Ведь нет защитников тебе

*** Первое, что Имхе чувствует, очутившись здесь – это ненависть. Она пропитывает деревянные балки, грязные половицы, стены и сам воздух. Всё источает её, как больная рана сукровицу. А ещё тут обитает смерть. Особенно в подвале, где держат пойманных преступников до суда. Правда, не всегда преступников и не всегда до суда. На первом этаже занимаются бумажными делами, едят, устраивают допросы, отправляют на суд в другие города, в простых случаях судят на месте сами. На втором этаже шискены опять же едят, пьют, спят и осуществляют прочую казарменную жизнедеятельность. Далеко не у всех есть собственные дома и семьи в городе. Шискенский корпус города Шелис состоит преимущественно из кахири, и едва ли на пятую часть из ящеров, этнического большинства этой местности. Их специально перебрасывают из родных территорий на чужие, чтобы избежать братовства и кумовства. Несмотря на довольно внушительную концентрацию магии, бревенчатая управа построена с прямыми углами, а не со скруглёнными, как положено. Наверное, по ночам они светятся от скопленной статической энергии. Магический контур входной двери вспыхивает расплавленным красным, когда вслед за Имхе в управу проталкивают Дея. Один из саев громко и неприятно хмыкает, подняв голову на среагировавшее заклинание. - Ты не поверишь, - ухмыляется он скорее удивлённо, чем с неприкрытой угрозой для гиены. – Лоа! Идущий рядом таш вздёргивает густые брови, оборачиваясь и окидывая Дея неблагожелательным заинтересованный взглядом. И вот в нём-то власть и угроза есть. Сай хватает Дея за плечо, раздвигает шерсть в стороны, чтобы увидеть кусочек кожи. - Аохиджит, - констатирует он уже буднично, без пиетета. – Запишешь в рапорт? Нюх нашего Хототу действительно никогда не подводит… Их передают дежурным по камерам, развязывают руки и бросают в камеру, закрыв следом решётчатую дверь из железных прутьев. - Колданёт из вас кто-нибудь – обратно в лоб прилетит, а потом придём мы и отделаем затейника так, что пешком ходить не сможет. Никогда! - и полосатый тюремный таш короткими очередями хохочет над собственной шуткой. - Ни ритуалов, ни долбанных штучек с ебучими сенсорами. Осознал? - гнусаво добавляет его напарник персонально для Деймоса, скрещивая руки на груди. То ли у него хронический насморк, то ли он часто вдыхает не очень полезные, но приятные вещества, потому и шмыгает через раз. Половины пегого, стриженого хвоста у него не наблюдается. Дея это не пронимает. Он равнодушно оглядывает с головы до ног сначала их, запоминая, а потом отворачивается и переключается на камеру. Крохотное помещение в длину шагов пять и три в ширину. Двое деревянных нар без каких-либо признаков тюфяков или циновок, в одном из дальних углов – дыра, в которую заключённые должны справлять свои естественные потребности. Но яму, в которую она вела, чистили давно или вообще никогда, и со дня на день нечистоты грозят перелиться через край и всё никак не переливаются. Вонь стоит невыносимая, с непривычки у Имхе щиплет глаза. Может быть, изначально эта камера была рассчитана на то, чтобы держать здесь максимум четверых до того, как их выпустят или перенаправят в тюрьму. Только сейчас в неё втиснуто двадцать два кахири и кайлихири, не считая новоприбывших. Большинство сидит на холодном и грязном земляном полу вдоль стен, спать им приходится на нём же по очереди, в середине. Самые плохие места - как раз возле вонючей воронки туалета, туда оттесняют тех, кто был не в состоянии постоять за себя и бороться за более приемлемые условия. Койки же заняты теми, у кого кулаки потяжелее, а когти – поострее. Чаще всего это были те, кто уже не раз бывал и в тюрьме, и в предварительном заключении. Сквозь зарешеченное крохотное оконце проникают редкие лучи и свежий воздух, на зиму и сезон дождей его приходится затыкать чем попало, чтобы в помещение не проникал холод и ручейки воды с внутреннего двора управы. Всего в подвале пять подобных камер, и в них царит то же самое. У Имхе ноет и скрипит всё тело, горит и постреливает опухшее лицо, а от увиденного всё застонало ещё сильнее. Он чувствует себя старикашкой, скрюченным болезнями и годами. С учётом всего, его дух неизбежно упал бы в пропасть, если бы не Дей. Который сейчас на скрюченного совершенно не походит. Он стоит так прямо и твёрдо, словно сам сюда пришёл, а не его впихнули насильно. И словно пару часов назад его не колотили пятеро озлобленных сопротивлением шискенов, а наоборот – он их. Голова поднята гордо и как-то неуловимо вызывающе. Их разглядывают внимательно, снисходительно, с подхихикиваниями, безразлично, параллельно выискивая блох. Лоа-таш несколько секунд оценивает обстановку и тех, с кем он оказался в одной битком набитой клетке. И он явно не собирается смиренно ждать, какое место ему предложат. Два здоровенных ящера, каждый из которых размером в полтора Дея, занимают одну из двух лавок, отполированных за годы своего существования грязью, а также разнообразным мехом и чешуёй. Когда Дей смеряет их хладнокровно-стальным взглядом, Имхе понимает, что сейчас произойдёт, а вот те парни – нет. С неожиданной для такого тощего существа силой, он безо всякого предупреждения цапает их за воротники сальных туник, прихватив складки кожи на загривке, и вышвыривает с насиженного места, как котят. Остальные расступаются, насколько возможно, давая пространство для драки. Ящеры бы без труда дали ему отпор, но атака была настолько молниеносной, что они просто не успели ничего сообразить. Они рушатся на соседей и частично на пол, а гиена живо накидывается сверху, не давая им опомниться. Кажется, им синхронно прилетает по ушным отверстиям, а потом куда-то в область шеи. После этого Дей отступает и спокойно громоздится на нары, пока двое противников валяются без сознания. - Облысеть – не обрасти… - невольно вырывается у кого-то, нарушая всеобщее онемение. Клетка не дала бы использовать Дею что-то ещё, как в случае с птицами, которые мёртвыми падали с веток к чёрным лапам и становились ужином. Неужели ему хватило голых рук и эффекта неожиданности? Гиена ведёт себя с уверенно-нахальным хладнокровием, будто проделывает подобное в тысячный раз и такая ситуация для него в порядке вещей. - Чего стоишь? Садись давай, - как ни в чём не бывало похлопывает по соседнему месту на нарах аохиджит. Трое кайлихири на нарах напротив сверлят его полными злобы взглядами. Дей отвечает им неприязненной дразнящей улыбкой, оскалив верхние клыки. Притихшие заключённые, обитающие на полу, смотрят с подозрением и опаской. Тот, кто, будучи только что брошенным в камеру, сразу застолбил за собою одно из лучших мест, не хрен с бугра. Самый настоящий, чистокровный, отпетый головорез. И то, что победившему бандиту на вид не дашь больше восемнадцати лет – явный признак развесёлой жизни с малолетства. А также отсутствия нормального детства как такового, а с ним и нормальных, адекватных мозгов. Что они думают о нём самом, с боку-припёку прибившемуся к такому потрошителю, Имхе боится предположить. Охранники выдают деревянную миску затрапезного вида, одну на двоих. О еде, которую едят без отвращения и после которой чувствуешь сытость вместо ещё больше усилившегося голода, придётся забыть надолго. Наверное, надолго. Надолго – это сколько? Зачем их поймали? Что с ними собрались сделать? *** Когда поверженные ящерицы приходят в себя, растирая гудящие зелёные черепа, то, поглядев на худосочного Дея, объявляют инцидент досадным недоразумением и решают взять реванш. Ночью. Свет в тёмное время суток охранники приглушают, не гасят полностью, чтобы всегда можно было наблюдать за тем, что происходит за решёткой. Таши в происходящее в основном не вмешиваются, руководствуясь принципом: «пускай мертвецы хоронят своих мертвецов». Если кто-то умрёт из никому не нужного отребья, им лично за это ничего не будет. Имхе вырывает из муторного, жаркого сна возня и приглушённое пыхтение, затем раздаётся приглушённый вопль. Мечутся в полумраке чьи-то руки, ноги, хвосты… Гладко-мехового бока Дея рядом не ощущается. - Да уймитесь вы! – шипят негодующе из темноте. Много кто бодрствует, ожидая своей очереди поспать на свободном участке утоптанной глины посредине, и им приходится дремать сидя, уронив голову на плечо соседу. Один из приснопамятных ящеров в борьбе уже не участвует – тот панический крик боли принадлежал именно ему. Он, скривившись, держится руками за кадык, смаргивает слёзы и пытается продохнуть. Второй вынужден остаться с гиеной лицом к лицу. Выгодный план «этот держит, тот бьёт» проваливается. Ассортимент подлых уличных приёмов у аохиджита неожиданно оказывается более богат и бесчестен. Противник пребольно укушен в нос, получает глубокую царапину, едва не стоившую ему глаза, а также становится счастливым обладателем совокупного набор ударов и уколов по чувствительным точкам. Нельзя сказать, что он плохой боец – отпор он давал чувствительный и твёрдый, но в этот раз звёзды были не на его стороне. Дей плюхается обратно на лавку, вытирая краем рубашки кровь, выступившую из опухшей скулы, по которой прилетело по касательной. Второй раз по одному и тому же месту – сначала шискены, потом этот. Имхе после недавнего раздела не мог пошевелиться, не то что отстаивать своё личное пространство в драке со свежим противником. - Ну, кончилась жизнь моя мирная, началась привычная, чтоб ей провалиться… – прорыкивает он негромко, с отвращением. У него тоже всё тело болело, и он предпочитал заглушать это гневом. – Одно и то же, Гайвара твоего за ногу! - А разве не ты первый начал? – замечает Имхе. Дей, с шипением проверяя кончиками пальцев состояние кровоподтёков, раздумывает. - Ммм… да, ты в чём-то прав, - соглашается он. – Однако по мне это лучше, чем пугаться всего подряд и жаться в углу около параши. Если ты, конечно, имеешь физическую возможность оказывать сопротивление… - А почему ты не… - Вот этот пряник – договорник шискенский, - перебивает его Дей, указывая на серошкурого грызуна с одним наполовину обломанным резцом во рту. Он, услышав обвинение, рьяно и отрицательно машет руками в праведном возмущении и начинает жаловаться соседям. Соседи отмахиваются уже от него. – Всё, о чём мы тут будем беседовать и что будем делать, будет передано им куда следует. За денюжку или за возможность свалить отсюда. Обычная такая практика… - Ясно. И дальше уже знакомый шёпот в голове Имхе добавляет: «Поэтому будем разговаривать так. Возражения есть? Подумай погромче в ответ». В глубине глаз гиены, обращенных на него, тлеют абсолютно необъяснимые искорки полуистеричного веселья. «Он ещё и радуется», - невольно промелькивает у кайлихири. «Я всё слышал, - в мысленном голосе лоа-таша слышится ухмылка. – Будем считать это знаком согласия». И, раз у разговора теперь нет свидетелей, Имхе бросает нерешительный и одновременно испытующий взгляд на спутника: «Так странно, мы обходили удуг-улов, а на шискенов напоролись». «Я слышал предыдущие патрули близ городов поменьше и обходил, но у этих, как я уже говорил, есть панцири. Антиментальные, толстенные. – Он слышит, как в Дее закипает раздражение и злость на самого себя. – Шем практически не может ни атаковать, ни учуять кахири, носящего такую защиту. Предсказать их появление у каждого таша в новых городских патрулях невозможно: у подобных зачарованных амулетов фантастически сложное и дорогое плетение». «Зачем нас поймали?» «Предполагаю, что если никто нас не хватится, то мы отправимся на продажу. На рынок рабов». Холодок, продравший по спине ночной тенью, заставляет Имхе порывисто вздохнуть. Пятерня Дея разово проходится между лопаток, ловко избегая синяков и успокаивая: «Я не из тех, кого можно удержать в четырёх стенах». Да. Да, может быть. Но не сейчас, когда ты по-прежнему слаб и изранен. После преисподней восстановился лишь твой адский дух, но не мышцы и связки. Имхе надеется, что гиена на самом деле не услышал его размышлений, а не просто не подал виду. «Ты догадываешься, что я спрошу следующим?» - продолжает он. «Что значит «шем»? Менталист и телепат». «Почему ты умолчал об этом?» «Кто бы подумал, что ты останешься со мною настолько долго? И телепатов не любят, так что молчать об этом до последнего вошло в привычку». Ящер вспоминает их первую встречу, когда что-то заставило его голову адски болеть и без предупреждения вколотило спиною в бамбуковую перегородку. Менталисты слишком редки, поэтому он сперва погрешил на более вероятную магию. «Раз ты телепат, то не можешь как-нибудь мозги охранникам запутать, когда они снимут амулеты, или украсть ключ от камеры с их пояса?» Бесплотный голос Дея серьёзнеет: «Даже если допустить, что плотная клетка, блокирующая сенсоры, сказочным образом растворится в воздухе… Шискены никогда не снимают амулеты. Никогда – ни когда спят, ни когда надраиваются в бане, ни когда трахаются. В этом и смысл. Амулет создаёт определённую сферу блокирующего влияния вокруг их тел, в которой находится и одежда, и все предметы, что располагаются близко к телу. Выпади камерный ключ из зоны влияния, даже очутись он на столе, в полной моей власти… Это не простой замок, и непростой ключ. Он заколдован так, что открыть камеру могут лишь шискены этой управы, никто другой. По этой же причине, когда меня потащат на допрос, я не могу заставить кого-то снаружи, не носящего схаргл, взломать клетку. У него не выйдет. Я не первый шем, что томится здесь, они начеку и знают о всех мерах предосторожности. Да, я могу попробовать атаковать одного из них. Это ничего не даст, кроме сожжённых сенсоров да фантастической взбучки от коллег обиженного. И банальный шантаж типа «я тут в камере всех перебью, если не выпустите!» не прокатит. «Убивай, - скажут они. - А потом мы убьём тебя». Их беззвучную беседу прерывает язвительная реплика одного из побитых ящеров, обида и яд внутри которого ищут выхода: - Это что, твоя шлюшка, да? Имхе с крайним изумлением понимает, что имеют в виду его. Он даже не сразу соображает, как реагировать на столь странное и далёкое от реальности оскорбление: вскипать от ярости или смеяться от абсурдности? Дей обращает на осмелевшего говоруна прищуренный тяжёлый взгляд: - Мечтаешь, сука, оказаться на его месте? Загадочным образом он вкладывает в эту фразу столько приглашающей двусмысленности и агрессии, что побитый тушуется и выдавливает из себя только «да я лучше удавлюсь». *** На целую неделю про них, казалось, забывают. Дей утверждает, что на самом деле это всё показуха. Это делается специально для того, чтобы деморализовать их, заставить погрязнуть в безнадёжной неопределённости и страхе, ощутить себя замурованным и забытым, тогда как выход вполне может предоставится, если немного подождать. Имхе чувствует, что уже отчаивается, вопреки увещеваниям товарища. Теснота и вынужденная неподвижность после ежедневной дороги и простора, неизвестность и неспособность как-то повлиять на свою судьбу, сильный голод… И к запаху нечистот и способу справления нужды в окружении кучи незнакомых кахири Имхе не способен привыкнуть. Для чистоплотных кахири с их острым нюхом, пусть и не настолько чувствительным, как у их диких собратьев из людского мира, самое худшее унижение – это такая грязь, укусы вездесущих насекомых и невозможность вымыться. - В тюрьме – хуже, - говорит Дей. - А тут хуже, чем в водяном пузыре на дне озера, - шепчет ящер в ответ. - Со мной ты можешь ничего не бояться. Всё это закончится, - без следа умиротворяющей мягкости или снисхождения обещает Дей. Он сам верит в своё утверждение. Имхе не сомневается, что это неправда, но на какое-то время после он действительно чувствует себя в относительной безопасности. Когда надо было, все «колючки» чёрной гиены куда-то пропадали. - Как все повернулось за несколько лет, да? – начинает ящер по имени Златый Рог. Он обладает длинным непропорциональным торсом, язвой на шее и непреодолимой склонностью к неумелому филосовствованию. Он считает себя более образованным по сравнению с остальными, но это является истиной лишь в его воображении. - Надменные, напыщенные и жадные монахи враз стали неприкасаемыми, личной собственностью негуса Гретсена. Тот, кто раньше жировал и обдирал крестьян, точно липку, сам побирается, одет в лохмотья и работает, как проклятый. И мерзко хихикает. Дей – монах. Это значит, его передадут этому «негусу»? - Гретсен-шметсен, что нам-то с того? – выпаливает желтоватого цвета ящер с болезненно опухшей физиономией. Выпивки в управе, конечно, никому не дают, так что это с ним от естественных причин. - Лоа хоть сверху, хоть снизу, а нас как бросали в клетки, таскали по тюрьмам да секли на площади, так и продолжают. Для нас, нищих париев, ничего не изменилось и не изменится никогда! - Правильно, - поддерживает его полосатый кахири со слегка подпорченным аристократическим профилем и воспалёнными от укусов насекомых глазами. - Сколько бы сильные мира сего не делили деньги между собой, превознося одну касту над другой, делая хозяев слугами и наоборот, всё это – парение пернатых в вышине. Мы остаёмся отверженными при любом раскладе. - А вот моя мамка радуется, что приходится платить за ритуалы гораздо меньше, можно вздохнуть свободно, - заявил молодой парень с широкими плечами, похожий на пахаря. Собственно, им он и являлся, пока сдуру не попытался с дружками ограбить мясную лавку. Мясник не спал в тот вечер и защищался, будто ужаленный, а его жена каким-то образом отрубила вору кончик синеватого чешуйчатого хвоста. - Ты - балда! – не стесняется выражать своё мнение опухший адар. - Вспомни-ка, сколько стоит содержание армии и сколько мы платим, чтобы кормить этих дармоедов, существующих исключительно для того, чтобы устранять недовольных и подавлять возможные восстания. Карро Гретсен боится бунтов, как огня. Он не долго оставался на позиции самого умного и осведомлённого: - Ишь, ты его ещё «карро» величаешь! – возмущается из-под лавки пятнистый золотисто-зеленый кайлихири. - Постыдись, кто не проходил посвящение Вахраве на арене Дитхизина, тот не дуумвир и не заслуживает этого обращения. Он, конечно, царь царей и великий сайника, но всё же не карро! - А какой смысл в твоём «карро», когда от нечисти, так кишевшей в наших лесах раньше, практически ничего не осталось? - Тебе напомнить о последней волне, что прокатилась три недели назад? Вести снаружи попадают сюда, когда кто-то из родственников добивается свидания, заплатив определенную сумму. - Но шискены и городские таши с ней справились, не так ли? - Они и с нами справились заодно, придурок! – вскрикивает тот из-под лавки. После этого вопля воцаряется непродолжительная тишина. Находясь здесь, большинство стараются вообще не задумываться о том, что с ними происходит, и не осознавать своей участи, которая не будет радужна в любом случае. У единиц есть надежда уйти отсюда своими ногами, а не уехать на телеге в тюрьму. Поэтому они запихивают свою горечь и тоску куда подальше, чтобы они не изводили их днём и ночью. - Гретсен заменил традиционную расплату посмертными годами в аду адом настоящего… - траурно нарушает молчание аристократичный полосатый кахири свистящим вздохом простывших лёгких. – И все сроки отнимаются от нашей единственной жизни. Нет ничего более ужасного… Кроме смертной казни, конечно. «Раньше какую-то часть своего срока преступники отхаживали после смерти, - сообщает Дей. - Левлиты проводят ритуал, и готово, Дева-Смерть забирает меченого к себе, когда его жизнь подходит к концу. Я наблюдал многих грешников, падающих в её болотные топи». «И что с ними происходило там?» «Я не хочу вспоминать. Проклятые левлитами кахири оказываются там в физической оболочке. Ты словно всё время стоишь на краю света. Стоишь на растянувшемся краю собственных сил и жизни. На краю недозволенного правилами и моралью». Дей говорит слишком абстрактно, чтобы Имхе понял, о чём он. Не специально ли? Заключённые каждый день пели песни на языках своих народностей и племен, на всевахравском языке тоже, рассказывали истории о своей судьбе, в основном выдуманные, травили истории и байки, резались в кости. Трое покидают камеру, их родственники наскребают немалый залог в триста пятьдесят седи. А добавляется к их компании четверо. Обстановка, несмотря на попытки заключённых поднять самим себе настроение, угнетающая и голодная, и потеря присутствия духа в ней - событие вполне закономерное. Имхе остается самим собой и не превращается в нечто запуганное и кусающееся лишь из-за того, что Дея всем этим не пронять. Ему абсолютно наплевать на обстановку и неудобства, от которых ящер отмахнуться не в силах. В гиене не меняется ничего, он досадует лишь, что в камере нет места для разминки. Имхе загнулся бы от тоски и безделья, ибо в развлечениях сокамерников он участвовать не собирается, но Дей использует свободную от всяческих занятий пору на чтение длинных лекции о номах и живущих в них видах, безопасных дорогах, о храмах, городах и реках, о прошлом и совсем далёком прошлом этого материка. И больше всего – о магии, о её природе и законах. Он впихивает в него устные формулировки заклинаний, всех подряд, и тех, на которые у кайлихири ни за что не хватит шайе. Казалось, он успевает выучить за эту неделю больше заклятий, чем за всё предыдущее обучение. Шем, похоже, не знает ни одного унылого факта или однообразного повествования. Вся история и культура Вахравского мира пропитана нескончаемым страданием, кровью и невозможными подвигами, и Имхе, к своему стыду, засыпает лишь на чудовищной тарабарщине устных магических форм. Чертовски жаль, что нельзя их применить сразу же, когда шискены с завидной регулярностью выбирают наугад живое чучело для своих развлечений. Они избивают его, как хотят, отрабатывают магию, развлекаются, унижают и смеются. «Дей, ты телепат. Скажи, кто из этих кахири действительно виновен? Кто из них мог заслужить такое наказание?» «Относительно их мелкого проступка - никто, - без следа сомнений отвечает Дей. Он вообще редко в чём не сомневается. – Но вину всей их прожитой жизни имеют право оценить лишь беспристрастные боги, не я. Вот они сидят в тюрьме какое-то время, а снаружи её я видел тех, кто в целом влачит гораздо худшее существование, хотя они не совершили ни единого проступка. Они находятся в самом низу лишь по праву неудачного рождения. И знаешь, что самое страшное, Имхе?» «Что?» «Что никто - даже они сами – не видит этой неоправданной жестокости». *** - Боевая шлюха попалась, да? – цедит один из шискенов, заглянув через прутья камеры и найдя взглядом мигом подобравшегося на нарах Дея. Судя по нашивкам, это рядовой таш. Остроугольные племенные узоры выбриты узкими бороздами на широкой макушке между обкусанными ушами. Из-за спины таша выступает закутанный в расшитую кодслу пухлый кахири. Судя по поясу, унизанному мешочками и отделениями для заготовок, едва сходившемуся на его животе, он – штатный сай. Обеспечивает поддержку заклинательных полей управы и снабжает полевых магов заклинаниями. На двух косичках, ниспадающих с висков, висят стеклянные бусины, а глаза его похожи на две проруби в замёрзшем пруду. Он сосредоточенно ковыряется костью в зубах, кивая и выговаривая: - У Эри до сих пор башка раскалывается. Жаль, нельзя эту гиенью харю превратить в кровавую кашу, иначе мы его точно не продадим. Конечно, сделать качественное внушение необходимо, но без фанатизма. А то адари Сели нам кишки выпустит. - Хм, а за него могут и тысячи полторы седи дать… - с ленивым предвкушением прикидывает воин, скрещивая руки на груди. – Был бы не такой уродливый и ободранный, дали бы не меньше трёх. - Зато молодой, - сухо замечает напарник. - Тем более, иногда покупателю всё равно, как выглядит резонатор. А некоторые вообще любят упорных, необъезженных. Таким рога обламывать – самое удовольствие. - Сколько за алого, как думаешь? – бросает тот, бряцая снятыми в пояса ключами от камеры. - Редкий оттенок чешуи для лесных, симпатичный, здоровый, явно непользованный... Семьсот. Бритый вскидывает на него брови: - Эка ты загнул. Ставлю на шестьсот! - По рукам. Смотри, проспоришь, как всегда. Шискен проворачивает в замочной скважине натужно скрипнувший ключ, а сай меланхолично достаёт из мешочка магические путы. В оживившихся глазах Дея вспыхивает недобрый свет. Имхе ощущает боком, что мышцы под чёрной шкурой напряглись, став твёрдыми, как камни. Таш угрожающе обнажает на гиену крепкие клыки и низко прорыкивает: - Не сверли меня взглядом, барвужий выкидыш, никто не будет трахать ни тебя, ни твоего красненького красавчика. Адари Сели о-о-очень не одобряет, когда таким образом портят предполагаемый товар. Но это единственное, чего она не одобряет. Дей моргает, но мышцы не расслабляет. Однако шискены уже теряют к нему интерес. - Так. Синий хер с обломанным рогом! Да, ты, Пирро или Нирри, как тебя там… - Он морщится, и тут же весело ухмыляется. – Пиздуй сюда. Ну как, сегодня разговорчивое настроение? Поиграем? Названный, неловко переступая через собратьев, пробирается к выходу. - Руки вперёд вытяни, - холодно командует толстый сай, держа извивающиеся верёвки. Путы стискивают синеватые тусклые запястья, и пленника уводят. - Что происходит? – обеспокоенно шепчет Имхе. - Ничего особенного, поволокли на допрос, - выдыхает Дей, кладя голову на сложенные руки и закрывая глаза. - Скоро настанет и наша очередь. «Почему они так… про тебя?» - после паузы громко думает Имхе, дотрагиваясь до аохиджита, чтобы привлечь внимание. Тот понимает намёк и вслушивается. «Разве не знаешь? Мне казалось, базовые правила кахирьего мира барвуга не выгрызла из твоих мозгов». «Тебе стыдно ответить прямо?» По слегка сощурившимся глазам Дея и чуть сильнее сжавшимся губам, он понимает, что попал в точку. «Родиться шемом – это фактически значит родиться проституткой. Менталист способен не только читать мысли, анализировать и запоминать огромные массивы информации, влиять на психику и вскрывать чужие разумы… Есть ещё кое-что, и это оказалось важнее всего для кахирских мужчин». Дей делает паузу, кидая короткий косой взгляд на Имхе. Надеется, что не придётся говорить дальше? Ожидает какой-то конкретной реакции? Имхе всего лишь напряжённо ждёт продолжения, едва заметно нахмурившись. «Менталисты умеют вызывать не только боль, но и противоположные чувства. Иными словами, сексуальное наслаждение. Сенсоры – канну или талслу - усиливают удовольствие в зависимости от степени развития. Мужчин иногда используют в качестве дознавателей, вскрывателей мозгов, также есть боевые шемы… Но мальчиков-шемов рождается раз в сорок меньше, чем девочек, и это сложнее выявляется. А вот если ты девочка-менталист, то твоя судьба предрешена. Очень редко они становятся воинами или находят себе какое-либо другое применение, кроме как работать проститутками при уровне воздействия канну меньше третьего, или куртизанками, если он выше. Впрочем, некоторые становятся женами знатных и богатых. Эти вакансии подворачиваются, естественно, редко: денежные субъекты чаще всего заключают браки из экономических соображений». Снова паузы для вставки комментария или вопроса. Кайлихири молчит, и Дей продолжает: «Нас не любят. Я тебе говорил. В сёлах часто забивают камнями – ненависть к шемам в глубинке неистребима и живуча, как сорняк. Менталисток считают врождёнными развратницами, без труда копающимися в разумах когда пожелают, наказанием богов, дурным знаком. Как ты понимаешь, всё это лишено основания. Шему нужно разрешение или атака сенсорами, чтобы читать мысли… А глупцам просто нравится ненавидеть и мучить кого-то, кто не похож на них». «Тебя тоже мучили?» Дей пристально глядит на него, взвешивая его любопытство на своих внутренних весах секретов и правд. «Я не боюсь никаких мук, Имхе, потому что каждую их частицу я заслужил сполна. Я буду приветствовать их, как благодать. Ведь я был обязан перерезать себе горло, но не сделал этого. Как думаешь, жизнь той хади – какое это количество боли? И есть ли такая боль, которой хватит для расплаты? А если я её переживу, то кому я предъявлю это оплаченное искупление?» «Дей…» Мысленный голос наполняется непререкаемым напором: «Слишком много поступков, которые нельзя исправить и простить. Теперь, когда я чувствую боль, то моя душа находится на месте. Слышишь? Никогда не сочувствуй мне. Всегда помни о том, что я это заслужил». *** Избитого до полубессознательного состояния однорогого ящера швыряют обратно в клетку. Их ждёт тоже самое. Имхе ощущает, как страх промораживает его внутренности. Он старается удержать лицо и не уверен, что у него получается. Его уже били, но на скорую руку и нежелание повторения наделяет его почти животным ужасом. Это неизбежно. И никого не будет рядом. Он один и… эти. «Я не выдержу», - сдавленно признаётся он гиене. «Тебе и не требуется. Никто не ждёт от тебя неуёмного геройства. Всем больно, и все кричат». «Что меня ждёт? Как мне себя вести?» «Иди по возможности уверенно, ни на что не соглашайся, не верь ни одному его слову, отвечай односложно: «да», «нет» и «не помню». Ничего не уточняй и не объясняй, вообще ничего. Если он пугает тебя, кричит, кидается – значит, ничего не может с тобою сделать и бесится. Это нормально. Просто замолчи и ничего больше не говори этому ублюдку. На твоём лице не должно быть страха и других эмоций – тоже». «Что они собираются выяснить? Я ведь верно понимаю, что знать о Влак-Ту им не следует? И о тебе». «Мы просто бродяги, у которых ничего нет. В их глазах мы - максимум мелкие воришки от случая к случаю. Выпали вдвоём из банды. Что с нас взять? Нас таких тысячи, целая армия. Одним больше, одним меньше». «Они в любом случае будут бить, верно?» «Конечно. С этим ничего не поделаешь. Не бойся никого из них, это низкие, ничтожные кахири. Главное – не бойся боли. Она проходит, это одна из иллюзий тела, которое боится умереть. Однако ты должен понимать, что ни черта не помирают от удара в челюсть или в живот. Даже если твои кости сломаются, тебе всё ещё будет очень далеко до смерти. Боль – это краткий миг, который растворяется бесследно. Тем более, есть такая вещь, как порог болевой чувствительности. Стоит его пересечь, и ты перестанешь реагировать на всё, чтобы с тобой ни делали. Поэтому отставь страх и ступай с гордо поднятой головой, как я. Запомни: рано или поздно они допустят роковую ошибку, и я отведаю их печёнок. Думай об этом, мечтай об этом, точно о светлом будущем, и тебе будет легче». «Так не бывает, Дей. Они сильнее, и с лёгкостью нас поймали. Им невозможно отомстить. Максимум на что можно надеяться – это улизнуть при первой возможности и бежать как можно дальше и быстрее». «Посмотрим», - сдержанно отвечает Дей, явно слегка раздосадованный логичным аргументом. Имхе только вздыхает. Лоа-таш, конечно, не прост, но не сильно ли много он берёт на себя? Обещанных чудес не бывает, сколько на них не уповай. Без посторонней помощи извне им отсюда не выбраться. «Дей, - начинает ящер предельно серьёзно. – Я не хочу на каторгу. И не хочу быть проданным. Твои друзья, те, к которым ты направлялся навстречу, где они сейчас? Они могут нас выкупить?» Лоа-таш по какой-то причине ни разу не заговаривал об этой единственной их возможности спастись. Потому ли, что на это не стоит рассчитывать и тешить себя несбыточной надеждой? «Ещё далеко. И у них нет денег, чтобы заплатить за нас, однако льену уже достаточно крепки, чтобы я мог говорить с ними. Им известно о нашем положении». «Сколько их?» «Двое, как и нас». «Не очень воодушевляет». «Мои спутники успеют прийти и вызволить нас до того, как решат нашу судьбу. А ежели что пойдёт не так, то недели через две я из такой клетки самостоятельно выберусь, - предрекает лоа-таш. – Плюс в том, что шискены не понимают, кого изловили в случайном рейде. Они не столь осторожны, рано или поздно допустят ошибку. А когда я выберусь, то убью их всех до единого». Последнее предложение он шипит гремучей змеёй. Худые пальцы лоа-таша непроизвольно сжимаются и разжимаются, будто на горле будущего врага. Свёрнутая тугая пружина. Чёрная такая. Злая. Имхе не сомневается, что у него и впрямь духу хватит выполнить обещанное. *** На допросе он забывает всё, о чём его предупреждал Дей, из головы вылетают все мысли до единой. От страха он впадает в ступор, из которого не может выбраться, как ни пытается. И соображает настолько туго, что не мог бы сыграть тупого идиота настолько же хорошо, если бы был в обычном состоянии и старался. Смысл вопросов доходит до него с опозданием, и чаще какой-то не совсем тот, что имели в виду. Он таращит на следователя круглые растерянные глаза, точно у перепуганной тарки, и они выясняют лишь то, что его имя Тео и он «бродит везде». Шискен, торчащий бесшумной тенью за его спиной, маг или менталист, следящий за сознанием Имхе, поясняет для своих: «Он не притворяется кретином, однако он вполне нормален. Возможно, пара волшебных оплеух его отрезвят и развяжут язык. Некоторые по-хорошему не понимают». Конечности алого кайлихири холодеют, будто сунутые в стремительный горный ручей. Сердце колотится, заходясь, быстро-быстро, и он ощущает запах собственного ужаса, исходящий от кожи и растворяющийся в воздухе комнаты, цепляющийся за стены, циновки и столик, за которым сидел главный таш. «Они не будут меня убивать, - бормочет он про себя, как короткую, но страстную молитву. – Они не будут меня убивать». Он вцепляется в неё изо всех сил, как тонущий за жалкую деревяшку, и не отпускает, пока шискены трудятся над его телом, вооружившись палками и кулаками, особое внимание уделяя спине, бокам и плечам, а остальным интересуются равномерно, но менее ответственно. Чтобы не испортить внешний вид окончательно. Никаких вопросов они уже не задают. *** Когда его забрасывают обратно, как бездыханную тушу какого-нибудь сельскохозяйственного животного, Дея там нет, но их лавку никто почему-то не отважился занять. Он вскарабкивается на неё и пытается уснуть, чтобы не ощущать пульсацию ран измученного организма. Мир через узкие щёлочки опухших век тускл, мрачен и зловонен. - Где он? – спрашивает Имхе, ни к кому конкретно не обращаясь. - Тоже допрашивают, - отозывается кто-то из сокамерников. - Сколько меня не было? - Часа два. Прескверно выглядишь. - Спасибо. - Не волнуйся, заживёт, - от чистого сердца приободряет этот кто-то. - Да. Если дадут зажить. Как только Имхе поместили сюда, все здешние кахири почудились ему закоренелыми бандитами угрюмого, отталкивающего вида. Но потом он убеждается, что большинство из них даже добры и умеют сострадать, как и те счастливцы, что обитают снаружи этого смрадного склепа, кишащего власоедами и блохами. Он догадывается, что это не последнее избиение, которое его ждёт. *** Звенят ключи дежурного таша, открывающего железную дверь, а ещё двое снимают верёвки с запястий чёрной гиены. Будучи отправленным грубым толчком в камеру и свалившись на остальных заключённых, которым некуда было убираться с места его приземления, Дей выругивается настолько грязно, насколько это возможно. Когда пассаж успешно завершает, он так и остаётся лежать на полу, отдыхая от тирады или, возможно, готовясь к следующей. - Неужели побили так, что у тебя встать не получается? – обращает к нему ехидный ящер с соседних нар. - Просто шкура горит, а земля изумительно прохладна. У Имхе нет сил шевелиться и испытывать сложные эмоции, а в этом чуде энергия всё никак не закончится. Хотя на нём были не только страшно опухшие синяки, но и кое-где кровоточащие раны. - Смотри не привыкни, - шутит ехидный сосед. – К земельке-то. Шем смеётся деревянно, с кашлем. Знал бы его сосед, что он как раз оттуда – хохотал бы тоже. Или наоборот, разучился бы раз и навсегда. - Все племена гиен верят, что родились из огня, и поэтому мы хороним наших мёртвых на погребальных кострах. Нам земелька ни к чему, - поясняет Дей, поднимаясь под внимательными взглядами, высматривающими его слабости. Забирается на нары, отодвинув Имхе к стенке. Двигается он так, словно у него ничего не болит, и одна Вахрава знает, чего это ему стоит. Шискены - жестокие и кровожадные звери, не верится, что их тоже рожала мать, как обыкновенных кахири. Таких гадов где-то специально выращивать надо. Собственно, Имхе подозревает, что это недалеко от истины. Он ощущает в своём сознании чужое присутствие, совсем лёгкое. Так обычно начинается их беззвучный разговор, не предназначенный для любопытных ушей. «Ты им что-нибудь сказал?» – осведомляется Дей. «Вроде ничего. Я так испугался, что у меня мозг отключился, особенно когда они набросились. Ты не слышал, я кричал тогда?» «Слышал, кричал. О том, что они тебя якобы не убьют». «Помнишь, ты говорил про болевой порог?» «Ага». «Так вот… Похоже, я его перешёл». «Что, теперь-то ты жалеешь, что находишься рядом со мной?» Если бы Имхе решился проделать такое путешествие в одиночку, результат был бы весьма безутешным. Он стал бы пищей улуг-улов или заблудился бы. Конечно, Дей - сборище недостатков и психических отклонений в лёгкой и тяжёлой форме, но с порученной Бестлой задачей до поимки справлялся. «Ты не виноват в том, что мы попались, - отвечает Имхе. - И досталось тебе сильнее, вообще-то». «Ещё бы. Видел их кислые рожи и усиленный конвой, когда они меня сюда вели? Шем и без щупалец может угадать больные темы для каждого, причём с большой долей вероятности. Для них колотить кого-либо – любимое развлечение, и сегодня, надеюсь, оно показалось им не таким уж сладким». «Я бы не стал их злить, мне не нравится, когда меня бьют». «Моя злость оказалась сильнее испытываемой боли». «И что ты им сказал, помимо выдуманного имени?» «Тили-тили, трали-вали, чтоб вас, сук, четвертовали». «Действительно, что ли?!» – Имхе едва не подскакивает, представив, как шискены взбеленились после этого. Надо быть самоубийцей, чтобы намеренно провоцировать тех, кто волен сделать с тобой всё, что угодно. «В отличие от тебя, я умею игнорировать боль, как и многие другие таши. Тем более, я тоже в курсе, что «они не будут убивать», пока за меня можно выручить деньги». «И это повод нарываться?» «А вот это не твоего ума дело», - отрезает шем. *** Если Имхе и снились сны, то в них он всегда был собой. Вплоть до этой ночи. Чужое тело, которым он не мог управлять, резкие чуждые мысли и чувства, которые он видел будто бы со стороны. Океанский шторм, и он в нём один, в чёрной солёной воде. Лапы загребают холодную сопротивляющуюся пустоту. Но ещё страшнее пустота внутри него – звездный космос. В нём теряются горящие белые звезды; далёкие армии, вставшие лагерем, и орды астероидов – мчащаяся вольная конница; громадные газовые планеты, сияющие неземным светом, и хвосты странствующих комет – росчерки взмывших в небо заклинаний. Нет ничего более одинокого, чем космос. Нет никого более одинокого, чем тот, кто бороздит его просторы, не имея позади отправной точки, а впереди – точки достижения. Для него, неумолимо тонущего, океан ничем не отличается от этой безликой необитаемой вселенной. Всё, что его тело может и умеет, сейчас ничего не стоит, бесполезно против могучих валов, непреодолимо несущих его, швыряющих и топящих его всё глубже и глубже в бездну. Они готовятся отправить его туда, откуда не хватит ни дыхания, ни сил выплыть. Он сам попал сюда? Он прыгнул, чтобы покончить с собой? Чтобы там, где он не будет властен над своей судьбой, всё случилось наверняка? Чтобы не иметь возможности отступить и спастись? Чтобы обнулить себя раз и навсегда, потому что существуют знания и боль, которые лучше не ведать и не испытывать на себе. Существует предел, до которого доходят, а за ним – ничего. Как и позади. Он хочет опять стать мёртвым, но на этот раз по-настоящему, не понарошку, без всяких надоевших уловок и оговорок. Каждую секунду – слишком больно, и ничего на свете не стоит того, чтобы это терпеть. Волны, встающие стеной, закрывают испещренное вспышками дождливое небо. Молнии и гром, который тонет вместе с ним, наполненными до краёв океаном. Он оглох и ослеп. Он лишился огня, расползающегося по венам, мыслей и цифр, наполняющих разум, и отчаянно надеется лишиться самого себя. Имхе пробуждается от того, что из глаз у него хлынули слёзы, такие же горькие, как морская вода. Он успевает их вытереть и смахнуть наваждение, капканом стиснувшее его грудь, прежде чем натыкается на знакомую лохматую морду с коркой подсохшей крови на чёрном носу. - Что ты видел? – Дей в привычном странноватом жесте склоняет голову на бок, как любопытный чилук. Без сомнения странный сон, если аохиджит почуял что-то неладное. Сновидения ещё было ярким, как рыбка в мутной воде реальности, но у Имхе не получается сходу подобрать объяснений. Они все какие-то неподходящие, блёклые и не соответствующие истине. Поэтому расслабляет разум, поднимает к поверхности сон со всеми подробностями и разрешает: «Смотри». Прикосновение и мгновение считывая. Дей непроизвольно дергается, точно его как следует ткнули чем-нибудь острым, и старается не кривиться. «Что с тобой? Это же просто сон», - удивляется Имхе. «Неправильно. Твоё видение не является сном. Максимум – одной из его форм». «Как это понимать?» «Я… не знаю, как так получилось, - сбиваясь, медленно произносит тот. - Дело в том, что… это принадлежит мне. Мои личные воспоминания. И я понятия не имею, как ты получил к ним доступ». «Ты уверен?» «Когда случается подобная хрень, я предпочитаю не гадать, почему она случилась, а думать о том, чем она грозит и что с ней делать». «Это повторится?» «Случилось один раз, случится и во второй. Тебе больше нельзя попадать на допросы, иначе с некоторой долей вероятности шискены пронюхают то, чего им знать не следует, - Дей задумчиво закусывает коготь. – Придётся сместить фокус внимания ещё сильнее». «Прости, что я вижу твоё личное... – шепчет Имхе. - Любой был бы раздосадован вмешательством». «Как видишь, я не раздосадован. Конечно, я не стал бы тебе рассказывать все подробности своей жизни, но ничего не изменится, если ты узнаешь. Ведь это будет правдой, а она всегда лучше вранья и недомолвок, так ведь?..» Имхе хотел бы добавить, ему есть что сказать, но он вовремя останавливается. Дею до такой степени наплевать на себя? Не только на то, что случится с физическим телом, но и с неприкосновенностью самого важного и тайного в его душе? Ему совсем ничего в себе не жаль? Словно оно ничего не стоит, и это можно без сожалений бросить под ноги. Разве можно так себя ненавидеть? *** Имхе не знал, создает ли он себя заново или же просто воспроизводит отголоски отношения ко всему, принадлежащее прошлому; нестёртые ли это следы исчезнувшей личности или же заново процарапываемые в его душе борозды. Когда он повстречался с Деем - понял, до какой степени умеет прощать. И что он чаще огорчается вместо того, чтобы злиться. А когда у него первое время путешествия с непривычки ломило тело и натруженные мышцы, он не жаловался, и не потому, что спутнику наверняка было сложнее в разы. Он умеет молчать, когда надо. Также ему повезло не оказаться тупым: его торопливое заклинание – бьющийся в паутине мотылёк – вывел из строя главного сая патруля, не ожидавшего такой прицельной и сильной магической атаки. А попав сюда, алый кайлихири познал сострадание, жгучее, как приправы пустынного нома, и несправедливость, олицетворяющая собой правосудие. Каждый, пока не угодит сюда, не окажется перемолотым этой ядовитой пастью, будет утверждать, как хорошо защищают мир и покой отряды шискенов-церберов. Они заменили собой пост городских ташей, набираемых из местного населения. Шискенов специально распределяют по незнакомым и неродным местностям для того, чтобы сделать их более «беспристрастными», а на деле более жестокими. Из болтовни охранников-шискенов становится известно, что из дальнего дозора, уничтожившего последние отголоски Медных горнов, возвращается их приснопамятный командир, адари Сели из племени пантер. Она кидается проверять всё, что случилось в управе в её отсутствие. Дея отводят на допрос и возвращают совершенно целёхоньким и нетронутым. Что там произошло – неизвестно, однако выглядят сопровождающие его шискены так, словно боятся и брезгуют до гиены дотрагиваться. А вечером они выводят его мрачно-молчаливо, не угостив парой оплеух и не отпуская издевательских замечаний. - До встречи, - с наигранной лёгкостью прощается Дей с Имхе, пока кожаные змеи магических верёвок устраиваются на его запястьях. Несмотря на всю его бодрость духа, глаза у него на этот раз безрадостно-усталые, твердые и готовые ко всему, как у воина осаждённой крепости. – Мы ещё нескоро услышимся. - Куда вы его? – не удерживается он, скатываясь с нар. В него превентивно вцепляются руки сокамерников, чтобы он не натворил глупостей. Шискен-сай, обернувшись, с отвращением плюёт через губу «дебил чёртов». Мда. Дей «сместил фокус внимания», как и обещал. И это оборачивается проблемами, а Имхе остаётся один в этой клоаке на неопределённый срок. Проходит несколько часов, и один из обитающих в подлавочном пространстве сокамерников переползает на место на нарах рядом с Имхе. Неописуемая наглость. Это отрезвляет сильнее и дает больше информации, чем если бы Имхе прямо заявили, куда отправили его друга. Какими-то особыми рецепторами каждый замечает, как меняется атмосфера и обстановка в камере. Ящер клянётся себе, что загрызет любого, кто попытается скинуть его с полки. Он надеется, что инстинкт самосохранения покинул его так же, как покидал шема. Каждый раз тот сражается не на жизнь, а насмерть, и именно поэтому так часто побеждает. Если он видит его воспоминания, то почему бы не попробовать увидеть настоящее? Крепко зажмурившись, Имхе всеми силами старается забыть, что его окружает и как пахнет, кто глухо стучит игральными костями и громко огорчается матом при своём проигрыше. Представить, что всего этого нет, что он – не бесфамильный краснокожий кайлихири, а чёрная гиена, несгибаемый и своевольный Деймос, служитель Великого Аохиджи. Да, именно так. Имя целиком. За закрытыми веками обитает чернота, чернота мистических глубин беззвёздной ночи. Кто придумал столько воды? Она окружает Вахраву со всех сторон плотным кольцом, врезаясь в неё заливами, подтачивая берега и утёсы. Когда-нибудь, её штурм закончится успехом и ознаменует конец этого мира и эпохи, когда населённая твердь вместе с городскими шпилями, сельскими пашнями, охотничьими угодьями и погостами станет дном океанских котлованов и расщелин. Радужные круги, точно мыльные пузыри, плывут в медленном танце куда-то за границы зрения, искры и фейерверки зажигаются и замирают. Он обнаруживает, что наблюдает небо над восточным номом в середине зимы - так его показывал в ментальных проекциях Дей, как демонстрировал статичными картинами многое из того, что вынужден был пояснять без практики. Небо приближается, становясь ярче и полнее, звезды вдруг начинают свистеть мимо, словно ветки кустов при беге напролом через лес, превращаются в тонкие полосы. Всё одновременно - неизмеримо гигантское и крохотно-мелкое, что приходится до боли напрягать глаза. Движущееся, темное и сияющее торжество разбивается о внезапное телесное ощущение, слишком несхожее и грубое по сравнению с предыдущими. Что-то твёрдое, негибкое и холодное касается чужого лица, заходит на макушку, доставая почти до затылка. Такой же тяжёлый предмет оттягивает руки и не даёт нормально переступать ногам, угнездившись на щиколотках. Он чует незамурованным носом и ртом запах железа и озона, смешанный с привычным тюремным смрадом, чуть менее душным, чем обыкновенно. Озоном пахнет, когда работает или срабатывает какое-либо энергоёмкое волшебство. Чувства, которые становятся доступны Имхе – ожидание, напряжение, сосредоточенный анализ и наблюдение, бережно хранимая и сберегаемая до поры злоба. Злоба-искра, поджигающая сухие стога ярости, и превозносящая этот костёр до низких предгрозовых облаков. Ненависть же слабая. Вся она поглощена другим и смотрит в иную сторону – в корень и истинную причину того, почему на теле под черной жесткой шерстью не осталось ни одного живого места. Чёрная гиена наблюдает, усмехается и чувствует, насколько его боятся и терпеть не могут те, кто сторожат. Несмотря на то, что выбраться своим вниманием за пределы клетки он не может. Он насчитал минус пятнадцать тысяч, и шевелиться становится немного труднее. Имхе выдергивает резко, точно ушатом ледяной воды окатив, - это его грубо спихивают с насиженных досок и он падает на липкий пол. *** Помещение чем-то окуривают, вернее, его окурили как раз перед его приходом, потому что таши не стали бы круглосуточно сидеть, окруженные таким сильным и навязчивым запахом. У Имхе возникает смутное подозрение, что это наркотик: среди шискенов, собравшихся тут, он единственный кайлихири. Возможно, дым хорошо воздействует на ящеров, особенно ослабленных голодом, а на сытых пушистых кахири – меньше. Его помещают на колючую циновку перед столиком для письма, напротив облокотившейся на бумаги адари. Её запястья увешаны золотыми браслетами с нанизанными на них капельками и кристалликами заготовок. Они великолепно смотрятся на фоне ухоженного, бархатного черного меха, сказочно сверкая в свете свечей. Так преломляет лучи лишь колдовство седьмого уровня и выше. Да, эти украшения стоят больше, чем традиционные драгоценные камни. По этому, и по её острым хитрым глазам он понимает, что это та самая адари Сели, главный и лучший шискен города Шелис. Вряд ли в долгих походах за опаснейшими удуг-улами Вахравы она позволяет себе выглядеть столь же претензиозно. За её спиной, чуть левее, сидит он. Зря заключённые называют их камеру клеткой. Клетка – это вот она. Толстые кованые прутья со всех сторон, пол выложен камнем. Поднявшись во весь рост, коснёшься ушами верха, раздвинув руки – коснёшься боков. И она буквально светится от наложенных на неё немыслимых барьеров, кажется, почти всех, которые здешние маги умели создавать. Вот из-за чего они с Деем не могут больше связаться мысленно. На шеме – железная маска-шапка на замке, который защелкивает два её полукружия сзади. Она закрывает всю голову, оставляя лишь выдающуюся часть морды с носом и пастью. Ещё уши торчат. Нелепо так, смешно. Однако никого из охранников это почему-то не забавляет. В массивные наручные и ножные кандалы вдета цепь, намертво прикреплённая к стене болтами. Держат под постоянным обозрением, скованного вдоль и поперёк, точно дикое бешеное животное. Ничего более унизительного Имхе никогда не видел. Две недели с того момента, как Дей обещал выбраться отсюда сам, проходят, но шискены вдруг стали не так глупы и почти поняли, кого поймали, и максимально отрезали ему шансы на побег. Шем даже в таких обстоятельствах никак не выглядит униженным. Его тёмная фигура со сложенными руками, сидящая в дальнем углу, выглядит затаившейся, готовой на неожиданный прыжок и несущей неосязаемую, необъяснимую угрозу. В своей полумедитационной позе он будто всё равно пристально следит за всем и каждым, и избавиться от этой иллюзии весьма нелегко. Ящер замечает уверенную и кривую насмешку, едва различимо играющую на его губах. Да. Такой из остатков сил и вредности задушит гробовщика, собравшегося его похоронить. - Он не может услышать нас, а мы не услышим его, - предупреждает его рассуждения Сели. У неё приятный медленный голос, такой же бархатный, как и её мягкая шерсть. Какой он, когда она выкрикивает приказы? Адари поворачивается, бросает мимолётный и цепкий взгляд на пленника, и приступает к расспросам: - Что это за существо? Похож на помесь кахири с каким-нибудь удуг-улом. Это враньё. Имхе отлично знает, как выглядят нечистые твари, и Дея к их братии причислить ну никак нельзя. Сели говорит без особого напора, но и без неуместного притворного участия: - Удуг-улов и им подобных мы уничтожаем в соответствии с нашим долгом. Однако наш общий знакомый должен быть по природе либо тем, либо другим. Нам нужны доказательства того, что он действительно является кахири, или, увы, придётся с ним разобраться. Отрубим ему голову безо всякого суда и предъявления обвинения, мы не можем рисковать. А если же он – кахири, его придётся оставить в живых, а дальше пусть с ним разбираются в столице. Сам он говорить отказывается, может, ты захочешь? От твоего поступка зависит его жизнь. Понимаешь ситуацию? Она выдерживает паузу, чтобы Имхе ответил. Естественно, его пытаются обмануть. За такую добычу обязательно дадут либо много денег, либо заметное повышение. Никто не станет убивать чилуку, несущую золотые яйца. Поэтому кайлихири не издаёт ни звука и не смотрит на неё, чтобы ничем не выдать своего состояния. А состояние, честно сказать, дерьмовое. Этот странный дым давит на его психику, заставляет его терять необходимое сосредоточение и концентрацию. Становиться сложнее думать и сопротивляться. Рассуждения проворачиваются мельничными жерновами, норовя застрять, скрипя и тормозя. Он кусает себя изнутри за язык, чтобы ни за что не забыть, что говорить ни в коем случае нельзя. Иначе он сболтнёт не только, что его имя Тео и он бродяга. Возможно, через несколько минут он не будет помнить, кто такой Тео и зачем он должен себя так называть. - Кто этот кахири? Как ты с ним познакомился, при каких обстоятельствах? Что ты о нём знаешь? Что он рассказывал о себе? Длинные силуэты шискенов пляшут на стенах неистовый дерганый танец, исполняют монолог балаганного шута в неровном пламени свечей. Вахрава Великая, здесь нет ни одного магического светильника. Эта мысль жалит Имхе не хуже рассерженной осы. Он вспоминает, что тут – не камера, и он может колдовать. Безусловно, на рядовом допросе это бы заметили, да и сейчас рядом находится такой опасный сай-таш… Но Дей… Из-за самого Дея, его влияния на всё в пределах комнаты, из-за волн, нагромождений и переплетений пудов сильной магии, накинутой на клетку, из-за висящих в воздухе наркотических паров и полумрака, - тут такое возмущение и искривление реальности, что он может попытаться, пока окончательно не сломался. - Меня зовут Тео, - делая гигантские перерывы между словами, тянет кайлихири, изобразив на физиономии наиболее тупое выражение. Пальцы его, частично спрятанные в тени столика, живут своей отдельной жизнью. Запястья туго связаны между собой, и он плетёт заклинание на самой малой амплитуде, которая возможна. Точнее – на ней практически невыполнимо что-нибудь сплести, но это единственный способ сделать его запуск и соответствующий скачок шайе незаметным. Главное – отвлекать внимание, сосредоточить его полностью на разговоре. - Моего друга зовут Генрих… он любит пикули. Нечистые ведь не любят пикули, правда? - Это роли не играет, - с кислой миной отозывается Сели. – Нужны факты посущественнее. Например, каково его настоящее имя или кличка? Ящер усилием воли перебарывает желание брякнуть правильный ответ. Его спасает, что жалких остатков его самообладания хватает, чтобы шевелить пальцами, а на полноценное восприятие речи уже нет. Пантера, похоже, верит его готовности сотрудничать, или делает вид. Имхе несёт правдоподобную чепуху с длинными передышками, что, видимо, соответствовует естественной реакции на дым, потому что Сели и не думает беспокоиться о том, что её так ловко обманывают. Имхе подходит к конечному узлу, и его действия до сих пор остаются незамеченными. Тот шискен, что мониторил его мозг на предыдущих допросах, был ящером, и присутствовать не мог. А стоящий вместо него не имеет достаточно квалификации для различения в его одурманенном разуме внешней дорожки мыслей от команд, отдаваемых рукам едва ли не автоматически, без участия сознания. - Я слышал, один парень назвал его «страшноморд». Я тогда подумал: «Какое странное прозвище»! - А как ещё называл? - Ну-у-у… Прохвост и крохобор, побирушка и негодяй, бездельник и попрошайка… - Стоп, стоп! Это опять не то! Как долго ты его знаешь? Петелька цивары обернулась вокруг указательного пальца, и цепь замыкается: ворожба исполнена. В нос проникает струя относительно чистого воздуха. Ещё пара вдохов, и он чувствует себе гораздо лучше. Достаточно, чтобы сопротивляться дальше. - Недельки две будет, адари. Её ноздри трепещут, почуяв внезапный ток магии. Сели нахмуривается, с подозрением обернувшись на клетку. В этот момент Имхе приходит в себя настолько, чтобы начать адекватно соображать, и вспоминает – путы на его руках, которые никто, конечно же, не снимал, по идее блокируют сотворение любой магии. Как же он про это начисто забыл, а затем взял и проигнорировал? «Не спрашивай меня, как я это сделал...» - молвит он самому себе излюбленную фразу Дея, отложив ещё один из неразрешимых фактов на потом. Пантера немедленно принимается проверять защиту клетки, приложив к глазу зачарованный монокль с фильтром-усилителем, помогающим разглядеть тончайшие магические слои. Воины вокруг неё напрягаются. - Снова истончился звуковой барьер, - выносит она вердикт с некоторым облегчением. – Придётся накладывать новый. Из патронташа с пластинками заклинаний на поясе она выбирает нужную и движется к клетке, на ходу втапливая кнопку «маяка». Дей будто этого и ждёт. Поднимается с места, шагает к ней, натянув цепи до предела – они как-то преувеличенно громко скребут по полу и застывают в воздухе горизонтально, не провисая, хотя весу в них достаточно. Слепая маска втягивает воздух, принюхиваясь, уши внимают её сердцебиению и шагам. Глаза у него - надежно закрыты слоем железа, но создаётся полное ощущение того, что он её отлично видит. Смотрит в упор. Хочет, чтобы она вошла, и тогда он сделает с ней нечто очень ужасное. Ни у рядовых шискенов, ни у самой Сели не получится определить, блеф это или нет. Пленник вызывающе, с предвкушением хрипит: - Иди, иди сюда. Я тебя съем. С таким звуком сыпется песок на мрамор. А дальше следует фраза, сказанная вкрадчивым, полушипящим грудным голосом на наречии, которого ящер не знает. Он догадывается, что, скорее всего, это диалект пантер. Сели не успевает расправить золотистую вязь активированной магии, вдруг каменеет, будто громом поражённая. Пятится, хотя вполне может зайти внутрь и запульнуть в него чем-нибудь болезненным из набора заклинаний или наградить парой пинков под рёбра. Что он ей такого ухитрился сказать? Почему охранники по старой доброй традиции не изобьют виновника до полусмерти? Что такое случилось за то время, пока Имхе не видел его? Дей улыбается. Это выглядит на порядок зловеще из-за спрятанных глаз – воображение дорисовывает кровожадный блеск в ненормально чёрных зрачках, уставившихся на сая. Имхе тоже становится жутко, но он один из всех смотрит на него и понимает, что шем играет. Великолепно, правдоподобно, хитроумно. Та особенная собранность, незаметная постороннему, с которой он так точно вымеряет необходимые слова и движения, она выдаёт. И вот зачем так нужен звуковой барьер: сидящие в комнате таши не могли отвлечься, пропускать мимо ушей неслучайности и невообразимости, на которые явно не скупился шем. Крючки. Невидимые подлые крючки во всех словах гиены рассчитаны на каждого. Запертый, он ловит их разумы – неповоротливую рыбу на перекатах ловкими сетками слов. Он доводит их до белого каления и чёрного отчаяния – Имхе видит это по враз изменившимся лицам, ощущает вздрогнувшие от страха души и водовороты причудливых эмоций и воспоминаний, закипевших внутри. Боги, как Дею это удалось? - Морриган… - невольно шепчет стоящая сзади него адари-таш. С концентрированным отвращением. – Нечистый. Сели очень быстро берёт себя в руки, дует на ткань заклинания, расправляя, и торопливо накидывает на решётку. Её дыхание учащено, и она постепенно приводит его в порядок. Магия отнимает у неё ощутимую толику сил. Имхе не успевает отвести глаза – повернувшись, пантера впивает в него взглядом. Произносит с укором: - Теперь видишь, какое это чудовище? Как можно его защищать и, главное, зачем? Должно быть, ты и вправду дурак… *** Он осознаёт, почему путы работали неправильно: в поле со слишком интенсивным магическим потенциалом вихри действующей магии оказываются не только снаружи кольца из верёвок, но и внутри. А верёвки берут эту высокую концентрацию за норму, за ноль, за отсутствие колдовства. На фоне таких «норм» маленькое заклинание незаметно. Это последняя связная и ясная мысль после того, как его возвращают в камеру. А потом он засыпает и просыпается уже в кошмаре. Или, вернее, просто не просыпается, а остаётся глубоко в нём, без надежды на выход и пробуждение. Время смешивается. Кайлихири Имхе исчезает. Им становится шестьдесят пять заключённых и двадцать шискенов, ежедневно думающих, чувствующих, испытывающих муки, причиняющих муки, совершающих свои дела; гадких и добродушных, неряшливых и брезгливых, разных, словно небо и земля. Стены пропитывает ненависть, растущая изо дня в день, натягивающаяся тетивою лука под уверенной рукой. Всё болит и иногда готовится умереть. А он готовится и болеет вместе с ними. Его собственное тело, где-то далеко, в потусторонней вселенной, скрючивается, забившись под нары, дерётся за еду, чему-то сопротивлялось. Оно слышит: «Этот малый сошёл с ума. Не повезло». Он не знает и не задумывается над тем, что с ним происходит. Теперь это не имеет никакого значения. Мир разваливается на фрагменты, и не сохраняется ни вещи, ни мысли – ничего, на что Имхе имел бы право сказать: «Это – я, или является мною». Глупая лесть в желтом и зелёная беспечность с отвратительным дыханием берут и ведут его сквозь коридор, состоящий из гнева и насилия, минуя ответвления страха и крови, мужества и привычки, мрачного удовольствия и скучного выяснения. Чья-то тревога малиновым жуком летает за одним из окон, а за воротами жадности порхает рой птичек равнодушия и слабого, разведённого в ста бочках воды, упования. Нечто богатое, важное, мужского пола, ест и пьёт. Что-то в точках магии, звенящее браслетами, женского пола, говорит, бросив на него усталый взгляд: - Он – эмпат, как вы видите. А вы что хотите от меня услышать? Мы ничего не сможем с этим поделать, да и никто не сможет. Ещё примерно месяц, и неконтролируемые ощущения поглотят его совсем, он растворится без остатка в чужом месиве, не имея своего и потеряв точку опоры. Превратится в безмозглого сторожевого пса, как и прочие кахири, что рождаются с такими отклонениями. Ему совсем ничего до совершеннолетия... Классический возраст. Я не хочу связываться со столицей. Понимаете, им лучше не знать, и ему тоже, если мы не хотим неприятностей. Что делать? Вы меня спрашиваете - что? Разве не знаете, как с ними поступают, для чего используют после слома и растворения? Сделаем вид, что так и было. Посадите его на цепь в этой комнате, во-о-он в том углу. Миску, лоток, тарочьи кости. Пусть наше строптивое гиенье отродье любуется процессом неизбежной деградации своего подопечного. Возможно, это его расшевелит, наконец. А за ними всеми было что-то чёрное, плотное и круглое, завораживающее. Чёрная дыра. Она смотрит на него, прямо во все три его растворённые души. Не отрываясь.