредать в гостевое крыло, где теперь всегда будет кипеть жизнь. - Не принимай близко к сердцу, - хлопает меня по плечу Лалута. – Лучше помогай заносить вещи. Я вот лично не помню, в какую комнату что переть... *** Белое на белом. Бирюзовая, мятная зелень накидки. Мягкий, невесомый мех, узкие бёдра и плечи. Он по-прежнему такой же лапочка. Нежное, доверчивое и пугливое существо. Ничего в нём внешне не изменилось, только в улыбке меньше неуверенности. Она более счастливая что ли. Это однозначно хорошо. Это то, что я так хотел в нём видеть, и тем не менее на сердце у меня повисает необъяснимая тяжесть. - Мы прошли группы заклинаний изменяемой иллюзии, агрессивных сателлитов, и двухпоточные, нарушающие среду. И ещё много всего, не упомнить. Я хочу тебе показать, чему научился. Первое – иллюзия, которая меняется под воздействием вёндхо смотрящего. Агрессивные саттелиты напоминают осколочные гранаты – летящие, притаившиеся, пышущие огнём, холодом и прочими радостями. Двухпоточники – тоже из разряда военных, только имеют двойную степень защиты и иногда двойную спираль шайе. - Показывай. А ничего, что мы на заднем дворе? Будет плохо, если ты заденешь границу уссщеитов. - Постараюсь не задеть. Он сплетает при мне достаточно объёмную вязь, пальцы его двигаются медленно и почти не дрожат. Существенных ошибок я не нахожу. Но он, выпуская заклятие, по старой привычке перебарщивает с шайе, едва не раздирая сплетённое приёмное «горлышко». Шар воздушного сателлита плюхается на снег в трёх прыжках от нас, из него дует слабый ветер по всем боковым направлениями, взвивая искрящуюся искусственную позёмку. Такой вид поражающего фактора выбран Саа как раз, чтобы никого не поразить до полусмерти. Нить до сих пор в его маленьких руках, и он может изменить параметры и мощность сферы в любой момент. Сильная, красивая, подвластная магия. По крайней мере, для этого случая – вполне контролируемая. И даже в этом маленьком, игручем проявлении, любой колдун увидит потенциал сайники. - Видишь, как здорово у меня получается! Теперь тебе нет нужды со мною возиться, - произносит горностай, весело улыбаясь. Но для меня его слова колючие, как разбитый стеклянный бокал. Осколки застревают в сердце, и никакие трепыхания не выталкивают их наружу, не высвобождают их ледяную, тонкую остроту. Они засели глубоко в поперечно-полосатой мышце, перегородили артерии. Если через раз, то дышать получается. Я ему больше не нужен. И ничем в итоге не помог. - Тогда он будет возиться со мной, - заявляет, прищурившись, Уиррен. Пока Саа плёл, она околачивалась неподалёку, а теперь подошла к нам, и упёрла руки в боки. – Понятно? Она зла. Почувствовала мои мысли или угадала их, и ей весьма не понравилось, что кто-то смеет портить мне настроение и настолько усугублять моё ментальное состояние. Как будто это вина Саа... Тут дело лишь в моём болезненном восприятии. Посторонний сказал бы, что это эгоизм и неумение радоваться за других. Её это волнует в последнюю очередь. - С тобой? – удивляется Ииска. – А кто ты такая? Он действительно не успел с ней познакомиться. Пеппи же такое отношение выбешивает и заставляет закипеть окончательно – разве сложно увидеть, что у неё тоже есть льену? Я не останавливаю её. Мне интересно, что она собралась сделать, выставляя претензии, что задумала? - Сай, который не хуже, чем ты. Первое заклинание она выучила примерно месяц назад. Но и без этой информации Саа усомняется в её словах по одной простой причине – таких магов, как он, мало. И вероятность того, что на старой родовой усадьбе ему встретится кто-то подобный ему, стремится к нулю. Тем более что этот предположительный сай одет в поношенную одежонку, найденную в сундуках этого самого поместья. Он не верит. Я наблюдаю. Сателлит вертится, испуская воздушные колебания, не зарывается в снег, пляшет на нём, точно паяц. Саа усмехается непривычно, словно слизал у кого-то эту исконно дворянскую полупрезрительную гримасу, его лицо говорит без слов: «докажи». Кайлихири точно сумела его поддеть, она в этом профессионал. А Ииска вместо того, чтобы отступить или растеряться, бросился в бой. Нехарактерно. Для этого явно нужна какая-то особая причина, и он её находит. Пеппи с некоторых пор обладает очень обострённым чувством гордости, которое достаточно просто уязвить, и выражение горностая поднимает её возмущение до невиданных высот. Атма в ней закипает мятежной сверхновой, ярко бурлит концентрированной шайе – ни вчера, ни сегодня ей не приходилось выкладываться на полную. С учётом приезда, времени на основательную учёбу не было. Атма разливается по всему её телу, будто кйонда воина. Завораживающее, противоестественное зрелище. И это нисколько не вредит её здоровью. Для неё это – одна из разновидностей нормы, а не болезнь растекания душ. Как доказывать? Сколдовать тут же равное по уровню и сложности заклинание? Она не умеет. Уирко видит активное заклятие, нанизанное на пальцы мага, ниточку, ведущую к физическому фокусу его проявления, и сам конечный продукт – на первый взгляд неопасный. Если его контролировать. Зная Саа, в его руках и это вполне способно нехило бомбануть, вызвав снежный ураган. Кайлихири стремительно подлетает к сателлиту, разворачивается так, чтобы он оказался между нами и ей. Магический потенциал разошедшейся атма, промчавшийся вдоль соединительной нити заклинания, сильно дёргает её в сторону, почти стягивая основную вязь с пальцев сайники. Саа спохватывается, по ауре промелькивает голубая искра испуга, он пытается удержать сползающее заклинание. И, естественно, случайно ударяет в «горлышко» новой щедрой порцией шайе. Выстреливают чёрные когти, почти на инстинкте, чтобы перерезать подающую линию и… замирают. Уиррен - взгляд исподлобья, нестерпимый жар атма мгновенно заполняет чешуйчатый кулак, и она, приседая для лучшей инерции, впечатывает его во вдруг взревевший жуткими голосами бури, готовый взорваться сателлит. Шайе сталкивается с шайе, как два противоположных заряда. Выплёвывающий воздух шар расплющивает, превращает в ничто; ударная волна проходит по нити, пробивает её, наполняя заклинание наоборот – из конца в начало, одним коротким рывком вытесняя шайе создателя посторонней магией. Плетение вспухает, становится будто скользким, измазанным маслом, и узлы расходятся в бесформенные кучки надувшихся червей. Бесполезных червей. Она ударила с другого конца. В ту часть, которая уже свершилась в реальности, из голого сырья стала действием. Она не смогла бы сплести нечто такое же сложное, но её шайе из чувства противоречия занимает позиции, противоположные исходным горностаевым. К каждому витку – поперёк. К каждой поляризации – её противоположность. Она гасит рябь на воде рябью в противофазе. И через питающий поводок гасящая волна достигает источника. Нейтрализует и его. Потому что Уирко – почти тоже сайника. Саа изумлённо смотрит на свои ладони, толком не понимая, что сейчас произошло. Стряхивает с них разрушенное, вывернутое наизнанку заклятие. Уиррен холодно хмыкает, поднимаясь и любуясь результатом своих трудов. В воздухе традиционно пахнет озоном и статическим электричеством. Я убираю когти и немножечко аплодирую своей ученице. Я сам обожаю устраивать показательные представления. И люблю на них смотреть. Она сделала именно то, о чём я ей говорил во время занятий и к чему пытался её подтолкнуть. У неё получилось - использует атма, как кйонду. Преломляет чужие заклинания, разносит их в пух и прах, распутывает, посылая сигнал-антагонист. Я сомневаюсь, что в обычной спокойной ситуации Пеппи сможет это повторить, но уже сейчас она великолепна. И Саа это осознаёт, потратив пару секунд на анализ произошедшего. И вывод, судя по моим ощущениям, ему не очень нравится. - Дей – мой акил-хокаси, - произносит ящерка, вытирая нос с начинающимся насморком. Скрытый, неозвученный смысл фразы ясен всем присутствующим. «Ему есть куда приложить силы, если ты от него уходишь. Он не останется один. У него есть я, и я не хуже, - и персонально для меня: - Дей, не грусти». В прежде неизбывно невинных глазах Саа промелькивает нечто, похожее на искреннюю злобу. *** Привидение, которое живёт между старых деревянных стропил, зачарованных от сырости ещё лет пятьдесят назад. Сенсоры слышат без возможности не слышать, как внизу под половицами и перекрытием тихо жужжит улей жизни, мелочей и беспокойств, насущных радостей и разговоров о прошлом и грядущем, свойственных всем встречам достаточно дальних родственников. Присутствие живых существ где-то под боком иногда необходимо. В остальных случаях хочется сбежать в лес и больше оттуда не возвращаться. - Привет. Так это ты странный чердачный житель, которого боится моя троюродная сестрёнка? Черепица крыши подо мной, очищенная от снега, фарфорово скрипит, когда я поворачиваюсь, чтобы встретится с ним взглядом. Он стоит, белый, стройный и восхитительно гибкий, схватившись рукой за низко нависшую перекладину, а из открытого слухового оконца на него падает зимний свет. Иши Ииска двадцати семи лет, сай-таш, один из трёх основных наследников рода. - Тебе тоже страшно? – беспечно роняю я. Порывистый ветер Вьюгоня забирается в гриву, чешет её, то расправляя, то снова бросая в лицо. - Только за то, что ты тут превратишься в ледышку и свалишься вниз вместе с пластом снега. Не хочешь горячего чаю? Конечно, я хочу. С этого всё и начинается. *** Он знает, кто я такой и откуда. Он знает про эйдетическую память и столкновение с махутой. Эту несекретную информацию ему разболтал, конечно, Саа. И приукрасил как следует. Про конфликт на Ведьминой круче широкой общественности по понятным причинам не известно, но Иши хватает ума догадаться, что повредил я свой вёндхо и талслу именно там, и что на то были серьёзные причины, дело жизни и смерти. Этим, скорее всего, и объясняется его неожиданное внимание к моей персоне, хотя я всё равно не врубаюсь. Предыдущих кахири животрепещущее знание моей биографии на более близкое знакомство не сподвигало. Скорее наоборот. Выяснение скрытых мотивов поступков – занятие унылое. И имей горностай-старший иной повод, отказываться от общения с ним я не собирался. Сначала он виделся мне словно взрослая, разумная версия Саа с адекватными взглядами на жизнь и ленивой хитринкой в уголках глаз. А потом я понял: во-первых, с братом у него нет абсолютно ничего общего; во-вторых, у него действительно высокий коэффициент интеллекта; в-третьих - он выглядит, как солнечное, морозное утро после ночной метели. Всё, что кажется мне красивым, несёт на себя печать зимы, льда и холодов. Суровая изысканность. Тебе нужно хорошенько подготовиться и покинуть цивилизацию, чтобы её увидеть, вдохнуть свежий запах полной грудью и не замёрзнуть где-нибудь под кустом. *** - О чём ты болтаешь так долго с этим дядькой? – спрашивает Шелур, пока мы вдвоём сидим на краю оврага и наблюдаем за комплексом молитв Аохиджи, который отрабатывает Нельг над речкой-быстротечкой. - О политике, экономике и социальной сфере общества. - Мда… - разочарованно тянет он. – Я думал, чего поинтереснее: пошлые анекдоты, мошт, рассказываете. Мерл недовольно ворчит от того, что брат начал такой важный разговор без её непосредственного присутствия, но успешно останавливает узкий водный поток и на коротком участке обращает его вспять. Ниже по течению обнажается дно, а выше вспухает запертый речной объём, переливаясь за границы русла. Доведя действие до максимума и досчитав до десяти, она с грохотом отпускает реку. Переводит участившиеся от напряжения дыхание. - Нормально? Сдам я экзамен? - кричит она со дна оврага. - Нормально. Но епархия чаще всего тестирует на полноводных реках. В любом случае, у нас есть время до лета. - А это вообще законно – назначать промежуточные? – отзывается Морис. - Для учеников блуждающих монахов, не прикреплённых к местности, селению или району – в порядке вещей. Надо же как-то контролировать качество обучения. Мерл взбирается по откосу и плюхается рядом: - Так что там с пошлыми анекдотами? - Ему надоело нас, бестолковых, обучать, хочется с интеллигентным кахири потрындеть на высокоморальные темы. А такие темы, сама знаешь, с пошлостью расходятся. - Они расходятся с анекдотами, - бормочу я тихо, от неловкости глубже кутаясь в синюю накидку. И не к месту вспоминаю, что ещё не проходил обряда совершеннолетия у левлита. Хотя уже пора. *** С Саа творится что-то неладное. После той демонстрации силы, которую устроила Уиррен, он словно избегает меня. Я спрашивал, не хочет ли он продолжить обучение или что-то в этом роде, но он ссылается на моей нездоровье и отказывается. Побеседовать по душам тоже не удаётся – то я занят со своими учениками, то он чем-то отвлечён. В общем, он ускользает от меня весьма профессионально и аристократично, а цену слов по льену я уже знаю. В чём причина? Я ему что-то сделал? Вероятнее всего. Суть до меня не доходит. И Иши, плохо знающий родственника, тоже советом помочь не может. Не буду же я просить его поговорить с ним от моего лица? А спустя полторы недели игра в прятки заканчивается самой безобразной сценой из всех возможных. Я ловлю Саа на крыльце, которое выводит на задний двор. В послеобеденное время на сооружённой снежной горке пока никто из Иисок не катается. Видимо, он допустил тактическую ошибку – решил в кой-то веки прогуляться наедине со своими мыслями и наткнулся-таки на меня. - Не занят? – с места в карьер спрашиваю я. Не знаю, различает ли он в этом изрядную долю насмешки, которая свойственна тем, кого обидели с их точки зрения несправедливо. Как будто бессмысленность этого вопроса очевидна, потому что он всё равно попытается сбежать, ссылаясь на махута весть что. Не ощутить психологического давления Ииска просто не может, и для этого помощь талслу мне не требуется. - Нет, - внезапно вырывается у него. По ауре мгновенно разливаются фиолетовые тени беспокойства. Он хотел ответить совсем другое. Неужели в глубине подсознательного он устал бегать от меня? Замер, загнанный в угол, спиной ко входной двери. Путь ему преграждаю желающий добиться определённости я. - Ты предоставил мне убежище, но такое ощущение, что сам этому не рад. Зачем ты вообще сюда приехал, если избегаешь меня? Я не понимаю, что происходит. Объясни мне. К тревожным теням присоединяется ещё кое-что, не столь благоприятное. Он вскидывает голову и произносит с вызовом: - А зачем тебе меня видеть? Моё ответное тупое моргание его вполне устраивает. И он продолжает: - У тебя уже есть она. А раз есть она, то я вернусь к тем учителям, которые смогли разобраться с моими особенностями, пока тебя не было. Теперь я не нуждаюсь в твоих занятиях нисколечки, я прошёл этот этап. Неужели ты думал, что я буду ждать и топтаться на месте? Тем более, ты убиваешь на эту ящерицу всё своё время, потому что она совершенно ничего не умеет, и это в таком-то возрасте… Больно. Настолько, что внутри что-то замирает в неподвижности, скручивается, чтобы спрятаться. Кокон, сооружённый Лалутой, не помогает. Интонации и смысл проникают сквозь него и впиваются в вёндхо обезумевшими гарпиями. Я не могу найти в себе искры, чтобы прервать Саа. Потому что отчасти это правда? Он не обязан оставаться со мной, а я не имею права удерживать его подле себя. Уже на середине отповеди я понимаю, что анонимность ему сохранить не удастся. Сзади кто-то с бешенством грохает оземь деревянный тазик с лакомством для тарок. Он раскалывается, маринованная ирлагатта катится по камням дорожки, ведущей к хлеву. Уиррен, словно фурия, подбегает к нам и впивается взглядом в сайнику. Она всё слышала. И про меня, и про себя. - Хочешь сказать, ты в моём возрасте больше мог? – резко, ломко кричит она на повышенных тонах. Мои замурованные сенсоры почти глохнут. – Думаешь, ты, разиня, без него бы чего-нибудь добился? Смогли ли бы следующие учителя развить то, что он в тебе откопал? Выходит, зря он с тобой возился, сопли подтирал, а? Тварь ты неблагодарная, извинись перед ним! Горностай выдерживает этот звуковой и моральный удар. По ауре медленно ползёт золотистая плёнка наращиваемого магического щита. - Это почему же неблагодарная? – он не орёт, он шипит. - Кто ему предоставил это убежище? Знаешь, как сложно было уговорить дядю? Я всё-таки не его любимчик, а так, седьмая вода на киселе. Он согласился только потому, что надеется - в будущем я хорошо покажу себя и многого добьюсь для семьи. Таким безродным дворнягам, как ты, этого не понять. Кахири ниоткуда! Позволь спросить, чем таким ты его очаровала? Гадкий намёк. Уирко в ярости ударяет кулаком по деревянному столбику, на котором держится треугольничек козырька. Вся конструкция опасно дрожит. - Что, белый, только увидел меня, так сразу ревность взыграла? – гордо и презрительно усмехается она. - К другим ученикам почему-то ты более спокоен, хотя с ними акил-хокаси тоже много часов проводит. О! Погоди-ка… – изображает притворное озарение. - Или ревность иного рода? Готовые фразы, чтобы их остановить, у меня не подбираются. Чужие ненависть и гнев сразу двоих спутников перегрызают мне горло, перепиливают пополам мой череп, шныряют наждаком по сознанию. Саа раскрывает рот, каменеет от негодования и не успевает издать ни звука, как Уирко припечатывает сверху: - Ты его хочешь? Талслу видят, что сейчас в ход пойдут заклинания, и это неизбежно. Сомневаюсь, что в моём дрожащем, больном мире и трещащим по швам коконе, через который втекает в меня боль, я смогу разрезать нити. Удерживающие меня ментальные стенки вот-вот лопнут, и содержимое вытечет и будет умирать в корчах - вязкая жидкость из раздавленного яйца поползёт по кирпичной дорожке. Они продолжают, но конкретных слов я уже не разбираю, всё превращается в поток гремящих, режущих эмоций. Кипяток. Бритвы, летящие в небо. Концентрация магия возрастает экспоненциально, и вдруг всё словно топором перерубает. Затихшие предметы и их свойства потихоньку проявляются на сетчатке и наполняются смыслом. - Только разборок сайник мне здесь не хватало… Остынь, придурок, – со сдержанным раздражением воздух свистит у Иши между клыками. Своего младшего брата он держит за капюшон куртки, слегка вздёрнув вверх и заставив его подняться на самые носки. У схваченной части одежды начинают художественно расползаться нитки. В другой руке сай-таш держит браслет из разноцветных бусин заклинаний. Я помню это украшение – сейчас одного камешка не хватает. И тут до моих сенсоров доходит, что я накрыт свежим магическим куполом. - Вы его доконали, оба! – продолжает внушение Иши. - Идиоты, при нём только шептать вполголоса можно, и то осторожно. Взъерошенная Уиррен утихомиривает свой кожаный воротник, воинственно вздыбленный вокруг шеи. К ней применять специальные сдерживающие практики не требуется. - Ёбаная гейская драма, – ворчит она, насупившись. И, передёрнув плечами, возвращается к рассыпанному тарочьему корму. Саа выворачивается из захвата и юркает в здание. Лалута, естественно, почувствовала моё состояние, и уже спешит сюда. Она далеко, в охотничьем доме. Я сообщаю, что со мной всё в порядке и её вмешательство не требуется, пусть не прерывает своих занятий. Заклинание работает хорошо, и я самостоятельно поднимаюсь на ноги. Даже на две. Отряхиваюсь. - Спасибо. - Зайди внутрь, - произносит Иши. - Вижу, тебе здорово от их ора досталось. Я попрошу приготовить чай и что-нибудь сладкое: для мозгов, говорят, незаменимая вещь. *** Положить на собственную постель – очень интимно, особенно для аристократа. Положат они туда неизвестного лохматого оборвыша? А вдруг заразный или грязный? Пожалуй, впервые в жизни я лежал на чём-то отличном от соломенного тюфяка или тонкого амортизирующего слоя поверх досок каркаса. Это был пух, много тончайшего пуха. И, опять же, материал простынь – не жёсткий, не колючий, какой-то особенно гладкий. Многие утверждают, что через мех этого не ощутишь, и разницы нет. Но я чувствую не только кожей. И мне действительно досталось кое-что сладкое, мигом напомнившее мне вкус глюкозы со станции адаптации. Гиеньи языком он воспринимался и правда несколько по-иному, не так остро. Я, как забавный питомец для него. Кахири, сильно отличающийся от всех тех, с кем обычно Иши приходится иметь дело. Умников и снобов он понавидался. А вот умников с социального дна он не видел никогда. Странные и забавные факты, истории, которые обычно неизвестны широкой публике или остаются за гранью их интересов, куча собственных наблюдений – ему нравилось слушать, как я рассказываю, и добавлять что-нибудь своё в ответ. Я не знал даже поверхностно нынешнее политическое устройство, расстановку сил и сфер влияния, все эти имена и кланы, а Иши с лёгкостью выложил это мне и охотно объяснил, что к чему. Одна из причин, по которой они сорвались из Дитхизина посреди зимы – волнения рабочих в доках и в промышленных зонах. Вооружённые столкновения с городскими ташами, битые витрины магазинов, щербины от заклинаний на мостовых и в кирпиче домов. Иши говорит, что восстание не массовое и выдохнется скоро. Через месяц на улицах уже будет спокойно, а на площадях будут висеть трупы самых активных выступающих. Я спросил, кто будет рыть для мёртвых могилы и кто накормит их детей. - Обострённое чувство справедливости, смешанное с убеждением о неподсудности собственных решений и поступков – взрывоопасная смесь, - подмечает Иши. - Да, взрывоопасная, - и не думаю отрицать я. - Не стесняешься пить чай, усевшись голым в моём кресле? – усмешка, взгляд из-под полуприкрытых век. Резкие смены тем для него – обычное дело. - Нет. А должен? Вопрос об его согласии. Об его отношении. - Тебе отлично известны свои достоинства и недостатки. Никто не в праве винить тебя за то, что ты подчёркиваешь первое и скрываешь второе, - уклоняется он, но не врёт. Тело обнажено, а длинная чёлка по-прежнему свешивается на лицо сплошным потоком. Я почти понимаю этого горностая. После изысканных яств, поданных на фарфоровом блюдце, хочется поесть огненно-перчёных ягод с дикого куста, продирающих горло до слёз. Тем более что эти ягоды, возможно, для него более редки, чем предыдущие лакомства. *** Когда я случайно сталкиваюсь в поместье с Саа, он не здоровается. Я не могу поймать его взгляд, чтобы обозначить своё присутствие самому. Не поддаётся. Мы всегда расходимся молча. Злиться на него у меня не получается. С прискорбием отмечаю, что мне уже чёртову тучу времени не снились сны. Они… не то чтобы подсказывали. Они говорили, что мир не так мал и узок, как мне кажется. Что есть другие планеты, другие беды, болезни и смерти. Бесконечный круговорот, который завертится, когда на контракте засверкает подпись. И махутову рубашку мне надевать нельзя, пока организм не приобретёт баланс. Гриниас просто не вернёт её раньше, чем посчитает нужным. Библиотеки нет. Единственный источник новой информации – Иши Ииска, и когда он хочет пообщаться, я не отказываюсь. Каждый работает, как может. Кто-то на кухне, кто-то кормит чилук или подметает дорожки. Кто-то развлекает хозяев и заодно развлекается сам, балансируя между разговором о политической стратегии Синклита и флиртом. *** - Ты печалишься по поводу Саа? За окном глубокий вечер. Где-то во тьме далёких деревень к запертым на ночь воротам подходят молчаливые гайвариски, переминаясь с ноги на ногу. Я киваю, и его рука случайно соскальзывает с моей макушки. Иши возвращает её обратно. Устраиваться у затопленного камина, почти переплетясь с кем-нибудь телами, уютно. Он сзади, гладит по волосам, по ушам, дотрагивается до спины и живота. - Не знаю, что на него нашло, - продолжает он задумчиво и расслабленно. - Раньше, до приезда, он исключительно тепло отзывался о тебе. Я бы сказал – почти восторженно. С таким мягким характером его всегда тянуло к сильным личностям, однако, никогда прежде эти «сильные» не соглашались с ним водиться. Поэтому его нынешняя закрытость в смеси с враждебностью диковинна и неоправдана, - вздыхает, перемещая руку ниже, спускаясь к бедру. - Ты не огорчайся и не волнуйся, я уверен, всё пройдёт и наладится. Не верю я, чтоб он злился на тебя вечно, ведь ты был для него так важен. По-товарищески, конечно же, ничего лишнего. - А теперь я для него пустое место. И всё равно, спасибо за поддержку. Наверное, Иши слишком долго вращался в высшем свете. По нему сложно определить, в какой степени его участие - естественный порыв души, а в какой – дань вежливости. - Могу я в ответ? – изворачиваю шею, чтобы поймать взгляд горностая. – Потрогать тебя? - Конечно, трогай. Готов поспорить, вопрос показался ему наивным и детским, но снисходительной улыбки, доказавшей бы это, на его лице не промелькивает. Аура его никогда не бывает очевидной, как и положено у того, кому предстоит взвалить на себя экономику дома Ииски, дипломатические встречи и изощрённые переговоры. Встроенная защита от любопытных глазастых шемов. Сейчас, правда, не такая суровая, как была бы в боевой готовности. Мои прикосновения гораздо более решительны, чем его. Прикусываю за длинную шею, вцепляюсь в холку, без стеснения сжимаю ладони на крепких мышцах, подушечки пальцев скользят по идеальному меху Иши. Я чувствую его возбуждение поверхностью сенсоров, и не удерживаюсь от того, чтобы не огладить его между ног, вызвав глубокий неожиданный вздох. - Кто кого? – осведомляюсь я. - Даже так? – улыбается он с ноткой приятного удивления. – Универсал, значит… Давай ты меня. У Иши есть заклинания – те, что используются сугубо для секса. Таких я раньше не видел. Я предупреждаю, что нечто, напоминающее плетением «оболочку», скорее всего, на мне некорректно сработает. Любовник усмехается и говорит, что применить эту магию можно и на него. Само собой вспоминается, что заклятия в похожих обстоятельствах всегда использовал розовоглазый Иче. Часто приходят мысли, что тот я, который жил с ним тогда и делил все тяготы и беды, не был настоящим мной. В таком случае, чужая заноза сидит настолько глубоко, что превратилась в мою собственную. Гибкий пушистый хвост периодически пытается обвиться вокруг моей талии, узкая спина выгибается дугой навстречу то чтобы насадиться всем телом, то чтобы прижаться ко мне, когда я наклоняюсь для укуса - тягучего, уместного, приводящего в дрожь. Кусать Иши приятно, и мой член не вызывает у него болезненных ощущений. Только наоборот – заставляет часто дышать и постанывать в подушку. На секунду мне чудится, что я трахаю Саа. Наваждение оказывается настолько сильным, что я едва не совершаю какую-нибудь глупость, но вовремя одёргиваю себя. К Саа мне нельзя прикасаться в этом ключе. Ни в коем случае. Я не рискую забираться к Иши в мозг не только потому, что моим более-менее сохранившимся сенсорам может стать хреново. Велика вероятность, что самому Иши от этого станет плохо. Чем меньше воздействия, тем лучше. В последний раз с Нэхи ничего страшного не произошло, но я не хочу рисковать. Тем более, кажется, горностаю вполне хорошо и без этого. Поверхностной сенсорики хватает. Он кончил уже два раза, и наплевать ему на заляпанные простыни. К сожалению, на третий заход у него не хватает сил, и я разрешаю кончить самому себе, чтобы всё завершить. В камине перемигиваются затаённым жаром головешки, окружённые серым пеплом. Я лежу, откинувшись на широкой кровати, горностай – поодаль. Сенсоры тревожно шевелятся и пробуют воздух на вкус. Внезапно воцарившаяся атмосфера им не нравится. Что-то изменилось. Что-то не так. Оглядываюсь на Иши и молюсь только о том, чтобы с ним ничего не произошло, чтобы я случайно не… Нет, он абсолютно здоров, даже синяков и царапин не осталось. Я натыкаюсь на его серо-синюю ауру, на его неожиданно холодный взгляд. По талслу отвратительной личинкой продирает чужое чувство – разочарование, брезгливость, раздражение. Так заносчивый учитель смотрит на злостного ученика, который не выполнил домашнее задание и врёт. - Иши? Что случилось? Он усмехается неприятно, и эту усмешку я никогда раньше у него не видел. А теперь понимаю, у кого слизал Саа то самое полупрезрительное выражение губ. - Что случилось? Ничего особенного. Именно, что ничего особенного. - В каком смысле? Чего ты ожидал? Мне резко хочется спрятаться под одеяло, будто дело в этом. - А чего обычно ожидают от шема? Ты не отличаешься на вкус и по ощущениям от остальных шемов, что мне доводилось пробовать, - вздыхает. – Конечно, ты многое компенсируешь недурственной техникой, откуда только понахватался, но… нисколько не острее. Он спокоен и уравновешен. Его слова – как шпильки. Он считает, что имеет полное право так обращаться. Это гораздо хуже, чем если бы он разозлился или начал ругаться. Орут, убеждая в своей правоте, а этот в ней и так уверен, и не сомневается. Как торгаш. Как будто в родную стихию попал. - Тебе отлично известно, что я не восстановился после травмы и не могу действовать в полную силу. И с чего бы мне это оправдываться? Он только что приравнял меня к товару, каким обычно становятся шлюхи. Но почему-то указать на логический вакуум в его словах для меня оказывается важнее, чем среагировать на полноценное оскорбление. Горностая моё замечание не смущает. Он изгибает бровь в аристократичном изумлении. - А Саа о тебе дифирамбы пел… - роняет он как бы невзначай. – Что тебе вообще нет особой необходимости использовать сенсоры, что твои собственные прикосновения особенные. Говорил, как он без них скучает, как это приятно – чувствовать тебя близко, будто искры по коже рассыпаются… И я видел, что он не врёт ни в чём, ни на мгновение. Не мог я себе представить, чтобы его мнение оказалось настолько субъективным. Так просто не бывает, но произошло. Я зря понадеялся. Полагал, ты будешь стоить потраченного на тебя времени. Я собирался рассердиться. Вспылить и сказать, что не ради денег сюда пришёл, в самом-то деле, и что он себе позволяет? Но последний его пассаж, эта информация о Саа, словно небрежно сброшенный, соскользнувший мне в ладони кусочек его души, потаённых мыслей – беззащитный кусок мозга, обманом извлечённый из черепушки. Содрогающийся клапан его сердца. Искренний, трепещущий, задыхающийся, как золотая рыбка. Отчаянно молотящая хвостом. Это было настолько важно, что я забыл о себе. Я весь был там – в воспоминание о тысячах прикосновений между нами, случайных и специальных, несущих под собой даже не сексуальный, а какой-то на порядок более трогательный подтекст. Я почти вижу эту рыбку, её золотистую, влажную чешую, испуганные глаза. Я накрываю одну ладонь другой, надёжно пряча маленькое существо. Не смотри на неё, Иши. Не смей. Пока рыбка не высохнет, она будет жива, кислорода в воздухе полно. Ей только нельзя шевелиться, чтобы она не умерла от физического истощения. Это почти безопасность. А большего я дать не могу. От горностая не ускользает тот факт, что я успокоился тоже. И значит, включил логику вместо эмоций. Все менталисты – это ходячие логические конструкты. - То есть ты общался со мной только по той нелепой причине, что думал, что я доставлю тебе какое-то особое удовольствие? – уточняю я. - Недостатка в эрудированных собеседниках я не испытываю. Ты наивный, если верил, что способен меня чем-то увлечь как собеседник. Саа безбожно врал, и тебе нужен полный набор сенсоров для полноценного секса. Какая незадача и как жаль, что у тебя больше не выйдет. Я выбрал не то время. Сажусь, оказываясь визуально выше, и долгожданно ухмыляюсь в ответ. - Ты первостатейный дебил. Не догадался спросить у меня сразу и лично. Поверил в россказни влюблённого мальчишки-девственника, а теперь жалеешь о потерянном времени. Так дальновидно! – издёвки и яда мне не занимать. Иши медленно, но верно начинает зеленеть от злости. - Иногда стоит быть честным с другими, а не разыгрывать дипломатические пьесы. Вышло, что желаемое удовольствие получил я, а вовсе не ты. Насколько ты меня старше? На двенадцать, одиннадцать лет? И до сих пор лажаешь в элементарных вещах? Как ты собрался главой дома становиться, если не способен разобраться с одним единственным шемом? Ты пытаешься унизить меня, отвлечь, приравнять к дырке в мясе, чтобы скрыть собственные идиотские просчёты и тупые ошибки. Да. Не получилось одурачить, сыграть на чувствах несмышлёного, доверчивого юноши. И кто теперь остаётся в дураках? Кто в итоге вывалян в помоях? Оба, да? Намеревался выйти чистеньким, раздавив мою самооценку? Слишком много на себя берёшь. - И это говорит мне полумёртвое нищее ничтожество? – делает очередную попытку Иши. Энтузиазма в нём уже меньше. – Куда ты теперь пойдёшь? Кому ты теперь нужен будешь? Такой, - и он разводит на меня руками, очерчивая абстрактные контуры болезней и несовершенств. Наплевать. Я не реагирую. Когда его самообладание вскрыто вот так, от талслу уже не скроешься. - Ты хотел, чтобы я упрашивал о втором шансе, как и прочие любовницы, говорил «исправлюсь» и «в следующий раз будет лучше»? – продолжаю наступление. – А для чего ты мне понадобишься, старший Ииска? Водить тебя на выставку растлителей малолетних? - Дверь вон там, – четко произносит Иши, смотря в одну точку в камине, и крепко стискивает зубы. Он зол. Как обжигающе-горячий пепел, который жжёт не хуже открытых языков пламени. Удивляюсь, как он мне не врезал изо всех сил. Я молча одеваюсь и покидаю спальню. *** Поместье спит. Видят сны кузены и кузины в своих кроватях, храпят слуги, спят беспробудно и вечно человеческие головы на чердаке. Жаль, я не имею никакого права взять кости с собой. На овечьей шкуре у потухшего очага в северном холле заснула Лалута, читая. В её расслабленной вытянутой руке смешала раскрытые страницы маленькая книга. Неужели шем ждала меня? Я присаживаюсь рядом, колеблюсь – будить или нет? На её лице нет следа внутреннего напряжения и тревоги, всегда прячущихся от меня в уголках рыжих глаз. Нет той фанатичной жажды разрушения и постоянно переживаемой боли. Мне сложно заставить себя прервать такой хороший сон. У женщин, вовлеченных в проституцию, посттравматический синдром как у солдат, вернувшихся с войны, они употребляют наркотики и алкоголь, потому что иначе не могут ежедневно переживать то, что с ними происходит. Лалуте придётся оставить эту книгу, принадлежащую кому-то из этого дома. Аккуратно выуживаю роман из тонких сухих пальцев, пролистываю страницу за страницей от начала до конца, запоминая. Так она сможет дочитать потом в любое время. Когда я уже добираюсь до самого конца и складываю книгу на каминную полку, лисица просыпается. Зевает, приподнимаясь на локтях. - От тебя пахнет сексом, - констатирует она. - Угу. Поднимайся. Завтра утром мы уходим отсюда, как только соберём вещи. *** Месяц Ручвеен, на равнинах уже сошёл снеговой покров, а в солнечных местах зеленеет трава и первые цветы. До открытия зимних границ осталась всего пара дней. Ерден с сожалением оглядывается на охотничий домик, вычищенный изнутри, опустевший, запертый до новых поселенцев, и окружающие его мелкие постройки. - Хорошее место, - вздыхает она. – Было. Мы успеваем выйти за ворота и пересечь линию уссщеитов, когда видим, как по лесу кто-то несётся к нам по кахирским тропинкам. Бирюзовая туника то исчезает, то появляется из-за сугробов и тёмных каштановых стволов. Уиррен оглядывается на меня. Серьёзная. Возможно, осуждающая за то, что я так и не удосужился дать отпор, в конце концов. И ничего не сообщил Саа, а просто решил молча уйти. А также Пеппи ожидает, что ей снова придётся заниматься отстаиванием статуса вместо меня. Я останавливаюсь и скидываю походные сандалии с рук. - Вперёд. Я догоню, даже если далеко уйдёте. Группа разминулась с Саа прыжках в сорока от меня. Они сделали вид, что не заметили его, а он проскакал по сугробу сбоку, провалившись в рыхлый снег едва ли не с головой. Вид у него совершенно безумный и растрёпанный. Сайника тормозит передо мной, и вдруг припадает на брюхо и утыкается носом прямо в тропинку. Я усилием воли заставляю себя остаться на месте и не отступить на шаг назад. - Я соврал! - кричит он дико и отчаянно, будто если ослабит голос, то его тут же зарежут. Распростёртая фигура под ногами, прячет глаза от стыда, аура дрожит и пульсирует, как готовое прорваться скорбными градинами небо. А сбежать отсюда почему-то нестерпимо хочется мне… - В чём? – спрашиваю я тихо, стараясь не показывать эмоций. Что мне делать? Единственное, что я могу – оставаться спокойным. - Мне они не нравятся! – по-прежнему громко и отрывисто выпаливает Саа. - Кто - они? - Мои менторы… - Морду из снега достань, - холодно командую я. – И говори нормально. Он словно нехотя приподнимает голову, бросает быстрый и испуганный взгляд на меня, и тут же вперивает его обратно куда-то вниз. Ему неловко и страшно практически до паралича голосовых связок. До какой степени сейчас неловко мне, ему лучше не знать. - Я думал, ты обрадуешься, увидев, чему я смог научится, - сбивчиво бормочет он. - Что я способен на что-то и сам. Хотел показать, хотел удивить, а вышло… так некрасиво… отвратительно. Зашло слишком далеко. Вахрава великая, зачем я всё это сказал тебе тогда? А потом молчал, как проклятый? Ты ведь никогда не простишь меня... - Но если «никогда», то чем сейчас ты тут занимаешься? - И если бы только это! – отчаянно завывает горностай, не в силах ответить на вопрос. Теперь он точно плачет. Определённо. Глотает сопли и слёзы. – Прости… Я рассказывал Иши то, что должен был бы держать в секрете. Ты пострадал из-за этого и теперь уходишь из поместья, так и не долечившись. У тебя и денег-то нет, все ушли на переезд... С учётом этого, я виноват вдвойне. Он слаб и сломлен, хотя никто не стыдил его и не упрекал – ни сейчас, ни последние две недели. Он растекся лужицей надрывной печали и сдавленных рыданий. Он был почти собой прежним. Как будто безнадёжно сгоревший в печи хлеб переломили пополам, а в сердцевине тот всё-таки оказался пропечённым и белым. Настоящим, а не горькими бесполезными огарками. И если эта чернота отпадёт с него… Я не делаю попыток поднять его с тропинки. Слушаю. Сбежав, я навсегда лишу его этого шанса. - Уиррен была права, - простанывает горностай. - Теперь ты знаешь точно, хотя бы от Иши. Я ничего не мог с собой поделать, это было сильнее меня – какая-то тупая, средневековая ревность, смешанная с семейной гордостью и упрямством. А потом я с ужасом осознал, что это единственное, из-за чего я окончательно потеряю тебя. Он поднимает лицо вверх. Слёзы текут по скулам, скатываются по меху и уже промочили его в местах прочерченных дорожек. Я сглатываю почти нервно. - И чего ты хочешь от меня? Предположение о том, что он пришёл ко мне за тем, чтобы что-либо потребовать, делает его взгляд ещё потеряннее и жалостливее (хотя куда уже дальше) и наполняет его новой порцией неконтролируемых слёз. Еще немного и меня самого начнёт трясти. - Нет, я не для этого… - он зажмуривается, чтобы собраться с распадающимися мыслями. – Я сам готов сделать для тебя всё, что угодно. Требовать здесь должен только ты, а я – ждать. Осмеливается снова посмотреть на меня. - Дей, я откажусь от менторов, пусть это и разозлит дядю до горячки, и буду только с тобой. - Зачем? От них больше проку. - Это не так, я учился сам. Хотел и смог, но дальше не смогу. И клянусь, я не буду говорить гадости Уиррен и драться с ней. Я не избавлюсь от этого мерзкого чувства, продиктованного моим внутренним ощущением собственной неполноценности, но буду держать его в себе – крепко, на амбарном замке. Не знаю, что мне сделать и предложить, но я готов на всё, чтобы ты принял меня обратно… - Саа запинается и закусывает губу. - И если для этого нужно… ведь она это делает, и ей достаётся… много внимания. А вот сейчас я должен рассердиться, вспыхнуть праведным гневом, точно просмолённая пакля – огнём. Пробовать продаться? Мне? Какого низкого мнения надо обо мне быть, чтобы ожидать моего согласия? И если бы я не слышал из уст его старшего брата о том, до какой степени это совпадает с истинными желаниями Саа, то в эту же секунду между нами было бы всё кончено. Он читает эти мысли на моём лице, о своих неосторожных фразах, превратившихся в изощрённое оскорбление, и холодеет от ужаса. В таком виде его пощадил бы даже голодный, кровожадный давада. Желание физической близости, душевного тепла и грубый, спускающий на землю секс – совершенно разные вещи. У некоторых они не пересекаются. Как у Саа. Если бы всё это время он хотел от меня обыкновенного траха, он бы давно его получил. Видя, что я не рычу на него от возмущения, не матерюсь яростно и не собираюсь никуда уходить, горностай делает новую попытку: - Я сделаю всё, чего ты хочешь. Что угодно… Я пойду за тобой, куда прикажешь. - Саа, это слишком. Я не буду пользоваться ситуацией. Хотя мне так хочется поднять его со снега, растерянного, подавленного и деморализованного, отнести отогреваться в дом; успокаивать и наслаждать тем, как он будет таять в моих объятиях. Он будет доверчиво прижиматься ко мне и не поймёт, когда неторопливые ласки перетекут в нечто большее, а его тело отреагирует. Он сам не заметит, как возбудится, и желание накроет его разум тягучей пеленой. И он неизбежно потянется ко мне и попросит. Искренне. И тогда я покажу ему всё, на что способен вместе с талслу, подарю ему то, чего он так жаждет… Но этого не произойдёт. - Ты не простишь меня? - робко роняет сайника. - Условия. У меня есть условия для собственной безопасности. Для начала прекрати валяться. Он шмыгает носом и усаживается нормально. Его молчание аналогично «продолжай». - Первое. Ни тебе, ни твоей семье я ничего не должен. Я сполна расплатился за гостеприимство. Дядя ведь что-то уже удумал, да? Пусть раздумает обратно. Рассердится – пусть оттаскает за уши Иши. Второе: я никогда больше от тебя ничего не приму, ни единой подачки или услуги. Как показывает практика, цена, которую я за это плачу, слишком высока. Все начинают считать - раз обязан, со мной можно обращаться как угодно. Ему больно слушать, но он справедливо заслужил это, и терпит. - Принимаю, Дей. Что-нибудь ещё? - Приличные пункты твоей проникновенной речи. Где ты решаешь стать порядочным кахири. Всё же есть один минус в том, что я сказал ему сесть. Он оказался в пределах личной зоны. Страх и отчаяние опустили его, слёзы больше не катятся градом. - А те пункты, где непорядочным? – уточняет Саа очень тихо, глядя мне в глаза. Он не понимает, чего просит. Это разрушит всё вернее, чем ссоры и ребяческая ревность. Я вижу, что он хочет перейти черту и одновременно боится этого, вплоть до неприятия. Наклоняюсь к его мягкому уху не для того, чтобы лучше был слышен шёпот, а чтобы спрятать выражение лица. - У меня стоит на тебя. Прямо сейчас. Он забывает дышать. Замирает тонконогой каппи, учуявшей хищника. Разве в этот момент он не понимает чётко, до какой степени его фантазии расходятся с реальностью? Саа не готов. И никто не предскажет, будет ли готов когда-нибудь. - Не стоит бояться. Я не трону тебя. Отстраняюсь. Он панически смущён, но не напуган: - Выходит, я дразнил тебя всё это время? - Не без этого. - Мне нельзя впредь так поступать? - Можно. Саа смущается ещё сильнее, уплотнившиеся биотоки становятся совсем багровыми, и одновременно он понимает, что это оно и есть – прощение. И, кажется, он совершенно счастлив. *** На часть выданных в бухгалтерии Мантикоры денег (всего – шесть дхали) мы, наконец, купили себе нормальной еды, чтобы наесться досыта в первый вечер, и сырья про запас. Надо продержаться, пока хотя бы один из нас не найдёт работу и не получит на ней первый расчёт. Пятый день недели наступает слишком быстро. Над сырым весенним Дитхизином кружат низкие тучи, воздух пропитан оттаивающими запахами, и оконные рамы никто не рискует открывать. Когда во второй половине дня разражается дождь, вонь прибивает к земле, а ветер перестаёт дуть с порта. Мне пора собираться. С тяжёлым сердцем и оцепеневшими мыслями. На одной чаше весов – я, а на другой – моё будущее. Нельзя жертвовать ни тем, ни другим, но я обязан выбрать. Делун Чонгон, конечно, вымоет меня у себя в ванной ещё раз, натрёт чем-нибудь приятным. Моя одежда и шерсть пахнут дешёвой корумчатой, ферментированные шарики которой стоят по 5 седи за штуку. Меня никогда это не волновало. Чистота – это просто чистота, но для ректора этого будет недостаточно. Он никогда не моется обычным мылом и никогда не позволит своим любовникам благоухать, как весёлая и простая хади из булочной. Я никому ничего не сообщаю. Одна Лалута, наверное, догадывается. Ведь кое-кто пошёл в покосившуюся баню на заднем дворе один и слишком долго там копошился. И время выбрал такое… Не наткнуться на неё невозможно. Она поджидает в предбаннике. - Просушись нормально, - протягивает заклинание. – Простынешь. Ерден никогда не потребует у меня объяснений по этому поводу. Ей ли не знать. Лишь выглядит как то самое серое дождливое небо, без лучика улыбки. - Ты надолго? У тебя такое лицо, будто ты собираешься на эшафот. - Я вернусь к утру. По поводу эшафота… как верно замечено. Холодает, сквозь тучи не видно заката, и мрак настаёт сразу же. Снег с дождём смешиваются на досках тротуаров в грязную зыбкую кашу, а на каменных мостовых разливаются глубокими лужами со льдом, плавающим на поверхности. Прохожих почти нет. Чёрный Дитхизин, как проглотившая дома гигантская рыба. На виселицах некоторых площадей догнивают трупы активистов недавнего восстания, раскачиваемые и омываемые непогодой. Я прохожу через Саев Каскад, перекинувшийся через реку, в темноте барахлящих уличных светильников похожий на сгорбленную над сохой старуху. Особняк ректора располагается на благоустроенной набережной округа Западной Ёры, севернее моста. На витых перилах парадной лестницы мерцают магические фонарики, из стеклянных окон всех трёх этажей льётся тёплый жёлтый свет. Дверь открывает служанка в строгой закрытой тунике. Кажется, преувеличенно резко дёрнув за ручку, а на её ауре блуждают слабые сполохи беспокойства. Не относящегося ко мне, а к тому, что происходит внутри дома. - Мне к адару Чонгону. Он должен меня ждать. Увидев на пороге меня в аохиджитском плаще, с которого ручьями стекает вода, служанка расслабляется и незаметно переводит дыхание. - А, это вы… Извините, что пришлось проделать такой путь, но адар внезапно заболел и не может принять вас сегодня. Что? Почему именно сегодня? Разве слуги волнуются так заметно от того, что их работодатели болеют? Пару заклинаний – и как новенькие. Что ж, не моё дело. Я разворачиваюсь, собираясь опять погрузится в удуг-улий холод и лужи под ногами, так здорово контрастирующий с уютным теплом богатого дома и кухонными ароматами, но хади окликает меня: - Постойте, он оставил послание. Запечатанный конверт. На капле печати никаких опознавательных знаков. Личностей кахири, которые прежде держали этот конверт, я не определяю, кроме самого Чонгона и этой девушки. - Я прочту здесь? - Конечно, - она пропускает меня внутрь, я становлюсь на традиционную для больших особняков деревянную решётку в холле, чтобы с лап грязь стекала не на чистый пол. Я, не оглядываясь по сторонам на убранство, сдираю печать и бросаю взгляд на одну единственную страницу, сверху вниз. Протягиваю растопыренную бумажку хади, она автоматически протягивает ладони и удивлённо забирает её. Думает, зачем я отдал ей обратно? Разве это не хозяйский секрет? А я думаю, что там содержится ключ к причине её загадочного беспокойства и тихого, почти напряжённого гудения всего особняка. Разве им не положено знать правду? В тесной угловой комнате на последнем третьем этажа, которую нам хватило денег снять, уже все спят. Дымоход очага этажом ниже, головами к его разогретым кирпичам лежат кайлихири и гиены, втиснув три циновки между стен и заполнив ими всю ширину помещения. Следом, поперёк, свою циновку постелила Лалута. На выгородке у входа стоит обувь, и между ней и Ерден как раз хватает места на ещё одного кахири. Расстелено… Ждала, да уснула. Забираясь под зимнюю накидку вместо одеяла и высунув наружу насквозь мокрые ноги, я вспоминаю содержание письма, написанного прыгающим, как будто блохастым почерком адара Делуна. «…он сказал – никто не имеет права пробираться в сад хозяина и преступно воровать его урожай, плод летних трудов. Вор должен быть наказан, если польстится даже на самый мелких огурец на его грядке. Никто не имеет права на плоды, кроме того, кто посадил и ухаживал за ними». Значит, впереди меня будет ждать кто-то ещё. Настигающая жатва и беспощадный серп. Рядом шевелится лисица, просыпаясь, наверное, от холодной сырости, которую я запустил. - Вернулся… Она хочет обрадоваться, но чувствует, что рано. - Лалута, я чувствую себя мерзко, - шепчу я. Не надо, чтоб просыпался кто-то ещё и слышал это. - Как будто меня перепродали. Это… сродни шоку. Оно оглушает. Сейчас я вообще не представляю, что мне делать дальше и чего ждать. - Это пройдёт... Оглушение в тебе переплавится в злость. Но помни: можно успешно сопротивляться насилию какое-то время, но рано или поздно злость заканчивается. Спустя сотню. Спустя тысячу раз. Храни свою искру, Бала Ахадга. - Я… постараюсь. Но вряд ли это зависит от меня. *** Всё же для некоторых вещей я не приспособлен. Это то, от чего лучше скрыться, чем проходить через. Я надеюсь, что у меня получится улизнуть от таинственной расплаты, которая чудится мне в наступающем дне, от следующего хода и неизвестности. Ректор разворошил гнездо визгинов в период гона, сунулся не в свою область и тем самым напомнил обо мне тому, кто лучше бы забыл навсегда. С меня брать уже нечего, отчего они не успокоятся? Зачем это письмо, столбящее за собою право собственности? Надо уходить из этих неприветливых городов, перенаселённых капканов. Здесь болезни, труды, нищета, гудки заводов и голодные лица. Чёрные шибеницы и мрачнеющие день ото дня городские таши. В благословенный монастырь Кровостока. Обратно. И, Великие восемь, ни одна скотина меня оттуда не выковыряет. У главного Дитхизинского храма - постоять, прощаясь с древними статуями святых, смотрящими куда угодно, но не на тебя. Их взгляд обращён в прошлое и будущее, их тайны огромны и неразгаданны, поэтому они молчаливы, серьёзны и готовы к бесконечной борьбе. Надо пройти через ворота Восточной Ёры, чтобы выйти на уже знакомый нам с Морисом и Нельг тракт. Не дойдя и тридцати шагов до арки в толстой и высокой крепостной стене, я чую. Поздно. Этой ночью у меня сгорела последняя возможность, но тогда я чертовски плохо соображал, и лишь утром пришло правильное решение. Проклятые шестиноги, почему я всегда опаздываю? У меня так плохо развит талант животных, спешно удирающих с тонущего корабля? Мне некуда деваться. И, пропустив ругательства сквозь стиснутые клыки, я не сворачиваю обратно. - Хэми Деймос Налла-Пама? – начальник караула, сай, опознаёт меня очень легко и безошибочно. По его взгляду я отлично понимаю, что не могу ответить «нет». - А кто его спрашивает? – отзывается за меня Ерден. Воин бледно улыбается, словно показывая, что не завидует моему положению. - Карро Танкред Совещатель и карро Зейде Дед.