Ведь нет защитников тебе

*** Последний гайвариск отстал от нас дней семь назад; ветер, несущий особенную весеннюю сырость, больше не заставлял ёжиться и прятать носы в шарфы из валяной шерсти. Просёлочные дороги и тропы ещё не развезло тающим снегом, и Яни исправно тянет телегу, плюс можно спокойно заходить в поселения по пути, не вызывая недоумённых взглядов или подозрений. Судя по географии, которую описала мне Наала на последнем сеансе связи, мы уже почти вплотную приблизились к выставленной охранной зоне Ар-Асежского конгломерата. В мешке с тарочьим кормом осталось совсем мало сушёных полосок ирлагатты, и мы сворачиваем с тракта на межпоселковую к первой попавшейся деревне. Низенькие саманные домики у ленты реки, крытые обычной соломой, лишь у некоторых строений дымоход кирпичный и выступает из плоскости огнеопасной крыши. Дешёвые, малоплощадные ритуалы Юлали на пашнях и полях, а зимняя граница донельзя изношена. Привычная картина. Прибавить к этому то, что с начала военных действий налоговые отряды зачастили по вассальным сёлам и мелким городкам: собирают дополнительные подати, а также иногда им требуется продовольствие и фураж. Впрочем, вербовщики хуже. Стоит нам миновать окраинные дома, как тесную улицу преграждают пятеро вооружённых ташей. Ещё четверо, саи и лучники, прячутся в кустах и за углами ближайших сараюшек. Мы останавливаемся в двадцати шагах. Серединный таш достаёт грязноватую саблю из заплечных ножен, во второй руке его загорается заклинание. Он сплёвывает в жёлтую пыль и поднимает на нас красные, воспалённые глаза: - Я смотрю, тут у нас сиротский приют на выгуле? Шесть дитяток и бабка-воспитательница. Беженцы, значица? Ну-ка, выворачивайте карманы, да поживее. И тарочку эту вместе с телегой оставляйте, а после идите себе на здоровье, благодарите, что живы остались. Я сегодня добрый. Нас легко было заметить издалека, они успели подготовиться к нашему приходу и вооружиться. Однако это не значит, что наши сенсоры в ответ не заметили их. Я должен был лукаво спросить это опасное чмо: «а если нет?», и его приятели, спрятавшиеся за заборами, за бочками и в кустах, дали бы предупреждающий залп. Но вместо этого я мысленно скомандовал своему отряду «насмерть». Уиррен успевает вперёд Саа, удушающая волна заклинания девятого уровня прокатывается по пятёрке ташей, роняя их и вдавливая в спекающуюся вокруг землю. У кого-то из горла и носа выпрыскивается фонтанчик крови. Кахири не встают. Талслу регистрируют однозначно – мгновенная смерть. Даже будь на них офицерские магические щиты, они бы не выдержали удара подобной мощности, выпущенного со столь маленького расстояния. Саа с самого начала уже недоволен и обижен доставшейся ролью, но удивительно вовремя водружает над нами искривляющий щит на постоянной шайе. В щит тут же врезаются заклятия спрятавшихся саев, а зачарованные стрелы в количестве двух штук нам с Ерден не составляет труда остановить телекинезом. На этом этапе всё поняли те, до кого почему-то не дошло сразу. Четвёрка спрятавшихся бандитов распадается, саи бросаются врассыпную. - Добить, - и проецирую в сознания спутников маячки с координатами беглецов. От Нельг и Мориса лишь клуб пыли остаётся, так они резво берут с места, догоняют одного, потом второго. Предпочитают атаковать вдвоём, как привыкли. Лалута улыбается почти блаженно, подбирая телекинетическими талслу выпавшее оружие и превращаясь в одушевлённую мясорубку. Менталистка почти летит над землёй, без оглядки тратя психические силы и настигает добычу очень быстро. Отбить сразу четыре удара или выбить ханджары силой своей кйонды сай-таш не может, и лисица с удовольствием пронзает его в нескольких местах. Зачем-то слизывает кровь с одного из лезвий, кривится, плюётся и резво бежит к ближайшей бочке с дождевой водой полоскать рот. Ансельм вместе со мной настигает последнего. Видя, что боя не избежать, сай разворачивается и выпускает своё лучшее заклинание, прибережённое на крайний случай. Я подаюсь вперёд, и великолепная жаляще-парализующая сетка расходится под моими десятью когтями. - Я так понимаю, главное наше орудие – это безобидность и, как следствие, внезапность? – подаёт голос Ансельм, глядя на проткнутого насквозь противника и вытирая гаддарэ о полу его туники. - Безобидность? Стоит заиметь нормальное вооружение и боевых тарок, как эта иллюзия исчезнет. Так что я бы сказал – непредсказуемость. - Нашивки наёмников армии Эйли, - сообщает Нельг, прекращая осматривать бездыханные тела пятёрки, когда мы возвращаемся к телеге. - А некоторые танкредовские. - Дезертиры? – подаёт голос Саа, зажимая нос, чтобы не вдыхать запахи крови и подкопчённости. - Вряд ли, - отвечаю я. - Обычные солдаты, грабят и насилуют на своей же территории. Милое дело. Они считают, что получают это право вместе с солдатской именной табличкой. Неважно, кто приходит в деревню, освободители или завоеватели - крестьянки одинаково часто страдают и умирают под ними на сеновалах. Мои друзья равнодушно смотрят на смерть - нагляделись во время экспериментов с Клариссой. Тогда в них проскакивало сожаление по простой причине - злодеяния тех кахири они не видели, но в данной ситуации сомнений у них не возникает. Этим отщепенцам досталось по заслугам. Оглядываюсь. Ни души, село будто вымерло. Оно и понятно, жители спрятались по подвалам да погребам, пережидая. Надо им объяснить, что сражение закончилось, опасность миновала, а мы не представляем угрозы. Что бы сочинить? - Солдаты мертвы! – кричу я в полной тишине. – А мы… мы – дисциплинарный отряд армии Танкреда Совещателя! Воины казнены решением военного трибунала за преступления против местных жителей, грабёж, вымогательство и насилие. Через десять минут в окружающих домах слышится робкое шевеление. Местные выползают, из-под защиты углов смотрят на нас и на поверженные тела. Наконец, кто-то свистит по-условленному, сигнализируя безопасность. - Мы можем поговорить со старейшиной? – спрашиваю я у самой заметной высунувшейся головы. Она кивает. Старейшина в полной мере оправдывает своё название – как говорится, столько не живут. Глаза его ослабли, а усы почти все выпали. Вторая старейшина – менее пожилая адари с седой косицей на затылке, возможно, его родственница. Нельзя брать ни одной тарки из тех, что оставили таши, это вызовет подозрения, зато можно выгрести их заклинания из патронташей в свои, и забрать те два ханджара, что безлики и не имеют редкого клейма, их появление в нашем арсенале не столь заметно. «Выковано в главной кузне Аргайллы» - мало ли что там куют? В любом случае, вещей и оружия на трупах остаётся предостаточно. - Не жгите погребальные костры с этими ублюдками, закопайте в землю, дрова на них ещё тратить. Снимите с них всё ценное, спрячьте подальше и продайте после. Никому не рассказывайте, что мы тут были и что тут произошло, а то с вас стребуют за стиснутое. - Конечно, отважная хади. Мы так и хотели поступить. Так как заместитель старичка не поправляет, значит, тоже почему-то склоняется к «хади». Только потому, что мы не начали вести себя, как те разбойники? Я понимаю, что голоса женщин и мужчин кахири иногда действительно сложно различить, но запахи-то никто не отменял. Или он сейчас тоже находится посредине? Покусай меня Гайвар, надо срочно спросить у кого-нибудь. - Я подновлю ритуалы в колодцах и на речке, – сообщаю старейшинам. - Если есть лишний корм для тарки, немного, седи на двадцать, то мы бы не прочь его прикупить. - Есть, есть, - заверяет меня пожилая адари. – Правда, удивительно, что ещё что-то осталось… Таши сожрали и выпили столько, что я удивляюсь, как они не лопнули от всего этого. К мертвецам мои спутники привыкли, а вот к бессмысленной жестокости - нет. У экспериментов есть цель, и жертвы можно оправдать, но в этой ситуации… Вот молодая хади в изорванной юбе хромает по тропинке между соседними хижинами, перекрученный подол весь в крови. У девушки пустые глаза, челюсть сведена судорогой. Вот старик с разбитой головой, его бинтует адари, и у неё самое страдальческое лицо на свете и ко всему прочему свежесломанный в двух местах хвост. Вот ещё одна адари, сидит на колоде перед пустым чилучьим загоном, руки бессильно висят, а не сложены на коленях. Она тихонько плачет. На самой колоде и вокруг неё - ржавые капли и потёки, клочки пёстрых перьев. Вот мать с малолетним сыном разбирают поленницу, чтобы соорудить погребальный костёр сестры. Сквозь две (передняя и задняя) открытые двери их хижины ходит сквозняк, колышет вибриссы отмучившейся несовершеннолетней покойницы, по горло накрытой куском грубой ткани. Сенсоры душит запах крови и привкус сломанного позвоночника. В самой большой хижине - лужи спиртного, залившие и ещё не впитавшиеся в земляной пол. Битые черепки подметает маленькая девочка в залатанной тунике. Из всех, мимо кого мы проходим, она единственная поднимает на нас свои большие глаза – уже не испуганные, нет, они любопытны и сосредоточенны. Всегда должен быть тот, кто думает не только о произошедшем горе и предопределённости, а и о том, как его избежать в следующий раз. Жаль, что она ещё так мала и одинока. Когда мы с гиенами последовательно проводим ритуалы, Ансельм завидует молча, изредка скрипя зубами. Ему физически больно на это смотреть, но не смотреть он не может. - Хочешь, я попробую записать тебя в свои ученики, когда Епархия Аохиджи заработает после войны? Тебе сделают татуировку заново. Сейчас Синклит приостановил финансирование и работу своих Епархий в Восточном номе, форменной одежды не выдают даже. - Не думаю, что такое, как с Мерл и Шелуром, прокатит ещё раз, - хмуро вхдыхает Ансельм. – Взнос за обучение неподъёмен. Но всё равно спасибо за предложение. Хорошо, что мы не успели уехать: спустя два часа в западной части неба грозно расцветает резкое, агрессивное сияние начинающегося боя. Доносится гром заклинаний высоких уровней, одиночные хлопки и яркие высверки, ментальные возмущения в инфосфере. Лёгкое магическое напряжение, блуждающее в почве под ногами, говорит о том, что сражение масштабное, и магии не жалеют. Она радиально расплывается от эпицентра, как капля масла по глади пруда. Непрореагировавшие остатки шайе растворяется в окружающей среде, гасясь до нуля лишь на расстоянии в десятки столбов. Значит, работают крупные заклинательные батареи: сайники, координаторы и кучи саев поддержки. И шемов явно не по одному с каждой стороны… Почва будто дрожит под ногами, или это удары собственного сердца отдаются в пятках? Там, за холмами, ад и смерть. И это касается всех жителей восточного нома, а не только тех, кто умирается на поле боя. Наша судьба решается таким жестоким и страшным методом, словно никакого другого способа не осталось. Напуганы, изумлены и подавлены все. Мы сидим на возвышенности и наблюдаем за прерывистым свечением небес. Прочие деревенские тоже высыпали на улицу, оставив все свои дела, напряжённо, почти не дыша, глядят туда же, вверх. - Что происходит? Почему именно здесь? – не верит своим глазам Уирко. – Эта не та территория, за которую хотели драться! - Долина Аргайлл, прикрывающая зейдевскую столицу Шилувами, гораздо лучше укреплена, в основном в силу особенностей местности, - сдержанно поясняет Ансельм. Он тоже сильно, до самых костей, волнуется, но старается этого не показывать. - И Синклит решил напасть на то, что попроще отхватить. - Получается… сейчас идёт битва за Ар-Асеже? - губы у Саа дрожат, и глаза у него такие круглые от страха, что я сам обнимаю его за плечи и притягиваю к себе: - Кто бы ни победил, мы приспособимся и выживем. Четырёхглав не собирается вырезать мирное население пачками и искать везде врагов. Они любят деньги и понимают, что мертвец дохода не принесёт. - А где Наала с Хутаргом? И Майла с Лоуренсом? – продолжает Уирко, нервно стискивая одну ладонь другой. - Они там… в гуще сражения. Это единственное, что я ощущаю. Ментальный купол, образованный столкновением многих сильных менталистов, не даёт мне туда пробиться. Если бы мы оба находились в куполе, сигнал бы проходил. Наверное. - Я думала, что льену очень прочная штука и их ничем не перекрыть. - Не стоит идеализировать, - строго замечаю я. Любой обученный телепат способен выстраивать информационный канал, и чем шем лучше, тем шифрованнее и чище связь. Я же выращиваю постоянные каналы, вплетая в них частички своего вёндхо. Их нельзя прочитать посторонним, их нельзя оборвать, но бывают ситуации, когда принимающий на том конце изолирован гораздо более сильным ментальным фоном. Я мог бы попытаться пробиться сквозь почву, но… - С ними всё будет в порядке, вот увидишь, - подбадривает Лалута меня и себя заодно. - Они осторожные и живучие. Живучие и осторожные… *** Со стороны основных кахирских поселений к Карзо-Тару прилегает плодородная, туманная низина реки Каельмаш. От долинного тракта всего в одном месте к высокому лесу сворачивает узкая, неухоженная дорожка, выводя на торжище. Торговцы смело пересекают запретную линию и входят в Карзо-Тар, чтобы добраться до юдегов, раскладывающих свои нехитрые товары на отрезах ткани. Небольшая поляна для обмена и торга - единственное, что соединяет два мира и помогает юдегам выживать, точно единственное дыхальце для гигантского организма, оно необходимо и совершенно недостаточно. Крохотное оконце гигантского дома, и все, кто жили в этом доме, задыхались с самого рождения. Через это оконце они и выезжают. Кавалькада из семи всадников вырывается из частокола посеревших стволов и голых крон на самых здоровых тарках из имеющихся и при самом лучшем вооружении, которое только удалось отыскать. Гретсен недолюбливает езду на живых существах. Не то чтобы он не умел... Просто они слишком подвижны, своенравны и ненадёжны, но ехать в телеге, когда вокруг твои оруженосцы без жалоб справляются с неудобствами, неправильно. Тем более, по многим узким местам на телеге не пробраться. Сезон гайварисков подходит к концу, солнце пригревает всё сильнее. Чёрные подпрыгивающие силуэты приближаются к ним, пробивая шестью лапами рыхлые сугробы. Останавливаются на тридцати прыжках, будто присматриваясь, потом стрекочут возмущённо что-то своё и резво упрыгивают, скрываясь за голым, но от этого не менее густым кустарником. Для жителей пяти окрестных деревень выезд не проходит незамеченным. Ребетня подбегает к самым камням границы миллуитов, возбуждённо свистит, восторженно тыкает пальцами, удивлённо взвизгивает и тащит за собой взрослых. - Юдеги! Юдеги скочут! Мам, смотри – настоящие! Длинные белые волосы шестерых развеваются встречным ветром, а тёмный хвост центрального всадника похож на извивающегося дракона, оседлавшего упругие воздушные струи. «Торговый» отряд направляется к форту, следящему за этим районом. Там вместе с семьёй и гарнизоном проживает главный чиновник этой глуши – он же управитель, местный военный вождь, сборщик налогов и судья. Хорошо хоть ритуалы сам не проводит. Приезжие дежурные монахи останавливаются именно у него, а вот единственный в округе левлит предпочитает держаться от представителя власти подальше. Форт, задремавший во время зимовки, в этом году проходившей без особых происшествий, реагирует на отряд под своими стенами не сразу. После пяти минут настойчивого колочения в деревянные ворота раздаются злые вопли и ругань, кого-то расталкивают и отчитывают. Грузные шаги поднимаются по скрипящей лестнице на окружающую форт стену, и, наконец, сверху на гостей свешивается широкая морда. - Кто? Зачем? – морда принадлежит кому-то, очень смахивающему на пухлого десятника с перепоя. Разбить непрочный засов на воротах и проникнуть внутрь не составило бы труда, но юдеги пришли сюда не воевать. По крайней мере, не сразу. - Я – Гретсен Межмир, избранный правитель Карзо-Тара. Он не любит идти напролом. Так неинтересно. Голос этого смуглого человека составляет такой контраст с блеяньем десятника, что никто в форте из слушавших их разговор не сомневается в правдивости слов. - А прибыли мы для того, чтобы обсудить и прояснить некоторые нюансы соседских отношений. Робкая волна распознающего заклинания проходит над головами гостей и возвращается обратно к гарнизонному саю. Шепотки. Убеждаются, что это действительно юдеги. Кто-то бежит будить управителя и выяснять, что делать с неожиданной, невозможной в реальной жизни делегацией. Обескураженность кахири понять очень просто: впервые за четыре века своего заключения синие люди покинули свои края, и проклятие не остановило их. Многие видели юдегов впервые. - Вы вооружены, - десятник опасается их и тянет время. - Сезон зимних богов, однако. - Как вас заклятие пропустило? - Вахрава простила нас и приняла как прочих своих детей, - без колебаний произносит Гретсен. - Мы и кахири теперь равны в её глазах. Наши усердные молитвы, возносимые к ней в течение нескольких столетий, не пропали втуне. Рассудительные, спокойные объяснения слегка успокаивают десятника, но он всё равно даёт знак саям и лучникам быть наготове и держать незваных гостей на прицеле. Вскоре прибегает хэми с ответом, и отряд получает разрешение въехать во внутренний двор. Одноэтажная казарма, пару вспомогательных строений и дом, собственно, чиновника. В приёмный зал на первом этаже, служащий местом попоек и совещаний, из верхних покоев спускается заспанный, только что протёрший морду мокрым полотенцем, пузатый адар вида снежных охнатон. Урождённый Мехак Ноши из почтенной семьи Ягода-на-ветке. Когда в поле его зрения попадают гости, он от изумления спотыкается и едва не летит по лестнице. С пониманием, что это не чья-то глупая шутка, сон сползает с него мгновенно. Юдеги впервые за всю обозримую историю выбрались из-за своих буераков и буреломов, и первое место, где они решили показаться – у него дома. Причём выглядят они вполне пристойно, а не теми жалкими оборвышами, какими их обычно видали. Смотрите-ка, чопорно сидят на подушечках вокруг низенького трапезного стола, рассчитанного на 8 персон. Никаких хороших предчувствий и предположений всё это у Мехака не вызывает, но выпестованная с рождения церемониальность настаивает, что обязательно нужно представиться и вызнать причину визита, прежде чем спускать гостей колбаской с крыльца и торжественно гнать взашей. Гретсен без признаков нетерпения повторяет управителю то же самое, что и десятнику. Услышав заведомо наглую ложь, Мехак хватает графин, наливает себе воды в пиалу и задумчиво пьёт, выкрадывая себе время подумать. Обходиться с ними, как с сумасшедшими? Но и сумасшедшие бывают разные: безобидные и буйные. Грубо вытолкать и поколотить за насмешку над представителем аристократии, или же выгоднее милостиво согласиться с высказанным бредом, кивать головой, как мудрый врач, и вытолкать отсюда уже мягко? Или же… Всё гораздо серьёзнее, чем сумасшествие. Но зал забит его гвардейцами, успевшими вовремя вооружиться. В случае чего, они смогут защитить его и обезвредить незнакомцев. - Вы не юдег, - замечает Мехак, ставя плошку и вытирая размашистые усы. – Вы определённо лайвахири. Какую бы вы должность ни занимали и кем бы ни работали, по закону об иммиграции у вас должно быть разрешение на пребывание. Оно у вас есть? На какой срок оформлено? В груди предательски ёкает от того, как в ответ ему улыбается «лайвахири». Этот тяжёлый взгляд, в нём есть что-то… что-то… Ноши внезапно вспоминает своего малолетнего сына. Тот иногда играет, примучивая чилук, выщипывает им перья, связывает лапки между собой, отпускает на волю и снова ловит обессиленное животное… Но больше всего сыну нравиться ставить перед глупыми чилуками хитрые издевательские задачки и ловушки, в которые те попадались, не в силах разгадать замысла более умного существа. А он смеялся над ошарашеной птицей и придумывал новое жестокое испытание. Выражение его глаз и лица в те моменты, когда он наблюдал за жертвой, пытающейся понять очередную, обещающую непременную боль задумку, было до ужаса похоже на выражение лица Гретсена сейчас. Чиновник почти незаметно делает полшажка назад, и видит, что не зря. Вместо ответа на его вопрос на ладони владыки Карзо-Тара расцветает иссиня-зелёный язык пламени. Человек со спокойной, вкрадчивой полуулыбкой следит за плохо замаскированным испугом аристократа и за тем, как выхватывают оружие и заклинания воины, стоящие по периметру стола, окружая их, и в дверях. Пламя гаснет. - Я могу доказать, что я не человек. Не с этого… как его… - он пощёлкивает в воздухе пальцами, будто бы припоминая. - Нью-Хайклоу? А юдег с Карзо-Тара. Вам когда-нибудь доводилось сражаться с юдегом? Знаете, как отличить его от лайвахири, если он вдруг решит покрасить волосы желчью каппи или побриться налысо? - Знаю, - угрюмо отрезает Ноши, заталкивая упрямую искру страха куда подальше. – Надо порезать его кожу и посмотреть, какого цвета вытечет кровь. А у вас даже прожилки глаз красные. И слизистые тоже красные, хоть их и перекрашивают, но не в вашем случае. Это натуральный цвет. - Да, - в мягких тонах, как в подушечках лап, прятались невидимые когти. – Как у первородных юдегов. Не проклятых. Чистокровных. - Вы колдуете! – повышает голос Ноши, чувствуя, что ситуация против его воли выходит из-под контроля. Ни синие, ни обычные люди никогда не могли совершать какие-либо магические действия на Вахраве. Это был нерушимый закон – как закон, по которому все вещи падают вниз, а не зависают в воздухе. И теперь он именно «был». Или это существо не относится ни к одному из вышеперечисленных видов гуманоидов. Доказательств мало, но, кажется, он имеет дело с тем, чему пока названия кахири не придумали. С непредсказуемым исключением. А всё неизвестное на Вахраве непременно заканчивается смертью. Что, если это новый вид удуг-ула? Что, если это морриган замаскировался и играется с их душами перед тем, как съесть? Это в разы вероятнее выхода синих людей из леса. А если этот Гретсен не единственный представитель своего вида, и где-нибудь за горами уже выстраивается колонна диких варваров-людей, готовый жечь и убивать с помощью той магии, что все эти столетия оберегала кахирский род? Мехак всеми силами старается подавить удушливую волну паники, снова хватает со стола графин и глотает противную тёплую воду прямо из горла. - Никто из лишённых меха колдовать не может… - проговаривает он уже тише. – Как вы это делаете? - Не волнуйтесь так, - по-прежнему улыбается Гретсен, будто театральную маску надел, а зрачки его так и сверлят, колючи и глубоки, точно два отравленных колодца. – Просто времена, когда юдеги не знали магии и не могли покинуть свою печальную резервацию, подошли к концу. Вместе с временами, когда все они поголовно рождались меднокровыми. - Кто вы? – как только чиновник ни пробует успокоиться, участившиеся дыхание его выдаёт всё равно. - Он – новая эпоха! – вступаются задетые за живое юдеги сопровождения. Подбородки гордо вскинуты, привычный уху Ноши акцент срывается с губ. А ведь верно, у их темноволосого вождя и акцента-то почти нет, он слишком хорошо говорит на общевахравском. Неадаптированном… Как он не заметил в самом начале? Спину тысячью иголок прошибает холодный пот. - Ладно, - произносит Мехак, решаясь во что бы то ни стало выйти из воды сухим. – В любом случае, тут присутствуют этнические представители. Я выслушаю вас, как полагается. Один из юдегов Гретсена вынимает из берестяного тубуса потемневший от времени свиток и разворачивает его на столе. Даже таши гарнизона подаются с мест, чтобы заглянуть в него. - Это карта владений, отданных в бессрочное пользование синим людям 320 лет назад. Заверено печатями дуумвирата всей Вахравы, Синклитом, Большим и Малым советом. Ваши саи могут проверить отголоски символов на подлинность. Маг выпускает свою фирменную волну заклинания, проверяет символы и хмуро кивает начальству. - Убедились? Тогда обратите внимание на этот участок, выступающий полуостровом. В 3716 году, то есть 320 лет назад, масштабный лесной пожар уничтожил достаточно большой (я бы сказал – огромный), кусок Карзо-Тара. Намеренным был этот пожар или нет – неизвестно. Но когда дым рассеялся, стало ясно, что проклятие Вахравы отступило к кромке уцелевшего леса, изменившей своё расположение. На выжженной территории, на этой плодородной земле, впоследствии образовалось пять деревень, ныне входящих в Карзотарский округ. Этот округ. Управитель, сложив руки на груди, осознаёт, что очень плохо учил в хамру историю и географию. Ничего из сказанного человеком он не помнит в упор. Собственные воины смотрят на него в ожидании. Возможно, кто-то из них и припоминает это событие, так что виду лучше не подавать. Всё равно это прошлое никакой роли не играет в настоящем. - Предположим, я вам верю, - Мехак опускает ладони на стол, скользя взглядом по карте, ища подвоха, неточности или зацепки. Как назло, в картах местностей он разбирался ещё хуже. – Тем не менее, факт принадлежности придётся проверить в государственном земельном департаменте. Если там храниться точно такой же экземпляр, то ваша правота будет подтверждена. Так что моя вера – одно, а юридическая сила документа – другое. Вы не можете этого не знать. Посему я задам единственно возможный в этой ситуации вопрос: к чему вы клоните, достопочтенный адар? - Это предупреждение и милостиво предоставленная фора во времени, - Гретсен показывает кончики зубов, не отрывая взгляда от Мехака. – Это наша территория и всегда была ею. Если спустя неделю придёт подтверждение из столицы, то я глубоко сомневаюсь, что оно поменяет что-то в вашем поведении и захватнических амбициях. Эта незаконно отобранная земля – часть юдегской автономии, и законы Южного нома здесь не имеют силы. У нас есть полное право выгнать отсюда всех до единого в любой момент. Мирно ли, кровью ли, решать вам, адар Ноши. Воины-кахири не просто напрягаются, они берутся за рукояти клинков, слегка выпуская лезвия из ножен, а саи кладут на ладонь стопки боевых заклинаний. Беловолосые воины Гретсена смотрят на приготовления равнодушно и будто бы свысока, с ощущением собственного достоинства, которое нельзя терять ни в коем случае. Они не станут волноваться, если командир спокоен и происходящее больше забавляет его, чем раздражает. - Что за чушь вы несёте? – понижает голос чиновник. – Вы хоть сами понимаете, что говорите? Выселить всех кахири из пяти деревень? Знаете, сколько это жителей? - Ммм… Примерно полторы тысячи, если отбросить двадцаточку? – легкомысленным тоном бросает Гретсен, а Мехак снова холодеет вопреки уверенности в преимуществе, на этот раз от того, насколько человек близок к истинному числу. Виду подавать нельзя. Ни в коем случае, от его поведения напрямую зависит боевой дух подчинённых. И он продолжает: – Нет у вас права, чтоб кахири выгонять из мест, где они живут уже много поколений подряд. Это давно стало их родиной, а не вашей. А куда они пойдут, вы подумали? Нищенствовать? В рабство детей продавать? Вам, конечно же, всё равно? - Ой-ой-ой, как мы заговорили! - насмешливо хмыкает Гретсен, будто не замечая очевидных воинственных приготовлений вокруг себя. – Как грабить, собирая подати, и вынуждать этих же самых детей продавать, на голодную смерть крестьян оставлять – так вы всегда рады. И вам наплевать на их судьбы с самой высокой горы, лишь бы брюхо себе набить да побрякушки носить... А тут внезапно сострадание прорезалось? Да неужели? Или это сострадание к собственному кошельку? Ведь вы прекрасно знаете, что мы не дадим вам остаться тут местным вождём со своей карманной армией. Кахири вытаскивают клинки из ножен. В помещении не размахнуться, но им это и не надо – вон белобрысые головы, руби не хочу. С заклинаниями обращатся в помещении сложнее, но Мехак в своих магах не сомневается. Люди сами заняли невыгодное положение для боя. - Вы нам угрожаете? Вы в своём уме – противопоставлять себя Южному ному, целому государству? Думаете, оно не сможет отстоять этот клочок земли? – Ноши говорит всё громче и громче, распаляясь. - Вы жалкие бродяги, причём бродяги наглые! Пустое бахвальство от недалёкого ума идёт. Беспомощные, оборванные меднокровые, куда вы лезете? Умереть хотите? За непослушание дуумвиры сожгут весь ваш Карзо-Тар до последнего дерева! Гретсен улыбается открыто и хищно, от уха до уха, холод его глаз сменяется пожаром. Мехак спотыкается, непреднамеренно обрывая тираду. А в следующую секунду все люди бесследно исчезают со своих подушек. Буквально растворяются в воздухе. Кахири не успевают ни испугаться, ни опешить: также внезапно юдеги появляются снова. Но уже не на подушках. Лицо Гретсена материализуется на расстоянии волоска от лица Ноши, человеческая рука жёстко сжимается на жирном горле, резко вздёргивает вверх, прикладывает чиновника затылком о боковую перекладину лестницы. Тот вцепляется в удерживающее запястье когтями, пытается пнуть лайвахири в живот, но когти скребут по магической оболочке, не оставляют на коже ни следа, а ноги не поднимаются, будто свинцом налитые. Лайвахири шипит, в его оскале удивительным образом мешаются злость и издевательская вежливость: - Или ты с твоими оглашенными солдатами убираешься подобру-поздорову из форта, или мы вышвыриваем со своей земли всех до одного. Мехак скашивает глаза. Короткие клинки юдегов приставлены к шеям шести его подчинённым, аж вдавлены в кожу. Разок провести – и конец. Остальные четверо бойцов валяются на полу без сознания в окружении рассыпавшихся, как бусы, заклинаний. Боги, почему? Он задыхается, в глазах его стремительно темнеет, а уши заливает глухотой, словно воском. - Ш-ше… Боль… но... - Ты понял меня? – темноволосый чуть ослабляет хватку, давая вдохнуть немного воздуха. - Соглашение. Я разрешу всем жителям деревень остаться, если ты вместе с гарнизоном свалишь куда подальше в течение двух дней. Так и не дождавшись ответа от полузадушенного кахири, Гретсен отпускает его, позволяя рухнуть вниз. Свинец с ног стремительно перебирается всё выше и, наконец, ударяет голову и выбивает из него дух. Следующее, что помнит Ноши – он валяется на утоптанной площадке внутреннего двора, руки его туго связаны за спиной. Вокруг сидят или лежат связанными остальные обитатели форта, у большинства во рту кляп. Свою жену, сына и двух дочерей в числе пленных он не видит. На тумбочке, стащенной из казармы, как на стуле восседает Гретсен. К нему подбегает запыхавшийся юдег, которого Мехак прежде не видел, и начинает что-то торопливо шептать, склонившись к уху предводителя. Тот удовлетворённо кивает и отсылает гонца. Заметив, что чиновник очнулся, поднимается на ноги и идёт к нему. - Где моя семья? – пробует заорать Ноши, но его голос хрипит и срывается несмазанным наждачным колесом. - Там же, где они спрятались, едва услышав шум борьбы. В погребе под северной стеной. Мерзкое спокойствие этого человека кого угодно выведет из себя, и кахири не сдерживается: - Не смей их трогать! - Я сказал «соглашение», а не смертоубийство, - тянет он, раздосадованный тем, что всё приходиться объяснять по сто раз. – В ответ на казни ном обязательно вышлет войска. - Покидать пост, оставлять местность захватчику… Я не имею права принимать подобные решения, - кахири сплёвывает вязкую слюну. Доигрался и всё-таки разозлил его. Гретсен подходит и с размаху пинает в бок, и слои сала не спасают. Кахири вскрикивает от боли, инстинктивно скрючивается. - Да, не имеешь. Ни на что права не имеешь, - сквозь зубы цедит человек, по лбу пролегла гневная складка, точно у монастырских статуй. Ещё один пинок, без всякого пиетета и аккуратности. - Но ты можешь посадить свою жирную задницу вместе с родственниками в телегу и гнать отсюда до тех пор, пока не перестанешь дристать от страха. Третьего удара не следует. Ноши поднимает голову. - Магическая кольцевая почта найдена, - громко рапортует ещё один незнакомый юдег, прямой, как палка. – Письмо для дуумвиров Юга отослано. - Славно, - хлопает его по плечу Гретсен Межмир, отвлекаясь от кахири. - Они не откажутся от своих владений… - с трудом сипит Мехак между приливами боли. - Эти их «владения» уже сами отказались от них, - лайвахири снова осёдлывает тумбочку. – Ты не поверишь, какие чудеса даёт агитация и обещание отменить грабительские налоги. И я, чёрт возьми, выполняю свои обещания! Мне не нужны хоромы, которые так по душе дворянам, мне не нужно еды больше, чем я могу съесть. Что мне брать от вашей земли, если я ни в чём не нуждаюсь? Чиновник молчит. Он знает – всем что-то нужно. Иначе бы этот псевдоюдег и не вылезал бы, не высовывался бы никуда и не шёл отбирать чьи-то земли, а жил бы себе тихо отшельником в какой-нибудь мирной глуши, как монахи. «Мели, мели, что хочешь, меня не обманешь. У всех своя выгода», - думает Ноши. Межмир продолжает: - Проекция с крестьянами из всех пяти деревень твоего района, добровольно перешедшими под моё крыло, тоже отправлена дуумвирату. Какая ирония: они подначивали бунтовщиков в чужих краях и столицах, а теперь собственные сепаратисты лишают их власти в этом регионе. У этого лайвахири не в порядке с головой. Он что, не осознаёт, что из себя представляют регулярные войска нома, наёмники, отряды дуумвира, в конце концов. Горстка юдегов против них не выстоит. Против них, провинциалов, тот фокус с исчезновением сработал, но вряд ли на него поведутся столичные матёрые бойцы. Избранный правитель Карзо-Тара самонадеян и глуп, ведёт всех за собой в пропасть. - Они убьют отступников вместе с вами, и глазом не моргнут. Это всего лишь крестьяне, ополчение, - сообщает Мехак ему свысока, презрительно, словно дураку. Слова остаются последним орудием, и он не может его не применить. Гретсен моргает, принимая новость, и вовсе не обращая внимания на тон. Задумчиво скребёт гладкий подбородок. - Тогда, пожалуй, обойдусь без ополчения. И нападу первым. И снова улыбается так, что у Ноши кровь застывает в жилах. Ведь Гретсен вовсе не синий человек и не иммигрировавший лайвахири. Он действительно думает, что кого-то сможет провести? Мехак почти уверен, что извечное, тёмное проклятие Карзо-Тара злонамеренно снялось само собой и сконденсировалось, чтобы воплотиться в это существо. *** Изабелла выглядит не такой строгой и возвышенной, как Кларисса. Вместо сияющей хромированной стали - полиметалл цвета бронзы, разрозненными чешуйками разбитого доспеха покрывающий каркас и внутренние отсеки. Многие места, которые я у Клариссы оставил открытыми для быстрого доступа и ремонта, на Изабелле затянуты матовой полимерной плёнкой, инертной к агрессивному излучению шайе. Кушетка обтянута шершавой, отливающей фиолетовым кожей чёрного лугового глагира. Из-за этого белый свет, идущий из ламп на верхней консоли, отливает неуловимым оттенком растворённого в воде кристаллика марганцовки. От Клариссы пахло пронзённой насквозь стратосферой. От Изабеллы пахнет фруктами и горячей от солнца пашней… Я люблю её не меньше. Тот бой проходил всего в тридцати столбах от Ар-Асеже. Быстро же Четырёхглав добрался почти до самого сердца... Слава Восьми Великим, хоть и с большими потерями, дуумвирату удалось разгромить основные силы, а остальные части обратить в бегство. Пленных нахватали, а вот свой фураж противники сумели увести из-под носа. Достаточно того, что они оставили на поле боя. Уже к вечеру первого дня вокруг кружило не менее тридцати групп мародёров, не считая государственных сборщиков. Традиционно после сражения левлиты и побеждённой, и победившей стороны проводят погребальный ритуал для всех погибших вне зависимости стороны конфликта. Бесплатно. Но никто не запрещает некоторым монахам снять кольцо-другое с трупа или припрятать кошелёчек. Левлиты молятся, отправляя атма в небо, собирают деревянные таблички с именами солдат и несут эти окровавленные дощечки в набедренных сумках тому офицеру, которому поручено подсчитать потери. Если левлиты проигравшего по какой-то причине не являются на поле боя, то таблички его мертвецов собираются в отдельные мешочки и затем пересылаются несчастливой стороне. Конечный адресат, к которому в итоге попадают эти дощечки – родственники погибшего. Перед тем, как отдать эти свидетельства смерти, почтовый всегда проверяет, хорошо ли их отмыли от крови. Войска Синклита отброшены почти к исходной границе метрополии. Зализав раны, Танкред, Аара и Эйли пойдут в наступление. Ар-Асежские заводы работают, как сумасшедшие, производя товары для нужд армии. Особенно заклинательные заводы, магические цеха и мастера-саи. На некоторые крыши накладывалась огнеупорная магия. Её собьют первой, если начнётся обстрел. Столицу заполонили беженцы с окрестных деревень, несущие с собой на загривках тюки со скарбом и полчища блох. Их сразу реквизируют на приведение в порядок крепостных стен – починку выбоин, расчистку от куч мусора с наружней стороны, чтобы врагам было сложнее вскарабкаться вверх во время приступа. У Майлы были всего лишь обожжены пальцы некачественными магическими стрелами, плечам и рукам Наалы досталось несколько глубоких колотых ран с рваными краями. У Хутарга зарубка на предплечье почти до кости, у Лоуренса сотрясение и кровоподтёки после того, как его отбросило магическим взрывом. Тут нам очень пригодился опыт составления лечебных заклинаний и знания Лалуты об лекарственных травах и травмах. Не для всех, но хотя бы для своих у нас были время и силы. Госпитали забиты. В цеху Изабеллы лежат сорок семь раненых дворян, согласных заплатить за сложную операцию на вёндхо и потраченные дорогостоящие материалы, - кто-то ждёт своей очереди, кто-то уже отдыхает и выздоравливает после. Условия поставили Жасмин и Роза Гисэки. Теперь это уже не наборка материала для эксперимента и получения опыта, пора механизму отрабатывать деньги, потраченные на его создание. Цены на еду подскочили из-за конфликта и армейских закупок, будто их сапогом кто-то подпнул от души. Угроза осады маленькая, но она есть, и это накладывает свой отпечаток, все торговцы как с ума посходили. То, благодаря чему мы можем купить себе необходимое – это поделённая на всех работников Изабеллы плата за проведённые операции, но этой суммы хватит совсем ненадолго. Пора искать новые источники дохода, если мы не хотим помереть с голода. Нам будет грозить лишь почётная смерть от изнеможения на работе. За пультом Изабеллы двое адари: Лата, никогда не расстающаяся с самокруткой, и низенькая Кишори, у которой вся спина в розовых пятнах химического ожога. Операторы работают в паре, их ментальный уровень пока не поднялся до того, чтобы справиться с аппаратом в одного. Да и ответственность… Всего обучены четыре пары, за такой короткий срок это много. Думаю, мафиозные сестрички приставили нож к горлу какого-нибудь шема, чтобы он взялся обучать бывших проституток (тех, что согласились на профессию оператора) запрещённому для них искусству. Вечером местные таши иногда приводят пленных, чтобы мы тщательно распялили воспоминания несчастных на игольчатых спицах дочери Эггерта. Если воины бывают здесь первый раз, то сразу привычно, понимающе и сально косятся на адари, пытаясь ущипнуть их под хвостом, а я привычно бью наглецам морды. Однообразность и предсказуемость поведения ташей вызывает у меня подозрения, что каждого из них в детстве украли и засунули в голову инструкцию «обращайся с проститутками так-то и так-то, а то ты не мужик, а сопля». Мордобой прекрасно расслабляет, улучшает сон и аппетит, и напоминает мне деньки, проведённые в хамру. Когда дела на сегодня окончены, и день клонится к концу, я замечаю, как Кишори и Лата замирают у маленького окна, прижав руки к груди, будто пряча их от холода. Смотрят вдаль и почти неслышно что-то бормочут себе под нос. Я держу сенсоры при себе, но и без них заметно - это не похоже на традиционные молитвы. А вот Лалута явно уже видела что-то подобное, судя по отсутствию реакции. Вместо сдержанного любопытства или удивления она равнодушно скользит по ним взглядом. «Кому они молятся?» - спрашиваю через связь. «Я не вдавалась в подробности, ведь у меня была своя религия, и к тому же я держалась особняком. Слышала лишь, как кто-то из сутенёров обронил с яростью, чтоб проститутки у него в подчинении перестали взывать к Королеве Шлюх, иначе плохо кончат». «Королева Шлюх? Я всегда считал, что это просто редкое и изощрённое ругательство, очередное красное словцо». «Дей, в фольклоре, как и в сказках, ты полный неуч». Фигуры у окна. Одна рука сжата в кулак, накрыта ладонью, локти сведены максимально близко, и всё это плотно прижато к телу. В их положении есть что-то беззащитное, от него веет неясными лайвахирскими мотивами. Словно они кого-то ждут. Словно они кого-то зовут. Кто научил их этой позе и словам? *** - Зачем звал? – Ансельм выходит на небольшой задний дворик, присаживается рядом на циновку, расстеленную под нависающими ягодными кустами. Я верчу в пальцах сложенную вдвое записку, написанную на выцветшем товарном чеке. Серая бумага мелькает, переворачивается, треплет крылышками, как угловатое насекомое, но я не сминаю её в комок. Руки ещё не определились, стоит ли это делать. - Вопрос о смысле жизни, - сообщаю я. - Моей? - Твоей, конечно же. - У меня в жизни не было ничего, кроме служения Великому выдру. - Скажи мне то, чего я не знаю, - наверное, слишком сухо и резко произношу я. Я весь как на иголках. Надеюсь, циветт достаточно проницателен, чтобы смекнуть, что моё раздражение не относится к нему лично. - Говори прямо, - требует он. Бумажка перестаёт плясать меж пальцев, замирает, нерешительно покачивается из стороны в сторону. - Я, конечно, понимал, что это письмо мне будет написано, и Яни тому самое красноречивое напоминание. Я предполагал, чего Гисэки, скорее всего, попросят от меня. Основная проблема в том, что это будет касаться вас, моих друзей, и тебя в частности. Остальные без раздумий кинутся в авантюру – от любопытства и незнания, от фанатизма ли или от желания стать полезным профессионалом… Неважно. Главное, что у них есть причины. Но есть ли они у тебя? Чего ты хочешь от жизни, которую можешь прожить заново? Мне это неизвестно. - Дело, которое тебе предложат, будет касаться войны или убийств? – задумчиво роняет циветт, потирая подбородок. - На данный момент разрушение более востребовано, чем создание чего-либо. И, что самое печальное, я не могу широким жестом бросить всё и свалить в глухие леса. Мне нужно пристроить в жизни как минимум четверых, не считая тебя, прежде чем получить на это право. Ансельм переводит взгляд на меня. Выражение глаз взрослого мужчины контрастирует с подростковым лицом. Я ожидаю увидеть осуждение или что-то смахивающее на разочарование, но, кажется, для него я окончательно вышел из той категории, которую можно судить с высоты опыта и наставлять на путь истинный. - У меня есть образование, полученное в хамру, я знаю монастырский стиль боя, - рассуждает он. - Уже одно то, что я умею читать и писать, даёт мне преимущество. Я могу, например, получить хорошее место и осесть в столице, если захочу, но также я могу получить хорошее место в каком-нибудь отряде. Ты спрашиваешь, согласен ли я рисковать жизнью и протыкать мечом насквозь? - Как ты догадлив. Циветт хмыкает без намёка на улыбку: - Мы делим несобранный урожай, в лучших традициях деревенского жанра. Стоит сперва узнать, что за херня выросла на нашем поле, а потом уже думать, есть её или безопаснее закопать обратно. Мы не знаем ни условий, которые поставят Гисэки, ни места, ни задач. Неужели ты сам туда хочешь, Дей? Немедленного подтверждения не следует. Бывший наставник не торопит меня с ответом. Как оказывается в итоге, вопрос о будущем и смысле жизни относится не к нему одному. Налетевший ветер запутывается в кустах над нами, шумит первыми в этом году узкими листьями, потом набирает воздуха и дует уже по-настоящему, хлопая незапертыми калитками, срывая ранние лепестки, неся с собою смерчи из пыли и растительного мусора. Я позволяю ему вырвать письмо из пальцев. Лети. Какая-нибудь девчонка сделает из тебя лодочку и пустит по воде. Ведь будет не до игр, когда тут окажутся легионы противника – они сделают лодочку из девочки и уже её пустят по воде. А в прифронтовых деревушках вообще неважно, свои это таши или чужие. - Ансельм, честно, я не знаю, хочу или нет. Вся загвоздка в том, кого протыкать мечом насквозь. Некоторые кахири действительно недостойны болтаться по Вахраве. *** Сладкие курения заполняют комнату, затянутую в шёлковые цветочные обои. Сквозь плотно задёрнутые, фиолетово-синие, толстые портьеры не пробивается ни лучика. Магические бра - медные плошки с парящими над ними шарами - едва разгоняют полумрак, наполненный крепкими запахами нескольких сортов курений. Обстановка традиционно-кахирская: расшитые золотистыми нитями кожаные подушки вокруг лакового тёмного столика, вазочки с сухофруктами, кадки с тенелюбивыми растениями. Это заставляет меня невольно вздохнуть с облегчением, так как с недавних пор вид человеческой мебели, адаптированной для кахири, вызывает во мне стойкие паршивые ассоциации, желание сбежать и напиться в подворотне до зелёных соплей. Бамбуковые занавески, подвешенные на высокой перекладине, разделяют комнату на две неравные половины. На соединённых между собой тонких прутиках изображена сцены охота на даваду. За их частыми, мелкими полосками мало что можно разглядеть, лишь смутные, неясные контуры. Судя по ощущениям, там сидят двое. Уже ждут. Сёстры Гисэки всегда вместе, совершенно неразлучны, и стараются не показывать своих лиц без веского повода, который находится крайне и крайне редко. Паранойя бывает нездоровой, но в условиях непрекращающейся (бескровной или кровной) борьбы мафиозных кланов она почти всегда оправдана. Я не дожидаюсь приветствий и приглашений, и делаю первый ход ещё до того, как занимаю подушку: - Что бы вы не предложили, у меня есть три условия: плата, будущее и безопасность. Если собеседник всё для себя уже определил, заранее расписал в красках предстоящий разговор, самое дело сбить с него спесь. Не хочу уступать ведущую роль. Вам нужен Деймос, а не наоборот. Одна из сестёр выпускает в потолок длинную струю дыма: - Какой догадливый мальчик. Самоуверенный мальчик. - Мы, вообще-то, пока не решили, подходишь ли ты нам, - присоединяется вторая. Голоса Гисэк похожи между собой, не отличить. Судя по всему, мне не удалось вывести их из себя. - Так решайте, - отрезаю я. Из-за завеси бамбука раздаётся полусвистящий звук курительной трубки и звук наливаемого в пиалку горячего плодового отвара. - Что для тебя война? – раздаётся внезапно на фоне этих умиротворяющих действий. - Лично для меня? Я никогда не участвовал в ней. Читать об этом или испытать самому – разные вещи. Они, должно быть, расценивают это как уход от ответа. И не ошибаются. - Достаточно почувствовать запах блюда, чтобы понять его вкус, - степенно возражают Гисэки. - Так и с войной - достаточно услышать её эхо. На ум настойчиво лезет та деревня, где на нас напали те ублюдошные таши. Как же легко мы вырезали их… И какой невосполнимый ущерб жителям они нанесли. - Что ж, тогда - нечто среднее между словом «абсурд» и «насилие». - Интересно... - тянут сестры, и белое курение взвивается вверх, словно там, на второй половине комнаты, дымит сопка дремлющего вулкана. - А в чём причины войны? - Жестокость, жажда власти или наживы - у всего этого один корень: невежество. Стороны слишком глупы, чтобы договорится. Разве мудрецы стали бы решать свои философские споры, побивая друг друга по спинам палками? Мудрецу разве нужно несколько кроватей для сна, если он вполне помещается на одной? Ему разве доставит удовольствие унижение других? - Ты из монастыря, и тебя растили, как монаха в его исконном смысле. Это заметно, - невидимая, но ощутимая улыбка. - А знаешь ли ты, кто начинает войны? Большую часть войн? Они имеют в виду явно не сан и не должность, это слишком очевидно. И не экономическую составляющую – про власть богачей известно и ребёнку. Ключ во второй части вопроса: намёк на то, что весь класс власть имущих и богатых делится на некую «большую» часть и «меньшую». Кого очень мало наверху? Абири и Мати Моки, работающие на заклинательном заводе, рассказывали мне, что рядовыми прядильщицами работают в основном женщины, а в начальники в основном берут мужчин. Вот как. Мафиози по правде хотят, чтобы я это озвучил? Правильно ли я их понял? Им может не понравится ответ. - Статистически наиболее вероятно, что это будет кахири мужского пола, - буркаю я, и для успокоения нервов цопаю из ближайшей расписной мисочки бледно-оранжевое волокно темилки. - Неужели ты видишь здесь связь? - Вижу. А толку-то? Сопка вулкана, разместившаяся за ширмой, перестаёт курить столь усиленно. - Отряд с расширенным списком полномочий, - неожиданно официально и собранно по сравнению с прежним тоном, выдают Гисэки. – Ориентировочно пятнадцать кахири. Я успешно давлюсь темилкой. Скоро же они выносят вердикты. И на чём основанные? - Если тебе не будет хватать каких-то кадров со специфическими навыками, мы предоставим их. Саи-координаторы, связисты, лоа или пернатые… у нас они есть. Твой отряд будет направляться в точки на карте, которые мы укажем. Будет патрулировать, выслеживать разъезды и разведотряды противника, выполнять боевые задания и особые поручения по транспортировке секретной информации. В основном в тылу, за линией фронта и поблизости. В основных кампаниях участвовать тебя не придётся, для этого Танкред сотоварищи нанял достаточно пушечного мяса. - Расширенный список полномочий? Что это значит? - Право проводить военно-полевые суды. - Над кем? - Над противником, конечно же. А также над вооружёнными бандами, преступниками и дезертирами, которых всегда достаточно в их любимое военное время. Таш – это защитник своего нома, а не разоритель. И, согласись, глупо держать двух сайник в запасе, им надо приобретать опыт. То есть они понимают, что и на нашей стороне сражаются такие же головорезы, что и на противоположной, и разрешают их трогать? Меня терзает смутное подозрения. Однако прознать о происшествии в той деревне они никак бы не могли. Если им всё-таки известно, пока меня никто наказывать не собирается. - Всё это прекрасно, но есть несколько «но», - отмечаю я. – Первое, на счёт безопасности, пусть и относительной, выполнено. Второе: все мои подопечные, которые окажутся в отряде, должны получить квоты на хорошие рабочие места и рекомендации лично от управителя Ар-Асеже. После этой кампании им неплохо бы заиметь нормальное будущее, а в нынешнем положении я не могу его им дать, потому что сам... сами понимаете где. - Какой прозорливый мальчик нам попался, Роза. - Да, своего не упустит, - вышедшая из состояния официоза Роза снова наливает себе отвару. - Его дети талантливы… - Нет смысла отказывать… - Согласна. Их совместная речь напоминает струи реки, которые вливаются друг в друга, сливаются, дополняют, но при этом не смешиваются окончательно. - А что же за третий пункт ты приберёг напоследок, хэми Дей? – не ожидая подвоха, спрашивают они. - Я хочу поговорить с Шохонг. По воцарившейся тишине, по замершим сёстрам я понимаю, что всё это время комната-таки была наполнена посторонними звуками. А сейчас даже дыхания не слышно. Мне хочется смять хрупкую бамбуковую преграду, как крылья бабочки, чтобы увидеть выражение, что невольно проявилось на их лицах. Из меня очень плохой шпион, видят боги. - С Шохо-о-онг… - тянут они. Не задумчиво и вовсе не изумлённо. Так вечный, бесстрастный горный ветер проходит сквозь расщелину в породе, играя тихими потусторонними звуками. Им ничего не стоит обронить, что они впервые слышат это имя. И у меня не будет повода возразить. Дым, поднимающийся над ширмой, загадочным образом меняет цвет на розовый. Спустя секунду я понимаю, что это сработал магический передатчик, отправляя сообщение на другой конец длинной ветви заклинания. Обратный сигнал приходит очень быстро, обозначивая себя очередным розовым миганием. Ну же, что там? Шевеление, скрип кожаной подушки, из кувшина выливаются последние капли, разбиваясь о дно чашки. Гаснет огонь в трубке. - Она не ведёт беседы с мерзавцами и глупцами. А тем более с такими, как ты, - бросают, точно гнилой кусок мяса бродячему зверьку. Их тон столько разительно поменялся! А чего я, собственно, ожидал? Я осознаю, что стою на ногах, лаковый столик перевёрнут, из расколотой миски на пол рассыпались сухофрукты, в груди речными валунами перекатывает громкое рычание. - И этому самому мерзавцу вы доверяете отряд, который должен стать чуть ли не вашей личной гвардией?! И согласны тратить на это немалые деньги?! Я порву на клочки эту идиотскую занавеску с безвкусным давадой, я сдёрну пыльные шторы вместе с гардинами, разнесу по черепкам и ниткам этот неуместный уют! Пусть куски обоев запляшут в пламени светильников, засбоивших от обновлённого, пропитанного кровью прото-хитина, а талслу расщепят паркет на дохлые лучины. И этого будет мало! В ушах шумит штормовой океан, мои голые нервы прижигают раскалённые угли. Удержаться от действий практически невозможно, я вот-вот взорвусь и забрызгаю своими внутренностями комнату. Они не знают! Они не предчувствуют! Они думают, это от досужего любопытства зарвавшегося щенка! О, Святой Аохиджи! Не в состоянии быстро справится с завязками, безжалостным телекинезом разрываю свой тканный пояс в лоскуты, также достаётся тунике, и пучки собственной шерсти на талии случайно выдёргиваю тоже. Дрожащими пальцами я вылавливаю из ошмётков крохотную деревянную коробочку. Щедрым грохочущим пинком переворачиваю побитый столик обратно, хлопаю об него рукой со всей дури, припечатывая коробку с единственным чёртовым волосом, и утробно рычу от ярости: - Тогда передайте ей это! Выскакиваю, ручка двери смачно стукается об стену коридора снаружи, заставляя куски разбитой штукатурки прыснуть блохами в разные стороны. Ширма так и остаётся висеть на месте. *** Мне не хватает опытных саев-координаторов для Уирко и Саа. Эту роль выполнял я, раздавая параметры и указания, но доплетать и направлять магические конструкции я не мог. Потому Гисэки прислали неделю назад Брасику и Мускари, двух юных мрачных хади вида чёрных песчанок. Им не больше двадцати лет. Сегодня их длинные прямые гривы разделены традиционным пробором посередине и заплетены в четыре затылочные косы. На девушках одинаковые строгие платья, не уступающие в черноте меху, с воротником под горло, с длинными рукавами, а подол обрезан косо, а-ля юба. Не близняшки, хоть и глядят на меня тоже одинаково – с сумрачным безразличием одарённых и замкнутых подростков. Жасмин и Роза, Брасика и Мускари. Пары, названия цветов. Стильно. Обычно так звучат ненастоящие имена, которые принимаются согласно какому-нибудь мафиозному кодексу или традиции. Как я даю имена своим прототипам Нарли-Сенни. Песчанки чуть наклоняют головы в формальном приветствии, не вымолвив ни слова. Я киваю в ответ. Излишнее дружелюбие тут ни к чему – скорее, стану выглядеть в их глазах беспечным идиотом. Они слезают с тарок и присаживаются ожидать на ящики у внешней стены деревянного цеха, где обитаем мы и Изабелла. Нам повезло, что в городе нашлось пустующее здание со скруглёнными углами. При такой концентрации рассеивающейся шайе в прямоугольных строениях делать нечего, если только не хочешь, чтобы тебя дёргало, как электричеством. Кэнги прибывает последним (или последней), так как полёты над Ар-Асеже запрещены, а тарок пернатые не используют, только в критических случаях. Из-за должности «наблюдатель-разведчик», указанной в документах, к кречету положено обращаться в мужском роде. То, что существует слово «наблюдательница-разведчица», его не волнует. Не спрашивай, «он» это или «она» на самом деле, если не хочешь получить клювом в глаз. За такой вопрос, честно, я бы тоже врезал от души. Теперь все в сборе. Клекочут в возбуждении разномастные и разновеликие тарки, предчувствуя бег среди диких лугов и лесов, вкусные травы на обед, беспрецедентную возможность на ходу поймать и сожрать стрекозу... Больше никаких сараев и стойл, свобода омрачена лишь необходимостью нести на себе тяжесть всадника и поклажи. А наша свобода отягчена вероятностью умереть от шального заклинания и рубящего в шею. Первая неделя Первоцвета 4036 года от прихода Вахравы. Воины – Наала, Хутарг и Ансельм, сайники – Саа и Уиррен, сай-таши - Лоуренс, Майла, Нельг и Морис, саи-координаторы - Мускари и Брасика, воздушная разведка – Кэнги, шемы - Лалута и я. Четырнадцать кахири. Карательный отряд Ар-Асежской метрополии. Позывные – Наксатра.