Ведь нет защитников тебе

*** - Вы им не нравитесь, - произносит хозяйка-кроль, пожёвывая соломинку с зерновым кустиком на конце. – Ничего страшного, дело в приучении. Многие менталисты ездят на собственных тарках. А вот и нет, в основном они ездят на одноосных повозках. Возражать вслух я не стал. В просторном тарнике, даром что выглядит чистым и ухоженным, всё равно нестерпимо воняет навозом и мокрыми перьями. Таким скакунам с детства дают хороший корм, но запашина от них при этом… Я иду, поворачивая голову, чтобы осмотреть каждую тарку, находящуюся в личном комфортабельном загончике, хотя благодаря талслу в дополнительных движениях нет никакой необходимости. Когда Наала обеспокоилась тем, как я чувствую себя после операции, я ответил ей: «Знаешь историю про чудовище по имени Гидра? На месте каждой её отрубленной головы вырастали две». Правда, я уже чувствую себя хорошо. И лучше врагам до поры до времени не знать, сколько цепких сильных лап появилось у этого паука. Лап, способных взаимодействовать с материей. Торговка называет цены, подмечая достоинства и особенности конкретной особи и её породы в частности. Конкретно, без витиеватостей, совсем не как другие торгаши, слюной брызгающие от воодушевления. Видимо, манера продажи становится более лаконичной с повышением цены товара. А может, сыграло роль, что в самом начале я попросил не пиздеть о какой-нибудь «самой лучшей», пытаясь всучить, а озвучить мне стоимости всех подряд птичек на её ферме. Если к шему можно приучить любую, более-менее спокойную, то выбор увеличивается. Я бы в жизни не собрался купить тарку, от цен мне стало плохо уже в первом тарнике, который находился в районе порта. Но истина неумолима - на своих двоих я не смогу выполнить те задачи, которые передо мной поставили. Остальные-то в патруле верхом будут. У меня есть право отказаться участвовать, при этом потеряв толику доверия сестёр Гисэки и отступив на шаг дальше от них, и тем самым потеряв толику доверия Танкреда. Мафиози и дуумвир. Тень и противостоящий ему свет, первородный хаос и закон. Такие разные - сильные мира сего, но я не могу различить, кто из вас какую роль играет. Я хочу поговорить с Шохонг Хвостохлыст, с наследницей Лореляй Хвостхлыст, этой бунтарки и революционерки… Её мать умерла давно, Шохонг должно быть не менее пятидесяти лет. Торговка мерно бормочет, я прохожу мимо загородок, и тарки косятся, отодвигаясь вглубь, нервно поводят мордами (вытянутыми или сплющенными, в зависимости от происхождения), топорщат перья. Ничего нового. Когда одна из них вдруг не отстраняется в пугливо-брезгливом порыве, не шарахается в сторону, я машинально совершаю ещё несколько шагов и лишь потом замираю в изумлении. - …за эту тридцать два дхали… - договаривает крольчиха и прикусывает язык, заметив мою заинтересованность. Пару шагов, видит Аохиджи, были не лишними. Она сказала, я запомнил. Не накинешь. Если бы я сразу ткнул в эту особь, сумма оказалась бы раза в два больше реальной. Обычная, сермяжная животина для сельскохозяйственных работ или тягловая стоит в районе 20-30 дхали, это сумма заработных плат ар-асежского рабочего за интервал от четырёх месяцев до полугода. Цена породистой колеблется в интервале от 50 до 100 дхали, как стоимость года обучения в городской хамру. Бывали образчики, за которые отдавали и все 150… - Хэми, уважаемый, - бормочет заводчица, подавив замешательство и решив, что просто неверно растолковала моё поведение или я сам случайно ошибся. – Она слепая, вы же видите по бельмам на глазах. Бесполезная в бою, никогда не носила всадника. Вам придётся выбрать другую, даже если эта приглянулась внешне. - Она с рождения такая? - Да, хэми. - Почему ей дали дожить до двухлетнего возраста и не съели сразу? - Понимаете, у неё очень хорошая родословная. Мы используем её для скрещивания с другими чистокровными, она приносит качественный приплод. Для этого мы поддерживаем её физическую форму и здоровье на должном уровне. Отсутствие зрения – единственный изъян, но из-за него её невозможно использовать каким бы то ни было иным способом. Тарка вороная, только на торсе сияют белые полумесяцы, торжественные лунные полукружья, самой природой расставленные в идеальном порядке. Кайма ночного неба. Гладкие и блестящие перья покрывают длинную шею, перья хохолка бодро торчат и обрамляют затылок, словно корона лесного царя. Рисунок вокруг глаз ярко-оранжевый, ноздри плоского травоядного клюва подведены жёлтым. И, что не менее важно - аккуратные «штанишки» из мягкого тёплого пуха доходят до коленного сустава – значит, сможет выдерживать морозы юга. Абсолютно здорова, паразитов нет, мышцы в тонусе, изгиб спины идеален для седла. И нервный ток в порядке - реакции будут быстрые. Оценить физическое состояние существа, не имеющего естественных защит, после той практики на Клариссе проще простого. Я отпираю калитку, подхожу, кладу ладонь на основание шеи. Тарка слепо поворачивает на меня треугольную морду. Глаза, наполненные молочной туманностью, моргают без единого признака волнения или протеста. Ровно и, наверное, благодушно. - Любой тарке можно надеть шоры, чтоб она не шарахалась от чего ни попадя, - замечает адари. - Вы лучше меня знаете, что они реагируют не на зрительный образ. Поэтому мне подходит именно эта тарка. У неё есть имя? - Яни. Переубедить уже не пробует. Всё же детёнышей приносит не одна эта самочка, а договариваться о случке, доказывая, что птенцы не родятся слепыми, проблематично. - Не проверите предварительно на маршруте? - Сегодня я просмотрел порядка двухсот различных скакунов. Без специальных заклинаний они не дают к себе даже прикоснуться. Отсчитываю тридцать два дхали. Хозяйка со вздохом принимает их, пересчитывает. - Эх, и как только вы собрались на ней езд… - тут она отрывает взгляд от денег, переводит на нас с Яни и вскрикивает в полнейшей растерянности: - Хэми, а седло?! А поводья?! Она вас скинет, костей не соберёте! Пресвятые Восемь! Раньше я повредил бы тарке мозг, попробуй вломиться напрямую, но не теперь, профиль вхождения талслу совсем иной. Я не чувствую практически никакого сопротивления или отторжения. Уже сейчас, с небольшими оговорками и неточностями, она слушается моих команд, аналогов которым не слышала никогда в своей жизни. В спокойной обстановке я решусь показать ей для начала контуры предметов, чтобы не шокировать сразу полной картинкой. Спустя недели три она будет воспринимать меня как новую, странную, отделимую часть своего тела. Я размещаюсь на изогнутой спине, держась за перья и основание шеи. Яни ровно и бодро, по привычке высоко поднимая трехпалые ступни, выходит из стойла, прошагивает мимо ошеломлённой крольчихи, изо рта которой выпала-таки соломинка, и с чувством собственного достоинства покидает тарник. Меня разбирает смех. *** Длинные, гибкие иглы выполняют роль контактов, эдаких точечных, до предела упрощённых солионов. Не реже раза в неделю с их помощью я собираю необходимые показания с нового тела Ансельма. Не обязательно использовать каждый раз Дочь Эггерта, к тому же это вырабатывает её ценный ресурс, нужно подключать магов… Гораздо проще справляться самому, параллельно тренируя восприимчивость талслу. Уколы почти не ощущаются, если втыкать очень быстро, я проверял на себе. Надеюсь, с точки зрения Ансельма так оно и есть. Неудобство этой практики лишь одно: чтобы получить с игл отклик, нужно запустить по ним сперва свой сигнал. Для этого к торчащему верху прицепляется петелька серебряной нитки. Второй конец нити присоединяется к передатчику: у саев для этого служит специальный клубок заклинаний, а вот шемы должны держать нити во рту, чтобы обеспечить более удобное соприкосновение с вёндхо. Циветт лежит на спине, раскинув руки-ноги в стороны. Нити щиплют мне язык. - Ты проверяешь и говоришь, что показатели в пределах нормы, всё крепко привязано и ничего не отторгается. Но это тело, даже спустя почти месяц, ощущается по-прежнему чужим и очень пустым. Так оно будет теперь всегда, как думаешь? Мне кажется, что части меня не хватает. Он принуждает себя остановиться и замолчать, хотя очень хочет продолжить. Я ведь не могу ответить с проводами во рту, а пробуждение льену сейчас может сбить показатели. Я стараюсь закончить сегодня быстрее. Вынимаю мерзкие проводки изо рта, а из языка – кончики талслу. Резко выдёргиваю иголки, Ансельм ойкает и ёрзает, поднимает шерсть на загривке. Но так лучше, чем по одной, как мы выяснили. - Это знак Аохиджи, точнее, его отсутствие, - аккуратно складываю иглы в обеззараживающий защитный раствор, нити накручиваются на маленькие катушки. - Я думаю, это правда всё из-за него... Обещаю, как только Епархии перестанут валять дурака и снова заработают, я сразу же подам прошение, чтобы тебя приняли в послушники и нанесли новый знак. - После войны? – ехидно осведомляется Ансельм, лёжа и подпирая голову рукой, но у него выходит скорее тоскливо. - Думаю, монахи без тёплых накидок, свежих роб да новых бритв не выдержат куда раньше и устроят главам ультиматум. - Материалисты хреновы. - Прагматики, - флегматично пожимаю плечами. - Будем надеяться, их сакраментальное «война – войной, а обед по расписанию» окажет какое-то воздействие на Глав Конфессий. Мирские монахи не должны быть вовлечёнными в военные конфликты. Они должны функционировать всегда. Взгляд Ансельма теплеет, когда он смотри на меня, как часто теперь бывает, когда я говорю что-то умное (по его мнению). Как будто он гордится что ли... - Признаться, тогда, когда я был ещё жив… кхем, - начинает он. - Я думал, у тебя не будет друзей. Товарищей. Я стоял в том пустом зале рядом с тобой, и внезапный холодный страх касался моего сердца – что ты вернул меня из-за собственного беспросветного одиночества. Вернул потому, что рядом с тобой никого нет и не появилось. Я был поражён, до какой степени мой страх не соответствовал действительности. Извини, что я так плохо думал о тебе. - Возможно, это нивелируется тем, что и врагов у меня предостаточно. Циветт хмыкает. Его собственная мимика самым мистическим образом прорывается через исходную мимику чужого лица. Абсолютно противоестественное ощущение, и притом так же противоестественно милое. - Ещё бы им не быть… Ты молодец, каких мало, - искренне отмечает Ансельм. - У тебя не было ни седи, а сейчас мы все едим досыта. Я просто не верю, что ты построил эту машину, и не потратил на это всю свою жизнь. Как так может быть? - Я списывал. Он смеётся. Но воспоминания приводят его к другой, менее похвальной части моей биографии. - Скажи мне… Хотя, наверное, я не должен спрашивать. Я знаю, что полноценно свободного выбора у тебя, наверное, не было. Каково это, с Танкредом Совещателем? - А ты как думаешь? Вовсе не буду я на такие вопросы отвечать прямо. - Будто ходить по тонкому льду, - предполагает он за меня. - Или канату. - Может быть, ты в чём-то и прав. Но только в плане… делового общения. - А что не деловое? Разве не самое страшное? - Мне кажется, на самом берегу я и правда мог отказаться. Без последствий, в том числе лично для себя. В первую очередь я нужен карро по иным причинам. Однако я задумываюсь вот о чём: то весеннее Дитхизинское восстание. Если бы я не сказал Танкреду лично о том, что для победы он должен выполнить требования рабочих, что бы случилось? Если бы я этого не сделал, то тысячи невинных кахири были бы мертвы. - Послушать тебя или нет – так это было решение карро, - кривится он. - Но вовсе не факт, что он поступит так в следующий раз. Вижу по твоим глазам, ты думаешь, что достаточно убедителен или красноречив, что от тебя зависят какие-то поступки Танкреда. Нет. Сильные и богатые мира сего принимают лишь те решения, которые сулят им наименьшие потери. - Мы встречаемся с ним довольно редко, - успокаиваю я его. – Секс, я бы сказал, и правда хороший. В человеческих телах возможности шире и ощущения немного иные. К тому же я вовсе не повреждаю инстинктивно его тело, как сделал бы в случае несогласия с моей стороны. Конечно, с тобой, даже учитывая всю нелепость того первого раза, мне было гораздо спокойнее. Где-то в глубине души. - Прости меня… - вздыхает он, посерьёзнев. Его аура приобретает размытые полосы стыда. - Тогда, в библиотеке, я должен был остановиться. - Я не сожалею, - мгновенно отвечаю я, пресекая его сомнения. Ему трудно смирится в этой мыслью, но всё же я не считаю, что совершил ошибку. Для меня это не было слишком рано. - Кому ты писал свои длинные письма? – в свою очередь спрашиваю я. - Уже никому, - качает он головой. - Я благодарен, что каким-то образом ты не узнал мои тайны. - Чтобы скопировать файл, вовсе необязательно знать, что у него внутри. Не знаю, что такого в этом вечере, в его внезапной мирной тишине. В том, что все мои товарищи решили оставить нас в покое сегодня и занялись своими делами. Но я зачем-то говорю, поддавшись странному порыву души: - Может, нам попробовать ещё один последний раз? - Зачем? – удивляется он. - Это не поможет тебе найти себя. И не поможет мне, это ведь не новый знак Аохиджи. - Я обещаю тебе знак Аохиджи. - Боги, Дей, я знаю, что ты обещаешь… и что ты выполнишь. Он берёт паузу, внимательно разглядывая моё лицо. - Ладно… - кивает он. – Я, кажется, понял. Я не сомневаюсь, что он и правда понял. В этот момент свой странный порыв внезапно понял и я сам. Мне просто захотелось вернуться. Эмоционально, психически вернуться в тот момент, когда я был в монастыре, был всего лишь жалким послушником, ничего не знающим об этом мире и его жестокости. Перед которым лежал целый неизведанный мир. Когда всё вокруг меня было мирным и спокойным, наполненным таинственными ритуалами, надежно удерживающими мироздание на своих местах. Где день похож на день, а год на год. Где правила есть правила. Сейчас всё совсем не так. - Я сделаю это для тебя, если ты точно уверен. Это тело… - он демонстративно оглядывает себя. - Всё-таки совсем другое. Чуть улыбаюсь:. - Это неважно. Я вижу тебя. Очертания кйонды повторяют прежний контур. - Хорошо. Он тянется, пробно касается носом моего. Отстраняется, посмотрев в глаза. У дешёвых съёмных комнат обычно тонкие стены, но наши на этот раз – гораздо лучше, с каменными стенами и тёплыми каминами, с неколючими циновками и мягкими подушками. Никто не услышит ни громких вздохов, ни приглушённых стонов. - А у нас есть масло? – внезапно спрашивает Ансельм. Полотенца-то лежат рядом, чтобы вытереть иглы и контакты. - Сейчас. Я убираю инструменты в шкаф. Задумываюсь, безвредно ли растительно масло для обработки металла и доспехов, что всегда есть в наших вещах, но отметаю эту мысль. Так глупо! На секунду я забыл, что я снова могу задействовать плотные талслу, чтобы не тратиться на лишние телодвижения. С тех пор, когда я был ранен, количество и радиус действия моих телекинетических сенсоров значительно возросло. Я просто шарю внизу, в кухне на углу здания, и притаскиваю бутылку с маслом в комнату. Использую вторую талслу, чтобы открывать и закрывать створки по ходу движения. Надеюсь, этого паранормального явления никто не видел. Та же надежда с лёгким испугом появляется на лице Ансельма, когда я беру приплывшую бутылку, на первый взгляд, из воздуха. - Позволишь мне?... – говорит он, протягивая руку. Я отдаю ему масло и укладываюсь рядом. Он знает и понимает, он видит, как это иногда бывает нужно – попытаться расслабиться, наконец. Получить радость не от с трудом сделанного дела, получить не какую-то выстраданную награду, почувствовать всплеск эмоций не от приёма наркотика. А испытать радость просто так – без усилий, и даже не как подарок, предполагающий ответное действие или благодарность. Просто так, как солнечный луч, падающий на кожу ушей, согревающий их и успокаивающий сердце. Дающийся любому, в безусловном порядке. То, чего нельзя добиться, но можно получить. Чуть прикрываю глаза, отдаваясь тому, как он бережно гладит меня. И это так мало похоже на тот секс, который я обычно знаю. Мои движения в ответ, наверное, совсем ленивые и недостаточные, но Ансельм лишь хмыкает на эти трепыхания и говорит забыть обо всей этой херне, не переживать ни о чём. Я возбуждаюсь медленно, но верно. Это и правда приятно, я инстинктивно жмурюсь и изгибаюсь под ласкающими прикосновениями. - Мы зайдём дальше? – уточняет он, остановив ладонь на моей заднице. - Давай. - Если будет больно, скажи. - Боги, Ансельм… - укоризненно вздыхаю я. Это медленно и тягуче, заставляет мышцы мелко задрожать от сладкой слабости, внизу живота всё пульсирует, сочится, ищет и находит соприкосновение. Он входит, растягивая меня, задевая нужные точки внутри. Думается – вот ещё немного, и я кончу. Не хочется, чтобы это прекращалось или закончилось слишком быстро. Наверное, Ансельму сложно контролировать юношеское, вспыльчивое тело, заставлять его держаться так долго, чтобы это устроило и удовлетворило нас обоих. Но как бы ни было сложно, у него получилось. И мне было спокойно, а от оргазма вовсе не потемнело в глазах. Мы, как идиоты, не спали всю ночь. Занимались любовью, болтали и снова занимались. Я смутно припоминал, что завтра у меня назначено что-то важное, но смело отмахивался от этой мысли. У меня каждый день что-то важное, а жить когда? - Так для чего ты взял эту чёртову тарку? – осведомляется Ансельм, уже зевая на бледно-зелёные зарницы в окне, но не желая вырубаться. Не желая, чтобы эта ночь кончалась. - Проверка границ вокруг Ар-Асеже, вдруг где прохлопали, - как бы ни было мило лежать на одной циновке и не думать ни о чём, реальность достанет везде. – Зачем-то ввели дополнительные патрули. Неужели ситуация настолько неспокойна? Часть патрулей составлена из кахири, работающих на мафию Гисэки. Управитель города у них на верёвочках, как марионетка, пикнуть не может. Хотя, если бы ему разрешили, первый писк был бы за восстановление борделей. - Это Гисэки, как их там… Роза и Жасмин? - дали тебе денег на покупку, авансом? Видимо, не разово тебе придётся выезжать для них за городскую черту. Флегматично пожимаю ушами. - Мне нужно сотрудничать с ними, если я собираюсь подобраться ближе. Мы выезжаем завтра, примерно за неделю до праздника Первого снега. - Будь осторожен, - приподнимается он на локте. И для чего опять этот важный тон? – В этом году день Первого льда пришёл загодя, лужи остекленели немного раньше. И небо всё в снежных тучах... Грядёт буря. - Не волнуйся. Молнии ударяют лишь в одинокие деревья. *** Голая земля пашен под низкими серыми тучами, несущимися по небу, как умалишённые. Редкие и тусклые проблески молельных домиков Юлали; луга - сухие соломенно-зелёные косы травы, лишь кое-где присыпанные снегом. Мощный ветер ежесекундно меняет направление, непрестанно треплет наши плотно застёгнуто-завязанные плащи. Деревья на заградительных полосах от такого напора растеряли все свои листья, ещё с утра в достатке водившиеся на них. - Десять-десять-десять. Никогда бы не подумала, что они чего-то добьются с таким нереальным девизом, - громко отзывается Майла Моки, едущая следом за передовой таркой Наалы (честно говоря, здоровенной тарищей, а не таркой). Белке смертельно скучно ехать вдоль зимних границ, тем более в такую пробирающую до костей погоду. А впереди бесконечные столбики уссщеитов, крашеные камни миллуитов, ряды деревцев и кустов служителей Юлали… - Десять на сон, десять на работу, десять – на себя и семью, - нараспев тянет она присказку, пока в рот ей едва не залетает оторвавшаяся ветка. Лоуренс, необратимо замотавший лицо шарфом мелкой вязки, не участвует в разговоре и молча ненавидит ненастье. Последним едет также очень насупленный монах-миллуит, явно мысленно проклинающий всё на свете и мечтающий оказаться дома с кружкой подогретого спиртного. - И сколько им теперь часов работать? – прорыкивает Наала, первой рассекающая воздушный поток. - Тринадцать! - А было? - Семнадцать! - Плюс отменили некоторые дурацкие штрафы, - добавляю я. Интересно, чего стоило Танкреду Совещателю уговорить владельцев заводов на эти условия? - В остальном всё, как обычно: пять дней работать, один отдыхать. Из недружелюбных туч появляются первые мелкие снежинки начинающегося снегопада. Лоуренс за спиной стоически вздыхает. Для ящера это настоящая пытка. - А сколько в день приходится работать тебе? – оборачивается Майла. Конец шейного тёплого платка, подхваченный ветром, шлёпает её по лбу, повторяя судьбу ветки, но она этого тоже не замечает. - Эээ… двадцать? Или девятнадцать. Но это другое, мне нравится этим всем заниматься. - Сдохнешь, – констатирует она. – Тоже мне развлечение, уроки и тренировки устраивать. - Тихо! – вдруг обрывает нас медведица. - Смотрите! Следующую часть границы, изогнутой вереницей сбегающую вниз по холму, частично закрывает густая яблоневая роща. Наала явно указывает на что-то, находящееся от нас на расстоянии одного столба или полутора. Снег усиливается, густеет, очерчивает собой безумные завихрения вокруг нас. - Ничего не могу разглядеть, - признаётся прищурившаяся белка. - Я тоже. - Ну как же, – удивляется Наала нашей близорукости. - Там отряд из шести или восьми кахири. Кажется, я понимаю, в чём дело. - Ты сейчас видишь не кахири, а чуешь их кйонды сквозь деревья. Не забывай, что обычным смертным такое не дано. - Это ар-асежский отряд? – Лоуренс снимает с чешуйчатой морды шарф. Медведица всматривается вдаль некоторое время, чуть привстав в стременах. - Не уверена. Мы уходим с тропы ближе к лесу, неизбежно оказываясь по ту сторону от монашеской границы. На той стороне, которую она не защищает. - Мы должны осторожно подобраться и проверить, кто они и что здесь делают, - командует Рифа на правах командира патруля. Она здесь единственная имеет нашивки городского таша. - Надо оставить тарок неподалёку и зайти к ним с тыла, через рощу. Под маскировочными заклинаниями… - И под ментальным щитом, - встреваю я. - …нас заметно не будет. Я останусь, так как от меня будет много шума. Пойдут Моки и Дей. Лоуренс, шлёпни на неё заклинание, а на него – целых два, по одному на ногу. Только тихо, без вспышек. Миллуит кряхтит, видя, что возвращение домой затягивается на неопределённое время и по весьма тревожным причинам. И заодно понимает, из-за чего в этом году им было выдано столько охраны на брата. Снегопад набирает силу, всё исчезает в белом мельтешении уже на расстоянии двадцати шагов. В глаза бьётся ветер, начинённый набравшими приличную скорость снежинками. Остаётся лишь нещадно моргать и жмуриться. И я предчувствую – то ли ещё будет. Среди яблонь и их шипастых веток буря не ощущается, и снегу не намело. Одни предательски хрустящие листья. Конечно, вряд ли через свист ветра и скрип деревьев возможно различить чьи-то шаги, но прочие уровни кахирской перцепции никто не отменял. И именно на случай, если среди них есть маг-детектор, я обтягиваю нас обоих полем тета. Их восемь, замерли у самой границы. Семеро сидят в сёдлах, а один спешился и, склонившись, копошится у обмазанного извёсткой камня Твердейшего лиса. Заканчивает копошение, переходит к следующему камню, расположенному на расстоянии прыжка. Это же монах! У пятерых всадников за спиной приторочены мечи и небольшие щиты. Форма не наша. Хотя, конечно, можно спутать, но совсем недавно мне довелось рассмотреть чуть ли не каждую тарку Ар-Асеже, а из этих я ни одну не узнаю. Я отрицательно качаю головой на невысказанный вопрос Майлы. Нет, не наши. Чужаки. - О Вахрава Великая… - беззвучно шевелит губами белка, понимая, что происходит. Они снимают пограничные ритуалы, проделывая дыру в оцеплении, чтобы гайвариски прошли в жилую зону предместий и парализовали в нём жизнь. А что, если такой диверсионный отряд не один? И сейчас, перед самым началом сезона шестиногих, они прорывают линию защиты по всему периметру? Нас слишком мало, чтобы остановить их, дав бой, или чтобы поймать и допросить. Остаётся лишь запомнить, насколько это возможно через снегопад, - лица, одежду, скакунов и прочие приметы. Когда мы возвращаемся с известиями, Лоуренс тут же посылает сигнал о присутствии малого отряда неприятеля и координаты бреши контрольному центру в столицу. Белые холодные хлопья залепляют глаза, успело стемнеть, температура упала ещё ниже. Вьюга разошлась во всю, а видимость снизилась до рекордных пяти шагов. Яблони страдальчески шумят треплемыми из стороны в сторону кронами, жалуясь. Немало повалит ветхих деревьев этой ночью. - Мы должны восстановить уничтоженный участок цепи, - сообщает медведица, перекрикивая шум стихии. – Дей, будешь ведущим, у тебя лучшее чувство направления и ты помнишь место. Тебе же не обязательно видеть ориентиры? Ты не собьёшься с пути, так ведь? - Я постараюсь. Землю заметает почти мгновенно, тропа уже едва различима, следы Яни и других впереди идущих теряются с пугающей быстротой, тут же стираемые ветром. Майла достаёт верёвку, и мы последовательно связываем тарок между собой, а Лоуренс раздаёт каждому сигнальные заклинания. Я разбрасываю талслу. Почему-то всех нас разом охватывает необъяснимое, иррациональное чувство: надо торопиться. Яни не щурится, она просто закрывает глаза и продолжает упорно шагать, сопротивляясь воздушному напору. Вроде не боится, хотя готов поспорить, что раньше продираться через такие свирепые метели ей не доводилось. Да и мне… не приходилось. Что-то жуткое продирает по позвоночнику, приподнимает гребнем мех. Я вслушиваюсь сенсорами в белый колыхающийся мрак, и лишь нестихающий, беспорядочно меняющий своё направление шум мне ответом. Разглядеть какое-то постороннее движение на фоне этой гонимой ветром, постоянно изменяющейся снежной карусели практически невозможно. Это не ощущение присутствия, это… То иррациональное чувство, изменённое состояние сознания, превращающее всё вокруг в декорации страшной сказки. Как в то невообразимо туманное утро, когда мы с Ансельмом вышли в очередной раз ударить в пробуждающий гонг, а я впервые увидел лёд на монастырской воде, и впервые услышал… Душераздирающий, густой вой, не принадлежащий живому существу. Трубы городов предков надрываются от застарелой боли и ненависти, разрывая вьюгу на куски, вдавливаясь до самой сердцевины любого кахири или удуг-ула. Приносят всей Вахраве чудовищный, немыслимый звук, раздающийся будто со всех сторон, текущий будто из всех минувших времён. Впитавший все переживания и мысли Зимних богов, всё их горе и гнев, сжав его в невыносимые для слуха и сердца ноты. Верёвку, привязанную к моему седлу, будто дьявол дёргает, её машинально перехватывает телекинез. Яни коротко вскаркивает, пытаясь удержать равновесие. Также машинально давлю страх, готовый пожарищем распространиться по тарочьим венам и мышцам. Сенсоры расшифровывают послание автоматически: «Вы сами седлаете коней, выросшие дети-предатели, и сами же на них скачете по своей земле. Вы сами уничтожите себя». Моё сердце колотится где-то в горле, истошный рёв древних богов смешивается с прерывистым, забирающимся в уши гулом и свистом бурана. Сенсоры практически глохнут. Снег. Ветер. Холод. Война. Война… Не нужны гайвариски и неотвратимые проклятия. Достаточно кучки жадных до денег мужчин, и апокалипсис готов. Почему Вахрава отвергла всех предложенных на дитхизинской Арене? Из троих неплохих воинов никто не был предпочтён. Неужели ни один не оказался хотя бы капельку достойнее остальных? Или же непостижимым образом был изменён сам обряд? Он ведь проводится Ареной автоматически, за закрытыми дверями, без участия посторонних. Только божество и кахири. Кто-то нарушил этот обычай? Мог кто-то пробраться туда заранее и украсть дуумвирский титул, а потом молчать о нём и посмеиваться в тряпочку, наблюдая, как над номами сгущаются зловещие, кровавые тучи бесконечной междуусобицы? В этом случае восьмой дуумвир не будет избран, пока не будет убит предыдущий, этот неведомый молчун, помешанный на разрушении и конце света. Но Ерден посмотрела бы на него взглядом, полным презрения, как на мелкую личинку в нужнике. Для неё апокалипсис – это очищение. Высший суд, тот момент, когда все получат то, что заслужили, прозреют и осознают свои грехи. И сгорят в огне. Добровольно. Из тьмы выныривает большая лапа и отвешивает мне такую оплеуху, что из глаз сыпятся искры. - Дей, зараза, очнись! – зло рявкает Рифа. – Успокой этих грёбаных тарок! Боль вышибает все мысли до единой. Все птицы позади меня бесятся от испуга, гарцуют и пытаются вырваться из цепочки. Миллуита сбросило наземь от первого же скачка, Наала обрушилась чуть позже. Сквозь метель глазам видна лишь макушка Яни и больше ничего. Вой городов предков растворяется и исчезает в диких вихрях. Выполняю приказ так быстро, как только могу, под яростные матерки спутников, которые от всей души желают мне быть покусанным давадой за мою нерасторопность. - Не может быть… Должно быть завтра утром! – полурычит монах с земли, держась за плечо, на которое пришёлся основной удар. Рычит наполовину от жгучей боли, наполовину от настойчивых уколов страха. Одень он менее толстый меховой плащ, это был бы открытый перелом, а не, судя по искривлённому течению биотоков, трещина в кости. - А Вахраве надо было выбрать дуумвира, но это не произошло! – ядовито выплёвывает Моки, удерживая поводья всё ещё немного волнующейся тарки. - Пора бы уже сообразить, что всё в этом мире идёт наперекосяк! И шем наш чилук считает вместо того, чтоб свои обязанности выполнять. – Твердейший Миллу, а если они уже близко? – бормочет монах, вздрагивая. - В сторону Ар-Асеже, галопом, - объявляет Наала, помогая ему взобраться на тарку. - Главное пересечь защитную линию, а там добраться до любого жилья. Она ощутимо нервничает. Мы словно в неизведанном космосе, которому нет ни конца, ни края, а вокруг мельтешат сорвавшиеся с орбит звёзды, и лишь стеклянная тёмная плоскость под ногами – последний ориентир. Как будто из хаоса неизвестности вот-вот шагнут фигуры моих жестокосердных призраков. Слуха касается тихий, едва различимый перестук, пробившийся сквозь неумолчный шум. А вот и они. Я спрыгиваю с Яни. - Дей, рехнулся? – Наала готова влепить мне вторую пощёчину, но льену говорит о том, что я более чем в своём уме. - Мы на месте. - Забирайся на тарку и сваливаем отсюда! Сухой стук всё громче и чётче. Я совершенно не узнаю эти позывные. Иное функциональное назначение? Иное место летней стоянки? - В такой пурге гайвариск вас легко нагонит, если обнаружит прореху - а он обнаружит... И с утра встретит тех, кто полагает себя в безопасности и выйдет за плетень, - поясняю я. – Нельзя пропускать его на территорию. Я слежу за гайварисками, а вы охраняйте брата Суло, пока он будет прокладывать временную границу параллельно основной, перекрывая устье разрыва. Это наш долг и обязанность как патруля. Облепленные снегом лица, видимые через призму сенсоров, искажены тревогой и пробирающим холодом. - Успокойтесь и делайте свою работу, Яни связана со мной и проведёт вас по маршруту. Мои талслу займут всю протяжённость открывшегося прохода, никто не проскользнёт беспрепятственно. - Ты прав, мы должны, - соглашается Наала. - Я останусь с тобой. - Ты мне помешаешь. И поясняют по льену: «Прошу тебя, послушайся. У меня не будет времени выставить исключения в этом странном гайвариске, что идёт сюда, он набросится на тебя сразу. Ты не сможешь сосредоточиться так, как Гриниас. Давай же, в седло!» Рифа морщится, но признаёт мой вариант решения проблемы. Яни трогается с места, натягивая верёвку и увлекая за собой отряд, я остаюсь один. Точнее – наедине. Языки позёмки облизывают холодом, успешно проникая сквозь шерстяные онучи. Между действующими камнями десять прыжков, тридцать метров. Сухой треск раздаётся слева и обрывается вне зоны действия талслу. За пределами восприятия всё сметает на своём пути стихия. Марево, сплошное неразличимое марево. Глаза, постоянно моргающие от попадающих в них снега, тут тоже не помощники. Белая стена ледяного урагана, отсекающая окружающий мир, на краткое мгновение расступается для крайней справа талслу, и во тьме мелькает массивный тёмный силуэт, парящий жаром, а сверху над ним – что-то, смахивающее на голову светлошёрстной кахири. Показалось? Буря и метель играют со мною злую шутку? Вот и снова – мигнув, всё расворяется в вое и неистовстве вьюги. Бесконечно изменяемая среда - лучшее место, чтобы путать и морочить шема. Ну уж нет. Что бы ты ни было, тебе так просто со мной не справится. Треск, треск, треск – стремительно быстро, по дуге вокруг, натолкнулся на границу, скакнул дальше. Словно слепой, ищет прореху в начерченном круге и никак не найдёт. Громкое звериное дыхание пробивается сквозь завывания, на этот раз близко. Выступившие из мрака контуры заставляют талслу едва ли не отпрянуть: остекленевшие глаза кахири над блеснувшими двойными челюстями гайвариска. Я знаю эти глаза. - Стой! Надо ловить самому, а не ждать. Возможно, гайвариск остерегается приближаться к талслу, опасаясь атаки. Расчищаю от щупов пространство перед собой, образуя свободную гавань, эдакий подходной коридор. Шаг вперёд. Нихрена не разобрать, проклятый снег лупит нещадно, налипает на ресницы. Где этот странный шестиногий? Очередное завораживающее пике метели лопается, превращаясь в глянцево блестящие, изогнутые плоскости. Мощный толчок в грудь опрокидывает меня, обжигая болью в районе килевой кости. Острая грань челюсти гайвариска пробила все слои одежды. Я чувствую, как яд проникает в кровь. Шестиногий зверь подходит, угрожающе и непредсказуемо нависает сверху, обдавая огненным дыханием, по твердым гигантским «лепесткам» морды прямо на меня стекают капли растаявшего снега. На поясных кармашках я нашариваю противоядие, которым так разумно снабдили наш патруль. Кончики пальцев уже начинают неметь, когда я запихиваю шарик анданги в рот, раскусываю и кладу под язык. Насыщенная травяная горечь ударяет в нос. Зверь равнодушно позволяет это сделать. Гайвариск, мерно покачивающийся на разнородных лапах, издаёт тихий треск, когда я пробую вылезти из-под него. Я мог бы напасть на него с помощью талслу, но позиция совершенно невыгодна. Ему достаточно опустить голову, чтобы располовинить меня. Приходится замереть. Лицо адари вида барсов мне всё-таки не померещилось. Она сидит верхом на гайвариске и, очевидно, не имеет прямой возможности им управлять, но это её нисколько не волнует. Замерший взгляд точь-в точь такой, каким он был в деревне Тооантух, когда её устами со мной говорили падшие боги. И боги ли? Только цвет глаз другой – они чёрные. Бельм больше нет. Адари Гижияш неуклюже, деревянно спускает с косматой туши. Меховой плащ разорван в клочья, одежда грязна и находится в ужасном беспорядке. Она медленно бредёт ко мне, садится на расстоянии локтя. От неё пахнет гнилью - сильно, перебивая даже запах шестиногого. Что ты делаешься здесь, за десятки столбов от родной деревни? Что заставило тебя, не имеющую собственной воли, встать на негнущиеся лапы и уйти в зиму? - Говори. Сквозь бурю скрипит позабытый язык: - Несанкционированная операция с ассимилянтом. Некорректно проведённая операция. Ассимилянт прореагировал, ответная ячейка Ситхазитхары не пробуждена. Ошибка? Великие монахи… Медитативно вдыхаю и выдыхаю, чтобы успокоится. Неужели у них есть специальная система, способная отслеживать подобные вещи? И ещё этот нависающий надо мной тюльпаноголовый… Решаюсь и подтверждаю: - Ошибка. Операция закончилась смертью. Гижияш молчит, уставясь во мрак, точно каменный тотемный истукан. Токи вокруг неё прерывисто сияют, меняя частоты и оттенки. Передаёт и получает информацию. Анализирует. - Принято. Сломанный механизм, сломанная обратная связь. Усечённые, хромые способы сообщения, простые пути износились и рассыпались в прах, а то, что доступно, похоже на фантазии умалишённого, крайне неэффективно и ограничено в возможностях. У меня такое ощущение, что тот, кто стоит по ту сторону адари Гижияш, не является разумным, последовательным существом. Это – как полустёртый голос на старой болванке, сломанные зубцы, пропускающие ноты на выступах барабана шарманки. И всё равно - эти неведомые, убывающие силы не имеют права остановиться, потому что то, что они делают, обладает непостижимой обычному кахири важностью. - Что ещё ты хотела сказать? Не ради одного вопроса же тебя отправили за полконтинента? Гайвариск несколько отступает, позволив мне сесть. Ирбис поднимает порезанную во многих местах лапу в воздух, указывая на что-то далёкое, невидимое. Произносит твёрдо и почти осознанно: - Не кахири. Не человек. И тут же сгибается в судорожном рвотном позыве, я едва успеваю отползти на безопасное расстояние. Она выблёвывает на свежевыпавший снег комок чрезвычайно светлых длинных волос. Лайвахирские? Нет. Юдежьи. Самые настоящие, сдобренные многовековым мутационным проклятием, сенсорам не спутать. И среди них имеется один-единственный волос, совсем иной по структуре и свойствам. Не человечий, не юдежий, не удуг-улий, не демонический… Тёмно-каштановый, почти чёрный в темноте снежной ночи. Я, потрясённый и начинающий понимать, поднимаю взгляд на посланницу. Вырванные куски меха, язвы, глубокие царапины и отмороженные участки плоти. Конъюнктивит, прочертивший гнойные дорожки от внутренних уголков глаз к раскровлённому, замёрзшему носу. Пресвятой Аохиджи, откуда и сколько тебе пришлось идти? Щербатая, совершенно неуместная улыбка появляется на этом полумёртвом лице. Она выражает радость. *** Вечно зелёный, застывший во времени Карзо-тар. Юдеги не могут покидать его надолго, они заключены в нём на манер пленников или племени в резервации. Да они и сами не любят гостей. Нищие юдеги. Они почти ничего не производят, и то, чем они обмениваются с окружающим миром, можно пересчитать по пальцам. Несколько сортов лекарственных эпифитов, что произрастают у них круглый год, диковинные резные украшения из зачарованной коры, на которые легко и крепко ложатся заклинания - вот и всё, пожалуй, чем они могут похвастать. Их своеобразная островная культура, проблема близкородственных скрещиваний и старые сказки - никому не нужны. - Вы так быстро освоили наш язык, будто всегда говорили на нём, - произносит Илмари, с лёгким традиционным поклоном подавая пояс. - Ничего сложного, - без особого выражения бросает темноволосый человек. Щёлкает механизмом пряжки, проверяет, не забыл ли чего. - Последние десятилетия кахири не пользуются переводчиками, - поясняет юдег. - Лишь мы вынуждены учить их общевахравский, вот почему это так важно для нас. - Они собрались? - Да. - И женщины? - Как вы и велели. Полутьму поляны разгоняют подвешенные к нижним веткам масляные светильники и угли в жаровнях–мисках, установленных на три связанные палки. Освещение используют редко, в особых случаях. Как сейчас. Узкая лестница спускается от хижины, расположенной в кроне дерева. Гретсен останавливается на предпоследней площадке и окидывает взглядом толпу полуголодных, полуголых людей. Все, как один, беловолосые и синеглазые. В длинных причёсках и косах мерцают дешёвые бусины, перья и ленты. Одежда – туники из сшитых по бокам и на плечах кусков некрашеной кобаци, поверху – латаные платки и шали. Лес хранит их, осеняя тенью и не впуская морозы, и этот же лес их душит. Юдеги видят Гретсена, и шёпот толпы мгновенно стихает. Он стискивает ладони на хлипком ограждении и начинает. Громкий, сильный голос разносится по центральной площади и напоминает свежий ветер, ворвавшийся в затхлый застенок. - В вас дремлет великая магия. В вас заключена огромнейшая сила, которой нет равных на всей Вахраве. Но она заперта здесь, под этим куполом, точно птица в прочной клетке. Вас презирают и боятся – по привычке, потому что никогда не видели вас настоящих… Кто-то давным-давно сковал ваш могучий дух и заключил в оковы, но эти времена подошли к концу. Завтра стена рухнет. Как птице страшно покидать свою клетку, в которой она родилась и выросла, так и вас пугает то, что ждёт впереди. Да, вы любите Карзо-Тар, свой родной дом. Но за свободу приходится платить и чем-то жертвовать. Это одежды, из которых вы выросли. Вспомните о том, что ждёт вас впереди. Вы идёт не на смерть – вы идёте за признанием вашей нации. И только если они засомневаются, то мы продемонстрируем им, кем мы стали. Запомните: больше не беспомощные! Больше не заключённые! Не преступники, а свободные синие люди! Они плакали. Многие рыдали, не стесняясь и бессильно упав на колени. Его нельзя не слушать, нельзя не начать надеяться снова. Слова человека, пришедшего неведомо откуда и неизвестно куда направляющегося, вдыхали жизнь в медленно вымирающее племя, давно смирившееся со своей неизбежной погибелью. Дождавшись, когда первое сообщение будет переварено и люди немного успокоятся, Гретсен говорит завершающее: - Завтра с первыми лучами солнца я сниму заклятие, которое было наложено на вас богом Вахравой. Толпа взрывается криками радости, не успев вытереть слёзы. Им вторят в вышине мятно-зелёные кроны Карзо-Тара. В хижине, напротив Гретсена четверо юдегов обоих полов сидят на травяных подушечках, поджав под себя пятки и почтительно склонив головы. - Илмари, проследи, чтобы никто не забыл одеться тепло. Котори, на тебе – печи. Они должны топить их так, как я показывал. Мне не нужны здесь ни отмороженные, ни погорельцы. Ясно? Названные кивают, не поднимая глаз. - Рейнджи, барьеры по периметру леса установлены и лично тобой проверены на прочность? - Всё верно. Да. Они знают ритуальные жесты, но военная выправка и формальные ответы им чужды. - Джаньян, отряды наблюдения в боевой готовности? - Да. И «торговый» отряд тоже. - Очень хорошо. Человек, задумавшись, смотрит поверх склонённых макушек в ему одному ведомую даль грядущего. - Вы возьмёте всё, что вам причитается. Верьте мне. *** «Ваш патруль один из немногих, что во время разошедшегося бурана да при угрозе нападения, остался восстанавливать границу», - так мне передали. Я кивал, неосознанно почёсывая воспалённую рану на груди. Слава Аохиджи, неглубокую. Той ночью линия была повреждена в сорока пяти местах. Прорвалось тринадцать гайварисков, выследить и отогнать их удалось к вечеру второго дня. Ни один не дал себя серьёзно повредить или уничтожить. Разорваны, смертельно ранены или скончались от ядовитых укусов тридцать четыре жителя пригородов. Последнему нищему ясны подоплёка и смысл этой диверсии. Это объявление войны. «Приветствие» Синклита. К чести их сказать, хотя бы предупредили заранее, пусть и пытаясь устрашить. Воевать против тех, кто держит власть над переменчивой природой в своих руках – несколько опрометчиво, но никого это не останавливает. Главы конфессий не имеют права отозвать монахов и запретить им зарабатывать на жизнь, проводя ритуалы, а вот такие пакости совершать вполне могут. Тройственный союз в составе Эйли, Аары и Танкреда подписывает очередное соглашение о взаимопомощи и предварительном разделе территорий, полученных после смерти Зейде. О разделе в случае успешной обороны этого лакомого куска. В Четырёхглавый союз традиционно объединились самые богатые церковные конфессии, у которых больше всего налогов, земель и, соответственно, вассального войска. Глава ветки миллуитов – Валттери Молчаливый, юлалинов – Фимион Тса-хон, аохиджитов - Ириккис Тихая гавань, левлитов – Артери Фейхи-Са (что целиком в переводе звучит как «запах цветка фейхи»). В середине зимы Четырёхглавый союз присылает свиток с требованиями: территорию конгломерата Шилувами, прежде находившегося в собственности Зейде Дед, ныне бесхозного, требуется разделить между нижеподписавшимися главами и, прости Вахрава, единственным оставшимся военным правителем нома. Опека разделённых областей будет продолжаться, пока новый дуумвир не будет окончательно выбран на Арене. Также составители сей грамоты считают очень возмутительным факт того, что сейчас метрополией незаконно и единолично правит Танкред Совещатель, а войска и отряды Зейде перешли под его крыло. И, конечно же, в случае невыполнения этих требований они добьются своего силой. Крупные землевладельцы – не сторонники централизации государства, они мечтают быть мелкими князьками. Мне трудно сказать, хорошо это или плохо. Собственный бюджет для каждой территории. Прямое следствие угрозы Четырёхглава для меня – прекращение финансирования проекта. Все деньги теперь пойдут на иные нужды и нескоро появятся. Вот заканчиваем мы собирать и тестировать Изабеллу, и – в заморозку. Всем спасибо, все свободны. А косвенным следствием из этого разгорячённого письма становится новость о том, что Вахрава до сих пор отказывается принять кого-либо. Это ужасно, и частично подтверждает мою теорию, что делает происходящее ещё более жутким. Мне не хотелось бы быть правым. Вот от слова «совсем». Ансельма всё не покидает тревожная мысль: если вскроется история с обстоятельствами его появления, то участь моя будет незавидна. Мне тоже трудно не помнить об этом. Адари Гижияш были вколоты настоящие лайвахирские антибиотики. Она была сильно повреждена длительным путешествием, непогодой, морозами и тем, что не чувствовала боли и не могла понять, что с ней происходит. Состояние её тела производило тяжёлое впечатление, но не на Уиррен. Ей-то доводилось иметь дело с киборгами и в худшем состоянии. Она знает, какие лекарства и мероприятия нужны, чтобы остановить некроз искусственной ткани и заживить её. Когда ирбис приходит в себя, я подсовываю ей карту Вахравы и задаю вопрос. Указать у неё получается всего одну точку. *** Без провожатого храмовый комплекс юлалинов найти было бы поистине нереально – он затерялся в самой заросшей чащобе дельты Далонны, где буйная растительность за сезон погребает под собой все тропинки и мощёные дороги. Эта дельта расположена на западном побережье Северного нома, всего на пару десятков столбов южнее Ожерелья Вахравы. Все храмовые постройки были из дерева и давно разложились, только каменные основания под стены, ушедшие под землю на полтора прыжка, всё ещё очерчивают контуры былого величия. Очерчивают лишь для моих талслу, проходящих сквозь грунт. Комплекс был поистине масштабным, все здания располагались относительно основной дороги так, чтобы повторить расположение листьев кенлиллы относительно ветки. А то, откуда ветка росла… это и есть главный храм. Из-под наросших на огромный пологий купол растений, ныне прибитых заморозками и тонким слоем снега, кое-где пробиваются искорки драгоценной мозаики. Заклинаниями Морис и Нельг на пару вскрывают земляные и дерновые наносы, блокирующие вход. На самом дне раскопа, у плиты, закрывающей спуск вниз, обнаруживаются скелеты пяти кахири, умерших насильственной смертью. - Жертвоприношение, причём неаккуратное, - печально вздыхает Ансельм, открывая неприятную монастырскую тайну. – В былые времена это никого не удивляло. Кйонды, слитые со священным камнем, чтобы святилище никогда не стояло покинутым. Плита взорвана, вентиляционные отверстия прочищены снаружи от набившейся туда дряни, час на интенсивное принудительное проветривание, и можно заходить. Сделав всего несколько шагов по сырым ступеням вниз, я понимаю, зачем предки принесли в жертву этих несчастных монахов. По стенам тоннеля вспыхивают мелкие листы, ветви и плоды, а на внутренней стороне купола над статуей пумы Юлали сияет карта Вахравы, но покрытая не серебряным переплетением речных систем, а зелёной пеной лесных массивов и разноцветными клетками пахотных земель. И я понимаю, что больше никто из спутников не видит этого волшебства. Глаз Вахравы внутри меня позволяет видеть предназначенное лишь для кахири, носящих знак Юлали. Я предпочитаю умолчать об этом факте. И только сейчас мне приходит в голову занятная мысль: ведь эта карта обновляется. Она идентична современной. Получается, это изображение координируется со спутником, смотрящим с небес? То есть с двумя лунами? Ещё одно косвенное подтверждение их существования. И работоспособности, чем чёрт не шутит. Люк, ведущий на нижние ярусы, тоже приходится разрушить. Старый серый раствор, которым густо покрыты барельефы, держится по-прежнему прочно, ни единой трещинки. Чтобы он отпал целиком, обнажая скрытое, заклинание приходится использовать два раза подряд. Помещение, в котором никто не бывал Гайвар знает сколько лет, озаряется магическим светом. Спутники разбредаются, вглядываются в полутёмные фигуры и сюжеты, вырезанные неизвестным инструментом. Бесспорно, история в камне хранится дольше всего. Осмотревшись и дав осмотреться мне, товарищи начинают кидать на меня вопросительные взгляды. - Всё или суть? – осведомляюсь я. - Суть, - решает за всех Лалута. – Вид у тебя такой, словно ты определиться не можешь: грустить или веселиться. Во всю высоту одной из стен стоит вполоборота кахири в тоге, напротив него – лайвахири в неопределённой штанной одежде, а между ними много-много различных предметов. Предметов беседы или вражды. - Это сцены Первого контакта, - провожу пальцем вдоль прямо, как палка, ноги запечатлённого человека. – Тот момент, когда монахи Чарлайны научились открывать порталы и обнаружили за ними людей. А люди обнаружили нас и попробовали завоевать. На следующем барельефе отступающая группа людей роняет из рук стилизованные палки, с видимым неудовольствием и страхом. На них угрожающе надвигаются, замахивая заклинаниями на бегу, кахири, знаменуя неоспоримую победу. За спинами наших воинов стоит образ Вахравы, но именно тот самый, прежний, страшный, который тиранил планету прежде. - Что ж, этого я и опасался. До последнего во мне теплилась надежда, что за запретом на использование оружия лайвахирского типа стоят Зимние боги... Это логично - они защищают свою паству. И означало бы, что убийство Вахравы не навредит этому миру, а только улучшит его. Но, если верить барельефу, именно Вахрава решило обезопасить себя от любого выстрела из энергетического оружия, в особенности из той корабельной пушки. И каким-то образом запретило на своей территории применение любого оружия, в том числе огнестрельного. Я исхожу из того, что оно защищало себя, но следствия этого поступка было два. Первое: лайвахири бессильны на нашей земле со своей техникой. Второе: изменились и усложнились способы смертоубийства в рядах самих враждующих кахири, и это помогло гражданской войне стихнуть. Причины той войны между кахири, начавшейся спустя какое-то время после прихода Вахравы, мне не известны. Я предполагаю, что это была борьба за выживание, за оставшиеся ресурсы и за место в весьма уменьшившимся ареале обитания. А потом, после кратковременной стабилизации, началась вторая война, уже по религиозным причинам: старые боги против Вахравы. Разрушенная Равитрамайна вполне красноречива: после этого последнего потрясения она впала в спячку и была навсегда покинута победившими фанатиками. Мы – прямые потомки этих фанатиков, которым не жалко было превращать своё прошлое в груду камней. Хорошо хоть Великих монахов не забыли… Вздыхаю. - Пожалуй, этот храм древних, наконец, однозначно отвечает на главный неразрешимый вопрос: почему кахири кинулись в объятия того, кто уничтожил их мир? Потому что тот же самый разрушитель, желая того или нет, не дал всему погибнуть во второй раз под ногами завоевателей. И до сих пор не даёт. Наш мир – это концепция магической пули, попавшей в сердце. Она ранила, но не проткнула насквозь мышечную стенку, заполнив собою проделанное отверстие. Сердце продолжает содрогаться, выталкивая кровь, и способно это делать вечно. Но если пулю извлечь, или она сама случайно выскользнет, то пробоина в сердце раскроется, и всё тело умрёт. Этот клубок не распутать, одна нить перетекает в другую, переплетается с ней. Если разрезать хоть одну нить основы, то нет гарантии, что безвозвратно не расползётся всё остальное полотно. Перед самым отъездом я спускаюсь вниз, чтобы посмотреть на святилище и каменную карту в последний раз. Обозначения на этой карте путанные, индивидуальные почти для каждого пункта, нигде нет пояснений. Вот знак Равитрамайны. В том месте, где указан второй похожий символ, города не было, я проверял. Третий символ указывает на труднодоступное побережье, и у меня закрадывается ощущение, что это подводный город. Если он черпает энергию из тёплых морских течений или ещё чего на дне морском, то вполне вероятно. Но четвёртого знака нет, как ни приглядывайся, это в очередной раз ставит меня в тупик. Он должен быть! - Скоро выдвигаемся. Ты как? - Ансельм решает спуститься за мной лично и заодно поглазеть тоже. - Размышляю о том, эгоизм это был со стороны Вахравы или добрая воля. Циветт присаживается рядом и тоже подпирает подбородок кулаками, улыбаясь уголками рта: - Нельзя убить того, кто поддерживает равновесие, даже если оно достаётся нам дорогой ценой. Мы научились справляться со стихией более-менее, но с гнётом людей мы не справимся. Ты ведь хмуришься не потому, что ошибся? - Конечно нет. - Тебе некому мстить теперь. Ты не чувствуешь себя освободившимся? - Я думаю, это всё только усложнило. Поднимаешь одну лапу из болота, увязает другая. Ведь ратуя за постоянство, нужно помнить, что никакое равновесие не длится вечно. Вахрава – живое существо. Очень сильно повреждённое существо. Что, если прямо сейчас оно доживает в агонии свои последние годы? - Умеешь ты пугать, покусай меня давада, - цыкает Ансельм, скользя взглядом по барельефам. - И если бы только Вахрава меня беспокоила. У нас есть ещё проблема зимних богов. Кто знает, что за тайны они скрывают, и поможет ли это нам? Мы должны развиваться, а не стоять на месте. У людей было несколько столетий на то, чтобы скопить силы для будущего вторжения, а мы что? Только устраивали междоусобицы, грабили соседей да грызлись между собой. Сами себе пускали драгоценную кровь. Ну не дураки ли? Не учимся на ошибках. Поэтому нам нужны технологии прошлого, а кто ещё способен разобраться в них сейчас, кроме меня? А я никому толком не могу передать эти знания. В такой ситуации сложно считать себя освободившимся. Я умалчиваю о последнем. Наверное, все уже забыли о том моём странном ночном кошмаре и о гало, разверзнувшемся в небе подобно адским воротам. Кто, кроме меня, чувствует, что это хуже, чем любые горны, изрыгающие потоки пришельцев всех мастей и удуг-улов? Друзья думают, что мне привиделось, что в тот момент сон ещё не отпустил меня. Но я не могу убедить себя в этом. В мой пояс надёжно зашита маленькая коробочка с тем странным тёмно-каштановым волосом, который принесла адари Гижияш. Она жжёт мне бок искрами тревоги и мерзким, захватывающим дух ощущением неминуемой гибели. Нет, не так – тем, что страшнее всякой гибели. По идее, это должно затронуть только меня, и чёрт с ним, если это так. Пусть прижимает в угол да дробит кости, сдирает шкуру, выпускает внутренности… Но, Святые Восемь, я вовсе не чувствую, что это так. Что такая сила, выпущенная наружу, коснётся одного-единственного кахири. Это невозможно и нелогично. Кто станет бить заклинанием десятого уровня по облезлому птенцу чилуки? А если и станет, то скольких он убьёт, кроме этого птенца? Как сильно покачнёт и без того шаткое равновесие Вахравы? Я стою на тёмно-красном мосту, узком, как линия жизни. Бездна слева и бездна справа, не обойти. У человека напротив красивое жестокое лицо, ему всё даётся легко, без усилий. Он хочет перейти по калиновому тоненькому перешейку на ту сторону, и единственная его преграда – это я. Что я делаю на этом мосту, зачем я на него пришёл, если не хотел? Человеку так надо на тот берег… Почему я не даю ему пройти? Что я скрываю? Что находится за моей спиной?