Ведь нет защитников тебе

*** Середина лета, Розоцвет 4036 года. Столица Шилувами, Восточный ном. Шилувами покрыт тяжёлой, густой дымкой, выбрасываемой из раскочегаренных труб мануфактур, словно ядовитый гриб - свинцовой шляпкой. Ветер молчит, как проклятый, и не движет ни травинкой. Высокие кирпичные червяки до самого неба, запах дыма и нечистот от стоящих лагерем войск, болезней и лекарств, грязеносных каналов – всё это настигает ещё на подходах. Словно изощрённое предупреждение для сельских новичков и восторженных выпускников провинциальных хамру. Я раздавливаю под маской заклинание, локально очищающее воздух. Дезивар задери, хоть и видел его вблизи не раз, успел отвыкнуть от этого извилистого, перенаселённого дерьма. Во что превратился город Зейде без её присмотра… И почему в Ар-Асеже она умудрилась поставить сестёр Гисэки, а тут не сумела? Здесь крайне пригодилась бы огромная цепкая рука, подобная им, прячущаяся за бамбуковой занавеской. По периметру города стоят костистые, тонконогие вышки рараитов, на них крутятся деревянные лопасти зачарованных ритуалом вентиляторов, отчуждающих проклятое дыхание Вахравы и уносящие часть гноя столицы в статосферу. Пушистые заградительные полосы, несколько раз опоясывающие предместья на разных расстояниях от центра – цепочки деревьев Юлали, покрытые силикатной пылью. Сами каменные стены основного городища, высотой в три прыжка, сложены из потрескавшегося от времени, дождя и ветра жёлто-бежевого известняка, зачарованы и миллуитами, и магами. Эта информация служит уликой того, что общественные налоги кто-то всё же самоотверженно пускает на общественные нужды. В войну-то. На общественные… Когда-то твёрдая поверхность дороги из базальтовых плит, ведущая к центральным воротам, сейчас покрыта толстым и скользким слоем нанесённой грязи. В ней увязают телеги, оступаются тарки, пачкая свои брюхи и ноги всадников. Благодаря военному статусу, нам нет нужды стоять в небольшой очереди, скопившейся у нескольких блок-постов, следующих один за другим. На них установлены магические сканеры, способные пропустить через себя целую телегу. Власти города оправдано боятся диверсий. Проходя через контуры, мы светимся вместе со среагировавшей магией, как нелепая куча свадебных огоньков. - Списки, - подсказываю я дежурному декуриону, стараясь не закатывать глаза – из-под маски всё равно будет не видно. Он сравнивает образец печати на документе с моей. - Откуда мне знать, может, вы их отряд грохнули, вырядились в их одёжу и прошмыгнуть пытаетесь? Вооружённый отряд в центральный район! – выговаривает декурион то ли потому, что глуп или подозрителен, то ли потому, что ему захотелось меня подразнить. - Пресвятые боги… - выдыхаю я, вполголоса матерясь, и с выражением дикого неудовольствия снимаю маску. Он моргает, разглядывая моё лицо. - Мне показать когти? Декурион-сай отрицательно мотает головой, что контрастирует с энергичными кивками его подчинённых рядовых и саев. Было бы смешно, если бы не бесило. Сплёвываю в сторону, Яни нетерпеливо перешагивает на месте, меся бледно-коричневую грязь. Сообщаю: - Документ на пропуск подписан карро Танкредом, выдан несколько дней назад. - Вы правы, - глядя только на меня, машинально листает он зачарованные от влаги бумаги. - Но, уважаемый, весь отряд пускать не велено более важным указом. Не более четырёх внешних воинов за раз. По рядам Наксатры прокатывается разочарованный стон. Они-то хотели поесть уже приготовленного, из свежих припасов, поспать в нормальных постелях, а не опять в палатке на циновке, с поддувающим ночным сквозняком, вонью окрестных солдат, костром и сыростью одновременно. И ещё активно переползающими насекомыми. Лица скорбные, разочарованные и вздыхающие, однако, выбирать мне надо не из соображений, кому предоставить предположительно более комфортные условия. - Ладно. Брасика, Кали, Дубхе, Пеппи. В случае чего вас кто-нибудь сменит. Это "имена для посторонних", принадлежащие Лалуте, Наале и Уиррен. Имя же Брасики и так ненастоящее. Они трогают тарок, выезжая из цепочки вперёд. Я бы хотел взять Юкосе, но опасаюсь светить его перед проницательным Танкредом лишний раз. Саа он уже видел и знает о нём в подробностях, так что скандально известная в узких кругах Пеппи ему будет значительно любопытнее. - Как надолго вы? – первым осведомляется Юкосе. - Рассчитывайте на сутки. Если задержимся, дадим знать. Сообщения и приказы карро непредсказуемы, как погода в Снегорад, всё в письме он сообщать не станет. - Вы можете разместиться в нижнем лагере, - паскудно усмехается декурион на форпосте. Вынужденно остающиеся презрительно фыркают и нехотя разворачивают тарок. Ссора на пустом месте не приведёт к желаемому результату. Мы отходим от блок-поста уже на десяток прыжков по жирной грязи к крепостным кованым воротами, тем не менее мои долбанные сенсоры всё равно слышат их разговор. - Правда, что ему разрешено убивать своих? – шёпотом спрашивает один рядовой таш у другого. - Сущая правда… - шепчет тот в ответ, наклоняясь к нему и вытягивая губы в трубочку. - Вот же отморозок! - Такой, что даже в городе этой принцессе нужна охрана из трёх кахири и сайники. Хотя они тут все… принцессы. Великий Аохиджи, как же это достало! *** Завещание. Всего лишь завещание. Но мне совершенно не нравится настрой, что колышется, плывёт в воздухе, наталкиваясь на талслу. Лалута ёжится, поводит узкими плечами, оглядываясь на фасады кирпичных невысоких домов и переулки между ними. Нет, сегодня нам не придётся туда заруливать, только чистая мостовая по главной улице к шилувамской ратуше. Кахири, сидящих без дела, не видно, а те, кто спешат по делам, делают это уже далеко не так энергично и беззаботно, как в мирное время. Словно эту серую крышку из выхлопов кузниц и мануфактур, печей и частных домов, накрывшую местность, вижу не один я. - Дей, всё хорошо? – внезапно отзывается Уирко, поворачиваясь. Её голос слишком звонок для той гулкой ваты, в которую превратился воздух столицы. – Мне показалось, что военные лагеря здесь существенно разрослись с момента нашего последнего приезда. - Не думаю, что ты ошибаешься. Если бы я лучше всматривался в лица, когда проезжал мимо периметра лагеря, то, возможно, и увидел бы тех, кто был переброшен с других участков. При большом желании, я бы даже вспомнил, с каких. По самым скромным прикидкам, количество войск увеличилось где-то на треть. - И это совершенно точно нехорошо, - добавляет Наала. – Готовят наступление. Чем дольше готовятся, сидят в этом ожидании – тем хуже. Болеют. Я постарался выбрать утренний час для визита, когда Танкред еще будет в гостевых покоях, в которых останавливались все приезжие титулованное особы. Пока мы размещали тарок в просторных, достаточно чистых стойлах, младшие слуги уже сбегали и доложили, что карро на месте и сможет принять меня в ближайшее время. На фронтонах над входом изображены сцены битв, над розетками узких стрельчатых окон – сцены базовой магии создания и наложения плодородных ритуалов Юлали. Зданию в районе двухсот лет, не меньше, и пару раз его уже поднимали из-под земли, в которую он погружался от собственного веса с незавидным постоянством. Я думал, что нас проведут выше, на ковровые полы и в шелковые стены, обработав лапы очищающим заклинанием, но лакей ведёт по первому, административному этажу, обставленному гораздо практичнее и экономичнее. Анфилада комнат, заполненная разнообразными служащими и военными чинами, работающими или ждущими чего-то – старая и неудобная планировка ратушей – заканчивается угловым кабинетом. У дверей дежурят знакомые мне лица из приближенных воинов карро. И они с совершенно неинтеллектуальными, полупрезрительными-полуразвесёлыми ухмылочками требуют, чтоб спутники остались снаружи, посидели на подушечках. Я приблизительно определяю по аурам, о чем они думают. Пусть сколько угодно треплются о связях через постель. Но половым путём не передаётся умение управлять боевым отрядом, в котором одновременно работают двое нестабильных сайник. В глубине души они это знают, и это выводит их из себя, как самца-барвугу во время гона - определённая часть барвужьей самки. Маскировать махровую зависть презрением так глупо и несаморефлексивно, что становится ясно, почему они до сих пор подчиненные, пусть и высокопоставленные, а не хотя бы декурионы или командиры центурий. Вхожу в кабинет один. Номаскус стоит у распахнутого окна, облокотившись о широкий деревянный подоконник. Окно выходит на палисад, и с улицы тянет сочными цветами разгара лета. Над завязями гудят мелкие насекомые. Кабинет выглядит именно так, как должно выглядеть рабочее помещение, постоянно переходящее из рук в руки: пустые шкафы и конторки писарей, безликий, но претенциозный писчий набор, свитки на рабочем столе, подушки из иссиня-черной кожи, темные обои и тусклый блеск магических бронзовых канделябров. Только одно выбивается из общего фона – ряд из штук тридцати разнокалиберных, разноразмерных книг (самого широкого разброса годов выпуска), разместившихся на вспомогательном столе у второго, закрытого окна. - Карро, - обозначаю я своё присутствие, хотя знаю, что номаскус отлично меня чувствует. - Ты можешь не поверить, - начинает он без предисловий, отворачиваясь от палисадника. – Я изучил твой отчёт об использовании Четырёхглавом сианских паразитов. Биологического оружия. Его аура спокойна и здорова, и я не вижу в его глазах ни похоти, ни хитрости. - Я сообщил Церковникам. Они были удивлены и испуганы, и пообещали произвести расследование. - Ты им веришь? – вырывается у меня помимо воли. - Вполне. Они перестанут. Потому что у нас есть, чем ответить, а они этого не хотят. Некоторые вещи надо всегда иметь за пазухой, но никогда не использовать. Ну, правильно. Неужели разнообразные заготовки биологического оружия были бы только у одной из сторон? - Для чего ты пригласил меня? Наверное, это прозвучало излишне резко и грубо, будто это он меня от дел отрывает, а не я его. Возможно, он сам хотел сейчас что-то сказать и ожидал от меня покорного тактичного молчания, а я его самым некультурным образом прервал. - Нетерпелив, - его глаза опасно проблёскивают оттенком алого, и улыбка, так и замершая на губах, становится кровожадной. - Даже комплимент до конца выслушать не можешь. Всё-таки обычным кахири ощущение страха помогает избегать таких неловких ситуаций. А я забываю, что должен опасаться его, хотя номаскус очевидно опасен. Его благоволение не вечно. Сильные мира сего под влиянием эмоций обожают сажать на кол своих бывших любимых соратников за какие-нибудь мелочи. Или, в благоприятном случае, прогонять от себя подальше. Но проглатывать чужой упрёк на пустом месте удовольствие не из приятных. - Я любопытен и очень хочу узнать, для чего тут эти книги, которые пахнут птичьими перьями и лекарствами, - чуть помрачнев, просто объясняю я. Тут, видимо, Танкред припоминает среду, в которой я вращался, и сколь часто там фигурируют фразы наподобие "ближе к делу", "деньги на бочку" и "кончай трепать языком, Билли, и говори, где товар, иначе кишки твои украсят мостовую". В общем, среду, в большинстве своём рассматривающую долгие вступления как признак дурного тона и напрасную трату нервов собеседника. Так уж вышло, что в этом плане она является полной противоположностью дискуссионных традиций высшего света. Эта пустопорожняя болтовня многим боком выходит, но они всё никак не смекнут. - Ладно. Если ты так хочешь, - решив, что самым лучшим будет перестать ходить вокруг да около, уступает Танкред и гасит свой фирменный взгляд. Всё равно я не оценю ни красноречия, ни причин его недовольства. - Вот в чём суть. После себя Зейде оставил путанное и длинное завещание. Более поздние куски и дополнения были написаны беспорядочно, причём в превеликом множестве. Плюс Зейде имел огромное количество наследников, включая фиктивного представителя будущего дуумвира восточного нома. Нотариусы мозги сломали, пытаясь отделить правомерное от неправомерного, принадлежащее государству от принадлежащего родственникам и друзьям. Он делает паузу, скашивая глаза на меня, наблюдает за реакцией. - Карро хочет сказать, что в последний момент она зачем-то упомянула меня? – осторожно выговариваю я. - Мы с ней даже не беседовали ни разу. Тридцать загадочных, совершенно некомплектных книг на столе мозолят глаза. И стоят ведь, сволочи, корешками от меня. Усилием воли удерживаю сенсоры от того, чтобы заглянуть с другой стороны, и даже пройтись по ним насквозь, слизнуть слово-другое, предугадать содержание. - Вот и я удивился. – Тут Танкред отслеживает направление моего взгляда и кивает: - Именно. Зейде Дед оставил тебе эту стопку книг своего личного пользования. Родственники и заинтересованные лица перенюхали и проштудировали каждую страницу, пытаясь понять подвох, но ничего не нашли. Ни тайных посланий, ни бриллиантовой пыли, ни карт с сокровищами. Это обычные тома из бамбука и тарочьей кожи. Самому старому из них скоро будет 400, он ровесник войны с лайвахири. Не отрываясь от зубчатого ряда, обхожу стол, и наконец вижу надписи на корешках. «Багровый ящер Нотемсар». История, ставшая легендой. Варианты изложения, воспоминания современников, документальные и художественные издания в стихах. Тут нет повторов. У них совершенно разный характер оформления и стиль. Тёмные, приглушённые тона обложек соседствуют с ярким вызывающим глянцем. Карамельно-коричневое и пронзительно зелёное, деликатный синий и выцветший соловый рядом с чёрным бархатом, вышитым серебряной нитью. Большие тонкие тома, большие толстые тома, маленькие толстые с отделанными металлом уголками, узкие и высокие с закруглёнными краями - всех типоразмеров, какие только можно выдумать и какие только были в моде за последние несколько столетий. Я отправляю тонкую талслу пробно пройтись сквозь весь ряд. А внутри - такие разные страницы. Истрепанные прикосновениями или почти нетронутые; пожжённые по бокам солнцем, потому что годами простояли на полке близко к окну; несущие в себе так и невыветрившийся запах сырости, либо просто пахнущие грибком из старых книг; замоченные, покоробившиеся от влаги и высушенные. Их закладки-ляссе красные, из нежного шёлка, как расплескавшаяся кровь свежей раны. Чёрные и зелёные, из удуг-ульей кожи - как спящие мёртвые змеи. Плетёные из разноцветных пастельных нитей - как тугой венок из весенних луговых цветов. Из тонкого печатного металла со сценами из мифов - до сих пор не заржавевшие и не окислившиеся, со следами чистки. Примерно половина книг целиком и полностью рукописные, не печатанные на лайвахирских станках и даже не скопированные чернильными заклинаниями. В них - крупные, скрупулёзно вырисованные вензеля на литерах в началах глав. Четверть - хорошо сделанные магические копии, заклинанием выжженные линии букв и гравюр. Остальные - чернильная печать раритетного лайвахирского устройства. В них единственных малочисленные рисунки сделаны цветными. У каждой книги своя неповторимая судьба. Это собрание - сокровище. - Возьми, посмотри. Не стесняйся, - разрешает Танкред. Я смотрю на свои ладони, проверяя, достаточно ли они чисты. Наклоняюсь и вытягиваю один том. - Здесь собрано по одной книге из каждого последующего издания этой истории, ни одной не пропущено, - отзывается номаскус, подходя ближе. Я гляжу на него с недоверчивом подозрением. Карро не должен не только запоминать или держать в голове такие мелочи, но и в принципе об этом знать. - Один из самых старых томов я передал Зейде сам. В качестве подарка, знака расположения соседа к соседу. Естественно, я знал, чем он увлекался и за чем охотился. - И добавляет шутливо: - Не вздумай продавать! Хотя, чёрт побери, дело твоё. То ли он не понимает их истинной стоимости, то ли просто плохо шутит. Очевидно, что я не стану продавать ни единой страницы из этой коллекции. - Спасибо за хлопоты. Ты передаёшь их мне лично, а не нарочным, потому что хочешь сообщить что-то ещё? Ты так непривычно бодро держишься, словно затем, чтобы никто не прознал о том, что опять случилась какая-то ху… беда. Карро фыркает от вспышки внезапного смеха. Да уж, я что, самый забавный из его подручных? - Я велю упаковать тома к твоему возвращению, а вот твоим ребятам придется подождать гораздо дольше, чем ты предполагал. Им с тобой нельзя. Лучше отпусти их в лагерь. Я с сожалением возвращаю книгу на столик. Взял бы её с собой... Отправляю послание по льену о том, что не стоит меня ждать. Лапа подошедшего сзади номаскуса внезапно опускается мне на затылок, зарывается в гриву проворными пальцами, добирается до самой кожи. Я замираю в растерянности. Его чёрный нос утыкается мне в ухо и ласково ерошит мелкий мех под ним. Потом он наклоняет голову, разевает рот и мягко прикусывает шею. Причем распах его челюстей таков, что она аккурат помещается между резцами. Создается впечатление, что он может её перекусить полностью, если их сомкнёт. Рука сползает с загривка по спине, как упавший лист, небрежно, в окончание, и уходит, а сама венценосная голова отстраняется на обычное расстояние. - Не пугай так, – выдавливаю я из себя, проглотив префикс «ептвоютарку». - Пошли, Налла-пама. Внизу уже всё готово. Ни один шем не способен прочитать дуумвира, его мысли и намерения, даже если решится на полноценный штурм. Говорят, это знак благословения Вахравы, её требовательное прикосновение. Интересно, сильнейший мастер Тайко тоже не стал исключением из этого правила? *** Середина весны, Первоцветень 4036 года. Прикарзотарский округ, Южный ном. Первый отряд был мал и слаб. Они сбежали сразу же, как только издалека увидели захваченный донжон и юдегов, стоящих вокруг лагерем. Кахири было около пятидесяти, одна вялая недоцентурия местного землевладельца, даже без всадников. Они не решились напасть. Может, тому поспособствовала красочная иллюминация (а точнее вольная демонстрация Гретсеном) нескольких заклинаний. Впрочем, никого не затронувшая и не отнявшая много сил. Не стоит надеяться, что этот фокус с ними пройдёт ещё раз. Через неделю разведчики обнаруживают, что к границе движется новый отряд, гораздо более многочисленный и лучше вооружённый, составленный по всем правилам военного искусства. Илмари поднимается на холм, усеянный колючими побегами. Они с хрустом ломаются под высокими сапогами на непривычно толстой подошве, рассыпая вокруг сок и робкие, бледно-фиолетовые лепестки. Спина главнокомандующего никогда не выглядит беззащитной, даже сейчас, когда покрыта одной тонкой рубашкой, развеваемой холодным весенним ветром. Концы багровой бархатной ленты реют, как тонкий флаг, а середина её тугими тисками стягивает тяжёлые тёмные волосы. - Мне жаль, - не дойдя пяти шагов, застывает в низком прямом поклоне Илмари. – Мы не успели всё подготовить, чтобы выступить первыми. Гретсен оборачивается. В скрещенных на груди руках поблёскивает оптическое заклинание для обзора окрестностей. - Ничего, - отвечает он ровно, почти без выражения, жестом веля юдегу разогнуться. - Это действия местных властей, а не реакция дуумвирата. Те ещё не ответили. Им не до этого. У них разгар наступления, что они лелеяли весь сезон гайр... гайварисков. Глаза его холоднее океана на южном полюсе, но Илмари не боится наказания и боли. - На этом отряде мы как раз протестируем наши возможности, - заключает Гретсен, снова отворачиваясь на лесной вид с холма. - Расскажи о нём поподробнее. Как эти кахири обычно воюют? Ты ведь теперь помнишь? - Да. Меднокровый шагает вперёд, становясь по левую сторону от человека, достаёт из поясной сумки отчёт разведгруппы. Бросает взгляд на бумагу, вздрагивает от пробирающей до костей погоды и начинает. - В первую очередь, это не отряд. Это манипула из двух малых центурий и двух малых кавалерийских турм. В обычной центурии по 90 пехотинцев, а в малых - по 60. В обычных турмах тридцать всадников, в малых - двадцать... - юдег бросает взгляд на предводителя, удостоверяясь, что его уточнения уместны. Тот смотрит на горизонт, сосредоточенно поглаживая подбородок. Илмари продолжает: - Также у этой манипулы есть одна баллиста довольно потрёпанного вида и несколько телег с магической артиллерией: там едут несколько главных магов и маги поддержки. Кто из них кто, сказать сложно, общим числом их пятнадцать. Охраняет их около пятнадцати тяжеловооружённых сай-ташей. То есть… - он снова сверяется с бумагой. – Итого. 40 лёгких всадников, 120 пехотинцев. Порядка 30 – сайская ударная ставка, её обслуживающий персонал и верховные офицеры. - Каков состав пехоты? - коротко спрашивает человек. - Она поделена на декурии, по пятнадцать кахири в каждой.Каждая декурия - это малая, универсальная часть большего, некая армия в миниатюре. При рассеивании войска они переходят в режим автономии, чтобы воевать с такими же отдельными декуриями противника. Потом без проблем сливаются в более крупные отряды. - Значит, у этих отрядов должен быть необычный состав, не так ли? - Они стараются соблюдать такое соотношение сил: не менее пяти магов и не более десяти чистых ташей. Но конечные комбинации весьма разнообразны. Маги могут быть просто магами, а могут быть параллельно воинами или лучниками. То есть возможна декурия, полностью состоящая из сай-ташей разной степени одарённости. - Хаос. Полный хаос, - вздыхает Гретсен. - Качественная оценка войска по специализациям и эффективности практически невозможна. - У них ранжируются декурии целиком, - подсказывает Илмари. – Есть система рангов и условных обозначений. Естественно, обозначения на этой манипуле либо отсутствуют, либо неизвестны нам по назначению. - Ладно. Оставим вопрос состава. Как они осуществляют связь? Особенно в случаях, когда их манипула распадается на первообразные. - В таких случаях полнота власти переходит сильнейшему саю – командиру декурии, декуриону, потому что он поддерживает магическую связь с центральным командованием. Обычно оно располагается под защитой сайской ставки. - Хм. Очевидно, что блокировка этой связи десинхронизирует всё войско. - Какое-то время маги могут продолжать поддерживать координацию между собой и при утере связи с центром. Гретсен усмехается. Его забавляет эта организация. - Значит, в первую очередь, когда кахири сражаются между собой, они пытаются уничтожить сайскую ставку и командира манипулы, - рассуждает он. - У ставки этой достаточно малочисленная охрана. Достаточно в разгар боя запустить в тыл противника отряд из крепких ташей и нескольких мощных саев и, если не убить всех, то хотя бы серьёзно отвлечь от основной их задачи по атаке и прикрытию. Как кахирские ставки обороняются от таких нападок? Ведь очевидно, что это часть из повседневной тактики? - Вы как всегда правы, - опускает голову в полупоклоне Илмари. Медленно разгибается обратно. - Отряды для скрытного нападения на сайскую артиллерию - традиция. Иногда им улыбается удача. Но они будут эффективны только если саи в их составе достаточно мощны, чтобы прорваться через поле магических потенциалов, обойти маяки и выставленный периметр. Плюс уничтожить воинов-охранников, стоящих последним кольцом. К тому же, ставки часто колдуют атакующие на 360 градусов вокруг себя. Но самое трудное - прорваться заклинанием через слои объединённых защит главных саев и саев поддержки. Это нешуточная синергия. Чтобы их прорвать, нужно примерно столько же магов. То есть равная по силе магическая группировка, но в тылу врага. При этом, помните, точно такая же должна стоять позади собственного войска, чтобы блокировать и нападать по основному фронту. Гретсен касается указательным пальцем губ, скрывая улыбку. Да, информация нравится ему всё больше, заставляет ум шевелиться и работать, перебирая варианты и комбинации. - Соответственно, кахири делят свои ставки на стационарные, находящиеся рядом с командующим и атакующие в лоб, - произносит он, уже не требуя непосредственного подтверждения и не глядя на собеседника. - И на сайские ставки подвижные, скрытно огибающие линию фронта и предназначенные для атаки сзади. Собственно, в этом месте "сзади" их поджидает много опасностей, ведь ставку можно целым резервным легионом окружить для пущей безопасности. Часто это отряды едва ли не смертников. Туда не поставят ценных магов и воинов, ослабляя основное войско. Гораздо хуже пропустить прямой удар этой ставки, чем не добраться до неё диверсией. Значит, состав и наличие этого отряда определяется лишь конкретной ситуацией. Выгоднее либо вообще не посылать ничего, либо посылать что-то поистине действенное. Илмари в потдверждение снова молча кланяется. - Кстати, дуумвир тоже воюет в декурии? – оборачивается Гретсен, словно ему внезапно на ум приходит какая-то идея. - У правителей чаще всего кавалерийская тяжеловооружённая декурия с сильным сайским центром. Кахири называют такие объединения «ножи», потому что те способны прорезать практически любой строй. - «Ножи», значит. Вот как это называется. Гретсен погружается в размышления, уронив невидящий, чуть напряжённый взгляд в примятые стебли. Юдег замирает, но не так, как принято у людей. Неподвижно, как статуя, опустив безвольно руки, даже не дыша. Глаза постепенно мертвенно стекленеют, теряя всяческое выражение. Так проходит пара минут. Наконец, Гретсен поднимает голову к небу, разминает шею и плечи. - Есть что ещё сказать, Илмари? Илмари в бесчисленный раз за сегодня вздрагивает. Отмирает. Произносит: - Меня беспокоят их разведчики. Которые не разъезды. Пернатые. Они часто летают под покровом ночи, а самые продвинутые оснащены магическими визорами, некоторые из которых способны распознавать даже тепло тел. У нас нет своих аналогичных, и мы для них как на ладони, сбить их заклинанием с земли очень трудно. Скрытное передвижение крупных отрядов практически невозможно. - Понятно. Я разберусь с этим сам, - Гретсен разворачивается и размашисто шагает вниз по склону. -Пошли отсюда. Илмари, что ниже его на полторы головы, приходится поспевать. Он чуть меньше ростом среднего юдега. У него мускулистая, но тонкокостная фигура лесного жителя, волосы до лопаток – белые с синим отливом, почти бирюзовым, как экваториальные океаны, как холодные лепестки горных цветов, произрастающих из-под снега. Его ладони в тонких ритуальных шрамах. И глаза – синие, упрямые, не ведающие внутренних волнений, фанатично преданные. Впадины, достигающие глубин самых мрачных столетий истории. - В первую очередь надо напасть во время марша, пока они не развернулись и не сообразили, что к чему, - сообщает Межмир уже на ровной местности, на грунтовой дороге, ведущей в донжон. - У их ставки нет прочной тыловой защиты, они полагаются на разведчиков, которые сообщат им о подступающих противниках. Единственная их защита в ситуации без развёртывания - это турмы. Поэтому всадников надо отвлечь, загнать в ловушки и лишить возможности прийти на помощь. А сайскую ставку надо прирезать до того, как они достигнут этой своей... общественной синергии. Быстро. Быстро. Неожиданно, как из-под земли. - Ваша мудрость велика. - Тебя что, правда восхищает такая небрежная, непродуманная прикидка? – угрожающе сдвигает густые, чётко очерченные брови главнокомандующий. - Я ненавижу грубую лесть. - Я слышу в ваших словах зёрна истины и не сомневаюсь в победе, - обнажает мелкие белые зубы тот, но глаза его не улыбаются. - Во что ещё мне верить? Гретсен смеряет его бесстрастным изучающим взглядом, неопределённо фыркает и продолжает путь. Они в молчании пересекают внешний периметр укреплённого лагеря. Конусообразные шатры из шестов и покрывал, редкие дымки костров. Белые, голубоватые, синеватые тени юдегов, замерших на своих местах с закрытыми глазами - как рептилии, что греются на пеньке в лучах восходящего солнца. Гретсен замечает движение лишь парочки подростков, выполняющих бытовые поручения. - Как скоро кахири будут здесь? – осведомляется он, всматриваясь в абсолютно бесшумный, чистый, будто вымерший лагерь. - Сторожевые заклинания задеты в трёх днях пути до границы, - послушно сообщает Илмари. - Передай, чтоб через час офицеры собрались в этой, как её… центральной избушке. - Хорошо, - ещё раз кланяется он, собираясь уйти. Вдруг Гретсен хмыкает и широко, по-акульи ухмыляется: - Стой, Илмари, как думаешь, стоит ли прирезать всю манипулу, оставив лишь одного сопляка в качестве гонца? Тот ничего не отвечает, лишь внимательно и преданно глядит в лицо предводителя. Не дождавшись ответа, Гретсен взмахом руки отпускает его. Постовые юдеги распахивают перед правителем деревянные ворота на внутренний двор. В одной из его частей возвышается аккуратные стопки свежесколоченных, максимально герметичных ящиков. Узкие и длинные, в них без труда может поместиться человек. Никто не может поручиться, пусты ли они сейчас. *** Середина лета, Розоцвет 4036 года. Столица Шилувами, Восточный ном. У ратуши с незапяматных пор были обширные подземные этажи. Универсальная вещь. Хочешь – прячь сюда политических неугодных, пытай и мори голодом. Хочешь – прячься сам, храни продукты на случай осады, используй как убежище от магических бомбардировок, оборудуй тайные комнаты для сокровищ и прочих ценностей, или для части казны. Сбегай по тайным проходам от врагов... В общем, занимайся любыми тёмными делишками, чтобы о них никто не узнал. Я до последнего не имею понятия, зачем Танкред позвал меня туда, почему я следую за его спиной, затянутой в синий атлас кафтана, по узкой старой лестнице со стёртыми ступенями. Стёртыми настолько, что на тёмно-зелёном базальте – гладкие ямки в тех местах, где чаще всего ставала ступня идущего. Лестница заканчивается. Нас встречает кахири в длинной рубахе, от которого пахнет лекарствами и выпущенной недавно шайе, и я сомневаюсь, что это слуга. Мы идём по узкому тоннелю, проходу, довольно ярко и живо освещённому магическими светильниками. Танкред едва плечами по стенам не шаркает. Естественный свет сюда не проникает, и нешлифованный, но геометрически довольно ровный камень стен наводит на мысли, что всё это вырублено прямо в толще скалы. Но почему и как бы тогда здание ратуши проседало? Очередная загадка. И я не уверен, что хотел бы знать на неё ответ. Из соображений личной безопасности. Лишь спустя не один десяток шагов мы выходим в более-менее просторное, округлое помещение. Коврами, циновками и подушками ему тщетно пытались придать приятный вид. Из него ведут три прохода. Два из них целомудренно занавешены гобеленами, а за ними – полная чернота, бездна и неизвестность. Понятно. Смею предположить уже на данном этапе, что большая часть этого выкопанного неизвестно когда комплекса не эксплуатируется. Кое-где тупики. Завалы. Заброшенные камеры и колодцы. Жилые помещения, брошенные детские погремушки. Хм, а забытые библиотеки? Целые комнаты, наполненные душными запахами страниц, которых уже не отклеить друг от друга, стопки никому не нужных фолиантов до низкого потолка, изгрызенные мелкими насекомыми… Могут же быть? То, что забывают чаще всего: знания. - Не смущайся, это неглавный вход, - комментирует выражение моей морды номаскус. - Дальше более обжитые области. И действительно, дальше проход расширяется, принимает более обтёсанный вид и даже обзаводится цветной штукатуркой. А под её тонкой коркой налёта цивилизации – земля и твёрдые породы, как чудовища хтонического, изначального хаоса, что дремлют до поры до времени, пока девственник-альбинос не прочитает запретное заклинание. «Под идущими ногами….» - как сообщалось в послании от древних богов. Но камень – зелёный или серый. Не жёлтый. С другой стороны, откуда мне знать, какого цвета стены в ненайденных мною городах, в Нунна Умиде или Ситхазитхаре? Подсказки, полученные мною от гайварисков на берегу океана, у монастыря - есть ли теперь в них вообще какой-то смысл, раз один из городов переместился по неизвестной причине из одного мира в другой, почти ничего не разрушив, не вызвав ни цунами, ни ужасного землетрясения? Теперь по пути встречаются запертые двери, всё чаще и чаще слышатся чьи-то голоса и шаги. А потом, после очередного поворота, тоннель превращается в знакомую структуру – анфиладу комнат. Проводник отпирает перед карро створки с простенькой резьбой, а после закрывает их за нашими спинами. Выглядит как приёмная перед кабинетом чиновника средней руки. Ковёр, подушки, безликий пустой стол. Самое интересное – дальше. Втягиваю носом воздух, повожу сенсорами под щитами. - Тут сильный запах лайвахирских лекарств. И сырой магии, которая осела на чём-то… металлическом. - Проходи, - нетерпеливый тычок между лопаток. По идее, нетерпение тут должно проявлять мне. Он ведь специально не сообщает, куда мы идём, и что там ждёт. В новом зале яркие светильники подвешены к высокому потолку, как кадила или римские лампы. Стоит, сложив руки на переднике робы, монахиня-чарлаинка, ходят во множестве медсестры и саи. Где-то за проходами в другие помещения стоит охрана. Всё перемещается. Лишь несколько вещей статичны и лишены возможности передвигаться: дюжина кахири в одинаковой больничной форме, усаженных на ряд подушек поперёк зала, будто на смотр. И конструкция пока спящей машины на пьедестале за ними. Бегающие кахири – спокойны, походя кланяются Танкреду. Сидящие – вовсе нет. Не кланяются и не спокойны. На всякий случай талслу держаться от них подальше. Мне хватает того, что я вижу на их искажённых, изпещрённых ямами биотоках. - В смирительных рубашках. Кто они? - Хм… - Танкред, приставив пальцы ко лбу, притворяется, что размышляет. - Жертвы? Свидетели? Воплощённые предупреждения, доставленные нашими врагами? Кто знает. «Ты знаешь», - хотел ответить я, но это и так легко прочесть по моему лицу. - Ага, - мрачно отвечаю я на эту клоунаду. - Разберись и доложи. - Именно, лоа-шем-таш Налла-пама, - расплывается он в улыбке. Ну что за издёвка в его голосе! - Мы привезли сюда твою машину, - проходит он вглубь, мимо больных, до постамента. - Собирал не ты, но она работает не хуже. Её зовут Ипомея. На деталях корпуса – матовая краска. Глубокий синий, как у бархатного, сильного, вьющегося растения. Такая же насыщенная, тёмная, живая зелень кушетки и кресла для персонала. Белая кайма по краю колоколообразного цветка – самые верха выводящих трубок. Такие растения взбираются по исщерблённым надгробиям, ковром заползают на седые вертикальные руины, покрывают их, цепляются за трещины, затягивая раны. Когда собирали, перемудрили с проводами. Они не поместились внутри. И вены-канаты в зелёной оплётке струятся поверх обшивки, мигая крупными бело-синими индикаторами состояния, затягивая в какие-то нехоженые, лишь для посвящённого понятные и упорядоченные джунгли. Ипомея и сама дика. Дика и тиха. - Я помню, - сообщаю для проформы. - Мне присылали контрольные таблицы для сверки, сборочные чертежи и рисованные изображения в собранном виде. Сейчас не Дочь Эггерта меня интересует в первую очередь. Елозят, пытаются вертеться или сидят застывше, успокоенные заклинанием. Шепчут, бормочут, подвывают, но кричать им запретили. Мужчины, женщины, разного возраста. Племена – в основном южного нома, но есть и исключения. Руки грубые, мышцы плеч развитые. Опять же, в основном. Разные возраста, но нет пожилых. Саев среди них мало. Значит, некоторые из них - воины южного нома, причём невысокого ранга. Кое-кто не умеет читать и писать. А чей-то вёндхо намекает мне даже издалека, что обладатель знает несколько языков. Несколько социальных слоёв. У взглядов – разная степень осознанности и погружённости в себя. По какому же принципу сделана эта выборка? - Обрисуй задачу. Сам понимаешь, мне нужно знать больше. Это не обычные психбольные. Я таких никогда не видел. Откуда они у тебя? Танкред отвечает по-прежнему насмешливо, специально игнорируя тему: - Да уж. Мало кахири на Вахраве имеют право обращаться ко мне столь фамильярно. Тебе не стыдно? - Мне? – я умудряюсь вскинуться не разъярённо, а вроде как изумлённо. - А помнишь, как ты просил… - Ладно, - мгновенно прерывает он меня жестом, всё же задавливая свою смешинку. – Не напрягайся. Ты без этих расшаркиваний уважаешь меня больше, чем это сборище скрупулёзно соблюдающих этикет… Облизывает чёрные губы, бросает взгляд исподлобья. - Хочешь политики – получишь политику. Неделю назад эту группу доставил мне посол Четырёхглава. И без сопроводительных строк очевидно, что это извращённым образом поданная угроза. Эти кахири видели нечто ужасное. Одно и то же. То, что сломало их в одночасье, свело с ума. Их пытались лечить, пытались вернуть в строй, пытались убедить, что они просто всё придумали себе… ничего не сработало. Ни магия, ни человеческие лекарства. - А что шемы-медики? Опять же, операторы Ипомеи? - Страх. Думаю, ты тоже видишь и подозреваешь, что не так уж они и безопасны, пусть и пускают слюни на воротнички. Стоит лишь их затронуть, ужас бьёт из них таким потоком, что если шема и не сносит лавиной редуплицированных эмоций, то он в принципе не способен разобраться в их воспоминаниях. В начале Четырёхглав получил-таки нужную информацию из их мозгов и доломал окончательно. Подозревают, что их состояние продолжает ухудшается со временем само по себе. Стабилизирующий наркоз Ипомеи не срабатывает. Вёндхо пребывает в том же возбуждении. Структуры и возмущения неизменны, как стоячие волны. То есть их только вырезать и удалять... А это нам не надо. Нам надо разобраться, что с ними произошло. И что значит это предупреждение. Вот теперь мы подошли к сути проблемы. - Поэтому ты просишь меня, как самого близкоизвестного тебе шема, которого сложно напугать? - И как оператора Дочери Эггерта. Возможно, ты извлечёшь подробные воспоминания, в отличие от остальных. Что это было? Напоминание о том, что я удачно подобранный инструмент и обязан слушаться, выполнять поставленные передо мной задачи вне зависимости от желаний? Интересно, предполагает ли он, что мне есть, куда уходить? Если что-то пойдёт не так, удерживающие факторы перестанут работать. И всё же… я сам не понимаю, какой процент доброй воли, а какой процент принуждения в том, что я делаю. Мне любопытно, но… то ли это, чем я хотел и планировал заниматься? Мне не разгадать все тайны мира за свою короткую жизнь. Надо выбирать, за какие браться в первую очередь, иначе не получу ничего в итоге. Сумасшедших кахири не сказать что мало. Но что-то (в частности подозрительно избыточное количество обслуживающего персонала) мне подсказывает, что тут выставлены самые красочные образцы, и на самом деле их гораздо больше в этих подземных застенках. - Это надолго, - заключаю я с кратковременным приступом сожаления и обречённости. Лёгкого мне бы и не поручили. Как и скучного. Как и безопасного. Как и того, что не испортит мою загибающуюся репутацию порядочного гражданина. Если я – значит, до меня перепробовали все остальные, и никто не справился. - Карро, Наксатра может быть расквартирована в пределах городских стен? - Конечно. Танкред громко хлопает в ладоши, привлекая внимание. Через минуту вокруг него собираются те кахири, что ответственны за различные аспекты содержания этой государственной тайны, от профессиональной охраны до доставщиков бытовых материалов. Номаскус знакомит нас и настоятельно рекомендует им оказывать мне посильное содействие. Лица у ответственных вежливо-постноватые, а по внешним токам вёндхо прочитать ничего нельзя. Оттащив меня к самим дверям, из которых мы пришли, Танкред кладёт свои лапищи мне на плечи в покровительственном жесте и проникновенно произносит: - Что мне в тебе нравится – ты и не подумал отказаться. Эти размышления могут привести его к нехорошим выводам. Так уж получается, что я всё время оказываюсь непосредственно заинтересованным лицом, а не просто исполнителем. Знать об этом карро вовсе не обязательно, и даже вредно. Когда он уходит, я остаюсь один на один под прицелами недоверчивых взглядов, внутренне не ожидающих от меня ничего хорошего. Удостоверившись, что они хотя бы слушают мои слова, объявляю: - Мне нужны полные карточки каждого из пациентов, сведения о предыдущих допросах и отчёты сессий Ипомеи, упорядоченные по времени. И… Этих сумасшедших бедняг накачали седативными так, что они, наконец, начинают клевать носами. - …Уведите их уже, наконец. *** Первому кахири в списке распутывают руки и быстро пропихивают в комнату. Замыкается магический замок на обоих выходных дверях, дублируя засовы. По два таша и по два медика или медички дежурят снаружи, готовые вмешаться и обезвредить. Двух подвесных ламп над низким столом недостаточно, чтобы заменить солнечный свет. В дальних углах всё равно дремлют тени, а тканные подушки кажутся более чёрными, чем должны бы быть. Кахири не больше двадцати лет, но его щёки уже посеребрило лёгким дыханием смерти. Посидев минуту тихо, выжидательно, он начинает оглядывается, стараясь сильно не разъёживаться из кома, в который собрался. Замечает меня. - Мальчик. Мальчик, что ты здесь делаешь? Осторожный шёпот. Узкая морда тянется вперёд, в прежде безучастных и испуганных глазах мелькает тревога. - Тебе нельзя здесь быть, придут стражи, выгонят и побьют. Или… - страшная догадка вдруг озаряет его лицо. – Тебя поймали по той же причине? День назад по моему приказу снежного лиса Маринэ перестали пичкать тем, чем пичкали. И были вынуждены произвести энергозатратную процедуру детоксикации вместе с полным снятием всех магических структур с тела. Мне нужен чистый результат, поэтому сейчас он всё-таки похож на кахири. А главный сай уверен, что меня вынесут по кусочкам, и что я в любом случае ничего этим не добьюсь. - Ты его видел? – по-прежнему тихо, но возбуждённо продолжает Маринэ, положив на стол руки с остриженными под корень обрубками когтей и придвинувшись ближе. - Что с тобой произошло? - Я его видел, - очень тихо произношу я, не трогаясь с места. - На узком кровавом мосту через бездну, наполненную мёртвым космосом. Он хочет убить меня. Или, что вероятнее, сделать нечто более ужасное. Повисает тягостная, нерешительная тишина. Лис зависает, уставившись в одну точку. - Тебе страшно? - наконец, роняет он. Я мотаю головой и грива падает на лоб ещё более плотным слоем. - Не знаю. Это странное чувство. Вместо того, чтобы бежать подальше, мне хочется убить его первым. И одновременно я понимаю, что из этой затеи ничего не выйдет. Призраки говорят, что не выйдет.А другой призрак говорит не слушать их и не бояться, и не терять свою искру. Маринэ слушает внимательно, не издавая ни звука. - Это ведь не человек. Ты знаешь, я знаю, но вряд ли нам поверит кто-нибудь ещё. - Ты такой же сумасшедший, как и я? - вдруг бледно усмехается он. - Мы не сумасшедшие, - отрезаю я с лёгким налётом гнева. - Просто тебя он травмировал. А я это так не оставлю. Не хочу оставлять. Если вы все останетесь, как есть, то это значит, что я проиграл ему в самом начале, на самых подступах, на первой же ноте, на первой минуте. Он смотрит пару секунд, потом издаёт короткое и громкое «хо»: - Это обнадёживает. Если ты сам включён в это, но не трясёшься от ужаса, то, может, знаешь, что произошло со всеми нами? - Не "знаешь", а могу попробовать установить, - поправляю я его. - И если определить механизм повреждения, то можно и вылечить. - Кто ты? – с тихим ужасом бормочет Маринэ, не отстраняясь, а только наклоняясь через стол ещё ближе в попытке заглянуть под завесу гривы. - Один из врачей? Из операторов этой адской машины? - Меня зовут Дей. Я шем. И я изобретатель этой адской машины. Но вместо того, чтобы замереть на месте или заорать благим матом, призывая санитаров из-за дверей, лис ухватывает меня за чёлку и больно дёргает вверх, открывая лицо. Долго всматривается. Отпускает волосы и печально отползает на место. - Ты не можешь быть одним из этих кахири, - выносит тихий вердикт. - У тебя другое лицо. Другие глаза и слова. Но... я не хочу снова проходить через это всё. Я не хочу вспоминать. Я не хочу рассказывать. Первое время я мог только рыдать и выть, катаясь по полу. Всё стояло перед глазами - живое, мёртвое... Говорят, что все мы просто патологические трусы, а не солдаты, раз не можем вернуться в строй. Они стыдят нас, увещевают, болтают о том, как низко мы пали и что надо брать себя в руки и не выдумывать. Они говорят, что мы моральные ничтожества. Убеждают, что мы всё сочиняем. Но они не понимают. Они спрашивают, а почему тогда с остальными солдатами этого не произошло, раз было так страшно? Нос лиса морщится так, будто он вот-вот расплачется. Даже ритм дыхания меняется. - И с ними бывает, - успокаиваю я. - С другими солдатами на других боевых полях случается почти тоже самое. Но мало кто из кахирских врачей в курсе, отчего и почему. - А почему? - спрашивает он почти жалобно из-за того, что сглатывал слёзный комок в горле. Я прикидываю, как бы объяснить, и в итоге принимаю решения не подменять лайвахирские термины. Только всё запутаю. - Тогда слушай. Давным-давно, много столетий назад, нейрофизиологи установили, что боевая нагрузка и стресс в течение нескольких месяцев вызывают необратимые изменения в нервной системе солдат. Связь между средним мозгом и префронтальной корой не восстанавливается и два года спустя. Так выглядит в мозгу боевая психическая травма, похожая на ту, что сейчас у тебя. И истерические симптомы среди тех солдат были напрямую связаны с продолжительной и постоянной угрозой их жизни, которую им было невозможно избежать. Любой человек или кахири, независимо от личных качеств, может испытывать измененные состояния сознания под влиянием страха и этот страх может быть преодолен только чувством солдатской солидарности, которая оказывается сильнее, чем патриотизм, абстрактные принципы или ненависть к врагу. Лучшим защитным механизмом является эмоциональная связь между боевыми товарищами. Это тезис Вильяма Риверса. Но, Маринэ... Для вашей ситуации это не подходит. А если гипотеза не охватывает всех, её нужно отмести. - Что же... случилось с нами? - Воздействие на вашу психику не было длительным и выматывающим. Это разовое воздействие, настолько точечно сильное и разрушительное, что сломало вас сразу. Но это больше похоже не на оттиск, образуемый на вёндхо страхом, а нечто вроде печати из иной материи вёндхо, создающей нужный рельеф твоего ужаса. За короткое время нельзя изменить, можно только привнести. Но зачем? Чего он этим добивается? Во рту резко пересыхает, я перевожу дыхание. В лампе над столом треском лопается какое-то вкрапление в налитом масле. Сам не замечаю, что автоматически бормочу ругательство. - Если он засунул в мою голову что-то, то почему бы тебе не попробовать это извлечь? - собравшись с духом, предлагает Маринэ. - С учётом того, что ни у кого прежде не получалось? - Ха! Думаешь, они пытались меня лечить? - горько усмехается он. - У них не получалось даже толком залезть мне в вёндхо! Машина лишь гудит и светится, покалывает и ничего не делает полезного. Операторы ничего не могут добиться. Они и понятия не имеют, что это не часть меня. Верно, это же не часть? - Уже часть, к сожалению. Но с этим можно работать. - Как? - прищуривается лис, выжидательно косит на меня чёрным подозрительным глазом. - Мне нужно просмотреть и проструктурировать ваши воспоминания. Понять, почему они вообще в ваших головах. И почему каждый из вас – последний пощажённый из целой группы зверски убитых кахири. Это письмена, зачем-то начертанные на разуме, точно чернила на бумаге, точно воск на дощечке. Я попробую их стереть так же, как они были нанесены. Однако я не могу гарантировать, что вы все останетесь целы. Кого-то я могу случайно повредить. И это тот риск, с которым я вынужден мириться. Более точных машин пока не создано. - Если ты создавал ту, то создай новую! - восклицает он, не желая отказываться от вновь обретённой надежды на спасение. - Да. Ты прав, - медленно выговариваю я, глядя на обгорающий фитиль ближайшего светильника. - Наверное, настала пора усовершенствовать элементы и алгоритмы, раз они стали бесполезны перед лицом лишь чуточку более сложной задачи. - Вот, - расплывается в первой за сегодня улыбке Мериэ. - Вот это дело! Огонёк теплится в лампе, по-заговорщицки рисуя сполохи на стенах. Тень от огня пляшет на серой штукатурке. Идея приходит сама собой: - Я попробую процесс «расслоения» воспоминания на составляющие факторы: зрительные образы, обонятельные, тактильные, звуковые, эмоциональные, сенсорные и так далее. Отделение, изоляция и последующее удаления эмоциональной дорожки поможет удержать под контролем остальное воспоминание и обеспечит к нему доступ без блокирующего действия цензуры. А, возможно, стоит ударить по самой цензуре самым жёстким из молотов. Потому что эта цензура - чужая. Чужеродная материя в родном вёндхо. Если её удалить хирургическим путём, что это даст? Отключиться ли лишняя эмоциональная дорожка, оставив естественный фон реципиента? Придётся осторожно пробовать и то, и другое. Никто из прежних шемов не учуял, кому принадлежит эта чужая материя в вёндхо, так хорошо маскирующаяся под собственную. Это всё потому, что те шемы не знают того, кому она принадлежит. Кто её туда привнёс, счастливо размахивая неизвестным нашей магической науке скальпелем. А я видел этого темноволосого, крайне умного и опасного человека. Подобия человека. Один волос с головы - достаточно, чтобы почуять и узнать. - Вы – камушки, разбросанные по дороге, не крошки хлеба, - сообщаю я лису как величайшую тайну. - Метки, чтобы отследить весь путь. Хвастовство. Пустое, грубое, высокомерное хвастовство. Самодовольное и расчётливое. Вехи пути. Я вас соберу, и я по вам пройду. - Хорошо, - Маринэ издаёт несколько нервных, утробных, жутковатых смешков. – Как же хорошо, что ты тоже свихнувшийся. Нормальные – вот это настоящее проклятие Вахравы, чтоб ей неладно было. *** Маринэ Белая точка. Середина весны, Первоцветень 4036 года. Округ Муйпайни, Южный ном. Солнце сушит старые деревянные рамы до черноты. Ставни открыты, в горницу залетает гомон солдат, переклик и перетреск птиц, звон колокольчиков проходящих мимо монахов уссщеитов. Тепло, хотя в полях ещё кое-где лежит зернистый снег, а с крыши разбиваются последние капли зимы. В управе города Ивазорима было бы уютно, если бы Маринэ не помнил того, что произошло, и не знал о том, что неизбежно грядёт в будущем. Тела, тела и тела. Мёртвые и разорванные. Над ним склоняется широкая, круглая морда наместника адара Дотири, управителя Ивазоримы. Чуть поодаль, облокотившись на конторку, мучает в острых клыках зубочистку главный легат их несчастного округа. - Расскажи ещё раз всё, что рассказывал мне. Уважаемый легат Роши желает услышать это непосредственно от очевидца. Ты ведь уже достаточно успокоился с прошлого раза? Он всё равно дрожит при малейшем воспоминании, но дёргано кивает, соглашаясь. За спиной дежурят сай-врач и таш-санитар в качестве мускульной поддержки. Не ответить ему не дадут. А он каждый раз будто заново умирает. - Не волнуйтесь, - подобострастно оборачивается управитель к легату. – Он отличный рассказчик. Потомственный. И для Маринэ, сквозь зубы, сдавленно и грозно - «приступай, скотина!». Лис бросает быстрый взгляд на легата, безразлично разглядывающего свои пиленые когти, понимая, что пощады не будет. Впивается пальцами в жёсткие края подушки для сидения и начинает: - С утра наша манипула продвигалась по территории врага в боевом порядке. Сказали, что мы идём на донжон и на лагерь рядом с ним. Разведчики докладывали, что всё спокойно. Никого. Будто все вымерли, кроме крестьян на своих полях, и никто ничего не захватывал. Кто-то тревожился, кто-то бахвалился, что юдеги струсили и поджали копчики. Но вдруг, когда мы пересекали поле, враги выросли словно из-под земли. Секунду назад их не было, а в следующий миг они словно из воздуха соткались: бело-синие фигуры на тарках, как призраки зимы. Мне было плохо видно из середины центурии, но по гомону я понял, что испугала не численность, а именно внезапность появления. То ли одна, то ли две декурии… Вроде одна… Никто не смог почувствовать их приближения. Прозвучали команды, суета в первых рядах, натяжение магической среды – саи на ходу готовились к атаке, а турмы – к погоне за этим мелким отрядом. Да только юдеги не побежали… Они напали. Легат, прислонившийся к конторке, перестаёт разглядывать когти и изгибает брови в снисходительном недоверии и удивлении. Маринэ, растрёпанный, забинтованный, невыспавшийся из-за кошмаров, выдерживает его взгляд своим – потерянным и скорбно дрожащим. - Значит, напали. И в какую же часть манипулы? Каким способом? – разрывает затянувшуюся паузу главнокомандующий вооружённых сил округа Муйпайни, не повышая голоса. Маринэ низко опускает голову и шепчет: - Не успели мы оглянуться, как они зашли в тыл и уничтожили сайскую ставку… Подчистую. Всех, вместе с телохранителями. Только мёртвые тела. - Как? – коротко падает в тишину неправдоподобно солнечного дня. - О, великая Вахрава, это была не обыкновенная декурия. Это оказался «нож»! – восклицает он и закрывает голову руками. – Самый настоящий! Как мы сразу не поняли! Сильные, быстрые, невредимые. Моя кйонда не могла их почувствовать, атма молчала, хоть они очевидно колдовали. Это не люди, не юдеги, это удуг-улы в их телах! Если бы мы догадались сразу и побежали, возможно, в живых остались бы многие, а не один я. - «Нож»? Хотите сказать, по силе как личный отряд дуумвира? Горстка синих людей? - Роши хмурится и подходит к лису, заглядывая в искажённое плачем лицо. - На них надеты серебряные доспехи из мерцающего, перетекающего металла! – взвывает тот, жмурясь и смаргивая слёзы. – Их оружие остро и ослепительно, а за движениями невозможно уследить, и в них невозможно попасть! Наши саи просто не успели ничего сделать, ни объединить силы, а выхваченные заготовки, запущенные во врага, его не остановили! - Он преувеличивает, - поясняет адар Дотири, натянуто, успокаивающе улыбаясь. - А что турмы? - спрашивает посерьёзневший легат, не обращая внимания на посторонние реплики. - Хотя бы одна, что ближе, должна была броситься «ножу» наперерез или подойти на помощь. Лицевые спазмы оставляют лиса в покое, и он прекращает кривиться. Вытирает нос и отвечает: - Да, они помчались на подмогу… но там что-то было с землёй. Воткнуты лезвия. Они угодили прямо в эту полосу. Тарки посекли себе все ноги, уронили с себя всадников прямо на эти бритвы. Никогда раньше я не слышал таких истошных криков кахири и животных… Сайская ставка была уничтожена так быстро, что вторая турма, поскакавшая в обход, попросту не успела. Атакующие исчезли. Испарились. И по-прежнему я не почувствовал никакой магии сокрытия или перемещения. Оба командира манипулы были мертвы, и оставшиеся саи-декурионы приказали сомкнуть строй, прикрыться щитами и не двигаться, а кавалерии - смотреть в оба и тоже оставаться на месте. Никто не знал, что будет дальше. Мы до боли вглядывались в солнечный день, но ничего не видели. Вокруг были только поросшие коротким кустарником поля. В этих растениях невозможно было спрятаться. Но где ещё им быть, не на небесах же? И они не червяки. Не смогли бы прокопать ходы за такой короткий срок. Мы бы заметили, как они туда прячутся. - Вот как. – В голос легата закрадывается холодок, он отстраняется от Маринэ и осёдлывает подушку у самого окна. - Что произошло дальше? - Мой отряд стоял в середине левой центурии, но я смог разглядеть. Со стороны донжона на поле неторопливо выехала новая верховая декурия. Впереди был человек со смуглой кожей и очень тёмными волосами. Позади него – меднокровые юдеги, с волосами всех оттенков белого и голубого. Их лица… были словно высечены из мрамора, как у бесстрастных статуй. А этот центральный был живой. Я помню его горящий, насмешливый взгляд как сейчас. Он смотрел на нас, словно хотел прихлопнуть одним движением, и не сомневался в успехе своего намерения. - Что предприняли оставшиеся командиры? Как я понимаю, связь в войске в тот момент ещё работала. - Дали залп лучники, зачарованными стрелами, естественно. К ним присоединилась часть саев, а остальные маги воздвигли щит вокруг манипулы. Ни одно заклинание не достигло цели, разбивалось. Враги как ехали, так и ехали. Все ведь знают, что юдеги не умеют колдовать, и могут только украсть заклинания защит. Потому ставку в первую очередь и уничтожили. Уж те-то пробили бы их щиты... – Маринэ вздыхает, окончательно сгорбившись. - Прозвучала команда, и кавалерия под собственными магическими щитам пошла в атаку, надеясь снести их с лица земли. Уж если враги вынуждены выдерживать этот обстрел, не в силах дать сдачи, то железо пронзит их. Таким образом, кавалерия ударила с фланга, вбок этой декурии… Адар Дотири наполняет кружку холодным цветочным отваром, протягивает внезапно замолчавшему лису. Приходится ткнуть лиса в плечо, чтобы он взял двумя руками предложенное и отпил, стуча зубами по глазурованной кромке. Отметив, что солдату стало лучше, наместник наводящим вопросом возвращает его к точке отсчёта: - Так турма понеслась прямо на этот безмолвный отряд? - Да, - он медленно отставляет кружку на пол перед собой. - Между ними было порядочно места. Юдеги не стали ждать, пока всадники их настигнут, и пришпорили тарок. Мы думали, что они испугались и побежали, но эта декурия принялась огибать наше построение, уходя от погони. А на самом деле… совершая атаку. Они обнаружили и врезались в самое слабое место в нашем строю на полном ходу. Они прошли, как плуг, разделив нас на две половины. А потом в бок остановившейся в растерянности кавалерии ударил тот первый «нож», что снёс сайскую ставку… Я слышал дикие крики, команды саев, бряцание копий, щитов и сбруи. И когда первый «нож» совершил свой кровавый разворот, мы поняли, что магов осталось слишком мало, чтобы поддерживать щит на всём войске. Поэтому вторая центурия осталась без защиты. И их накрыто чёрной волной стрел – таких плотных, что я не мог определить, магия ли это, или с неба струиться чёрный, антрацитовый песок… Они все погибли. Правой малой центурии не стало в один миг… Мы остались беспомощны и беззащитны. Мы пытались кричать о том, что сдаёмся, но чёрный человек лишь усмехался. И его «ножи» пронзали плоть нашей истерзанной центурии, пока на поле не остались одни мёртвые и стонущие на последнем издыхании раненые. Меня… оглушило и ранило в плечо копьём, и я лежал, надрывно дыша, не в силах встать или пошевелиться. «Ножи» остановились. Тогда главный лайвахири-не-юдег соскочил со своей тарки и пошёл по искорёженному полю боя. За ним шли его оруженосцы, жестоко добивая всех стонущих и раненых до единого. Я знал, что это ждёт и меня. Горечь бессилия и неминуемости бесславной смерти разрывала мне горло. Я не мог убежать или кинуть прощального слова, сжать чью-нибудь ладонь, умирая... Главный лайвахири подошёл вплотную и встал надо мной. Бросил вниз взгляд и… зацепился им за меня. Он наклонился, схватил меня за шею и поднял с земли. Я каким-то чудом устоял, не чуя ни ног, ни сердца, ни боли в ране. Темноволосый человек сказал, сложив мускулистые, большие руки на груди: «Передай послание от имени Гретсена Межмира. Отныне весь Прикарзотарский округ принадлежит мне и народу юдегов. Те, кто придут ко мне с мечом, погибнут от всего сразу и при чрезвычайно трагичных обстоятельствах». Его выслушивали молча, и короткую паузу в середине монолога не нарушили тоже. - Он дал мне тарку и запас провизии... Я приехал к вам, не останавливаясь на ночь и отдых, и рассказал всё. После всего произошедшего я не могу спокойно спать, даже при свете. Ведь я знаю, о, Великая Вахрава, когда он придёт, то уничтожит всех… И нет никаких гарантий, что вас пощадят, если вы изначально сложите оружие и сдадитесь. Маринэ заканчивает рассказ и снова отхлёбывает травяной отвар, едва не давясь от мелкой дрожи, непроизвольно поселившейся в его мышцах. Дотири напряжённо всматривается в генерала. Роши встаёт, спина его прямая, как доска, будто он сию минуту принимает парад, и взгляд такой же застывший, деревянный, провалившийся в собственные мысли. - Адар Дотири, мы должны передать в столицу, что опасность сильнее, чем мы думали, - чеканит он. – И противник, возможно, наберётся наглости отправиться в наступление. - Конечно, я сегодня же составлю запрос и перешлю по кольцевой почте, - как наместник не старается, нотки удивления ему не удаётся подавить полностью. Где-то в коридоре ожидают медики-саи, чтобы поскорее забрать своего подопечного, слышны их переговаривающиеся, сдобренные пивом голоса. Легат уже собирается уходить, но у самой двери разворачивается на пятках. - Не волнуйтесь, солдат, - твёрдо говорит он Маринэ. – Мы его обязательно остановим. *** Судя по официальным отчётам, спустя неделю началось вторжение в округ Муйпайни, соседний с Прикарзотаром. Сам округ разделён на три области, находящиеся под надзором наместников, положенных соответственно Шакуром Благодарным, Главой юлалинов и Дессегул Указывающей путь. Три собственника. Три крупных города, в которых проживает от пяти до восьми тысяч кахири каждый: Мабвира, Ивазорима, и Чандо. Города, естественно, окружены сельскохозяйственной сетью окрестных деревень и сёл. Все эти трое хозяев увели обученную и хорошо вооружённую знать на войну с Тройственным союзом. И теперь, когда беда постучалась в некрепкий, ободранный, пустой тыл, они не смогли решить, кому отделять от сердца и посылать войска на подмогу. И вообще, сильно сомневались в пылу противостояния, что проблема имеет место. Полагали, что всё ситуация надумана и местных сил вполне достаточно, чтобы усмирить вспыхнувший бунт. Ведь юдеги - кто? Оборванцы в набедренных повязках из листьев, вооружённые каменными топорами и бамбуковыми копьями, к тому же совершенно не владеющие магией. Они игнорировали отчёты и призывы о помощи, пока не стало слишком поздно. А пока что, в середине весны, три города решили выставить общую, наскоро собранную армию, чтобы выловить и разбить противника в едином, решающем сражении, и отогнать его минимум к границе уже занятого им Прикарзотара. А если повезёт, то гнать до самого леса. Легатам было нужно время для сбора отрядов и организации сопротивления, и они выслали вперёд парламентёров с надеждой переговорами задержать наступающих, а также выяснить их цели и требования. Или, чем Гайвар не шутит, отговорить от кровопролития. Второй зафиксированный мирный контакт с Гретсеном Межмиром был проведён на равнинах у маленькой пограничной крепости Пачиванде. Симптомы болезни у парламентёров развились не сразу, а гораздо позже, пока они курсировали с основной армией в качестве переводчиков. Один из них погиб. Второй выжил и был доставлен в Шилувами. *** Рихи Белые-вершины. Середина весны, Первоцветень 4036 года. Округ Муйпайни, Южный ном. В кошенном поле стоит один-единственный шатёр. Разыгравшийся ветер раздувает полотно из грубой серой кобаци, но опорные шесты установлены крепко. Снаружи привязаны две тарки без знаков отличия. На них амуниция и сёдла, сделанные под лайвахири. Парламентёр Джоку оглядывает горизонт, привставая в стременах: вокруг больше никого, ни следа других воинов. Рихи тоже никого не видит. Конечно, это ни о чём не говорит и не является гарантией, что их не убьют по окончании или во время переговоров. Джоку стар. Он, пожалуй, самый старый из переводчиков, оставшихся в этом регионе. И почти последний, кто знает юдежий язык. Его ученик Рихи, закончивший языковую хамру в соседнем регионе, пока не так хорош, и до сего момента работал лишь на голом энтузиазме. Он не думал, что ему действительно придётся разговаривать с юдегами. С теми юдегами, которые не пойдут на уступки и не будут подобострастно выть, хрипя, по-общевахравски. Они сполна расплатились за долги предков и требуют уважения. И хоть бы это было единственным, что они потребуют! Рихи подозревает с тяжелым сердцем, что они жаждут компенсации. Кровавого возмездия, денежной контрибуции... Свои отреклись от них столетия назад, а чужие так и не приняли. Вот что бывает, когда божество не защищает своих детей от посягательств другого демиурга. Они беспрепятственно привязывают своих тарок, но никто не выходит навстречу. Тогда они заходят в шатёр без приглашения. Внутри на шкуре бирвуджана, брошенной на примятую колкую траву, сидит лайвахири. Тёмный хвост, повязанный высоко на макушке, украшен дорогой и изящной серебряной ниткой; обветренные, без единого перстня, руки сложены на костяных ножнах боевого ханджара. Чёрные тканевые штаны, рубашка с длинным рукавом, поверх – камзол из тарочьей кожи, также покрашенный в чёрный. Всё сшито на Вахраве и из местных материалов. За его спиной, чуть прикрыв белесые глаза, возвышается высокий синий человек, вооружённый как готовыми заклинаниями, которыми забиты ленты его патронташа на поясе и груди, так и саблей. Охраняет. Он выглядит сонным и безразличным, но никто из прибывших кахири и не думает обманываться этим. Люди молчат. Джоку непозволительно долго колеблется, какой язык выбрать, и решает, что лучше продемонстрировать мирные намерения знаниями родного языка противника. - В новый день, уважаемый адар Гретсен Межмир и его уважаемый спутник, - озвучивает приветствие старик, совершая низкий почтительный поклон. - В новый день, - произносит на общевахравском Гретсен. Его голос звучит вовсе не враждебно, но есть в нём что-то вкрадчивое, лукавое, как неуёмное чувство собственного превосходства и неуязвимости. Что-то скользкое, но мягко-приятное. Хотя попробуй этой мягкости добиться, используя для кахирских звуков человеческие связки. И, как поражённо подмечают оба переводчика, это даже не упрощённый и адаптированный пиджин, обыкновенно используемый людьми. - Присаживайтесь, вам трудно стоять, - роняет Гретсен, делая приглашающий жест на шкуры. - Спасибо, - снова кланяется старик. Опускается, опираясь на подставленное плечо Рихи, и, переведя дыхание, начинает: - Я, адар Джоку из рода Яркие-облака, представляю объединённый совет трёх городов-центров региона Муйпайни. Совет огорчён нарушением границ территории и подходом ваших войск слишком близко к крепости Пачиванде. Войско юдегов движется по нашей земле, хотя не объявляло официально войны и не вело никаких переговоров ни о вражде, ни о сотрудничестве. Совет озадачен этим и предупреждает, что в случае отсутствия консенсуса будет вынужден перейти к жестким ответным действиям. На мои плечи возложено разобраться в данном вопросе и прояснить точки зрения сторон. Главный лайвахири выслушивает его терпеливо, без признаков неудовольствия. - Ясно, - с некоей ленцой, поделённой пополам с разочарованием, тянет Гретсен. – Вы всего лишь удивлены превентивным ударом. Мне придётся вас огорчить, адар Джоку, но консенсус вряд ли будет достигнут. Ленца пропадает, человек усмехается, а взгляд наливается сталью, жестокостью и торжеством – самой опасной смесью на свете. - Мои войска планируют захватить весь Муйпайни до последней деревушки. Эти территории будут принадлежать мне и юдегам. И начну я с Пачиванде. Единственное, что совет может сделать, чтобы уберечь жизни солдат и облегчить тяготы простого народа – это сдаться без боя и осад. Если все несогласные наместники и офицеры покинут свои посты, а согласные вместе с войсками присягнут мне на верность, то войны удастся избежать. Сдаться, как вы понимаете, можно в любой момент. Ждать, что вы достаточно умны, чтобы сделать это немедленно и без сопротивления, я не буду. Вы не прозорливы и не цените жизни воинов и воительниц. Воцаряется тишина. Джоку открывает и закрывает рот, но, наконец, находится с выражениями: - Я передам ваши требования, уважаемый адар Гретсен. В связи с этим я должен спросить, будете ли вы соблюдать кахирские военные нормы и соглашения по обмену пленными? - О, конечно! – растягивает он губы в недоброй усмешке. – Если играть не по правилам, то будет совсем неинтересно. Я даже добавлю пункт от себя. В случае, если главнокомандующий захочет избежать лишних жертв среди своих подчинённых, он может вызвать меня на бой. Бой один на один. Не подставной боец, нет. Главный кахири и лично я. - Межмир тычет пальцем себе в широкую грудь. - И этот поединок определит исход всего несостоявшегося сражения и судьбу спорной местности. Я не люблю подвергать опасности своих подданных, когда её можно избежать. - Самый просто способ избегания опасности – не отправлять их на войну, - замечает Джоку. Взгляд человека меняется, искорки веселья в нём переходят в какое-то иное агрегатное состояние: - Да. Вы правы. Но не относительно юдегов, - хладнокровно выговаривает он. – Юдеги вымирали в проклятом Карзо-Таре. Бывало, голодали. Болели. Не имели материалов и заклинаний. Разве никто из кахири не знал об этом? Знали, отлично знали. И хоть бы кто-нибудь помог едой или лекарствами... И теперь наша выпестованная годами сепарации ярость пожрёт мир. - Давным-давно люди напали на Вахраву, – не отступает Джоку, хоть уже сам клянёт себя за колкие высказывания, ведь никто не подскажет, что взбредёт в голову этому человеку. - Большая их группа, попав в окружение, скрылась в Карзо-таре. И там их настигло проклятие разгневанной богини. Они забыли, почему оказались в сепарации? - А вам не кажется, что это слишком суровое наказание? Пожизненное заключение для попавших в ловушку воинов. И то же самое пожизненное для всех их последующих поколений. Необратимые генетические мутации и полуголодное, варварское существование, близкородственные скрещивания… - он неодобрительно качает головой, цокает языком. - Не кахири в этом виноваты, - чеканит задетый за живое Джоку. - Богиня – не наша цепная собака. Мы не приказываем ей. Почему её решение становится наказанием тем, кто не принимал его? - Эти детали не волнуют ни меня, ни мой народ, – не менее твёрдо отвечает Гретсен. Глаза его похожи на открытые колодцы без единого отражения или отблеска света. – Они хотят возмездия и величия, а я хочу… Впрочем, вам это знать необязательно. Главное в том, что мы идеально дополняем друг друга и идём к общей цели. - И цель – всего лишь Муйпайни? – чуть хмурится парламентёр. - Всего лишь? - фыркает Гретсен, словно подначивая. - Это не такой уж маленький кусочек суши. Да и, как вы думаете, какова численность моей армии? Джоку хранит молчание, на всякий случай снова с запоздалым почтением склонив голову. - У вас не более трёхста воинов обоих полов, - внезапно нарушает тишину Рихи. Отчётливо и звонко. А за счёт неожиданности фраза звучит гораздо громче и пронзительнее, чем на самом деле. Гретсен переводит на него свой нечитаемый, будто бы любопытный взгляд. Слышно, как снаружи шатра носится ветер да тихо ворчат тарки. - Отчего вы так решили, хэми? – осведомляется Межмир. - Последняя перепись свидетельствует о том, что в Карзо-таре обитает не более пяти с половиной тысяч юдегов, - не колеблясь, отвечает Рихи. - Если бы вы призвали всех здоровых мужчин и женщин от 15 до 50 лет, и они все были бы отличными бойцами с отличным оснащением, то можно было бы говорить об армии. Но вы не смогли взять всех, потому что тогда оставили бы сам Карзо-Тар без защиты. Сколько из них болеют, не приспособлены для боя, слабы и немощны? И где бы вы нашли на всех приличного вооружения и мало-мальского боевого опыта? Не с серпом же идти воевать, в простой рубашке? Так что я делаю самую благоприятную ставку на двести плохо обученных юдегов плюс сто юдегов вспомогательной бытовой поддержки. Из всех них (при самом удачном раскладе) не более сорока - настоящие воины, имеющие доспехи, хорошее оружие и приученных к грохоту заклинаний тарок. Гретсен, не прекращая сверлить молодого кахири глазами, поднимает мозолистые ладони и медленно хлопает. Джоку чувствует, что его мохнатые конечности совсем уж холодеют от страха, и встать без посторонней помощи у него не получится. - Всё бы ничего, дорогой рассудительный хэми, - вздыхает лайвахири, нахлопавшись. – Но Карзо-тар велик. А закрытые народы сообщают о себе только то, что желают сообщить. Рихи переводит дыхание, бросая короткий взгляд на застывшего юдега, который, казалось, вовсе заснул стоя на посту. Но… что за диковинная гравировка на его серебрящемся латном нагруднике? Не узоры, слишком резкие и острые углы... Буквы? Но почему не кахирский? Разве эти доспехи не куплены у кахирских мастеров? CZ37-JR-5. Человечий. Память, наполненная хаотичной информацией, полученной в хамру, обдаёт Рихи запоздалым осознанием, коротое острейшим страхом пронзает его внутренности: так древние лайвахири называли свои отряды и группы захвата. Тогда, в кровавую пору своего торжества. Эти символы, они и на наручах, и на поножах, и даже на странном полированном шлеме! И, он готов поклясться, такие же на мече! Зрачки юдега, обрамлённые почти бесцветной, голубоватой радужкой, упираются в него. Всё также отрешённо и расслабленно, но уже тот факт, что они выцелили его, Рихи не нравится. Он заметил. Неужели?... - Да, юноша. Это доспехи их предков, - серьёзно произносит Гретсен. – И оружие. И память… Джоку молчит, разглядывая шкуру у своих ног. Пахнет примятой травой и листвой Карзо-тара, впитавшей свой аромат в ткань и балки шатра. Сейчас на этом главном лайвахири нет ни клочка доспехов. Приедь они боевой декурией вместо пары слабых переговорщиков, оба этих человека были бы уже мертвы. - Ступайте, - выдыхает Межмир, разрешающе взмахивая крупной смуглой кистью. – Пусть легаты готовятся к нападению так, как посчитают нужным. *** Середина лета, Розоцвет 4036 года. Столица Шилувами, Восточный ном. Над улицами висит глубокая душная ночь. Случайные проползни холодного ветра, пригнанные станциями рараитов, вонзаются в стоячий воздух с большой неохотой. Я вылезаю из катакомб настолько уставший и выжатый, что кажусь себе почти пьяным. Майла и Ансельм встречают меня у ворот. На шерсти оседает влажная роса, как дыхание огромного жаркого монстра. Циветт вручает мне охлаждающее заклинание с циркуляционным циклом, длительностью на несколько часов. - Как ты? – сочувствующе осведомляется Майла. Короткий лук она держит в руках, наизготовку. На всякий ночной бандитский случай, который всегда случается слишком часто и неожиданно. Стрелы у неё хорошие, зачарованные, почти коллекционные, а это почти что положить на тетиву пластинку зажжённого заклинания. Использует она их редко, но сейчас, видимо, именно тот самый торжественный повод. - Хочешь сказать, что у меня в этом городе дохрена врагов? – заявляю я, напрочь пропустив логическую цепочку рассуждений. Хорошо, что на колчан меня угораздило посмотреть всё же глазами, а не одними талслу, и Майла заметила это. - Задница не казённая, - бросает она, фыркнув и вертикально вздёрнув острые уши. Выражение лица Ансельма сменяется с удивлённого на страдальческое: - Вот не надо этого, ладно? Лучше возвращайся к первому вопросу. И хватай меня за руку, а то тебя даже стоя шатает от переизбытка кислорода в мозгу. - Это была не наркота, - предупреждающе выставляю я палец, но выгодное предложение принимаю. Мне не нравится уличная грязь, мне не нравится запах, мне не нравится то, что не горят фонари – ни магические, ни огненные – и что Ансельм вынужден зажечь свой подвесной, потихоньку жрущий магию. Благодаря сенсорам мне, конечно, нет нужды посматривать под ноги, а вот всем остальным... Звёзды сливаются в размазанный в бесконечном движении профиль ближайшей к нам галактики. Марево нашей собственной, обетованной, услужливо расступилось, повернувшись нужным лысым боком. Мы почти в её зернистой середине. У кахири для неё нет названия. Только люди называют нашу галактику по своим скучным картами обозримой Вселенной. - Она бесконечна? – спрашиваю я, и весело усмехаюсь задумчивой, не очень довольной ряби, прошедшей по лбу Ансельма. - Этот вопрос не имеет смысла, - невозмутимо отвечает Моки, внимательно глядя, куда ступает. – Мы слишком мало живём. Нам важнее ответ на вопрос, если ли жизнь после смерти. - Есть существа, что живут циклично или вечно. Если бы мы были гигантскими программами, записанными на неразрушимый, вечный сервер, вот это был бы отличный мир мёртвых. С развлечениями и саморазвитием. Мошки, существа, проглоченные добрым древним зверем, бороздящим просторы космоса, либо дремлющим в самых тихих его уголках. Осознавали бы мы сами себя, будучи записаны в чужом разуме? Или были лишь иллюзией жизни для смотрящего носителя? На язык попадает едва ли сотая, нет, тысячная из того, что я успеваю подумать. - Твой вёндхо опять разгонялся, и ты не можешь остановиться? – соболезнующе похлопывает белка по плечу и уходит вперёд нас с циветтом. - Ну, я ведь не несу бред, да? – уточняю у его чёрно-белого профиля. - Чисто теоретически – нет, - аполитично бросает он и тянет меня вперёд с удвоенной силой. - Просто без вектора. Его не на шутку беспокоит моё состояние. А ещё он чертовски зол на того, кто меня заставил в такое состояние прийти. Мы выруливаем на улицу, идущую от центральной в сторону жилых кварталов и доходных домов, ныне превращённых по большей части в квартиры для офицеров. И, соответственно, парочка развлекательных заведений там имеется в самой непосредственной близости. Проходя мимо, я мимоходом вдыхаю дым наркотических курений, сухие нотки изменённого состояния сознания, запахи запечённых и жареных веществ в клокочущем ассортименте, а также аромат горячей еды и самого обыкновенного алкоголя. Может быть, я вдосталь насмотрелся сегодня на буйнопомешанных, сломанных кахири, вдоволь покопался в их разрушенных умах, распятых на спицах Ипомеи, растянутых сенсорами и успокоенных десятеричными залпами ро-полей… Кто знает, что толкает меня на тот или иной поступок и заставляет чувствовать неудержимое желание? Эти военные чины сидят тут целый день, ничего не делают, ничего не знают об том ужасе, который храниться в памяти нестираемым клеймом, что выжжён и срощен с плотью разумов кахири, избранных быть вестниками. Почему незнание даёт им право ничего не предпринимать? Становиться завидно почти до боли. До грустных слёз в том месте, где к рёбрам должна крепиться атма. Эта работа просто сведёт меня с ума, если прежде меня не прикончит паранойя и ментальное истощение. А потом я понимаю, что стою, как вкопанный, перед одним из светящихся жёлтыми огнями кабаков. - Боги, всё, чего я сейчас хочу – это мешок, набитый хеллизечкой, - вырывается само собой. - Целый большой мешок прекрасной ферментированной травы, впитавшей свет ночного солнца и утренних лун. Схомячить его в одного... Неужели это чересчур много для одного-единственного желания? - Для желания, наверное, и немного. Много для кошелька, - Майла обнаруживается за спиной. Ансельм обнаруживается тем, что снова берёт меня за руку. Хватает цепко, сжимает сильно, будто проверят мои кости запястья на прочность. - Майла, ты же найдёшь её для меня? – просительно вытягиваю я, оборачиваясь. - От твоих ментальных волн дрожат оконные рамы в соседних домах, - ворчит Ансельм. - Пошли. - А что будет завтра? – перевожу я взгляд на него. Он смотрит на меня с состраданием и твёрдым намерением довести меня до "дома" и уложить спать. Возможно, предварительно поцеловав в лобик. - Завтра, - сумрачно продолжаю я. – Будет только хуже. - Ты серьёзно собрался наесться наркотиков, потом побить первую попавшуюся морду и в итоге завалится с кем-нибудь в постель? – вздыхает Ансельм. - Нет, - широко-прешироко улыбаясь я. – Такие моменты я использую для общения с духами. С призраками? Я чувствую, как ворочаются их слова на периферии чёрных сот. Они что-то помнят, они что-то знают, они что-то хотят сказать. Так почему бы мне не послушать? Не дать им это? Дать себе? Циветт напряжённо смотрит в мои глаза, не зная, что отвечать на такое. Я сам сомневаюсь, есть ли смысл в моих словах. Возможно, мой бывший наставник больше остальных в курсе, что я не всегда бываю правым. А ещё он дико упрям и по-прежнему считает, что несёт за меня ответственность, кем бы я ни был и кем бы я ни стал. - Ты мне немного соврал давным-давно, - сообщаю я, не особо задумываясь о том, стоит ли это упоминать. - Чтобы не беспокоить, видимо. Окатил ведром ледяной воды. Теперь я помню, что тогда всё же немного приставал к тебе, но ты попросил меня не продолжать. Не бойся, такого не повторялось больше ни с кем, и не повториться. Никто не воспользуется ситуацией, если я этого не захочу, конечно же. Нахмурившийся Ансельм не находится, что сказать на это, но отпускает мою руку. Майла отходит на пару шагов, делая вид, что не слушает, и мне заметно, как она приглядывается к происходящему в кабаке, к контингенту и звукам. Собственно, это не делает из нас немых или невидимых. В любую секунду она что-нибудь вставит в разговор. - Это всё из-за него, - зло цедит циветт сквозь зубы, проводя ладонями по лицу. – Из-за Танкреда Совещателя. Не будь его и его безумных требований, планов, приказов, тебе не было бы необходимости искать запрещённые травы и грибы, которые не просто здоровье портят, а в могилу на раз сводят. Ему плевать на твою сохранность. Ты для него подобранная по весне в сугробе палка, которую он вечно пихает на пробу во всякое дерьмо и глядит на результат. Агрессивное это дерьмо или, может, ядовитое? А может, полезное? И что станет с палкой, его интересует в последнюю очередь. Не его это дело. Не его. Не в его праве судить мои поступки. Он знает много, но не всё. Как будто я не вижу, куда иду?! Как будто мне неизвестны последствия? Мне, шему? - Ага, - мрачно выдаю я. – А ещё он этой «палкой» в себя тычет. Получается не язвительно, а как-то грустновато. Ансельм, конечно, слышал это и раньше. Никто ничего не скрывает. - Но не смей меня осуждать, - холодно отрезаю я, сверля его ожесточившимся взглядом. - Не твоё это дело, как я иду по жизни, и чем чего добиваюсь. И с кем я сплю. Этот выпад выбивает его из колеи, и заставляет биотоки побледнеть, спав на несколько пунктов энергетической светимости. И если он будет продолжать намекать и наседать, я дам ему по носу со всей силы. И мой хвост, хлёстко и нервно бьющий по бёдрам, наилучшее тому подтверждение и предупреждение. Ансельм понимает, что наступил на "больную мозоль", но извиняться поздно и глупо. Игра в гляделки на грани фола прекращается спустя несколько мгновений тем, что Майла разворачивает меня за плечи на 180 градусов, лицом к себе. - Пойдём выпьем, Дей? - предлагает она, и тягостные нотки усталости сменяются тем самым привычным вкусом мыслей неуёмной белки, которая знает толк в противозаконных вещах. Которая понимает, что я чувствую и почему так хочу туда. – Но не в это заведения, здесь одни утырки, - она фыркает в сторону светящихся окон. – Есть места получше, без лощёных хлыщей. Там можно раздобыть и чзогби, и даже синтетику, контрабандой прямо с Хайклоу… Пару порций обещаю, не больше. И дело лишь во вторую очередь в деньгах: мне не сдалось отскребать твои хладные останки от пола или разбираться с теми, кому ты сломаешь челюсть и случайный набор конечностей. У неё другая прямота. Прямота совершенно «неправильная». Это то, что мне в ней нравится. Я улыбаюсь в ответ, соглашаясь. - Пойдём.