Ведь нет защитников тебе

*** Мне снилась погоня, под ногами - коренья тропических деревьев, словно застывшие выступающие вены земли. Пыльца и капли нектара пахучих, ярко-алых эпифитов окропляли растрёпанные космы… Синекожая скачет и петляет, и рот её застыл в напряжённом, раздражённом оскале. На поясе – связка сушёных посмертных голов, запястья увешаны браслетами, свитыми из волос тысячи человек. Выстрел из глубин леса, пышет жаром в спину. Прыжок с закрытыми глазами, на выдохе. Последствия атаки - туннель, обрамлённый срезанной растительностью. Луч силы был столь прям, что они не загорелись, лишь некоторые из них замерли в неустойчивом равновесии и после повалились внутрь. Кричат животные, птицы и насекомые. Маленькая женщина бежит, не щадя убывающих ресурсов. Трубчатые лёгкие, пронзающие всё её тело в точности как кровеносная система, вдыхают влагу, сладость цветов и страх, разлитый в воздухе. Внезапно джунгли обрываются вырубкой. Огромное голое место под новые сельскохозяйственные поля, с которого ещё не успели выкорчевать пни и убрать камни. Гигантская поляна упирается в невысокую каменную гряду - преграду из старой, потрескавшейся скалы. Рёбра ходят ходуном. Она останавливается у нагромождения седых камней, опирается руками о колени, опустив голову. Пара секунд, и снова встаёт прямо, развернувшись лицом к преследователям. Ослепительно-белый, толстый луч проходит чётко у неё над головой, с оглушительным раскатом грома врезаясь в древний камень. Но в поднятой до небес пыли не чувствуется жара, и нет сквозной оплавленной дыры в неколебимой горе. - Ха, значит сработает, раз это кто-то делал до меня, - шепчет синекожая иссушёнными, исцарапанными губами, и достаёт из-за пояса три предмета. Гребень, зеркало и лента. И, размахнувшись, кидает их вперёд, под неостановимую, грозную поступь приближающейся погони. И лента становится полноводной рекой; гребень превращается в прутья металлического, негнущегося, высоченного леса; а зеркало становится гигантской скалой, слепяще отражающей свет – острой на участках сколов и скользкой на прямых. Снова звук выстрелившего орудия, росблески в фиолете небес. Уже как будто далеко. - Старые боги до сих пор разрешают беглецам кидать предметы за спину, - произносит она, приподняв в вымученной ухмылке уголок рта. В небе разгорается кольцевая радуга. - Мы ещё не на мосту, детка, мы ещё не на мосту… *** Спорят охранники внизу, в потёмках - кто-то постучал в ворота. Интонации разговора мне не нравятся. Подняться с лежанки подобно подвигу. Спуститься во внутренний двор, раздвинуть сонные спины злых ташей и отпереть наружную калитку – уже гораздо проще. - Саа, что случилось? Горностай стоит, потупившись, опустив мордочку вниз. Молчит. Белый мех, будто фосфоресцирующий в темноте глубокой ночи, превращает его в печальное привидение. Сумка за плечами и сумка поменьше в руках. - Проходи, - вздыхаю я. Огромный камин ещё теплится, в недрах зала мне хромированно подмигивает Кларисса. Саа робко складывает свои вещи к скопищу коробок с использованными и перегоревшими деталями. - На тебе лица нет. Ты не пришёл сегодня на тест и вообще не отзывался. Раздевайся, садись у огня и рассказывай. Он слушается, периодически хлюпая носом, словно недавно плакал, руки подрагивают от раздирающих его эмоций. Я оборачиваю горностая нагретым одеялом. Он изворачивается и обнимает меня, прижимаясь к груди. - Дядя запретил мне сюда приходить. Он не хотел, чтобы я с тобою связывался. Пригрозил, что лишит меня наследства и средств к существованию, если я вздумаю ослушаться. И я… ослушался. Успокаиваю его, поглаживая макушку, затылок, напряжённую спину. - Теперь он не примет меня обратно, - жмётся он ещё ближе. - Я собрал вещи и ушёл навсегда. Без оплаты меня выставят из хамру… Идти мне некуда, я ничего не умею и совсем не ориентируюсь в этом мире. Выходит, я перепоручаю себя тебе. Мне стыдно и жутко, я ощущаю себя настоящим эгоистом… Ставить тебя перед фактом: заботься обо мне, как заботишься о прочих своих учениках. - Договорились... Саа всхлипывает и, не в силах больше сдерживаться, разражается тихими рыданиями. *** Идут бои за арену. Вооружённые столкновения давно уже перекинулись со столицы на предместья и затронули другие крупные города. Волнения распространяются, как круги на воде от брошенного камня. Мои руки пахнут кровью: всё вокруг пахнет кровью и влажными бинтами из ветоши. Те времена, когда мы целый день могли возиться с несколькими подопытными, вспоминаются как беззаботные каникулы. Два подводящих энергетических контура на голой шайе. Поляризующие устья приходится менять после часа непрерывной работы, а роль фокусирующих устройств пока выполняют Нельг и Морис. Посменно, так же, как и живые источники магии Уирко и Саа. У меня нет телекинеза, и полноценно управлять всеми системами и манипуляторами может лишь Лалута с её щупами. Но единственный, кто пока может контролировать Клариссу и понимать её ненастроенный, неотточенный разум – это я. Тесты, марки, снова тесты. Воздействия – сильные или слабые, рассеянный и направленные – и их последствия. На здоровых и на кахири с психическими расстройствами, либо с изменениями в коре головного мозга. Оцениваю смертность, благоприятные и негативные изменения, долгосрочные и краткосрочные – всё, что может помочь скорректировать лучи центрального солиона и сформировать безопасные программы. И… опасные программы вмешательства. За три месяца было протестировано: здоровых кахири – пятьдесят пять; психически больных – девяносто шесть, из них больных с физическими поражениями мозга – тридцать один. При интенсивном или глубинном вмешательстве Клариссы 87% операций над сумасшедшими заканчивались смертью реципиента, в остальных случаях симптомы (и иногда причины) удавалось устранить. Когда подобные эксперименты проводились над здоровыми – диссоциация памяти, перенос участков воспоминаний, добавление новых и стирание старых – сначала наблюдался кратковременный шоковый эффект (скоропостижная смерть наступала лишь у одного из десяти). А по прошествии периода ремиссии, длящемся от нескольких недель до месяца, психических расстройств удавалось избежать лишь сорока процентам. К четвёртому месяцу были составлены примерные таблицы воздействий, окончательно разработаны пользовательские режимы с шаблонами и выставлены ограничения в них. Придуманы и установлены стопоры на солионах, а также умягчители на игольчатых излучателях Дочери. Эффективность выросла, а смертность всё-таки уменьшилась. Стёкла цеха уже не дрожат от сотрясений земли. Они растрескались, выпали, или были выбиты взрывной волной. После защиту на здание устанавливали заново самые лучшие саи Танкреда, на семь слоёв, но новых стёкол никто не собирался покупать. Гремит, свистит, пылает совсем близко, в нашем предместье. Столкновение в нескольких столбах отсюда. Первого раненого приносят на закорках спустя два часа. - Обычных мы не разрешаем складывать у нас во дворе, тут не госпиталь, - строго отчитывает Ерден, давая знак охранникам вытолкать их вон. – Мы принимаем только по башке стукнутых. Лапы не отпиливаем, кишки не зашиваем, а царапины сами подлатаете! Сейчас подавляющее большинство тех, кто попадает в Клариссу, имеют повреждения ментального тела и магические поражения нейронных структур. Иногда попадаются с закрытыми или открытыми черепно-мозговыми травмами, но Кларисса им не помощник. А наша лечебная магия не столь эффективна, как хотелось бы. Ломать – не строить. Дьявольски сложно лечить тяжёлые травмы, а уж за фатальные случаи и браться не стоит. В итоге комплекс забит едва шевелящимися кахири и следящими за ними товарищами. Представители обеих сторон конфликта. Они гавкают друг на друга, но авторитет места вынуждает их устраивать резню за этими стенами, а не в. Или мои громкие угрозы вынуждают. Я не отказываюсь, потому что раненые дают очень много разнообразного, реального материала. И Лалута учится на нём вместе со мной - вскрывать, вырезать поражённые участки и сшивать вёндхо обратно. Когда на небе всходят две невидимые луны, к воротам подъезжает телега-труповозка, и молчаливые кахири сгружают на неё тела своих бывших товарищей. - Как ты и хотела, мир горит и разваливается, - обращаюсь я к Лалуте, сидящей рядом со мной на пологом черепичном скате. - Тебя это не слишком радует, но я всё же спрошу: ты довольна? - Я недовольная тем, что он слишком долго корчится, - бурчит лисица. – И, скорее всего, выживет. Это ни черта не благословенный апокалипсис, это очередная дохлая войнушка власть имущих. Всех покойников погрузили, кучер прикрикивает на задремавших облезлых тарок, и телега трогается, подскакивая на ухабах. - Может быть, завтра? – негромко спрашиваю я. - Ты готова? - А ты? – лисица возвращает обратно в корзинку так и не надкушенную рыбную лепёшку. Как она не сорвалась на спиртное при сложившихся обстоятельствах – одним богам известно. - Кое-какие вещи надо просто перетерпеть, чтобы жить дальше. - Ты сможешь направлять меня, если что-то пойдёт не так? - Только когда буду в сознании. - Ты сильно рискуешь. - Нельзя тянуть дальше. Скоро корка схватится настолько, что скрытая под ней активная ткань онемеет навсегда. И мои талслу не восстановятся никогда. Я вкладываю свою жизнь в её руки, и в неверные солионы собственной машины. Лисица поднимает нос к усыпанному звёздами небесному своду, вечному и бесстрастному. Да - кое-какие вещи надо просто совершить, чтобы жили окружающие. Те, без кого не можешь. Вздыхает: - И ведь не бухнёшь для храбрости… Операция, которая решит мою судьбу и жизнь. Я не знаю, сможет ли мне помочь Святой Аохиджи, даже если моя молитва достигнет его мёртвых ушей. *** На широкие запястья накинуты тугие петли нейлоновых ремешков. Руки задраны над головой и натягивают прочные верёвки, затейливо обмотанные вокруг прутьев кровати. - Чем сильнее ты тянешь, тем больнее, - предупреждаю я. - Как будто я не знаю… - шипит Танкред. Сквозь меланин синяки проступают плохо. На мне же их прекрасно видно. - А как же я потрогаю тебя? Я хочу. - Не потрогаешь. Я завожу руку назад и больно щипаю его за мошонку. Возмущённо вскрик. Его член стоит, согревая жаром мои ягодицы. Ему нужна разрядка, мне нужна разрядка – ничего более. Всё просто и безыскусно, но мне приходится пользоваться кремом-«хамелеоном». Наносить его на лицо, шею и, желательно, на торс. Размашистый красноватый след от попадания дикертанга выглядит совсем не сексуально. Такие бесконечные недостатки не простили бы девушке, и у меня чувство, будто я кого-то обманываю, занимаю не своё место. У меня нет только сисек, карро. Это достаточная причина? Я насаживаюсь на него столь яростно и сжимаю так сильно, что у него назавтра точно будет там всё болеть. Не считая царапин на шее, боках и груди. Удовлетворён он, и удовлетворён я. Под душем краска-хамелеон стекает под ноги вместе со смазкой и секретами нас обоих, смешавшимися вместе. - Снимаюсь в фильмах ужасов без грима, - неприветливо сообщаю я отражению в зеркале, прочёсывая волосы гребнем-сушилкой. Сказать по правде, все кахири, особенно городские, сейчас живут как в фильме ужасов, которому нет конца и края, и из которого не предвидится выхода. - Что, западный ном по-прежнему держит нейтралитет и отказывается принимать какую-либо сторону? – плюхаюсь я животом на вздыбленную кровать, тут же включая карманный терминал. Номаскус кивает. Он снова задумчив и отрешён. - Оксен Странник и Киера Вилоухая не присоединяются к тебе, но как ты можешь быть уверен, что они не поддерживают противника? Танкред вздыхает. Поглядывает на мои голые ягодицы, раздумывая, и в итоге оставляет лапы при себе. В данный момент мы уже не любовники. - Для них мы все – в некотором роде «неверные», нечистые. Слишком непорядочные, - объясняет он. - Если мой ном спокойно может объединиться в военный союз с северным, и Эйли с Аарой доблестно придут мне на помощь, как сейчас… то с этими товарищами, помешанными на чести, каши не сваришь. Южный ном они считают ещё более недостойным, чем все остальные. - Тогда почему этих варваров негласно поддержал Глава церкви Уссщеит? Когда все остальные главы сидят на жопе и ждут, пока воюющие стороны выдохнуться, чтобы без проблем пропихнуть своего в дуумвиры? - Откуда мне знать их религиозные интриги? – раздражённо передёргивает он могучими плечами. - Хочет вопреки своим коллегам совать деньги мятежникам – пусть суёт. Знаю только, что ни Шакур, ни Дессегул, эти тупые южане с отмороженными мозгами, совершенно не согласны с нашими кандидатами. Но чтобы из-за этого превратить столицу в поле боя… действительно, она грёбаные варвары. - И они не отступают, прикрываясь гражданскими, которых вооружили и отправили на баррикады. Мятежникам, волну которых возглавил южным ном, надо захватить арену, чтобы посвятить своего лидера в официальные правители. Объединённые силы восточного и северного нома удерживают эту часть Дитхизина, чтобы не дать врагам подобраться к сооружению и осуществить задуманное. И ещё приходится беспокоится, чтобы у них за спиной своего мальчика на арену втихушку не пропихнули ушлые церковники. А Главы в свою очередь следят за Танкредом сотоварищи, чтобы они не провели мимо очереди свою парочку на посвящение. Кризис власти. Все мечтают добраться до арены и не дают друг другу это сделать. Я откладываю терминал и ловлю блуждающий взгляд военного вождя. - Ты должен победить, Танкред, до того, как выдохнешься. Перед лицом Вахравы в ту ночь должны остаться двое твоих и один избранник монахов. По моим наблюдениям, тебе осталось недели три, прежде чем Синклит официально заявит, что все вы, дуумвиры, бесполезны и вредны для общества. С вашими монархическими замашками. Ты отлично понимаешь это, верно? Но стараешься не думать? Потому что ни один из методов разрешения конфликта его и союзников не устраивает. Тогда почему ты так на меня смотришь? Как на чёртового прорицателя? Будто действительно собрался слушать, будто готов услышать мои слова? Твёрдо и уверенно, почти с угрозой: - Выполни требования рабочих, Танкред. Заставь остальных выполнить. Что это в большей степени – жёсткий совет или приказ? Номаскус сглатывает и отводит взгляд. Нет, я не Шохонг, и не предсказываю будущее. И не такой продвинутый в политических вещах. - Ты согласился лечь ко мне в постель только затем, чтобы в итоге сказать это? – негромко произносит темнокожий. Он сомневается. - Народ, чьи интересы соблюдены, успокоится, а политические зачинщики и бандиты – нет. Оставшихся и повесишь, отделив зёрна от плевел. Посмотри, во что превратился Дитхизин. Ты хочешь таким же видеть Ар-Асеже? - Я не могу приказать владельцам заводов и мануфактур. У меня нет прямой власти. - Хочешь сказать, ни у кого нет такой власти? – вскидываюсь я. - Промышленники - цари и боги Вахравы, и никто им не указ? Пригрози прирезать всех, как человеческих свиней в собственных постелях, если не согласятся! Если боишься запятнать достоинство своих отрядов, то прикажи это сделать мне! Я выковыряю их из собственных домов-крепостей и разорву на мелкие кусочки вместе с ёбаной охраной! - Заставить силой? – уточняет он. - Когда этой силой ничего не добились восставшие? - Когда они поймут, что больше никто не станет их защищать, они начнут трястись за свои жизни больше, чем за туго набитые мошны. И ты прекрати трястить за свою мошну, которую эти твари наполняют. Не оскудеет. Я выжидаю, не возразит ли он что-нибудь, но номаскус молчит. - Позови их всех на совет, - в завершении добавляю я. - Собери всех в людском мире. И приставь дуло дикертанга к виску каждого, чтобы они подписали соответствующие документы, удовлетворяющие просьбы наёмных работников. Танкред вот-вот готов улыбнуться, смести из ума тревожные колебания, но я не понимаю смысла его будущей улыбки. Он давно хотел сделать так, как я предлагаю? Просто взять и разрубить гордиев узел? Раз и навсегда. - Я должен посовещаться с карро Аалой Безымянной и карро Эйли Половиной. Подчёркнуто официальный ответ, с положенными дворцовыми интонациями. Будто мои слова были поднесены ему в часы приёма на форменном бланке с вензелями… Будто он действительно воспринял их всерьёз. - Как твои талслу? - внезапно спрашивает он с лёгкой улыбкой, резко меняя тему. Или всё-таки не меняя? А если улыбается так, то точно ответ знает. - Хорошо. Заживают, - односложно отвечаю я. А кто бы любил такую тему разговора? - Их всех стесало, но нельзя сказать на берегу, какие из них в конце станут плотными. - Даже так? - насмешливо приподнимает брови номаскус. - Ха, это будет для них уроком. Не сомневаюсь, кто эти самые "они". Надеюсь, пользуясь своим положением карро, он как следует всыпет тем, кто оставил меня корчиться в мучениях. Не на том вы поспешили поставить крест, мастер Тайко. *** Спустя неделю после того разговора Майла Моки притаскивает ко мне в корпус молодого циветта. Хэми то хихикает, то с любопытством оглядывается по сторонам. Он бы сразу удрал в каком-нибудь замечательном направлении, если бы не удерживающая его за шкирку белка. С рождения дурак, но всё остальное, кроме головы, - здоровое и в хорошем состоянии. - Я лично выследила его, выкупила из родной деревни и привезла для тебя. Его зовут Юкосе Снежная завеса. Не оплошай. Вот и пришло время. Поворотная точка моей жизни. Раньше я так стремился к ней, пылал и мечтал, а теперь она навалилась на меня тяжкой ношей. От былого воодушевления и целеустремлённости не осталось и следа. Потому что я понимаю: если потерплю неудачу, это будет не рядовое «ну и ладно, нельзя так нельзя». Если что-то пойдёт не так, то погибнет не только тело хэми, но и все души Ансельма. Это будет конец. У меня только одна попытка. Сначала нужно выскрести мозг циветта от предыдущей информации, до самого донышка. До чистоты новорожденного. Затем выправить органическую причину нарушения функций (слава Аохиджи, это дефект развития, а не генетический). Физическими отклонениями и травмами мне приходилось заниматься, когда стали поступать раненые, но их повреждения занимали гораздо меньший объём и были гораздо проще. Кларисса должна нанести на каждую повреждённую клетку петлю исправляющего заклинания. И поэтапно, с соблюдением участков, записать на здоровую и чистую заготовку всё, что прежде хранилось в голове Ансельма. Надеюсь, дочь Эггерта справится с кропотливой работой такой высокой точности и, главное, объёма. Пока пациент не отключён от аппарата, исходное вёндхо не должно конфликтовать с кардинально изменившимся состоянием его мозга, с его изменившейся структурой. Но даже после отключения от аппарата, противоречия в записях информации между органическим мозгом и бесплотным вёндхо, вызывали ужасные последствия. Кахири сходили в ума, получали различные психические отклонения. Плоть и не плоть должна быть синхронизированна, самостоятельно она сделать этого не может. Вёндхо, вероятно, был уверен, что его привязали в другому кахири, и начинал резко деградировать, терять точки связи. Да так и зависал, полупривязанный к мозгу. Впрочем, иногда это можно было исправить, вернув всё, как было. Инерциальная способность вёндхо довольно велика. Завершающий этап: надо вынуть души хэми, проведя его через обряд клинической смерти, и привязать души моего наставника. У плана есть несколько крайне уязвимых точек. Связанных даже не с трудностью выполнения, а с моим полным незнанием. В церковной литературе левлитов ни одного конкретного слова об этом. Первый. Посредством чего я привяжу души? И к чему? К какому-то объекту внутри Юкосе, который они должны принять за своё? Допустим, вёндхо признает соответствие записанной информации. Но как заставить его прицепится намертво? Также допустим, кйонда опознает представителя того же вида. Но физически Ансельм и хэми очень различаются. Где её «якоря»? Атма. Вообще беда. Самое сложно. Даже если прикрепятся предыдущие, она преспокойно может улететь в небеса. Второе. То, что я оживлю – будет ли оно живо? Будет ли именно тем, кого я планировал увидеть снова? Обычные манипуляции не помогут. Даже люди не научились переносить искру жизни, так называемое настоящее сознание, из индивида - в «пустышку». Она оставалась в первом и не появлялась в последнем. Я перепишу память, но как я могу быть уверен, что тот, кто проснётся, сублимировав эти знания в себе, будет тем самым Ансельмом? Личность – это нагромождение нелепых случайностей. Откуда мне знать, что на этот раз они сложатся нужным образом? Искра жизни - якорь душ, суть-бог отдельно взятого существа... Где тебя отыскать? *** С прибытием Юкосе я перестаю принимать наркотики. Если я положусь на них, нырну поглубже для решения проблемы, то серьёзно рискую никогда не вынырнуть обратно. Всё меньше доставляют раненых, и Кларисса чаще стоит свободной. И, слава Восьми Великим, не показывается Танкред. Большую часть суток ничто не отвлекает меня от размышлений, а пунктуальная Тахира молча открывает и закрывает порталы в условленные часы. Кто такой Ансельм теперь? Кем он был последние несколько лет? Он был мной. В какой-то степени, он – часть моего организма. Он – солнце, которое я проглотил. Если разрезать мой живот, разве он не выйдет наружу? За что держатся во мне три его души? За живую плоть. Они стали считать её своей в момент заключения договора. Души даются кахири в момент рождения. Они не крепятся к сгустку крови или скоплению абстрактных клеток, как не упрашивай. Я не смогу перенести их через переливание крови или пересадку части тела, иначе бы множество медицинских операций приводили к весьма «весёлым» результатам. Также новые души не устремляются в опустевшее тело больного, когда саи продолжают поддерживать в нём физические процессы искусственно. Следовательно, вариант для «спускового крючка» всего один. Сам факт рождения. Как его сымитировать и обмануть богов? Сплошные вопросы и ни одного ответа. *** Которую ночь подряд мне является синекожая. Дерётся, прыгает по выступающим корням, со смехом сталкивает наблюдательные вышки в пропасть. Оставляет в пустой камере заключения четыре плевка по углам, чтобы они отвечали за неё врагам заготовленными фразами. И не ходит на мост. Потому что пока ей не больно. Но когда-нибудь станет. Вот она держит на раскрытой мозолистой ладони пригоршню мелких шариков и криво ухмыляется. Капельки крови расцветают на лбах краснокожих убийц. И больше нет этих мужчин в своих собственных головах. И тела, изменённые вирусом, уже иные, чужие - покрытые инеем синевы. Чудо, данное богами, или биологическое оружие, которое она вырастила в самой себе? Или она проглотила тысячу солнц, а потом выплюнула их наружу? Я – не она. Я не способен на чудеса и не являюсь оружием. Я лишь помню то, что когда-то видела эта женщина. *** Вначале экранчик диагноста показывает то, что внутри. Да, всё верно. Эта модель обладает расширенными возможностями и имеет практически все операционные программы, которые можно пожелать, вплоть до трепанации черепа. Есть у него и нужная мне функция. И соответствующий инструмент. Нужно только нажать кнопку и расслабиться на кушетке под обездвиживающей анестезией. Полая игла сама выбирает место прокола и делает его. Диагност вытирает кровь, брызгает какими-то своими растворами и прикрепляет кругляш автопластыря. И безоговорочно выдаёт мне на руки то, что я просил. Препарат в непрозрачной капсуле, смешанный машиной, обеспечивает необходимые температурные условия, насыщен питательными веществами и отлично защищает содержимое от воздействия окружающей среды. Надеюсь, от межмирового перехода защитит тоже. Наверное, я сумасшедший. Нет – точно. Но теперь мне хватит силы и количества талслу, чтобы это сделать. *** Ослепительные огни: белые, как полуденные облака, и голубые, как пламя в центре свечи. Магический свет начинает медленно гаснуть. Когда он перестаёт пробиваться даже сквозь закрытые веки, можно открывать глаза. Сверху нависает металло-стеклянная консоль устройства, очень похожего на изобретения лайвахири. Тело совсем не болит - отчего-то это кажется таким непривычным и примечательным... Ансельм садится на самой странной, узкой и гнутой лежанке из всех, что ему доводилось видеть прежде. Но когда он, свешивая ноги, машинально бросает взгляд вниз, то ужас окатывает его сердце ледяной волной. Эти ноги – не его. И руки, держащиеся за край, – не его. И всё остальное… И страшная пустота на месте знака Аохиджи. Он оглядывается почти в панике. Огромный пустой зал с арочным потолком. Запущенный и старый, побелка давно почернела от пыли и копоти. Через пустые рамы стрельчатых окон в обилии задувают сквозняки. А вот и он. Ждёт, усевшись на холщовой подушке посреди моря тёмно-зелёного шлифованного камня. Завернутый в синюю монашескую накидку, с чёрными лохмами и высунувшимися из широких рукавов худыми руками. Но это лицо, этот взгляд… Это не тот Дей, которого Ансельм помнит. Смутное внутреннее ощущение того, что с момента последнего их разговора прошло много лет, находит себе подтверждение. Ему кажется, что он всего лишь долго спал, а не был мёртв, раз чувствовал это уходящее время. Но он отлично помнил, как заглянул за порог смерти. Очнуться в новом теле… Разве не одни боги способны на такое? Может, и способны, но никогда этого не совершали. - Это сделал ты? – нарушает тишину Ансельм. Несвой голос, вырывающийся из горла, пугает. Надо привыкать. Он никогда больше не услышит собственный, данный с рождения. - Я обещал. И я выполнил. Тембр… тембр его. Неуловимо поменявшийся, но спутать невозможно. - Как? Это не по силам даже самым одарённым кахири… Это божественное вмешательство, благословение, данное свыше? Гиена улыбается почти незаметно, одними глазами. Циветт чувствует эту улыбку, точно тонкой кожей ушей – рассеянный и неяркий утренний свет. Дей склоняет голову набок, снимает траурное колечко и сминает его в пальцах. Потускневший комочек металла звенит и подпрыгивает, брошенный на пол. - Это важно? - Конечно. Если ты… воскрешаешь мёртвых, то представляешь, сколько желающих выстроится в очередь? И не все будут настроены на то, чтобы смиренно просить тебя подарить новую жизнь. Скорее, они заточат тебя в высокой башне и будут заставлять. Ну вот. Он беспокоится не о цене, которую пришлось заплатить за его возрождение (а она была велика и крайне кровава). Он думает о своём наивном ученике, который явно не понимает до конца, что наделал. Какие фундаментальные законы нарушил, обратил их в пыль… Залез в дебри, не предназначенные для смертных существ. - Об этом никто не должен узнать, - произносит Дей. Всё же думает об осторожности… - Я скажу всем, что мне повезло вправить мозги бедному дурачку, и благодаря той же удаче удалось запихнуть в него определённые отрезки знаний и памяти. Скажу, что такое повторить у меня не получится, это один шанс на миллиард. Потому что ты был особенным. Пауза. Что в его закутанной от сквозняков фигуре? Усталость? Отчего он не подходит ближе? - Тебе нельзя вспоминать свою прошлую жизнь, друзей и знакомых. Но ты не обязан помнить тех, с кем жил этот мальчик. Единственное – он, наверное, не забыл бы своё имя. - Я понимаю. Циветт испытывает некоторую слабость, но пытается встать. Мышцы слушаются, и голых ступней касается холод гладкого пола. Теперь он может различить. Дей смотрит так, будто мыслей у него не осталось. Это не бессмысленность во взгляде, и не опустошение. Это невозможность расслабится после длительного запредельного напряжения. Точно двигатель работает на холостых оборотах. Мясо в мясорубке кончилось, а ручка всё ещё вращается, бесцельно и неостановимо. Шем просто смотрит, как Ансельм встаёт и идёт к нему. Не амбиции. Не научные домыслы и не жажда бессмертия для самого себя. Деймос просто сделал то, что обещал. До него, находящегося в каком-то подобии нездорового транса, ещё не доходит: он исполнил мечту, сбросил непреходящую тяжесть. Наконец достиг цели, путь к которой был долог и непрост. «Где ты побывал? Что ты видел? Та подземная тьма, что я разгонял вокруг, не навредила ли тебе? Смог ли я обмануть те Нарли-Сенни, что изучающе пялились на меня остекленевшими древними буркалами?» Ансельм гладит своего повзрослевшего ученика по голове, зарываясь непривычно узкой лапой в запутанную гриву, а Дей закрывает глаза. Циветт опускается перед ним, запускает руки под складки плаща и притягивает к себе за напрягшуюся талию. - Расслабься… - шепчет он в проколотое ухо. - Теперь ты свободен. Можно остановиться. *** Улицы Дитхизина. Осенние. Притихшие. Щербины и подпалины на кирпиче и крашеном дереве фасадов. Следы потушенных пожарищ, торчат кровельные балки – как чёрные хребтины наземных китов. Мусор, в гнусном изобилии покрывающий продырявленные тротуары и проезды. Забитые сточные канавы, всепроникающий запах чего-то разлагающегося. Но везде я замечаю группы кахири, без устали разгребающие завалы, расчищающие переулки перед своими домами, заполняющие камнями и песком пробоины в мостовых. Вижу оборванных ребятишек, радостно жгущих сметённые мусорные кучи. Несмотря на разруху, город улыбается. Измученно и редкозубо. С надеждой о будущем. В нём опять кипит работа. Мануфактуры, мастерские и заводы восстанавливаются после погромов, запускают вставшие механизмы. Звенят женские и детские голоса. На верёвках, протянутых из окна в окно, развевается выстиранное бельё. Вдовы и вдовцы наводняют площадь перед центральным храмом, с поклонами и плачем обливают ноги статуям Левлита корурумным маслом. Нас восемь. Этим ранним утром мы идём к Арене вместе с прочими любопытными, чтобы увидеть выход претендентов на место дуумвира Восточного нома, что провели ночь перед испытующим ликом Вахравы. Узнать одними из первых, на кого она указала. На площади, оцепленной городскими ташами, стоят паланкины Глав конфессий, дуумвиров и прочих аристократов. Неизвестно, где в этой мешанине может находиться Танкред. За выставленным ограждением толпится немного простого народа: событие не предавалось огласке (сказать по правде – держалось в тайне), и кишкидавящей толкучки не наблюдается. Золотые створки ворот медленно раздвигаются в стороны, толстые цепи прокручиваются через блоки, наматываются на деревянные бобины. Все затаивают дыхание. Первым, согнувшись, выходит служитель Арены, рассыпает перед собой белый песок из бронзовой ступки. Они появляются одновременно все трое, плечом к плечу. Точнее, они выбредают из ворот, пошатываясь и цепко держась друг за друга. Головы их опущены. Доспехи сай-ташей измяты и порублены, словно их грыз давада, но крови нигде не видно. У хади подпалены усы и иссечены чем-то уши, у хэми ободранный кончик хвоста светится заклинанием, употребляемым при переломах. Самый младший, представитель Синклита, ещё не пришёл в себя от шока, и безумным, испуганным взглядом мечется то по лицам обступивших их кахири, то по земле под ногами. Он даже не пробует придерживать на плечах изорванную робу. У него поражения внутренние. На виселице, установленной на противоположной стороне площади, болтаются тела четырёх самых ярых зачинщиков мятежа. Один из них был кандидатом, которого поддерживали дуумвиры юга Дессегул, Шакур и Глава церкви уссщеитов. Белый песок всё сыпется. В нем нет традиционных цветов и знаков победы. Гомон площади быстро сменяется напряжённым молчанием. Его нарушают лишь шаркающие шаги отвергнутых претендентов, что с неизбывной печалью и болью покидают место решающей битвы. Сегодня Вахрава не выбрала никого. *** Мне исполняется пятнадцать. В середине месяца Сухолиста, после удачной демонстрации эффективности Клариссы всем желающим, мы этой же восьмёркой выдвигаемся в Ар-Асеже. Нужно наладить производство: поштучный выпуск дочерей Эггерта для нужд хамру, управ, крепостей и иных государственных учреждений. И, конечно, надо наладить отбор и обучение персонала. Я здорово урежу функции моих машин. Пользоваться всеми заложенными возможностями смогу только я. Или тот, кто будет разбираться в технологии не хуже и разгадает этот секрет, запрятанный в недрах кода и конструкции. Часть кода написана символами языка предков с использованием лайвахирской программной логики. А остальная часть - на языке давно вымершего народа из моих снов, подсказанных призраками. На беду тому, кто попытается вникнуть и расшифровать начинку Дочери, логика этих вымерших совсем не похожа на логику существ из плоти и крови. *** Я не знаю, сон это или нет. Я в угольно-чёрном, удивительно лёгком панцирном доспехе. Чрезвычайно сложные, нерациональные стыки и углы, но это определённо боевое облачение. Это часть меня? Часть моей кожи? На поясе висит булава из того же материала, а животное, подобного которому я никогда не видел, выполняет роль ездовой тарки. Оно тоже покрыто подвижными пластинами доспеха. Его мерная поступь слегка раскачивает меня в седле. Ровная грунтовая дорога, идущая через поле, накрыта сверху пустотой - подсвеченным для удобства космосом. Её серость резко прерывается переплетением тёмно-красных веток. Своей изогнутой массой они создают мост, соединяющий две части тверди. Узкий мост, перекинутый через бесконечную пропасть, наполненную кипящей чернотой. Зверь, понукаемый ездоком, ступает на шаткое, скрипнувшее под весом сооружение. Вдруг животное оступается, одна подкованная лапа ныряет вниз, меня дёргает в седле в сторону... Выравнивается. Делает два шага и оступается снова на гладкой алой коре. Середина моста. - Почему ты спотыкаешься? Ещё не родился тот, кто может убить меня. А если и родился, то не пришёл сюда. Внезапный, невероятно громкий в этой пустоте шорох, проникающий в самое сердце. Внизу, под мостом… А теперь - у опоры на том берегу. Я замираю, не в силах пошевелится – ни сбежать, ни кинуться вперёд с намерением проскочить мимо. Он встаёт во весь рост, закидывает на калину ногу, обутую в испачканный глиной сапог. Мужчина с тёмно-каштановыми волосами, забранными в тугой хвост на затылке. В нос бьёт непривычный запах. Это знаменитый человечий дух, который ни с чем не спутать? На поясе его кистень, а в руках… меч. - Не хвались, поганый выродок, - со злостью произносит человек. - Когда приходят чудовища, герои их останавливают. Сражённая этим мечом, полетит на землю тысяча твоих голов. А когда останется всего одна, я… Он берёт кистень. Деревянная, пропитанная потом рукоять через цепь связана с шипастым булатным шаром на конце. Дело не в рукояти. Дело не в гире. Человек многозначительно указывает лишь на цепь. Звенья её натянуты, скрежещут металлически друг о друга, будто булатный груз пытается разорвать их, но его попытки безуспешны и обречены на провал. Мужчина усмехается, чуть двигает кистью, и подкинутая ударная часть описывает круг. Но разве это подвешенный кусок металла? Это голова висит на цепи! Это прикованное железом разумное существо. Я просыпаюсь от собственного крика. Под боком вскидывается Мерл, с другой стороны сонно поднимает голову Морис. - Посмотри в окошко, и кошмар тут же вылетит, - сипя со сна, советует Нельг, как когда-то давно я советовал им. Шерсть влажная от пота. Я добираюсь до окна, прикладываю лоб к холодному квадратику стекла. А когда бросаю взгляд наружу, то вижу, как на далёком горизонте, скрытом пеленой ночи, расцветает и тут же гаснет яркое радужное кольцо. Гало. Переход. Я вскрикиваю снова. *** Белёсые, мятно-зелёные листы издалека кажутся подёрнутыми либо коротким белым пушком, либо паутиной. Воздух морозен и чист, словно в горах, без всякого запаха прелых листьев, дыма или хищников. Среди повсеместно облетевших или пёстрых лесов, поменявших свой летний окрас на осенний, стоит эта зачарованная голубоватая зелень. Не еловая. Лиственная. - Карзо-Тар… - медленно, будто размышляя, выговаривает человек со странным даже для лайвахири акцентом. Он повторяет слово несколько раз, на всяческие лады, пока не добивается верного произношения. Ещё час назад ветер, начинённый игольчатым сухим снегом, бился ему то в лицо, то в спину, то вбок, играл, будто котёнок, но ни разу не удалось ему сбить путника с ног, принудить остановиться и переждать раннюю метель. Он упрямо продолжал путь на широких лыжах, не обращая внимания на всё, что бы ни происходило вокруг, не проваливаясь в сугробы, в которые при ином раскладе погрузился бы по пояс. Какое-то животное, сделанное из металла и сшитое из кусков плоти других зверей, преградило ему путь, разбираемое любопытством. Человек, не раздумывая, снёс ему голову и на всякий случай разрубил пополам. В бархатно-чёрных глазах мужчины отразилась мгновенно промелькнувшая синяя плоскость заклинания. Но здесь, под плотно сомкнутыми кронами, нет ни этого злобного ветра, ни глубоких снежных наносов. Однако это не услужливые, плотно выросшие растения создают собой почти непроницаемую стену, нет, - человек видит магию, фиолетовым цветком вросшую в вечно бодрствующий лес по периметру. Карзо-Тар никогда не спит. Он смотрит и ждёт. Под ногами хрустят ветки, замороженные до ледяной хрупкости. Сюда не проникает снег, и взамен всё покрыто серебряной изморозью, напоминающей о том, что твориться извне. - Южнее экватора. Примерно на две трети. Фон магической радиации… - он разочарованно вздыхает. – Просто запределен. Акцент, превращающий общевахравский в нечто непонятное, с каждым сказанный словом различим всё меньше. Пятьдесят шагов в заколдованную безгласную глушь, в которой не слышно присутствия птиц и хоть кого-нибудь живого. Но заклинание на входе сработало, он специально не стал его игнорировать. А пока можно разместиться на поваленном старом дереве, снять поклажу и обледеневший верхний слой одежды. - Не самое подходящее место, чтобы пережидать буран. У парня неопределённого возраста, произнёсшего это, болезненно-белая кожа, будто выкрашенная краской. Но то, как явно на ней проступают ярко-синие венки, говорит об естественном происхождении цвета. Та же синева сквозит и в почти зажившей царапине на тыльной стороне ладони. И волосы белые, как снег. Он вооружён коротким мечом и деревянным щитом, за ним стоит ещё десятеро. - Юдеги. Синие люди, - говорит незнакомец. – В вас течёт не железная, а медная кровь. Он откидывает капюшон, отороченный выцветшим пятнистым мехом, показывая лицо. Прямые тёмно-каштановые волосы забраны в тугой хвост. - Я предлагаю вам свободу через войну, а взамен я возьму жизнь вашего верховного короля. Жизни всех королей, которые осмелятся помешать вашей свободе. Или как вы их называете… - он катает на языке непривычные звуки, выбирая произношение. - …дуумвиры? - Плевать на кахири, но заявляться сюда и угрожать расправой нашему избранному президенту – убирайся или мы убьём тебя! Прежде медлительные, заторможенные движения (даже моргания!) начальника пограничного отряда от скорости превращаются в размытые, невидимые обычным зрением последовательности действий. Клинок, направленный в грудь, возникает, будто из соткавшись из воздуха, вот-вот наколет на себя дерзкого пришельца. Темноволосый отбивает атаку металлическим наручным щитком, пропитанным магией. Лезвие отскакивает в сторону, а напавшего отбрасывает далеко назад и ударяет спиной о заиндевелый ствол. Несколько солдатов подбегают к нему, помогают подняться. Толпа соплеменников ощетинивается оружием. - Юдег накапливает, скручивает время в пружину, а затем отпускает её, заставляя распрямляться в бешеном темпе? - спокойно тянет чужеземец, закидывая ногу на ногу. - Занятно. - Кто ты такой? - Вы рассудительны, если решаете спросить, а не принимаетесь наудачу атаковать всем скопом. Я сейчас покажу. Фиолетовая пограничная завеса вокруг той части Карзо-тара, что ближе к ним, становится видимой всем. В ней - в роковом, неприступном, несломимом проклятии последних трёх сотен лет, образовывается здоровенная дыра. Будто кто-то разводит фиолетовые портьеры в стороны. И пробоина начинает стремительно увеличиваться, пока не охватывает огромную часть периметра до самого верха. Теперь она способна впустить беснующуюся снаружи пургу и законы наружной природы, и потому останавливает рост. В запретный лес врывается яростная зимняя стужа, первая в этом году, но желающая до кости вонзить в плоть земли своих ледяные зубы. Мятно-зелёные кроны, которых касается её дыхание, опадают мгновенно. Плотный дождь из листьев обрушивается на головы завопивших от ужаса юдегов, злобный ветер накидывается на них, крадя всё тепло из-под лёгких одежд, принуждая пограничных воинов упасть и сбиться в кучу. Снежная позёмка, переваливаясь через неровности почвы и корневища, щупальцами проползает по сжавшемуся дёрну, наметается в зачатки сугробов в удобных местах и впадинах. - Остановись! – срывая голос и перекрикивая шум стонущих деревьев, взывает главный юдег. Бархатно-чёрный взгляд падает на жалко выглядящих, замерзающих аборигенов, охваченных суеверным страхом. Решает, что эффект произведён достаточный. Прорыв в пелене древнего заклинания начинает зарастать, тесня порывы зимы и ураганные ветры, отсекая холод. Маг запечатывает границу, как прежде. Принесённый снег остаётся лежать кое-где, подтверждая, что это была не дешёвая иллюзия. Кто-то из синих людей плачет навзрыд, упав на колени и комкая в кулаках ещё живые, обречённые на погибель листья. Темноволосый вскидывает руку невысоко, выпуская никому не известную мощь, и вихрь, состоящий из листьев, поднимается над землёй. Он возвращает единственную одежду деревьев на место, прикрепляет обратно стык в стык, клетка в клетку. Это шокирует юдегов гораздо больше, чем любая демонстрация силы. Они низко склоняют головы, так и не решаясь подняться с земли. - Люди не умеют колдовать в мире кахири… - бормочет предводитель изменившимся голосом. - А я и не человек. - Гретсен… - начинают шептаться юдеги между собой. - Так произносится «не-человек» на вашем родном языке? Отлично. Отныне Гретсен – моё новое имя. Поднимается с поваленного дерева, закидывает рюкзак на плечо. Медлит. Ковыряет разок почву носком сапога. - Кто это под моими ногами? – спрашивает он. - Это божество по имени Вахрава. - Значит, провалилось под мост первым. Всё забавнее и забавнее. Однако глаза у него - не как у человека, собравшегося повеселиться. Они глубже, горячее и страшнее, чем кипящая чернота, заполняющая пропасть между теми двумя кусками тверди.