Ведь нет защитников тебе

Розоцвет, середина лета 4036 года. Западная граница Шилувамского конгломерата. В головах попавших в плен воинов и магов я читал осколки информации. Крупицы разрозненных слухов и окольных фактов о том, что происходит в Карзо-таре и его окрестностях. Всё сливалось в единую, мутную и пугающую картину, в беспокойный поток, лишь подтверждающий мои опасения. Я искал слепыми глазами - искал того, кто прячется до поры до времени на краю радуги. Я никому не сообщал об этой болезненной жажде выпутаться из пучины неопределенности, понять, чего мне стоит или не стоит опасаться. И не сошел ли я с ума. Я чувствовал – это он. Я знал – это он. Чудо. Чудеса следуют за ним по пятам, напоминая мне… Он снял вековое заклятие, предположительно считающееся творением Вахравы. Никто прежде не мог никак подступиться и понять, что за странная магия сковывает этот лес. А следующим шагом он отобрал земли прикарзотарского округа у предыдущих владельцев. И это ещё не всё… Все силы южного нома брошены на войну с Тройственный союзом, но даже с учётом этого – у пришлого человека не было армии. Откуда взяться воинам среди забитых, полуголодных, вымирающих юдегов? Как? Как он это сделал? Также мне неизвестно, что сделали сёстры Гисэки с тем необычным волосом, что я оставил. Выбросили? Изучили? Ничего не поняли и не удивились, не испытали этого отвратительного чувства давящей на плечи судьбы? Нет, конечно же нет. Он предназначается не для них. Он пройдёт мимо и не заметит. Возможно, он пройдёт легкой походкой и мимо меня. И единственное, что отличает меня от остальных – то, что я могу его почуять и увидеть. Различить. Идентифицировать. Понять, что он не отсюда, кем бы ни притворялся. Я теперь понимаю, как это – когда по-особому пахнет чужеродно-человечьим духом. Гретсен. Гретсен Межмир. Знает ли пришедший через гало о моём существовании? Не определить… Но пока он в лесистых районах юга ведёт одному ему понятную игру. И там он достаточно долго, чтобы я смог убедить себя в том, что не являюсь объектом его поисков. Но даже если ищет! Меня вооружает знание об его существовании. У меня есть время, чтобы подготовиться если не физически, то морально. Враг из плоти и крови, и, наверное, рано или поздно мы столкнемся лицом к лицу. А там уже - одни боги знают, стану ли я одним из сонма призраков, что обожают то пугать, то помогать мне. Но рассудком я понимаю, что самое лучшее - не дразнить даваду и не встречаться с этим странным человеком вовсе. С ним лучше вообще никому не встречаться. *** Хлопают на ночном ветру полы низкого шатра. Неровный ритм. Долгожданная прохлада после удушающей жары раскалённого редколесного плато, по которому стелется узкий тракт. Прозвучавшая фраза выдёргивает меня из извивающегося клубка ни к чему не приводящих, навязчивых мыслей: - Дей. Кэнги вернулся. Нельг едва прикасается к трепещущей ткани шатра и тут же исчезает в темноте. В лагере тихо, не зажжены ни светильники, ни костры. Мы слишком близко к противнику. Ни звука. Нельг с Морисом придется ненадолго оставить свои песни и музыкальные изыски. Ни единой световой точки, чтобы нас нельзя было разглядеть с воздуха летучим разведчикам. Кэнги просовывает бронзовый клюв в шатёр. Моргает, оглядываясь. - Не наступи, - предупреждаю я до того, как он нацеливается опустить трёхпалую лапу на расстеленное на земле полотнище. Проекционные заклинания по углам включены. Официальная голографическая карта ближайшей окрестностей слабо светится, бросая на волнующиеся стенки подвижные тени. Горы, холмы, овраги, впадины, деревни и дороги, точки расположения отрядов кахири и следов их перемещения, границы нестабильной линии фронта – всё призрачно мерцает условными цветами, будто на карнавале с того света. Так сияют души, упавшие в мир Девы-Смерти. - Я нашшшёл разъезд, - деловито наклонив голову, сообщает разведчик. Он вытягивает шею и касается карты клювом. На этом месте зажигается алая точка. До нашей точки, горящей жёлтым, четыре столба. У Кэнги характерный акцент, свойственный в основном закрытым племенам пернатых. Шипящие он тянет на выдохе, с приглушенным свистом, и не упускает возможности пророкотать подходящими для этого согласными. Иногда он неправильно согласовывает слова. Шлем с набором магических линз он снял заранее, откинув на грудь, а перья на голове и шее до сих пор примяты следами от врезавшихся ремешков. - Они иссспользовали светомаскировку, но один из них курррит. Промашка… И тогда я пригляделссся. Линза магии в очках увидела небольшое пятно заклинания, а линза тепла – кусочки кахирского и тарочьего тепла в лиссстве. Это разведотррряд, состоящщщий из десяти-двадцати легковооружённых ташей и сай-ташей. Все верховые. - Молодец. Как близко ты подлетал к ним? - Пол-ссстолба, - очерчивает он кончиками маховых перьев границу подлёта, снова наклоняясь к карте. - Не увидели и не услышшшали. Мои крылья мягки, а тени на земле не было. Встррречных птиц я не видел. - А должен был бы… Будем считать, что вы разминулись. Ладно… - вздыхаю я и возвращаюсь к карте, обрисовывая когтём пути. - Они могли подойти только по этой дороге. Нельзя сделать крюк сюда из тыла, потому что мы бы их сразу заметили. А если бы они двигали по бездорожью - вот здесь - то так быстро бы тут не оказались. - Тррри деревни в половине дня пути, - констатирует Кэнги. - Не обнаррружив противника в окрестных лесах, они проверят их в качестве мессст базирования. - Верно. И куда они решат двинуть сначала, неизвестно. Значит, нам придётся действовать наугад. - Как всссегда, хэми Дей… - философски задрав клюв, подмечает Кэнги. И тут же, моргнув и словно проснувшись, добавляет совершенно бытовое и не связанное логически с предыдущим разговором: - Пойду поем. Разворачивается на босой пятке и уходит. И вот зачем обязательно надо было меня в это посвящать? Спросить бы Лалуту, может, у птиц так принято прощаться или заканчивать беседы. Разговоры с ними в большинстве случаев оставляют в моей голове одну мысль: и что это было? Бросаю взгляд на карту. Уже в тысячный раз за сегодняшний вечер, наверное. Надо звать Майлу. Она лучше всех знает эту территорию, и не теоретически, а сугубо практически. Она проложит маршрут и посоветует, где лучше поставить часовых, а где встать основным отрядом. Если подсчитать, то прошло уже почти пять месяцев. Пять месяцев нашей морально выматывающей службы и пять месяцев военных действий между враждующими сторонами. За это время Четырехглав и Тройственный союз перестали соответствовать своим названиям. Теперь в войну в той или иной степени втянуты все дуумвиры Вахравы и все конфессии, кроме, конечно, чарлаинов и коумитов. Первые – по праву бесправия, как бы странно это не звучало, вторые – по праву святости и безденежья. Конфликт и не думает успокаиваться и решаться, ничего не идет на спад. По старой доброй традиции кахири, лето – самая пора сражений. Только сумасшедшие воюют в зимний сезон, и посему до месяца Дождей каждая сторона хочет все завершить, закончить, как можно лучше. Побольше награбить, закрепиться в отвоеванных крепостях и городах до весны. А там, глядишь, стороны смиряться с потерями, придумают бескровное решение, и не будет новой междоусобицы… К Тройственному союзу северного и восточного нома, что удивительно, частично присоединились Киера и Оксен из западного нома. Но всю свою дружину они не стали приводить, не желая оставлять свои территории неприкрытыми. И рараиты тоже на стороне Танкреда. Птичья солидарность. Видимо, они надеются на кусок территории, и, вероятнее всего, небезосновательно. А запад… помогает только потому, что не хочет победы Четырехглава. Иначе территории, принадлежащие юлалинам и аохиджитам, с которыми граничат земли их дуумвирата, слишком уж усилятся. Тем более, Киера и в особенности Оксен ненавидят южных варваров. Западный ном всегда дружит не с кем-то, а против кого-то. Не самый воодушевленный и надежный союзник. В любую секунду такие умывают руки. Но другого нет. И да, южный ном, прежде поддерживающий смуту в Дитхизине, теперь так же весело поддерживает Четырехглав. Тоже, так сказать, из чувства протеста против ненавистных Эйлы, Аары и Танкреда. А ему бы, по-хорошему, поглядеть и обратить самое пристальное внимание на то, что происходит в их беззащитном тылу. Старые обиды. Богатые земли Зейде Деда, конгломерат со столицей в городе Шилувами. Никто больше и не подумывает о тестировке новых кандидатов на арене Вахравы. Об этом умышленно забыли все. Они хотят сперва всё поделить, а новый, бесправный избранник богини удовольствуется теми обглоданными костями, что ему оставят в качестве поднадзорной территории. Со времён битвы за Ар-Асеже линия фронта перебросилась к границе спорной местности. Четырёхглав решил больше не соваться на территорию действующего правителя. Раньше он хотел победить, разграбить земли Танкреда, а Шилувами оставить нетронутой для себя. Прибрать к рукам, когда прижмут к ногтю врага и справятся с сопротивлением. А теперь, получив чувствительный отпор, передумали. Развернули войска, заключили новые союзы и начали наступление на Шилувами. Расположение бывшей собственности Зейде не самое плохое. С севера она граничит с землями Танкреда. С запада и северо-востока притулилась сборная солянка: мелкие вассалы-землевладельцы, подчиняющиеся и нашему ному, и южному, и западному. А также есть маленько деревень самых различных церковников и деревни Оксена Странника. Это так называемые «нарезные», недостаточно плодородные земли, они постоянно переходят из рук в руки, и дохода от них практически никакого. Тут и крепостей-то никто не строит. Мимо городков, не имеющих возможности выдержать осаду, мимо чахлых сёл просто проводят войска. Квартировать и держать их тут практически негде. Кормить нечем. Разоряться на маркитантах? Нет уж, увольте. Самая опасность для Шилувами – с юга и юго-востока. Там находятся земли миллуитов и земли левлитов. А с юга подпирают земли Шакура Благодарного. Эта линия фронта протяжённа и непредсказуема. Много трактов для переброски армий, много крепостей и укрепленных городков. Эх, а раньше все это служило лишь процветанию и оживлению торговли. Но в пору смут торговые пути превращаются в места для марша кавалерии и войск. Как и обещали Гисэки, с молчаливого разрешения Танкреда Наксатра болтается в пограничных зонах. Периодически нас перебрасывают с одного участка на другой, в зависимости от местечковой активности противника. Данные разведки, которые мы передаем союзникам, и выручка, которую приносит ограбление и победа над мелкими отрядами противника, видимо, окупает затраты и оправдывает наше существование. Хотя, я знаю, Танкреда всегда больше интересует долгосрочный вклад: тренировка двух сайник в условно-почти-безопасных обстоятельствах, не настолько рискованных, как в столкновении с сильным, равным противником. И – сохранение внутренних ресурсов нома. Сохранение рабочих рук, поголовья и пастбищ, и сельскохозяйственных полей – всего того, благодаря чему содержится и кормится многочисленная, ныне в разы возросшая армия. В том числе… не давать своим же солдатам издеваться над крестьянами и грабить их. Отребье и головорезы, которому не нашлось иного места в жизни, кроме как солдатствовать. Они пошли служить только для того, чтобы не оказаться на дыбе. Нельзя сжигать села. Нельзя вырезать мирное население. Нельзя лишать их средств к существованию и обрекать на голодную смерть. Правило чести. Мирные кахири не имеют отношения к разборкам власть имущих, им все равно, кто будет сосать из них соки. Продукты и так собираются с них в качестве военного налога. Однако этот гуманный пункт военных правил никогда не соблюдается. Теперь же это нарушение карается смертью или суровым физическим наказанием. Как глубокомысленно выразился Танкред для возмутившихся из своего же стана: не гадь там, где ешь. Или же он просто хочет приучить сайник к крови и смерти. К грязи и мысли о необходимости возмездия. Солдаты Четырёхглава или солдаты Тройственного союза, нарушающие приказы вышестоящих о защите мирного населения, – для меня неважно. Все они. Обе стороны – зараза, растёкшаяся по крови. Будь моя воля, я бы одинаково не щадил ни тех, ни других. Но есть приказ, и я не щажу их по-разному. Мы стоим на границе с землями миллуитов. Ближайшая чужая крепость - Железные зубцы Экашони - к югу отсюда в десяти столбах. А ближайший крупный город, Чеплика, содержащий в себе всего пятнадцать тысяч жителей - столбах в восьми отсюда. Мы возвращаемся туда из вылазок починить оружие, сдать добычу и пополнить запасы провианта. Часть регулярного войска Четырехглава квартируется там, на юге, облизывают зубцы Экашони, обретаются во временных лагерях. За нашими спинами точно также готова к труду и обороне часть войска Тройственного союза. Никто не собирается стягивать в одну точку все свои силы, но и распыляться нельзя. Точат клыки. Пробуют организовывать вылазки и диверсии. Примеряются. Ударить? Подождать? Сконцентрироваться и прорвать оборону, захватить крепость? А если противник проколет защиту с другой стороны, успеет? А на самом деле они зализывают раны. Госпитали, как водится, забиты ранеными. Как скоро враждующие честолюбцы выдохнуться? Как скоро у них закончатся деньги и ресурсы, чтобы содержать такое количество солдат? Ведь никому толком так и не удалось ничего получить из этого действа, никакой ощутимой денежной выгоды. Только пара крепостей и укрепленных городков периодически переходят из рук в руки. Там и мирных жителей-то не осталось. И вообще, способна ли жалость победить алчность, или это только в сказках бывает? Люди говорят, что наши армии крохотные. Но у кахири нет традиции массово использовать необученное бесплатное ополчение. И мы в принципе не так уж многочисленны. Неполные переписи выдают на каждый ном в зависимости от года от 30 до 40 миллионов живых кахири. Умножаем на четыре – сто двадцать в урожайный год. А количество людей на Нью-Хайклоу давно перевалило за 300 миллионов. Ещё бы им не злорадствовать. Наша тактика боя кажется им варварской и глупой. Они не могут понять, почему Главы конфессий просто не прикажут своим монахам перестать исполнять ритуалы и, тем самым шантажируя население и дуумвират, получить в свои руки всю полноту власти. Не могут понять… Ритуалы – это как воздух. Это основа выживания нашей расы. Любой, кто посягнёт на право получить защиту от стихии за денюжку, потеряет лицо. Станет парией, посягнувшей на священное. Ни один самый продажный, меркантильный монах не послушается такого приказа. Исключение было один раз в истории, и совершила его группа чарлаинов, что повернула своё искусство против мира кахири и развязала войну. За что их орден, от первого до последнего члена, до сих пор расплачивается, и не закончит расплачиваться, наверное, никогда. В назидание. Смотреть на служителей Мудрейшей крысы поистине больно. Они не живут в скотских условиях, но психическая обработка, которой они подвергаются, реально пугает. Сумрачная Майла проскальзывает в палатку. Проводит взглядом вдоль карты, от малинового зарева вражеского рубежа, до голубой стены расположения дружественных войск. Между ними – две яркие точки разведотрядов, охотящихся друг на друга, и бледные огоньки четверки несчастных деревень. - Ты не боишься, Налла-пама, в один прекрасный день случайно натолкнуться на отряд, с которым мы не справимся? – Майла поднимает на меня глубокий взгляд, удивительным образом лишённый вечно гнездящегося в нём задора. - Ты сам-то заметил, насколько сильно из-за наших атак изменили качественный состав разъездов? Теперь они часто могут запросто отбиться от нас и уйти. И психическая защита на них гораздо лучше. А если они вдруг перестанут убегать? – не дожидаясь моего ответа, она сразу заключает: - Нам всем всё же не хватает опыта. Мы полагаемся на природные таланты, плотную координацию и скорость реакции в экстренных ситуациях. Но, поверь мне, когда-нибудь обязательно настанет момент, когда этого будет недостаточно, и этот день не за горами. Она начала без предисловий, будто долго готовилась и всё тщательно обдумала. Отвечаю: - Надеюсь, к тому моменту у нас либо будет навалом этого самого опыта, либо мы уже не будем участвовать в этом всем. Надо всего лишь дотянуть до конца осени. Майла восклицает почти возмущённо: - Преступный оптимизм! Я сам слышу, что мои слова звучат совершенно неубедительно. До названного срока ещё почти пять месяцев. А когда выпадет первый снег, я уже буду мчаться на всех порах к Равитрамайне. У остальных будут за душою хорошие денежные суммы и обещанные приглядные рабочие места. Надо просто подождать и потерпеть. - Знаешь, - вздыхает белка, подковыривая носком сандали земляной пол. - Точно такие рассуждения выдают начинающие проститутки. Ща поработаю маленько, перетерплю, подкоплю денежки и заживу. Учебу там оплачу, уеду в столицу и прочие бредни. А чем такое заканчивается, ты и сам отлично знаешь. - В отличие от них, мне мое занятие нравится. Она вновь встречается со мной глазами, и в них - стойкое неодобрение и опасение. Она очень, предельно серьёзна. Не помню, когда ещё я видел её такой. Даже когда она валялась с ранением, опутанная магией, она умудрялась неуклюже, но смешно шутить. И сейчас… она, конечно же, права. Она несметное количество раз дёргала удачу за усы и выходила сухой из воды. Но она давно уже не в привычной ситуации «сама за себя». Майла цикает и чешет за ухом, скрадывая волнение: - Тебе нравятся дела только из-за того, что нам пока везет, и мы побеждаем в стычках, потому что противник слаб. Ты никого не потерял, и сложных, неизлечимых ранений тоже пока не было. А что произойдет с тобой и твоим мнением, когда произойдет несчастье? Чаша сия не сможет обходить нас вечно. Так не бывает, а ты совершенно не готов к последствиям. Ты не понимаешь, что такое война. Я молчу. - К концу лета, к началу осени военные действия усиливаются, всё приходит в дикое возбуждение и движение. На моей памяти, самые важные, кровавые бои приходились на это время. - Зато теперь понятно, по какой причине ты в последнее время ходишь непривычно смурная и упавшая духом. - У нас слишком молодой отряд! - продолжает она, для убедительности раскидывая руки и задевая стенку шатра. – И все слишком хорошо знаем друг друга. Что будет, если мы потеряем хотя бы одного? Ну, Дей, скажи что-нибудь! Что ты станешь делать, если умрёт Наала или, например, Морис? Конкретные примеры. Слишком конкретные. Я чувствую, как искра гнева заставляет радужку недобро вспыхнуть. У меня лишь одно чувство и один вариант. - Мстить, Майла. Конечно же, мстить. - Ты безнадёжен, - качает она головой. – Ведь от этого снова могут погибнуть твои близкие. - Пока я жив, они не погибнут. - А если ты – ты! – она резко тыкает пальцем в меня. - Будешь мёртв? Я поднимаюсь и перешагиваю через полотно карты, оказываясь в шаге от неё: - Это всё жара и духота - они портят настроение и вызывают отчаянные мысли. Я не могу назвать в нашем отряде никого, кто не отдавал бы себе отчёта, чем он занимается. Не забывай, что они совершеннолетние, - Мне нет необходимости говорить громко и эмоционально, как она. - Да, есть наши жизни. Но есть и жизни тех, кого мы защищаем и те беспутные жизни, что мы отнимаем навсегда. Все в Наксатре согласны рисковать, потому что их дела вершат историю. Маленькую и почти незаметную сверху, но отлично видимую теми, чьим судьбам они не дали оборваться. Майла плотно стискивает челюсти, а потом свистяще выдыхает, расслабляясь. Кто бы захотел уйти – уже бы ушёл. После первой казни, после первой «кошачьей» свалки и прицельного огня. Она понимает, но это не отрицает её видения ситуации. - Мы вернёмся в Чеплику уже к закату следующего дня, - утешаю я её, касаясь рыжего локтя. - Не волнуйся так сильно. Я готов поклясться, что мы способны выдержать даже прямое попадание из магической зенитной пушки. - Мы – это кто? – вскидывает она голову. Ей обидно не за себя. - Ты и сайники? - Майла, ты сама знаешь, что стоять беззащитным и плести заклинания посреди поля – это смерть. Саев защищают таши. Ташей защищают саи. Все важны. Тут нет вторых ролей. - Следи за Морисом, мой тебе совет. Он слишком сильно входит во вкус и может быть неосторожен. - Я знаю. Она нашаривает в полумраке мою ладонь, сжимает сильно – так, что я чувствую, как скрипят мои костяшки между собой. - Забавно, что я спрашиваю ответа с тебя, - у неё всё-таки проскальзывает её знаменитая улыбка. И даже смешок. – Забываю, насколько ты молод. - Но не забывай, что я не один. У Наксатры нет главы или фактического декуриона как у боевого отряда. Я не желаю себя им считать. У Наксатры есть шем-координатор. Каждый хорош в чём-то своём, каждый знает и умеет что-то лучше других. Всё это нужно уметь синхронизировать и вовремя использовать. Благодаря льену всё функционирует, как единый организм. - Ладно, - опускает Моки мою руку и впивается острым взглядом в карту, показывая, что досужие разговоры окончены. – Пора приступать к работе. *** Холмистый горизонт полыхает, гарью тянет за десятки столбов. Пекло и сушь, солнце палит нещадно, долбит по затылку. Сто десять тысяч люменов на квадратный метр. Дорога под ногами скачущих во весь опор тарок исходит мельчайшей неоседающей пылью, намертво въедающейся в мех и одежду. Я подстёгиваю Яни, но и она, и остальные животные уже на пределе и быстрее скакать не могут. Оскаливаюсь досадливо. Очевидно, нам не успеть. Мы ждали их совсем в другом месте, и они как-то проскользнули под носом. Этой часовой заминки им вполне хватило, чтобы наворотить дел и почти улизнуть. Есть огонь, значит, разъезд уже уходит. Готов поклясться, уходит, гогоча во все горло и посвистывая на беспокойных от дыма тарок. Но, если их саи не почуяли приближение нашего отряда, то, вероятно, не возьмут сходу быстрый темп. Любят, уезжая, любоваться пожарищем. Поджигают одну-две хижины, а потом огонь перекидывается на всё новые и новые постройки. А к утру от большей части села остаётся лишь пепел. В нынешних условиях пепел останется также от колосящихся зерновых полей. Над нашими головами бесшумно скользит тень высоко парящего Кэнги. Деревня встречает нас парочкой заколотых трупов тех, кто вовремя не успел убежать в лес. Треск и гул пламени пробивается даже сквозь шум дыхания и бряцанье сбруи. Дополнительный жар обдаёт бок и щёку. Хижины объяты пламенем, чёрные шапки сажи на оранжевых языках разносят хлопья по ветру. Морис и Нельг без подсказки спрыгивают с тарок и несутся со всех ног в сторону ближайшего колодца, на ходу активируя знаки Аохиджи. Уиррен и Саа вместе со своими патронами Брасикой и Мускари останавливаются, намереваясь занять позицию на холмике, с которого просматривается большая часть равнины впереди. Они готовятся бить издалека, если придётся. Силуэты пятнадцати удирающих всадников отчётливо видны на полузаросшей поселковой дороге, ведущей прочь из деревни. Но скакуны у них не в пример свежее. Тем не менее, это не повод останавливать часть отряда, традиционно бросающуюся в погоню. - Не уйдут, - рычит Наала, слезая со своей измотанной, хрипящей «тарочищи» и вставая на четыре лапы. Она бегает очень быстро, но на относительно короткие расстояния. – Я их за сто столбов увижу, вынюхаю, выслежу и притащу сюда. На четыре ноги также становится тяжёлый Хутарг и стартует с места, вполне поспевая за тарками остальных, не сбавивших скорости. Хитромудрые щиты восьмого уровня с аккумуляторами, сплетённые сайниками под руководством координаторов только вчера вечером, оглашают хлопками воздух. Уходящий разъезд замечает нас, и из уходящего превращается в со-смехом-удирающий. Лалута оглашает воздух громким, пронзительным, и совершенно безумным боевым криком. Лоуренс держит в кулаке наготове целую россыпь различных заклинаний. Майла достаёт из-за спины лук. Она способна стрелять, сидя в седле, чуть ли не на любой скорости и рельефе местности. Лицо Ансельма сосредоточенно, нос наморщен, а глаза мечутся от одного сая противника к другому, чтобы вовремя заметить заклинание. Наала и Хутарг молча мерят расстояние до противника гигантскими скачками, на их спинах намертво сидят ножны с магически закреплённым в них оружием. Деревня позади. Враг впереди. Рекогносцировка местности завершается быстро, особенно при помощи глаз Кэнги. Дорога прямая, и лишь вдалеке она сворачивает, закрываясь густой дубовой рощей. Расстояние между нами и всадниками не сокращается. Мы не способны преследовать их вечно. Ещё немного и они уйдут. «Саа и Мускари! – объявляю по льену. - Заклинание парализующей стены на расстояние три столба, угол раствора девяноста градусов». «Исключения как обычно?» – с особой мрачностью отзывается Мускари. «Да». «Пушку с антизаклинаниями готовить?» - опережая меня, сухо осведомляется Брасика. «Да». «Всегда одно и то же…» – наверняка раздражённо думает она. Но такова специфика способностей её напарницы Уиррен. С частью чужих заклинаниями мы справимся сами. На координаторах лежит основная тяжесть плетения - почти целиком из чужого, донорского материала. Яни горячо, основания её крыльев под моими коленями напряжены и мокры, клюв открыт. Я раздавливаю ледяную бусину на нитке прочих, подвешенных к маске шлема, и арктическая прохлада охватывает нас обоих. Жаль, что её хватит всего на несколько минут. Но Яни, почувшей облегчение, удаётся припустить быстрее и вырваться вперёд. Кто-то из противников оборачивается в седле, смеётся, потешаясь. Мало кто отваживается гнаться на четырёх, пачкая незащищённые руки. Весёлое зрелище, не правда ли, когда за вами мчится медведь? Наала вполне способна вас догнать и на ходу воткнуть в спину меч, или подсечь тарке ноги. Первым начинает обмен приветствиями Лоуренс и знакомит их со своими прицельными заклинаниями. Первый удар заклятия шестого уровня разбивает защиту на тяжёловооружённом таше и его ближайшем соседе. По льену прокатывает волна энергии, наполняя каналы заново, а меня дёргает противным ощущением кратковременной слабости. Второй удар следует через секунду, и крик летящих на землю опалённых тарок оглашает стоячий воздух. Они тащат за собой палёные, свесившиеся из сёдел мёртвые тела. Минус два. Осталось тринадцать. Саи врага начинают обстрел. От мелкой, разнообразной картечи спасают щиты. По тому, с каким резвым отскоком обиваются заклинания, беглецы понимают, кто их догоняет. Атака должна была уже давно разрушить обычные, рядовые щиты, и повредить тарок. Их главный сай начинает готовить что-то массивное и пробивное, явно намереваясь выцелить вырвавшихся вперёд Наалу и Хутарга. От последующих заклинаний Лоуренса они уворачиваются куда активнее и успешнее. Те лишь напрасно рыхлят землю на грунтовой дороге и обочинах. Майла натягивает тетиву, задирая остриё зачарованной стрелы к солнцу. Треньк! Она достаёт следующую, тут же пускает вдогонку. Голубой всплеск защитной магии, прикрывший готового стать жертвой главного сая. Тарка дёргается, и вторая стрела тоже проносится мимо. Майла усмехается, кладя на тетиву третью, но пока не выпуская. Этого времени хватает, чтобы мы с Лоуренсом сошлись во мнении, что именно собирается пустить главный сай. Уиррен на том конце льену мигом подбирается, настраивая свою шайе и формируя из неё противоположность угаданному заклинанию. Брасика разворачивает трубчатый канал магического ускорения, продляющий время раскрытия. Дуло магической пушки. Я подключаю её к зрению летящего Кэнги напрямую. Пушка выстреливает. Заклинание вылетает из рук враждебного мага. Стрела срывается с лука усмехающейся во все зубы Майлы. По небу проносится закладывающий уши гром, словно над нами взорвалась ветвистая молния – комок заклинания Уиррен летит к цели. Столкновения противоположных шайе прямо в воздухе осыпает всех белыми искрами и остывающими нитями. Взаимоуничтожение. Впереди суматошно гарцует тарка с пригвождённым стрелой к седлу главным саем. Больше он нас не потревожит чем-то сложно-смертельным, а остальные не так опасны. Майла оглушительно свистит в знак личной победы. Двенадцать. Враги больше не оглядываются. Остервенело хлещут тарок. «Скоро уйдут за поворот», - невозмутимо сообщает Кенги. «Сеть готова», - сдавленным шёпотом рапортует Саа. «Выпускай сейчас!» Выстрел, но на этот раз тихий, как ветерок. Над нашими головами проносится прозрачный, косой протянувшийся жгут магического цунами. Мелкая волна, которая при столкновении с берегом поднимается до небес и сносит всё на своём пути. Эта волна перегоняет и нас, и противников, разворачивается стеклянной стеной впереди. Тьфу, твою даваду! Слишком широко и не так близко, как хотелось бы... Разъезд тут же поворачивает тарок, намереваясь обойти препятствие. «Саа! Сжать с боков, ты это умеешь. Мускари, сдвигай влево по обновлённым координатам». «Чтоб ты подавился», - искренне желает Мускари, прикладывая недюжинные усилия, чтобы развернуть неподъёмную, налитую шайе магию. Разъезд тормозит тарок посреди скошенного луга. Выкрики командира, требующего встать в боевой порядок: таши впереди, саи позади. Стена за спиною врага стремительно сужает узлы и сдвигается в их сторону. Они зажаты в клещи. Лобовое столкновение, говорите… Хотите прорваться. Если бы вы знали, что нельзя останавливаться! Ведь теперь вы попадаете в зону действия моих талслу. Торможу Яни. Наала, Ансельм и Хутарг встают рядом, обнажая клинки. Майла и Лоуренс натягивают поводья, останавливаясь чуть позади, лук и заклинания берутся наизготовку. Лалута взвешивает в телекинетических ладонях метательные кинжалы. Семеро против двенадцати. - Огонь! Вперёд! – гаркает командир, сам бросая свою тарку вперёд. Я чувствую некрепкую, кустарно сделанную защиту на тарках, и, напрягши основные талслу, ломаю её. Осыпающиеся части похожи на тонкие глиняные черепки. Мне не нравится происходящее. Психическая защита на птицах? Это сделал кто-то, не подозревающий о том, что я давно не испытываю трудностей по её взлому? Но при этом отлично знающий, где я нахожусь. Задачу по десинхронизации скакунов берёт на себя Лалута, потому что я должен сосредоточиться на заклинаниях. Таши, навострившие стрелы на тетиву, таши, сверкающие шашками, пытаются унять взбесившихся, вопящих животных. Усмиряющие заклинания им не помогли. Саи за их спинами, подвергшиеся такой же подлости, не могут прицелиться и точно рассчитать скорость раскрытия заклинания в зависимости от расстояния. Две большие «кровавые сети» я ловлю на когти. Яни, как продолжение тела, как низ кентавра, скачет, приседает, скользит пятками по траве, подлезая под светящиеся нити центральных узлов. Магические щиты частично компенсируют телекинетический удар, пришедшейся на первый ряд ташей. Это их пугает. Они могли бы что-то сообразить. Они могли бы решить что-нибудь быстро. Уйти. Сбежать на своих двоих. Взорвать все заклинания разом. Ведь их в два раза больше. Но… белый, оглушающий, тревожный шум забивает сознание, как морок пограничного сна. Увлечённый суматохой боя, они не понимают, что происходит это со всеми. Ментальное давление по площади, путающие мысли и замедляющие токи вёндхо. Атаковать такое количество кахири, пытаясь разрушить, разрезать естественные оболочки их разумов – глупо и энергозатратно. Лучше их испугать и запутать. Заставить в панике терять свои навыки и тысячу раз отработанные позиции. Растеряться. Впрочем, они держатся и сопротивляются гораздо лучше предыдущих отрядов. Всё заканчивается очень быстро. Атака синхронизированного отряда по смешанной куче солдат, пытающихся справиться или хотя бы спрыгнуть с животных. Четыре мечника, бросившихся в столкновение, включая меня, два стрелка, один сай. Трое противников погибает. А тех, что смогли отбиться, накрывает болезненной парализующей стеной. Они валяться на траву – и скакуны, и всадники. Остаётся девять. Мы связываем живых магическими путами и возвращаемся в деревню. Была бы зима, я отдал бы бесхозные мертвые тела гайварискам. Плоть удуг-улов не настолько хороша. Этот разведотряд был лучше подготовлен к прямому столкновению с шемами, но по-прежнему недостаточно. Редкий менталист подходит так близко к врагу и вступает в прямой контакт. В массовых сражениях у каждой армии набирается по два-три шема на манипулу, но целиком не более пятидесяти на одну сторону. И уж точно боевые шемы не сопровождают такие мелкие отряды, для этого подходят обычные, с канну или слабыми талслу, эффективными только в мирной обстановке. Они полагали, что я такой же? Четыре телекинетических щупа было и восстановилось. Десять прижилось и стало плотными талслу, пока слишком тонкими и слабыми, без толстой вострозубой брони. Корка на вёндхо была сбита, и активная ткань под ней осталась активной. Через неё тут же проросли новые. Силы на рост в тот момент оказались в наличии, потому что заживление тех десяти и плотных было практически завершено. Новые щупы приходится беречь пуще прочих. Они тоже тонки и мало на что способны, но нарастающие на них чешуйки, как слюдяные полумесяцы – остры, хрупки, и сильно выступают вовне. Эта длинная режущая кайма по кольцу пока хороша только в массированных ударах, если объединить талслу и встопорщить её, точно перья. И… за ними пока проблематично следить. Обретённых конечностей гораздо больше, чем было, и часто они неловки и неконтролируемы, точно конечности новорождённого каппи. Пахнет дымом, залитым водой пепелищем, потом кахири и тарок. Деревенские постройки вне опасности. Я чувствую усталость и это странное чувство внутри – словно грудь мою изнутри промыли тонны родниковой воды, опустошили, вымыли, выскребли, захолодили. Сдернули защитный слой. Чистота - иногда плохо. Когда кожа лишается естественного бактериального слоя, ему на смену приходит враждебный. Это последствия протаскивания через меня энергии. Лоуренс и Морис, Морис и Лоуренс... Саа и Уирко практически никогда не приходится прибегать к моей помощи, как и координаторам-наводчикам. Я видел, на что тратил шайе Лоуренс, и он поступал оправдано. А чем руководствовался и занимался Морис сегодня, для меня пока осталось неизвестным. Возможно, это было неободимо для тушения пожара. Мерл пользовалась только силами аохиджита. В любом случае, плести магию без подготовки она не любит и не решается. Наала трубит в рог условным сигналом, возвещающим убежавшим крестьянам о том, что поселение безопасно. Они могут, конечно, решить, что это подвох, но разведчика пошлют. Всё в порядке. Можно снять костяную маску. Она повисает на ремешках сзади, на загривке, перестукивает разноцветными бусинами. Между ушами предсказуемо чешется, а челка превратилась в нечто совсем плоское и висячее. Бр. Но второй раз получать разрыв зрительного нерва от удара по голове я не намерен. Гриниас об этом позаботился, как и обещал. Эта маска сделана из коленной кости какого-то белого удуг-ула, которого видят только коумиты во время Горнов. Они называют его «уходимец». Если его не убить или не поймать, пока действует Гнев Вахравы, он уползёт обратно, за грань. И меня не покидает ощущение, что это очень даже разумное инопланетное существо. Маска закрывает от носа до затылка, только уши на свободе и глазницы. На задней части по кромке просверлены дырки, в них продеты кожаные шнурки с экстренными заклинаниями. В нынешнюю погоду это в основном различное охлаждение и щиты. Я понятия не имею, от чего сверхъестественного эта штука может меня защитить. Никакого влияния я не ощущаю. Но она стопроцентно защитит от удара даже без балаклавы под ней. Поглощение кинетической энергии удара просто прекрасное, а вес меньше, чем у железа. Бусины на ней отлично висят. И она страшноватая. Белая маска, как на празднике Первого снега. Ещё в первые недели, в первые разы, когда мы вынуждены были сами придумывать регламент и способ выполнения возложенной на нас задачи – поимки и суда, я пытался определить, как к этому относятся остальные. Я сам не испытываю жалости к преступникам, потому что мои талслу отлично видят все их прошлые поступки и все их нынешние мысли. Когда я мщу за себя, то испытываю чувство некоего мрачного удовлетворения, а когда мщу за чужих – чувство исполненного долга и восстановленного равновесия. Наказания прописаны в законе, я ничего не выдумываю. По мне, этот закон военного времени вполне справедлив. Он построен на самых глубинных и древних понятиях чести кахири. Для нещепетильных профессионалов Наалы и Хутарга это просто работа. Причём достаточно лёгкая. Гораздо лучше, чем состоять в регулярной армии или городской обороне. Для Майлы это необходимость и тоже повод не быть в составе Ар-Асежских отрядов. Лоуренс вспоминает былые времена у Сана-Кти и ностальгирует. Его всё устраивает. Саа готов плести заклинания при условии, что он не видит, что они сотворяют с кахири. Ему противно, а казней и допросов он предпочитает не касаться совершенно. Уиррен, Нельг, Морис вряд ли глубоко задумываются о происходящем. Для них это дела взрослых, которым виднее. Призрачные, скрытые причины данного положения дел их не особо волнуют. Надо - так надо, такова жизнь. Это в порядке вещей. Естественно, они втянуты в происходящую «грязную» составляющую несколько меньше остальных. Брасике и Мускари всё равно. Делайте, что хотите, только нас не впутывайте. Они выполняют необходимое без отвращение и без участия, верно и точно, чтоб не привязывались. Они ни с кем не разговаривают, только друг с другом, и любые попытки вмешательства воспринимают в штыки. Одолжений они не делают. Об их реальном отношении к остальным членам можно только догадываться. Но, если нужно чего-то добиться или спросить, то передаётся всё через Уиррен к Брасике. Из двоих песчанок Брасика немного более коммуникабельна и почти перестала огрызаться на Уирко. Не могу отделаться от ощущения - они словно безмолвные неулыбчивые наблюдатели. Когда я однажды спросил их, где они жили до того, как пришли в город по приказу Гисэки, они посмотрели на меня так, будто я пообещал надругаться над их родными. Потому ли, что для меня очевидно, что они совсем не похожи на детей, выращенных в социальных условиях обычных кахирских сёл, городов и столиц, и прошедших через хамру? Аохиджи Великий, к тому же, я отлично вижу метод, которым они осуществляют плетение! А Кэнги было проще спросить об отношении, чем догадываться, и он ответил «Кар!». Я так и не понял, была ли это национальная шутка или ловкий уход от ответа. Иногда простодушных сложнее прочитать, чем скрытных. Сваленные в кучу пленники лишаются оружия и части личных вещей. Тарки с седлами приведены в чувство и отправлены в плодовую рощу поблизости. Пару часов пролежав на солнцепеке, воины начинают просыпаться с дикой головной болью. За это время весь наш отряд успевает, наконец, отмыться от пыли, перекусить и охладиться. Лоуренс отправил сообщение союзному расположению в Чеплике о захвате мелкого вражеского отряда. Сейчас пленников сторожат Хутарг, Брасика и Лалута. Они и сообщают о начавшемся шевелении. Значит, пора приступать. Вблизи, видимо, командир узнаёт наши знаки отличия. Два белых круга на чёрном. А ещё он, конечно, узнаёт белый шлем, увешанный пёстрыми нитями магических бусин. Осклабившись, он с искренним презрением сплёвывает себе под ноги, будто последнего каторжника перед собой видит. - Бабий отряд… Под началом малолетней шлюхи Танкреда. Стоящая рядом со мной Лалута молча, не показывая никаких эмоций, протягивает мне короткий изогнутый нож. Я делаю шаг к смелому командиру. Он смотрит на меня с вызовом в маленьких черных глазах, задрав голову. Ожидает удара? Его соседи инстинктивно отползают, чтобы им не досталось за компанию. Плотные талслу с сопротивлением входят в поле его кйонды и, переборов сопротивление челюстных мышц, открывают его пасть как можно шире. Мгновения удивленного испуга, но я опускаюсь с оружием напротив, и он сменяет всё на горделивую ярость. Хрипит, пытаясь выдавить оскорбления и показать, что он не боится такого ничтожества. Это не бахвальство, он действительно ненавидит таких, как я. И тех, из кого составлена Наксатра. Я хватаюсь за вывалившийся из его пасти язык, дергаю на себя до отказа, до стона из его горла. Отсекаю ножом как можно ближе к корню. Командир, зажмурив глаза, издаёт невнятный, мычащий вопль боли. Кусок плоти летит за плечо, в серую пыль. Откуда-то тут же выскакивает деловитая чилука и быстро утаскивает его, чтобы съесть вдали от соперников. Я отпускаю челюсть, поднимаюсь и гляжу, как командир булькает, мечется, воет, захлебывается, кашляет. Красные дорожки текут из его пасти на грудь, пачкают шерсть и нагрудник. - Кто еще хочет высказать свое ценное мнение? Солдаты смотрят с ненавистью, призванной частично спрятать испуг. - Готовьтесь. Вас допросят, будут судить и приведут вердикт в исполнение на месте. А пока – выходить вперед по одному и раздеваться до гола. Вещи в одну сторону. Вонючие нижние пожитки – в другую. К месту подтягивается Наала и Уиррен. За пленными глаз да глаз. Это порох. Лежание на солнце без воды, конечно, серьёзно подтачивает силы, но предосторожности никогда не оказываются лишними. Лалута приносит столик, пустой свиток, чернила и железное перо. Вдруг какой-то паренёк в куче связанных кричит тоненько-тоненько, тихо и странно надрывно, точно ему вместо горла вставили соломенную дуделку, и воздух выходит через неё под огромным напором. Его соседи поражены точно так же, как и мы. Аура стремительно наполняется чернильно-синим, гангренозным цветом, его вёндхо чернеет и вспухает, словно под ним шевелиться что-то сильное и большое. И это не щупальца его разума. Оно продавливает оболочки изнутри. - Эндо! – реву я и вслух, и по льену ещё до того, как осознаю, что происходит. Брасика кидает нужное заклинание на автомате, не промахнувшись. Оно проглатывает вопящего. Уирко раскидывает магический пух неполяризованной шайе, в которой бы застряла почти любая враждебная магия. Лалута и я набрасываем самые лучшие защиты на вёндхо своих товарищей. И тут оно взрывается со звуком, который лучше забыть навсегда. Окрашивает эндо-щит Брасики изнутри чёрной непроницаемой субстанцией. Воцаряется тишина. С одинаково перекошенными лицами на чёрный кокон глядим и мы, и пленные таши. Сюда уже сбегаются остальные с оружием наготове. Пленные пытаются отползти, Наала хватается за общую верёвку и вместе с Хутаргом организованно, пинками отводит их от угрозы. Брасика, кривя от отвращения губы, всё ещё поддерживает щит. - Что там внутри? – хрипло бросает она. – Насколько опасно? - Будем сжигать. Хор-Хеджу, подними эту дрянь аккуратно в воздух. Шива, подойди ко мне. Самый горячий точечный огонь, который ты можешь выдать. Хеджу - это Морис. Шива - это Саа. Нити в его руках я корректирую самостоятельно, Мускари молча стоит рядом, следя, но не вмешиваясь. Когда светло-жёлтая, почти белая струя ударяет в зависший над землёй кокон, от жара морщатся почти все, но зато от тела и от чёрной субстанции не остаётся даже пепла. Магия заставила прореагировать с кислородом всё, от первой до последней частички. Он превратился в безобидный, раскалённый пар, тут же поднявшийся маревом к небу. Облегчённо выдыхаю. Бдительная Наала между делом отвешивает подзатыльник воину, пытавшемуся под шумок удрать. Гасятся заклинания, убираются ментальные щиты. - Что это было? – спрашивает Нельг. - Сианский паразит. Он взорвался у него в голове раньше времени. - Ментальный удуг-ул? – удивляется она, приподнимая брови. – А почему раньше? - Потому что это действо планировалось осуществить в тот момент, когда в его заражённый вёндхо проникнут мои талслу. - Мне казалось, этих червей извели давным-давно, - задумчиво тянет Ансельм, поглядывая, нет ли случайных остатков на земле. Те, кому не надо было приглядывать за ташами и участвовать в суде, медленно разбредаются обратно на свои посты или на отдых. Пообсуждать произошедшее можно и по льену, не оставляя периметр. Если бы не сто тысяч люменов, вызвавшие тепловой удар, если бы не парализующая стена, хлопнувшая по вёндхо, если бы я не отрезал язык у него на глазах и не перепугал до полусмерти... То оно бы лопнуло в момент вскрытия разума, и забрызгало бы не только меня, но и всех вокруг. В голову этого юнца специально подселили эту чёртову штуку. Как справедливо заметил Ансельм, сианских червей уничтожили. Ими никто не заражается уже лет восемьдесят, и в дикой природе их тоже не осталось. Хах. Выходит, кто-то подстроил это. Самым кощунственным образом создал из здорового, ничего не подозревающего кахири бомбу направленного действия. И поместил ее в отряд, который мы, скорее всего, сможем взять живьем без особых проблем. Легкая добыча с подвохом должна была заставить нас расслабиться и подпустить угрозу к себе поближе. Всем известно, что к ментальным червям особо уязвимы телепаты, и только другой шем мог его незаметно подселить в чью-либо голову. Враждебный, изощренный шем. Значит, я достаточно насолил кому-то, чтоб этот кто-то занялся конкретно моим устранением. Или же предполагалось, что это сработает как предупреждение. Предупреждение о чём? Я не адари-гадалка. И ведь не делаю ничего особенного. В таком случае, тут имеет дело личная неприязнь. К тому же мне известно, что на церковную часть Четырехглава работает мастер Тайко. Что не менее важно, произошедшее значит, что кто-то искусственно разводит этих чудовищ. Впрочем, в хорошем магическом статисе эти штуки могут храниться десятилетиями. - Что, закончили светопреставление? – обращаюсь я к оставшимся восьмерым подсудимым. - Пора и делом заняться. Мы бы провели допрос в помещении, но в хижинах было душно и пахло всем подряд, особенно животными, что обычно размещались под одной крышей, отделённые лишь некрепкой стеной. Поэтому мы и остаёмся в тени, на проветриваемом пригорке. На дежурство заступают Лоуренс, Майла и Мускари. - За меня назначат выкуп! – внезапно истошно кричит один из саев, с подбитым глазом. - Ты думаешь, тут есть кто-то, кто поверит тебе на слово? – насмешливо фыркает на него Лоуренс. – Да я отсюда вижу, что ты врёшь. Заткнись и скорби о своих грехах. - Дайте воды! - требует следующий. - Ага, щас, чтобы вы духом воспряли? – упирает руки в боки Майла. – Не помрёте. Мускари обмахивается бумажным веером с гордым и самодостаточным видом кахири, морально воспарившим над этой бренной реальностью. - Карательный отряд Наксатра может приступить к суду, – будничным, деланно безразличным тоном сообщает Лалута и, контрастируя с голосом, на лице её цветёт сумрачно-довольная усмешка, а глаза сверкают. Дальше всё просто. Выводить по одному, ждать, пока они скинут свои пожитки на две кучки. Затем, преодолевая различное по характеру и силе сопротивление, добираться до информации в вёндхо. Лалута записывает полученные результаты. Имя, должность, место дислокации, преступление. Иногда попадаются воины, не нарушившиеся законов во время этой кампании, их положено отпускать. Без вещей, естественно. За соучастие. Мера наказания обычно присваивается и исполняется сразу. Все записи впоследствии будут отосланы в столицу. Где-то в роще на пригорке подобным образом мои гиены описывают добычу, притаившуюся в седельных сумках, и самих тарок. Я хочу расквитаться со всем до заката. Ночью эти молодчики обязательно попробуют сбежать. Да и какой смысл их кормить лишний раз, если на утро многим умирать? И так налопались крестьянских запасов по самое не хочу. Мы не накладываем печатей Левлита на послесмертное наказание и не проводим погребальных обрядов. Только собираем таблички с именами. Конечно, если местный очень уж верующий монах захочет предоставит свои услуги осуждённым, никто его останавливать не будет. Восемь кахири. Две медленных смерти, две быстрых смерти, три полных отсечения хвоста и ушей… Отчёты по ним готовы. Кто последний остался непроверенным? Вперед выходит молодой хэми с сильно обожженным магией носом. Кровь и сукровица запеклась на солнце, образовав глянцевую жёлто-красную корку. Насмотревшись на корчи соратников под моими щупами и пропитавшись страхом до самый костей, он желает избежать проникновения. Он, сбиваясь, сам называет свое имя, где служил, когда и кем. Впрочем, хвастать ему нечем. Не считая трехмесячной подготовки, служил он всего ничего, рядовым саем с чуть более улучшенной перцепцией и умением различать казенные заготовки по форме и цветам. Потом, зажмурившись, он начинает бормотать о своих преступлениях, будто на покаяние пришел перед смертью. Я даю ему закончить небогатую исповедь и спускаю с небес на землю: - Ты же понимаешь, что я не буду принимать на веру сказанное? Ты говоришь правду – то есть то, что ты сам считаешь правдой. Ему повезло. Боли ему достаётся гораздо меньше, потому что его разум расслоён и расслаблен, словно пирог. Найти подтверждение не составляет труда. Проверка по ключевым триггерам ничего не упустила и ничего не дала. Он чист. Лалута смотрит на меня вопросительно. К нам как раз подходят Морис с Нельг, чтобы отдать списки добычи. Я останавливаю их: - Дайте ему воды, усадите в тень и сторожите. Прежде, чем его участь будет решена, разберёмся с остальными. Хвосты и уши традиционно отсекает либо Наала, либо Хутарг. Их учили делать это правильно на последнем курсе в Эдельвейсе. Без брезгливости, и чтобы экзекуемый не умер от потери крови. В эту операцию входит и передержка некоторое время, пока раны не схватятся. Поэтому легко отделавшиеся таши будут валяться на травке и внимать казням своих приятелей. В кустах у одной из хижин на пригорке Ансельм замечает тень маленькой сельской девочки. Она, спрятавшись за кустами, наблюдает за исполнением приговора. Увидев всё, что ей было нужно, она, пригнув уши к голове и припав к траве, бросается обратно к своим спрятавшимся неизвестно где односельчанам. Скоро они будут здесь. - Мне кажется, лучше будет отдать обоих медленносмертников родственникам погибших, - замечает Лалута, щурясь на солнце. – Я не очень хочу сегодня изучать анатомию. Временами почётное право проводить мучительные казни отходит к ней. На осуждённых она тренируется наносить точные смертельные раны и врачевать их, разбираться в возможностях кйонды к самолечению, проводить операции различного характера. В общем, это живые трупы для начинающего и практикующего хирурга. Но сегодня она говорит о праве кровной мести, и я соглашаюсь. Когда вернутся селяне, смертников я отдам им. Только они могут оценить весь нанесенный ущерб, соразмерив это со своим горем по погибшим и с погоревшим жильём, с яростью и жаждой крови. На мелкие клочки раздерут своих обидчиков. Я и саи лишь будем следить за тем, чтобы пленники не смогли вырваться и покалечить крестьян. Осталось придумать быструю смерть ещё для двоих. Красочное отрубание головы не годится: необходим острый тяжелый меч, который после этого тупится, как сумасшедший. Есть способы попроще. Повешение, прямой выстрел магического заклинания, смертельное повреждение внутренних органов чем-нибудь, утопление и удушение, например, с помощью талслу. Что бы выбрать на этот раз? Может, гибель при повреждении ствола головного мозга? Теряется вся связь физического мозга с остальным телом, оно перестает дышать, а сердце прекращает биться. Иными словами - это означает свернуть шею. Руки у меня достаточно сильные, чтобы не прибегать к закручивающему прыжку сверху. Смерть все принимают по-разному. Калейдоскоп эмоций всегда индивидуален. И очень редко я вижу в них мысль – «ах, если бы я этого всего не делал, не насиловал, не убивал безоружных, не издевался над детьми и стариками, не лишал многодетные семьи крова и средств к существованию – ах, всего этого я мог бы избежать». Нет, они испытывают в основном страх или ярятся на несправедливость своей судьбы. Для них именно это бессмысленное насилие – война и профессия. Издевательство над слабыми, а не бой с равным противником. Зачем нужны эти суды, эти странные устрашения? Они ничего не изменят в окружающей действительности. Но все вопросы «почему» - к Гисэки. Они видят в этом какой-то смысл, а я всего лишь выполняю приказ. Я чувствую, как схрустываются позвонки, отдаваясь этим нутряным звуком в мои ладони. Первый кахири – зажмурившийся, бормочащий молитвы Вахраве. Он пытался напрячь мышцы на шее, чтобы захват не удался, чтобы оттянуть момент. А второй застыл, как истукан, и была пустота, и остатки страха в его широко открытых глазах. С его одеревеневшим телом я и талслу справились тоже. Плотность ментального давления на их вёндхо достигает величин, при которых для свободной воли и храбрости остаётся совсем уж мало места. Однонаправленный полупрозрачный омикрон ситуацию не облегчает. В свитке Лалуты без чёткого приговора остаётся лишь одно имя. Скиджи из рода Тёплые-колосья. Сидит под чахнущим, пыльным деревом, сложив связанные руки на коленях. Он все видел, как и было задумано. Когда я подхожу, он опускает голову. - Сидел смирно, - рапортует Нельг. - Только трясся и в туалет просился, - добавляет Морис. Судя по мокрому пятну под березой, его желание было удовлетворено, иначе бедняге грозило бы опозориться от страха. Я присаживаюсь так, чтобы мое лицо оказалось на одном уровне с лицом пленника. Сполох искреннего ужаса и отчаяния выдает то, что и так ясно. Он никогда прежде не бывал в подобном бою и не попадался врагу. Конечно, он видел, как от его заклинаний враги летели навзничь, временами боялся за свою сохранность, но никогда ещё он не был так близок к кончине. - Скажи, малой, - обращаюсь я, хоть и отлично знаю, что он старше меня не менее чем на шесть лет. – Ты знаешь, что мы за отряд? - Знаю, - почти неслышно шелестит он. И в следующую секунду его пронзает страх от предположения о том, что я примусь ругаться на него за тихость и неразборчивость. Я молчу. Помедлив и облизнув губы, он продолжает: - Отряд Наксатра. Два белых круга на черном. - У вас был приказ исследовать эту область. Как думаешь, данные вашей разведки располагали информацией о примерном расположении Наксатры? Он поспешно кивает. - Вас отдали на съедение, как сложную приманку. Как троянского коня, - отрывисто выговариваю я. Он на секунду встречается со мной взглядом и тут же опускает, непреднамеренно впиваясь взглядом в кусочек махутовой рубашки, торчащей из-под туники. Внешний бехтерец пришлось снять из-за жары. - Где-то ещё бродят такие трояны, верно? Со взрывающимися бошками. Поэтому вернись в свое расположение и объясни, почему это не сработало и не сработает больше никогда. Расскажи в красках о том, что я делаю с непослушными кахири, а более-менее порядочных отпускаю. Всегда есть выбор – нарушить закон и ожидать встречи со мной, либо не совершать его и остаться в безопасности. А вот у жертв выбора нет. Рассказывай, пусть они испугаются, пусть твои слова обрастут суевериями и небылицами. На этом ты свободен. В путь получишь бурдюк с водой, нижнюю одежду, свою табличку сая и таблички умерших товарищей. Добирайся, как хочешь. Хочешь – не добирайся, но за дезертирство повесят уже свои. Всё ясно? - Дда… - Тогда проваливай, пока селяне не нагрянули. - Но я не знаю, куда идти! – почти отчаянно выдаёт он. - Я совсем не ориентируюсь на местности. Я хватаюсь за магические путы на его запястьях и понукаю встать на задние. - Пошли, – не выпуская верёвки, тяну его за собой. Телекинезом нащупываю в кучи вещей те, что обещал отдать, и всучаю ему. Он не понимает, что происходит, а я не объясняю. По крайней мере, в своём состоянии «ни жив, ни мертв», он весьма резво передвигает ногами. В том, что его не собираются убивать, он уже уверился. Но, помня, как жестоко любят развлекаться некоторые таши, он всё равно оставляет на задворках сознания мысль, что над ним могут так издеваться – то давая надежду, то отбирая. Крайние хижины деревни остаются позади. Череда плодовых деревьев заканчивается у обочины грунтовой дороги, поросшей в середине полоской короткой жесткой травы. Я выталкиваю хэми на нее, сматываю с его рук антимагические жгуты. Он смотрит на меня оторопело пару секунд, потом его взгляд смягчается – одновременно с тем, как я свожу на нет ментальное давление и щиты. - Туда, - тычу пальцем в южном направлении, не отрывая от него взгляда. – Минуешь три правых поворота, и лишь на четвертый сверни. Идти долго, но от жары сдохнуть не успеешь. Понял? - Да. - Повтори. Он, не запинаясь, повторяет нехитрый маршрут. - Всё. Пошёл. На этом мой жизненный урок для тебя заканчивается. *** К вечеру нас уже не было в спорной местности. Мы вернулись на союзные территории, где можно было жечь костры, готовить, колдовать, петь и громко материться. Термически обработанная еда никогда не бывает такой вкусной, как в первый день возвращения с патрулирования. Мы везём добычу и транспортируем тарок в Чеплику. Расстояние не настолько велико, чтобы иметь в тылу отряда телегу с фуражом. Да и нас совсем немного. На закате мы останавливаемся на ночлег, чтобы войти в город с рассветом. Процесс зажарки свежих тушек чилук, запекания темилки в костре обретает вакханические масштабы. Нельг и Морис, смеясь, выпевают потешные куплеты, даже Лалута присоединяется к ним, а Майла расстаётся с мрачными мыслями. Они сами не понимают, насколько сильно их психика ищет компенсации, разрядки и эмоционального выхода. Льену не всё могут компенсировать. Алгоритмы не оптимизированы, на это нужно время и сон. Я всё ещё не отказался от некоторых лайвахирских методов организации нейронных сетей и некоторых нейронных пространств. Слишком много важных мыслей подчас разрывают меня на части. О настоящем здесь, о настоящем в Карзо-таре, о будущем здесь, в реальности, и в моём вёндхо. Огненная полоса солнца, проведённая над извилистой кромкой леса, постепенно затухает. Первые порывы влажного, прохладного ветра проносятся от неглубокой, каменистой реки к окраине бивуака, где сижу я. Через полчаса всё вокруг погрузится в сумерки, а потом обернётся непроницаемой ночью. Никто не тревожит меня, призывая присоединиться к общему маленькому веселью, а свою порцию я уже съел. - Годы идут, но кое-что не меняется? – раздаётся голос Юкосе со спины. Пожалуй, ему единственному могло прийти на ум в такой момент запустить лапу мне в шевелюру и потрепать. Приходится задрать голову, чтобы одарить его несколько удивлённым и недовольным взглядом. Циветт принимает это за ответ. - Что-то случилось? – опускается он рядом, поджимая ноги и тоже обращаясь к догорающей нитке заката. - Я вижу, что в последнее время тебя что-то беспокоит. Причём это беспокойство не изменяется под влиянием внешних обстоятельств. Только усиляется со временем, медленно, но верно. Раньше ты без труда сидел с остальными у костра и даже мог рассказать какую-нибудь историю. Это всё из-за войны? - Да. Я не чувствую, чтобы она останавливалась. Она… понимаешь, будто отвлекающий манёвр для чего-то более ужасного. Может, я просто напуган и выдумываю, накручиваю сам себя. Но весь мир, все его символы и знаки твердят мне только об этом – об опасности, что ждёт впереди. - Мы живём в проблемные времена, да, этого не отнять... Поэтому ты регулярно отсылаешь толстенные письма? А еще я видел, как с месяц назад в конверт ты в очередной раз вложил пузырек с кровью. Или чем-то там… аналогичным. Мясом, может быть. - Я всего лишь пытаюсь разобраться, - увиливаю я, пока могу. Он заставляет меня краснеть. - А что за письмо тебе сегодня пришло нарочным? – не отступает он, хоть и видит, как я закрываюсь и не очень рад расспросам. - Снова. Из самой столицы столиц, судя по отметкам и пухлости. - Ты знаешь, от кого оно, - сдержанно произношу я, не реагируя на его взгляд, мягко разглядывающий мой профиль. - Тебя интересует содержание? - Сомневаюсь, что ты стал бы обмениваться с лайвахири Сильвой любезностями на тридцати листах... – усмехается он. - Значит, она сообщает нечто важное. Расскажи мне. Или это тайна? От заката остаются лишь широкие фиолетовые отсветы на длинных облаках, распластавшихся над горизонтом, будто вены на голых запястьях. - Нет, не тайна. По крайней мере, относительно тебя. Ты знаешь многое из того, о чем другие не подозревают. - Поэтому имею самые веские основания беспокоиться о твоём психическом здоровье. - Пошли вон туда, к песчаной косе. – Указываю на едва белеющую впереди полоску, намытую водами речушки. С холма её отлично видно. - Я нарисую тебе рисунок. Взамен твоего, помнишь? О, он отлично помнит. Всё-таки я его сохранил. Вода громко перекатывается по камням, в чахлых камышах шевелится что-то мелкое и юркое. Песок под ногами влажный, но плотный. Ансельм находит почти сухой пятачок приподнятой над косой горки песка и с деловым видом усаживается на него. Зажигает стационарный магический свет и располагает его в удобном для обоих месте. - Тебе трудно начать? – осторожно осведомляется он. Холодный шум реки успокаивает. - Ты прав в своих подозрениях. То была моя кровь в пузырьке. - Что она исследовала в ней? – циветт неосознанно понижает голос. – Почему скрытно? - Потому что там порядка двухсот хромосом, подавляющее большинство из которых неактивны или активны частично. Я хотел избежать этой информации, но при нынешних обстоятельствах я должен знать о себе как можно больше. Мы с Сильвой хотели отделить «я» от «не-я». Понять, что же такое внутри меня и почему так много генетических… сбоев. Среди кахири в принципе много одарённых детей, с хорошей памятью, с ранним развитием. Частые «счастливые» таланты. Такое ощущение, что кто-то специально начинил генотип подобными мутациями и повысил вероятность их выпадения во много раз. - Да, в этом отношении мы лучше лайвахири… - соглашается Ансельм. На его ауре наворачивает круги задумчивость и лёгкая тревога. – И что выяснила Сильва? - Не так уж много. Она лишь предполагает, что некоторые участки ДНК не были активны с рождения. Что были искусственно запущены спустя довольно большой промежуток времени. - Что?! Такое возможно? - Естественно, - спокойно встречаю его недоверчивый взгляд. - Подобные бионические технологии есть у лайвахири. Они использую специальные препараты, но они «включают» участки на достаточно непродолжительное время. Есть вероятность, что и у меня так же. - Что в этих твоих участках? Что с тобой будет, если они вдруг… отрубятся? Эх, Ансельм, что за реакция… будто я рассказываю тебе об опасной болезни, и ты боишься, что она будет прогрессировать. - Сейчас я попробую объединить всё, что знаю. И призраков тоже. При упоминании их циветт неприязненно передёргивает плечами и цыкает зубом. Очерчиваю когтём большой овал на песке, разделяю его поперёк. - Вот на этой половине я запишу то, что относиться к «призракам». На второй половине я запишу то, что относится ко мне физически, и снова разделю её пополам: то, что идёт от включенных ДНК и то, что получено естественным путём, врождённое. Не знаю, до какой степени это будет соответствовать действительности, а до какой являться моими фантазиями и безосновательными гипотезами. На холме, в отсветах костра пальцы касаются тугих гладких струн, а Лалута вглядывается во мрак, пытаясь различить, куда мы ушли. Заметив огонёк, снова отходит к остальным. А Саа в своей палатке заворачивается в одеяла и звукоизолирующий купол, чтобы подольше поспать. - С чего начать? Отсутствие страха Сильва отнесла к активности определённых редких рецессивных генов. Их возникновение естественным образом в популяции очень редко, поэтому она считает, что они были добавлены искусственно. - Я знавал много кахири, совсем не подверженных страху, - возражает Ансельм. – Это называется смелость. - Строение мозга, - тыкаю я себя в висок. – Другое. - У шемов всегда другое, - закрадываются в его голос строгие и ворчливые нотки. – Ты говоришь – ДНК, а я считаю, что ты просто не нашёл вещи, что могла бы тебя испугать по-настоящему. Ты слишком часто видел страшные вещи глазами призраков, вот и всё. Помнишь, как в той сказке про парня, что три ночи должен был провести в страшном замке, чтобы жениться на принцессе? Он ни чертей, ни трупов не испугался. А потом после свадьбы жена на него спящего таз живых карасей вылила, и он чуть от страха не помер. Ехе-х! - Может быть, - медленно произношу я, всё-таки рисуя загогулину в отделе «чужое ДНК». - Продолжай. - Строение мышц. Фроста считает, что они изменялись, что это приобретённое. Хотя бы по тому факту, что я не всегда могу предсказать, с какой силой они сработают. Иногда я не угадываю и повреждаю либо объект, либо тяну мышцу. - Святая Вахрава, - всплёскивает руками Ансельм, стоически закатывая глаза. – Для подростка это нормально. Как и не контролировать член под туникой. Сила мышц меняется, пока ты взрослеешь. Я даже не знаю, смеяться мне или ругаться на тебя! Вторая загогулина из упрямства отправляется в тот же отдел. - Анабиоз, или спячка, - продолжаю перечислять. - Наблюдается у млекопитающих, но этого свойства нет у гиен. - Хотакерап, - поднимает циветт палец вверх уже без раздражения. – Эта вещь не является полностью бахтели… - Бактериальной. - …ливальной или вирусной атакой. Если ты никогда после не впадал в этот «анабиоз», то логичнее отнести это к воздействию дыхания Вахравы. Нет ничего странного в том, чтобы заснуть так надолго, что аж похолодеть конечностями. Иначе для чего левлиты погибших проверяют? Чтобы души в теле не застряли и не превратили в мыртака. Если бы этого не случалось никогда или случалось только у определённых видов кахири, то такого серьёзного обычая не было бы, а? - После стольких лет ты умудряешься меня удивлять, - признаюсь я, моргая на него и вычерчивая третью линию в «ДНК». – Всему-то находишь обычное, кахирское объяснение. Но про реликты, глаза и когти мне рассказала сама Гардарика, и с этим поспорить уже не получится. - Куда их отнесёшь? - В новую ячейку, - пририсовываю «мешочек» под областью призраков. – Потому что воспоминания каких-то существ не могут воздействовать на предметы реального мира. - Но вредить они всё-таки способны, - замечает он, глядя на неровный рисунок и заполняющие его закорючки. - Призраки прицепились к твоим мозгам и живут за твой счёт, как червяки-паразиты. Они нечто постороннее, но пытаются мимикрировать под твою личность, убеждают, что являются её частью. Отлично, что ты пытаешься провести линию или уже с успехом провёл её. Опыт – это хорошо, но вместе с ним они навязывают свои неврозы и симпатии, свою логику и прошлые грехи. Как хорошо, что дикое упрямство и индивидуализм – твои неотъемлемые качества, иначе эта толпа уродцев давно бы тебя сломила и подмяла под себя. - Не суди столь строго. Без них некоторые мои «неотъемлемые» качества и седи бы не стоили. - Например? Что ты до сих пор считаешь своим? Или решил всё отдать на откуп загадочного божественного вмешательства? – ехидно узит глаза циветт. - Я – шем. Мои щупы только мои. Как и льену… - вместо того, чтобы выйти рассерженной, фраза выходит очевидно печальной, хотя я вовсе не хотел этого. Ансельм извиняюще касается моего плеча. Просит продолжать и поднять подбородок повыше. - Память. Это относится к особенностям развития мозга. Тоже моё, врождённое. Среди кахири встречается довольно часто, особенно если начать сравнивать с людьми. - В чём же подвох? – Ансельм сам рисует два значка в «моей» части рисунка. - Чуешь? – чуть усмехаюсь я, занося коготь над областью «призраков». – Две вещи, которые не имеют отношения к памяти. Это способность быстрой обработки полученных данных и уровень перцепции, позволяющий воспринимать информацию непосредственно из токов ноосферы. - Не твоё? – с сомнением роняет он. - Нет. А ещё я допишу сюда последнее и самое главное: чужие воспоминания. Откуда они и зачем они мне? Да, теперь я более-менее определяю, где пролегает граница между моим «я» и посторонними мыслями и чувствами, что формируются этой мёртвой памятью. Все эти существа давно погибли. Так что они делают у меня в голове? - Потому что ты можешь их запомнить? – предполагает циветт. - Нонсенс, - отрезаю я. - Они не записаны в моих нейронах. Они – сторонняя информация вёндхо. Как и ты… был когда-то. Но несколько в ином информационном месте. Не в сотах. - Я знаю, - вздыхает Ансельм, поднимая нос к предночному небу, начинающему покрываться первыми звёздами. – Это называется поле камыша. Ты называешь это так. Хоть там растёт и золотое зерно до самого теряющегося вдали горизонта, и другая сочная трава, и плодовые цветы стройными рядами. Там бескрайние, залитые нездешним солнцем поля. В полусне я слышал ветер, голоса кахири, пение и треск насекомых. Сквозь них иногда слышались глухие звуки извне или виделось то, что происходит в реальном мире. - Думаю, мёртвые призраки видят совсем иные картины. - Ладно, - прекращает предаваться воспоминаниям Ансельм и возвращается к изображению. – Это всё? - Фроста не закончила исследовать ДНК. Но она говорит, что там ещё много неактивных, вроде бы полезных мутаций, причём самого разного порядка. Кое-какие в моём организме в принципе работать не будут. Для чего это напихано в генетический набор – давада разберёт. Воспользоваться ими я, слава Аохиджи, не могу. - Да, своего действительно мало, если разложить… Почему вдруг улыбаешься? – наконец, переводит он взгляд на меня, тоже не удерживаясь от улыбки. - Редко наблюдаю, как ты это делаешь. Что-то задумал? - Смотри, что я тебе покажу. «Запрос на подключение второго порядка. Запрос на доступ к физической составляющей». - Эй! – возмущается он. - Разреши. Надо выбрать что-нибудь простое в обработке полигонов и эффектное. При этом воздействовать на несколько органов чувств, чтобы было достовернее. Законченный чертёж вдруг начинает сиять кривобокими песочными линиями, постепенно усиляя голубоватое свечение. Ансельм нахмуривается, тянется вперёд, принюхивается недоверчиво. Да, так и есть – озон и марганец. И слабый звук, будто лопаются пузырьки в жидкости. Циветт касается пальцем линии, размазывает её по песку, как пасту. Часть свечения пачкает палец, он рассматривает его как пришельца, поднеся к носу. - Не могу определить, настоящее это или нет, - сдаётся он, пробуя оттереть руку. - А тебя это всё развлекает, да? - Я создавал это не для развлечения. Циветт приподнимает уши в лёгком удивлении, улавливая намёк. - Это иллюзия шема, - выносит он вердикт. - В моём вёндхо, верно? Только… внутренняя? Я киваю и позволяю наносному исчезнуть. Рисунок становится самым обычным. - Угадал. Внешние у меня не получаются, только поляризованные щиты. - Боюсь представить, что ты задумал. - Все благодарности Майле за подкинутую идею. И изобретательным лайвахири. - А этот навык ты куда отнесёшь? – поглядывает он на растревоженную гладь песка. - Опять кому-то извне подаришь? - Себе оставлю, - шире прежнего ухмыляюсь я, вставая на ноги. Призванная речная волна в два приёма стирает следы на косе. Я распушаю талслу, вытягиваю их на всю длину, обнаруживая только местную живность. Никого постороннего. Очередная тихая летняя ночь. - Ну как, - осведомляется Ансельм, когда мы вскарабкиваемся обратно на высокий берег. – Полегчало? - Хитрец. - Уже меньше чувствуешь себя чудовищем? - Меньше. Спасибо. *** - Летит почтовый, не из Чеплики, - дежурящая последней Наала, зевая, разглядывает точку на жемчужном небе в магическую трубу. Едва рассвело. Пока силуэт приближается, я успеваю накинуть тунику, сполоснуть для проформы лицо и растолкать задремавшую Уиррен. В пост всегда включаются сай и таш, не по отдельности. Пернатый планирует и приземляется на границе заклинания периметра. Мы с Наалой и сонной ящеркой выходим ему навстречу. - Ар-асежский отряд Наксатра? – каркает черноглазый посланник. - Да. - Письмо на имя Деймоса Налла-памы, декуриона. - Это я. Достаю свою печатку, чтобы подтвердить вручение лично в руки. Пернатый кланяется напоследок и взмывает в небо. Наала и Пеппи заглядывают мне через плечо. Герб, отпечатанный на сургуче, принадлежит Танкреду Совещателю. На конверт наложены охранные заклинания от попыток прочтения без вскрытия. С самоуничтожением. Обе девушки без лишних слов отстраняются, приобретая выражение лиц «ну нет, это не моё дело». Но они ошибаются, предположив, что это личное послание. - Это на счёт завещания Зейде Деда, - сообщаю я, замыкая контур самосожжения на прочитанном листе. – Не только мне, всему отряду приказано срочно прибыть в Шилувами.