Ведь нет защитников тебе

*** «Я не могу винить вас, госпожа Комо. Кому, как не мне, глупой Келфери, воздерживаться от суждений о правильности и целесообразности поступков. Ведь это была не только ваше воля и решимость, вся Мабвира в едином порыве, вспомнив гордость предков, не хотела сдаваться без боя. Даже будь мы настроены против, то не смогли бы их отговорить. Понимали ли, знали ли они доподлинно, с чем им придётся столкнуться? Глупость ли или бравада заставила мечтать о возможности победы? Или же честь и неистребимое чувство собственного достоинства помешало сложить лапы на груди и подставить живот копью? Мысль о том, как горько будет смотреть в глаза своим детям, толкнула их рискнуть жизнью в неравном бою? Полагали ли они, что сейчас, под дуумвиратом и церковниками, они более свободны, чем будут при Гретсене? Когда чужеземец приходит в твой дом с оружием, а не с мясным хлебом, ты не будешь ему верить. Что бы он ни говорил, уже ничего не будет по-прежнему. Когда кто-то атакует, естественно защищаться. Кахири воевали бы с самим дьяволом, вынуди тот их. Госпожа, вы сказали, что прошлые модели защитных периметров больше не подействуют на юдегов, и надо заминировать местность, как при нашествии волны удуг-улов пятьдесят лет назад. Чтобы они реагировали и схватывались на любое, малейшее движение. Я лично проверяла сети, группы саев поддержки, донжоны и укрепления на стенах, снабжение боеприпасами и готовность отрядов; баррикады, блокирующие улицы у ворот и те, что разделяли районы. Показания разведчиков были противоречивы, да и ничего не стоило юдегам напасть одновременно с севера и востока. Поэтому вы взорвали и напрочь завалили восточные ворота Мабвиры, чтобы сконцентрировать усилия в одной точке. И они были вынуждены подойти к работающим воротам. Армия Гретсена и несколько манипул беспринципных наёмников, не имеющих родины и желающих выслужиться при новом хозяине, заняла предместья и расползлась по ним под покровом ночи. Потом они выждали ещё один день, видимо, отдыхая от марша, обустраиваясь и подготавливая план нападения. Я была в одной из дозорных башен, когда сырые утренние сумерки пронзило холодное ощущение: враги наступают. Подбираются к краям лысого, голого пространства перед крепостными стенами, замирают под защитой пограничных посадок и построек предместий. Лишь изредка в лёгком тумане, обманывающем глаза, может промелькнуть тусклый случайный блеск их оружия, да изменившийся ветер принести странный, почти неуловимый и носом, и атма – вкусозапах чужой магии. Затихли насекомые. Я подала сигнал. Сами знаете, госпожа, не все разведчики созданы для боя. Мы, конечно, умеем кое-что для самообороны, но на передовой полезны меньше, чем в других местах. Я помогала там, где требовалась моя помощь. Передать приказ или информацию, для которой не нашлось места в магическом потоке связи; принести боеприпасы или проследить, чтобы они были доставлены; сообщить, где больше всего раненых и самой дотащить кого-нибудь. Горожане метались, как белки с подожжёнными хвостами, их пугали крики и грохот за стенами, свист снарядов, вспыхивающий на улицах и крышах огонь, оглушающие хлопки и треск. Мне показалось тогда - громче всего, что я слышала, был звук, с которым юдегская артиллерия пыталась выбить окованные ворота. От разрядов сработавших заклинаний будто светился воздух, а частички шайе оседали у бойцов на меху. Чувствовался запах горелых волос, кожи и ещё какой-то прогорклой, приторно-солёной, масляно-горькой химии. Я думаю, это запах, с каким горели человеческие доспехи из металлопластика или другие элементы, из него сделанные. У них были осадные машины. Я их видела после того, как всё закончилось – механизмы и обшивка изъедены временем, но видно, что их тщательно сберегали и от вредителей, и от коррозии, чему немало способствовали практически инертные материалы. Скорее всего, их привели в боевое состояние недавно. Гадать не надо, зачем это сделано и кем. Эти машины – ровесники той войны между нашими мирами 400 лет назад. И они до сих пор на ходу. Вернее – теперь на ходу. Да, магия, опутавшая подходы к воротам и стенам, сомкнулась бы не только на живом, а на любом передвигающемся объекте. Но у этих заклинаний есть ограничение по высоте, как вы знаете. Они уже не собьют птицу, что пролетит над ними в двух прыжках. Юдеги могли сколь угодно обстреливать город издалека, получая в ответ залпы сайской артиллерии, но пока стены оставались неприступны, а жители злы и готовы к лишениям осады, Мабвиру они бы не взяли. Но, госпожа Комо, вы сами поймёте, если вспомните и прочувствуете всё, что мы чувствовали в тот момент – мы словно были отступниками, что напрасно пробовали бороться со штурмовыми отрядами дуумвира. Наши уровни подготовки были несопоставимы, даже если несколько дней назад мы думали, что здраво оцениваем опасность противника. Несколько десятков снарядов баллисты, зачарованных, судя по всему, самим Гретсеном, методично долбили в участок стены около ворот и в сами ворота. Заклинания периметра в этом месте были локально разорваны, но были по-прежнему целыми в остальных местах. Первая группа саев пыталась вычислить место, откуда летят снаряды, а мест было несколько. Когда они частично или полностью повреждали одну из машин, за дело тут же бралась другая, запасная, переключаясь с обстрела города на ворота. Вторая группа магов пыталась поддерживать щиты в месте попаданий, уменьшая повреждения и не давая материалу разрушиться. Магия не может течь вечно, и силы рано или поздно заканчиваются, в первую очередь у нападающих. Все крепились и ждали, когда юдеги выдохнутся и остановят атаку. Сосредоточив давление в одной точке, Гретсен добился, чтоб большая часть магов из групп, отвечающих за постоянный ток шайе в заклинаниях периметров на поле, перешла в группы защиты и нападения. Враги дождались мгновения, когда эти заклятия ослабнут и уже не будут обладать достаточным давлением шайе в них для моментального срабатывания. И тогда Межмир пустил в атаку юдегов на максимальном ускорении. И ускорение было настолько огромным, что поднимаемый воинами ветер достиг бойниц. Казалось, ещё немного быстрее – и они оставят за собой дымящийся след. Даже ветер будто был немного теплее, чем должен быть. В первых рядах, бросившихся через поле, определённо был сам Гретсен. Стены были изъедены выбоинами, несмотря на усилия магов, но основная их структура ещё держалась крепко. Но по этим выбоинам, как вспышки молний, наверх вскарабкались все юдеги, участвовавшие в этой точечной мгновенной атаке. Какие лучники, какие пращники, какие боевые маги успели бы среагировать и послать вниз ураган стрел, камней, заклятий и кипящей воды? Всё пространство над воротами и на прилегающих участках заполнилось оглушительным звоном и мерцанием указывающих на врагов заклятий, а потом там прогремел дымный, огненный взрыв. Мощное заклинание было положено в основание ворот с нашей стороны: там его не защищали щиты, направленные на удержание внешнего обстрела. И переместить их саи не успели. Да никто бы не успел. В радиусе пятидесяти прыжков всё было в дыму и разбросанных телах, ещё дышащих, покалеченных, или разорванных безвозвратно. А те, кто остались на ногах поблизости, оказались оглушены и дезориентированы. В провал, игнорируя густую чёрную завесу, хлынули остальные юдеги. Организованное сопротивление они встретили уже у первых баррикад, окружающих подъездную площадь. Там стояли как раз ваши части армии, что отказались признать передачу территории синим людям. Уцелевшие пернатые разведчики, что ещё парили над битвой, видимо, передали сайским ставкам обстоятельства изменившейся ситуации. Группы магов, что поддерживали щиты и пытались разрушить осадные машины, перешли на огонь поддержки внутри Мабвиры, ориентируясь по координатам пернатых. И, кажется, в пернатых начали целиться с земли, судя по ярким росчеркам, что поднимались снизу высоко в небеса. Я успокаивала себя, что в подготовленных летучих не так-то просто попасть. Однако помешать их работе можно. Нас было больше. Естественно, больше. Но когда давным-давно лайвахири - напичканные стимуляторами и модификаторами, натасканные на сражения с нами - пришли завоевать Вахравские территории, их тоже было не так уж много. В грохоте, свисте, резких запахах и постоянном лихорадочном движении прошла целая вечность. От концентрации шайе, как обычно, барахлила связь. Саи возвели некое подобие купола – высокий забор по линии фронта, не пропускающий людей, но он оказался недостаточно крепким или недостаточно искусным, его текстуру терзали и выдавливали, пробуя прогрызть дыру. И, опять же, сквозь него спокойно проникли наёмники-кахири. Я взяла лук и стрелы одного из убитых, и встала на баррикаде рядом с вами. Не одного и не двух из этих предателей мне удалось пригвоздить к мостовой, прежде чем юдегам удалось пересечь улицу и встать на гребень завала прямо над нашими головами. Мы с боем отступали и переходили к следующей баррикаде… И так повторялось и повторялось, а мы с вами были вымотаны, отчаянны, но всё ещё живы. Наконец, наш отряд подошёл к последней баррикаде, что перегораживала улицу, выводящую на мясницкую площадь. На этой груде мусора, камней, дерева и негодной мебели нам предстояло умереть. В здании управления на этой площади располагались обе наши боевые ставки магов. Сдаваться в плен, вероятнее всего, тоже означало смерть, но медленную. И тогда ты сказала мне: - Люди верят, что полководец, проигравший войну, обязан застрелиться или зарезать себя, чтобы смыть позор. - Госпожа, война вовсе не окончена, - возразила я. А вы продолжали, будто не слышали. - Притом те же самые люди утверждают, что самая достойная… нет, единственно достойная смерть для воина – в бою. - Но мы кахири. - Да, моя Келфери. Вы уже приняли решение, и оно легло на испачканный кровью и сажей лоб тяжкой печатью. Вокруг всё горело и истекало кровью. Вы насадили на длинную пику кусок белой ткани и подняли его высоко вверх. И глашатай протрубил сигнал, которого мне прежде не доводилось слышать на линии фронта – «переговоры». Знак остановиться. Его подхватили другие отряды, чтоб он добрался до всех уголков города. Я полагала, что юдегов это не остановит, но в ту же секунду один из них застыл на середине движения прямо посреди улицы, и на лице его была написана растерянность. Словно кто-то где-то внутри него нажал на «стоп», и для него это было редким сюрпризом. Его глаза метнулись к флагу и удивление пропало. Видимо, юдеги выполняют приказания спинным мозгом, до того, как команда достигнет разума. Чтобы не стать лёгкой мишенью, юдег быстро скользнул за угол дома. Шум по всему городу заметно уменьшился, хруст горящих балок снова был самым громким. Значит, затишье наступило на всех участках. - Приведи Гретсена! – властно крикнули вы спрятавшемуся врагу. – Насколько мне известно, его методы ведения боя предусматривают схватку командиров один на один, позволяющую сохранить войско и даже территорию за победителем. Я жду! Из-за угла прокаркало исковерканное «приведу», и синий человек бросился вверх по улице, периодически пропадая на участках своего ускорения. Мы ждали несколько минут, переводя дух, прежде чем услышали мерные шаги по улице, а вскоре показался и их хозяин. Межмир. Он и правда пришёл один. И словно насмехаясь и хвастаясь бесстрашием, встал на расстоянии всего двух прыжков от подножия вала. Не сомневаясь, вы вскочили наверх, так и не выпустив пику из рук. - Бой один на один! – объявили громко и твёрдо. Гретсен посмотрел снизу вверх и безэмоционально бросил: - Хорошо. Условия? Оружие? Полное душевное спокойствие или равнодушная, холодная снисходительность? Он был уверен в победе, но при этом ему было абсолютно всё равно. Будто эта ситуация и требование совсем не трогало его. - Условие? Какое условие? – спросили вы. - Условие, при котором противник считается поверженным, - нехотя пояснил тот. – Лопатками на песок, первая кровь, невозможность сражаться, словестное признание поражения, потеря сознания или, наконец, физическая смерть. Что из этого? Обычно уверенные в победе бахвалятся ей и запугивают, насмехаются над противником, самоуверенны и наглы. Этот не бахвалился. Ему было неинтересно и лень даже унижать противника. - Лично я собираюсь драться до тех пор, пока не убью тебя. А что будет со мной, неважно. - Ясно. Оружие? - Меч, щит, набор заклинаний. Доспехи. Гретсен понимающе кивает головой, и это выглядит лживо для того, кто только что сжёг почти пол-Мабвиры. Он был серьёзен, но не воспринимал всерьёз. Он не ждал от чужого генерала ничего экстраординарного, но при этом не собирался расслабляться и собирался драться, как обычно. Это тот тип бойцов, который я терпеть не могу. Это те, кому нет причин сражаться, а они все равно побеждают тех, для кого от победы зависит всё. - А тот, кто победит, получает город без боя, правильно? – осведомился тёмный человек как бы между прочим. - Верно. - Получает ли он в плен армию противника или отпускает на все четыре стороны? - Отпускает. Но не имеет права выгонять раненых из госпиталей, пока они не поправятся. - Да ладно, - тут лицо его будто трескается от кровожадной удуг-ульей ухмылки. – Если мне суждено выиграть, то я вылечу даже тех из твоих бойцов, что получили ранения, не совместимые с жизнью. Все, кто были на баррикаде и слышали это, потеряли дар речи, а нечеловек развернулся на каблуках, и лишь на углу его настиг ваш голос: - Поле перед воротами, через кахирский час! На площадке будут временно отключены заклинания периметра. Он, не удостоив взглядом, небрежно поднял руку в знак принятия к сведению. Глашатаи протрубили сигнал кратковременного перемирия. Госпожа, вам не требовалось так уж много времени на подготовку. Пара лечебных заклинаний, новый полный патронташ, опасные бусины заклинаний под язык, стакан освящённой аохиджитами воды… Я наблюдала издалека, не смея подойти и нарушить вашу сосредоточенность. На карту было поставлено нечто большее, чем судьба города, и моё сердце разрывалось. Эта битва -не то, над чем властна обычная нищая смертная вроде меня. Вы делали всё, ради чего были рождены, и я не имела права проронить ни слова против. Тем не менее, заметив моё встревоженное, убитое выражение лица, вы подозвали меня к себе. Я была словно парализована, а вы всё поправляли пряжки доспехов. Молчание длилось несколько минут, и никто из нас не мог заставить себя начать. - Келфери… - наконец, беспокойные пальцы оставили в покое ремни, и вы подняли на меня взгляд. - Да, госпожа. - Никто никогда не видел, как Гретсен сражается вблизи. - Лучше бы это определили дуумвиры, а не мы! – выпалила я. – Ничего опаснее и придумать невозможно… - Я не умру. Говоря это, вы смотрите вовсе не на меня, а на покрытый язвами чёрных дымовых столбов горизонт. Я поняла, что если не скажу это сейчас, то не скажу уже никогда в жизни. - Легат, этот человек не будет останавливаться на полпути. Я не хочу, чтобы с вами случилось что-то плохое. Не хочу, чтобы вы покинули меня. Паузу заполняли звуки разворошённого города, шагов и приказов. - Я тоже не хочу уходить, - почти неслышно прошептали вы, опуская голову. Между нами было расстояние в локоть. За спиной в штабе копошились саи поддержки. Ваша широкая ладонь висела вдоль тела, но я не могла к ней прикоснуться. Мне достаточно было осознания того, что вы чувствовали моё намерение со стопроцентной вероятностью. Вокруг нас вертелся неостановимый, гудящий водоворот ташей, магов, медиков, монахов, связистов, ополченцев, раненых, мёртвых… Колесница войны неслась вперёд и ей не нужно было наше согласие. Минута неподвижности прошла и канула в вечность. Мне было так жаль. - Почему вы думаете, что он не собирается убивать вас? - Потому что для него первоочередной целью является деморализовать и запугать, показать полный контроль над ситуацией, продемонстрировать своё самоуверенное бесстрашие и стратегическое великодушие. Ему вовсе не улыбается вызвать возмущение и отчаянный протест на завоёванных территориях. Большую часть своего времени и сил он направляет на то, чтобы перетянуть на свою сторону мирное население и горожан, как он это успешно сделал в Прикарзотаре. - А что, если вы ошибаетесь на счёт его намерений? - А вот тогда… - проверяете, легко ли вычищенный клинок выходит из ножен. - …уже ничего нельзя поделать. Саи освободили от периметров-капканов место будущего боя раньше срока. Полуденное солнце пробивало серые облака и слепило решительно всех. Вместе с остальными я выбежала из вывороченных ворот, мимо крупных обломков разбитых стен, над которыми до сих пор кое-где вился пыльный каменный туман, зацепившийся за остатки магического плетения. На плеши между городом и предместьями, на плитах дороги, мы, кахири, встали напротив молчаливых, обсыпанных пылью и испачканных кровью юдегов, также не успевших толком отмыться. Боясь лишний раз пошевелиться или отвести взгляды, все смотрели только на вас двоих. Но если на лицах наших бойцов читались эмоции – и страх, и напряжение, и злость, то белые морды юдегов являли собой воплощённое бесстрастие. Комо Хвост-метели в посеребрённых фамильных латах с кольчужными элементами, вооружённая прямым мечом, дагой в другой руке и набором заклинаний, сплетённых несколько часов назад местной сайской ставкой. Гретсен же отобрал меч у одного из своих окровавленных юдегов, не побеспокоившись иметь свой личный или им воспользоваться. Вторую руку он оставил для магии, свободной. На нём были чёрные кожаные штаны и чёрная тканая рубашка, а подумав о вероятности повреждений кистей и запястий, он добавил к своему облику популярные нынче защитные перчатки до локтя, что делаются из плотных частей кожи и роговых пластин визгина. Он был сосредоточен и совершенно спокоен, словно проделывал нечто подобное тысячу раз и уже ничего не боялся. - Я готов, - сообщил Гретсен на общевахравском. Рычащие он воспроизводил превосходно. - Я готова, - отозвались вы. Через шлем нельзя было видеть выражения лица, но, готова поклясться, оно окаменело, как всегда в критических ситуациях, в которых нельзя ошибаться. Вы начали красться по кругу, сжимая меч, пробно обходя не-человека. Он тоже поднял оружие и будто бы нехотя тоже сдвинулся с места, поворачиваясь за противником и выдерживая исходное дистанцию между вами. Пальцы его второй руки подвижно и быстро зашевелились, окутывая кулак светло-голубым прозрачным газом. По крайней мере, вещество меньше искажало лучи, чем если бы это была жидкость. Некоторые заклинания вы всегда во время боя держали во рту, будто были от природы полнощёким грызуном, а не представителем кахири со слабыми передними зубами, но зато большими боковыми. Чтобы выстрелить ими в противника, достаточно было сильно выдохнуть, и они сами бы сдетонировали в воздухе или при соприкосновении. Вы оба молчали, не пытаясь спровоцировать соперника, и каждый не желал делать выпад, опасаясь попасться в ловушку или совершить промашку. Гретсену надоело это первому. Светло-голубой газ сорвался с кулака. Я видела его светящуюся траекторию, и отлично понимала, что он мог придать ему скорость, что сделал бы полет невидимым глазу, но не стал. Специально. Вы отбили его достаточно легко, активировав магический щит в даге и сразу отключив его после столкновения. Экономили заряд. Он всего лишь хотел знать, как вы будете защищаться. Любопытство ли заставило Гретсена поступить так? Ведь, наверное, ничего не мешало ему вложить в эту первую внезапную атаку всю свою силу и попытаться выиграть сходу. Или же он знал, что не смог бы, и потому осторожничал и присматривался? Теперь ваш ход. На плиты и землю под ногами в радиусе трех прыжков вы кинули сигнальный периметр, чтобы почуять не-человека заранее, если он вздумает использовать запредельную скорость. Магический сигнал по нервам идет также быстро, как лучи света, опережая звук. Только воспринимают его не глаза, а сама атма. Ваш излюбленный приём: зажать пластинку заклинания в рукоятке даги как приманку, пойти на сближение, столкнуться клинками и тут же выплюнуть в лицо врагу смертельную магию. Когда он успеет защититься, если сосредоточен на пластинке и мече? А если вы выпустите одновременно оба заклинания? Вы бросились вперёд, Межмир ускользнул от клинка, в ответ метя своим, но вы отбили его выпад дагой. И это самый лучший момент для магической атаки: он всего в паре шагов. В пальцах вспыхнула пластинка, устремляясь жадным солнечно-жёлтым пламенем вперёд, а следом за ней полетела бусина. Пламя разбилось, растеклось о синюю полусферу щита. А второе заклятие, замаскированное первым, промахнулось и срикошетило об изогнутую стенку, потому что Гретсен успел сместиться вправо. Чирканув на излёте и сработав, бусина раскрылась ядовитыми всплесками в воздухе и прожгла дымящуюся дыру в дорожной плите. Новый замах легатского меча, однако не-человека не так просто застать врасплох – он уже на той стороне очерченного круга битвы, максимально далеко. В чёрных, как омуты, глазах Гретсена мелькнула заинтересованность. За мной шептались саи поддержки, способные по конечной реакции предположить уровень и сложность выпущенной магии. Вы ударили в него одним заклинанием седьмого порядка, а второе было не меньше пятого. Значит, щит должен быть не только соразмерен, но и, скорее всего, учитывать особенности встречной магии. Вы напали на него снова, пробуя после парочки финтов оказаться у него за спиной и огреть магией. Он разгадал замысел, и очередная пластика была потрачена впустую, отбившись на этот раз об алый пульсирующий кокон. А после, погасив защиту, он снова приглашающе покачал закопчёным клинком у колена. Не-человек предпочитал отбиваться, каждый раз меняя тип щита, и ничем не стреляя в ответ. Когда сшибались мечи, вы на равных выдерживали натиск друг друга, даже если кто-то начинал финтить. Редкие кровоточащие порезы никто не считал и не обращал на них внимания. Вы понимали, что он испытывает вас, играет в некую разновидность поддавков. Он мог атаковать так же заклятиями, ведь на защиту у него шайе хватало, но не делал этого. Либо его магия имела какие-то ограничения, либо была связана чем-то в данный момент. Стычки становились всё жестче и рискованнее, а паузы между ними дольше и смазаннее. Несмотря на подготовку, мышцы рук должны были устать у обоих. Я стояла в первых рядах и заметила, как лицо темноволосого лайвахири вдруг наполнилось отрешённой задумчивостью, совершенно неуместной в разгар схватки, но всего лишь на несколько мгновений. Потом вы снова столкнулись, но на этот раз его финт выглядел по меньшей мере странно. Взревел сиреной периметр, реагируя на юдежье ускорение. Он появился у вас за спиной, но из этой позиции его меч не мог нанести удар. В этих случаях противник пускает в ход потайной нож. Но вместо того, чтобы достать его и вонзить в сочленения доспехов, его свободная пятерня крепко схватила затылочную часть легатского шлема, словно челюсти махуты. Все ожидали, что в этот же миг вы развернётесь и отсечете наглецу руку, но вы застыли на середине движения, будто статуя. Рот оскален в гримасе то ли боли, то ли ошеломления, глаза в тени шлема широко распахнуты, будто от шока. Гретсен, замерев в этой странной позе, не шевелился с десяток секунд, а потом ваши челюсти сомкнулись и вместе с глазами потеряли всяческое выражение. Руки выронили клинки. Межмир отступил на шаг, перевёл дыхание, и его тело тоже видимо расслабилось, стряхивая с себя концентрацию боя. Никто ещё ничего не понимал, а победитель уже шёл к своим, молчащим, как зимний лес. Тело Комо упало животом вниз, как подкошенное, и никогда в жизни я не бежала к вам так быстро. Ни один самый быстроногий таш не смог бы перегнать меня. Я сдёрнула ваш шлем и подсунула пальцы под челюсть. Первое, бесконечно долгое время они не чувствовали ничего, а потом под ними чётко дёрнулся сосуд. Я подождала ещё, до второго удара сердца. Пульс был невероятно медленный, учитывая, как недавно вы сражались. Такой пульс бывает у спящих. Дыхание было неглубоким и редким. Ваш мозг и мышцы, наверное, сейчас задыхались! Вы были без сознания. Сидя прямо там и не стесняясь никого – ни строя ледяных юдегов в восьми прыжках от меня, ни своих, - я начала не своим голосом выкрикивать подбежавшим после медикам-саям названия реанимирующих заклинаний при удушье. «Шоковое состояние!» - вопила я, вцепившись в вашу голову и придерживая её, пока они колдовали. А потом, когда показатели выровнялись, вас погрузили на носилки и унесли в офицерский госпиталь. Когда я оторвала взгляд от уходящих сайских загривков, то увидела, как управитель и его советники передают Гретсену символические ключи от города. Их эмоции скрыло полуденное солнце, а слова унёс ветер. Сидеть без дела рядом мне бы не дали, дел в Мабвире было по горло, да и какое я имела право? Ночевала я в казарме, а когда утром зашла в комнату особняка, приспособленного под госпиталь, вас там не оказалось. Когда я спросила у едва держащегося на ногах медика, где легат, он сонно буркнул «прикарзотарский выживший» и ушёл. Я побежала в дом, выделенный для сумасшедших. В стычках с юдегами таким становился примерно один из ста. Я попросила тамошнего дежурного пропустить меня к вам. - Зачем? - А зачем видятся с больными? - удивилась я его усталой чёрствости. - Не получится. Ты разве не знаешь, что тут за отделение? Слышишь, мычат и воют уже с самого рассвета? - Но ведь предыдущие выжившие отлично могли разговаривать, они просто были обеспокоены и подвержены паническим атакам, - возразила я. - С ними можно взаимодействовать. Маг скривил рот, будто от горькой ягоды, досадливо, по-философски посмотрел на восходящий диск солнца и промолвил кратко: - Здесь всё гораздо хуже. - Как так может быть? Объясните толком! - Нам известно, что к тем пациентам Межмир не прикасался. А легата он подержал, и достаточно долго, - он сделал огромную паузу и снова посмотрел на солнце, чтобы не глядеть на меня. - Это больше не Комо. Настоящей Комо больше нет. С ней больше никто не поговорит и никто не получит от неё приказа. Смирись, адари, жизнь такова. С дочерью рода Хвост-метели всё кончено. Что было дальше, я не помню. Только то, что внутрь меня не пустили и, скорее всего, оглушили заклинанием. Войска… были расформированы, а не взяты в плен. Оружие и доспехи отобрали, правда… Кто-то разбегался по родным городам и поселениям, кто-то оставался в Мабвире. Стало пусто и тихо. Никто не праздновал захват – юдеги шатались по улицам бледными тенями, такие обманчиво слабые, словно каши мало ели. На четвертый день в этом проклятом богами городе все кахири из отделения для сумасшедших пропали. Мне удалось узнать, что глубокой ночью их увезли в закрытой повозке без опознавательных знаков. Отследить или догнать её я не смогла. Известно только, что в Чандо и в Ивазориме аналогичные больные тоже исчезли. И я ушла из гарнизона, я ушла из города, куда глаза глядят. Всю нашу жизнь каждый из нас будто балансирует на плоту, что плывёт по реке, не имея вёсел и руля. Мы не можем лечь или сесть, вцепиться в него, чтоб уменьшить его волнение на неустойчивой, переменчивой субстанции, которая грозит нам смертью. Кахири дорого платят за иллюзию того, что их плот лежит на земле, а не борется, пытаясь не перевернуться, на непредсказуемых холодных зелёных гребнях. Вовсе не обязательна буря, вовсе нет. Равновесие также элементарно потерять и при спокойной воде. В этом-то вся и соль. Падение неожиданно и его нельзя предсказать, как никто не мог не то что предсказать – поверить в уже свершившееся восстание Карзо-тара. Я знаю, госпожа, наши судьбы от рождения несчастны и неприглядны, мы могли пустить наши плоты и по спокойной воде, но в итоге они всё равно перевернулись бы и разбились в клочья. Память живого существа – сито. В нём застревают только крупные куски, и всё равно, какого свойства, печального или радостного. Но если они застряли, мы уже никогда не сможем от них избавиться. Разум живого существа – глина. Что на нём напишет более сильный и жестокий, то крайне сложно стереть слабым пальцами мягкого и доброго. Я помню каждое прикосновение. Случайное или специальное. Всегда разделённое обстоятельствами места или тканью - жёсткой, выдубленной потом и студёными ветрами. Я помню, как держала на коленях вашу голову в последний раз. Вас забрали от меня в чужие, неизведанные дали, и всё, что я могу – лишь продолжать нести свою службу в регулярной армии Южного нома, но уже на границе с Восточным, в зоне боевых действий объединённых сил. Ходили слухи, что прикарзотарских сумасшедших могли отправили куда-то сюда, в местность под Шилувами, поближе к высокоранговым саям. Но и здесь мне никто не скажет, где вы и что с вами делают. Лечат или убивают. Позорят или оставляют покоиться с миром. Келфери снова одна. Келфери тридцать пять, и её могут убить в любой последующей стычке. Прощайте, госпожа легат. Может, спустя много-много лет вы очнётесь и прочтёте это письмо, и оно напомнит вам о тех кратких временах, когда мы были вместе… когда мы сражались бок о бок... когда мы сделали всё, что могли». *** Довольная прогулкой, и тем, что прицельно тюкнула в макушку дежурного таша на воротах, Яни без пререканий остаётся в стойле тарочника. Часы на островерхой башне ратуши скоро должны пробить десять. Плюс пройти через первый этаж, спуститься вниз… Я вовремя. Мне надо было подышать свежим воздухом, сделать хотя бы небольшую паузу. Исследуя и пластуя чужие разумы, узнавая изнутри судьбы и личности в той близи, в которой и не хотелось бы никогда, - невозможно не примерить на себя их решения, характеристики, мысли, черты, не сравнить их с собственными. С тем, как в какой-либо их ситуации поступил бы я сам, и как потупили бы они, окажись в моей шкуре. Кто что бы смог, а на что бы не решился. Невозможно не оценивать с позиции «что лучше». Или даже «кто лучше»… Когда видишь под микроскопом чужие недостатки и достоинства, проверенные временем, огнем и болью, то, как разъярённые демоны, в глаза бросаются недостатки, живущие в самом себе. Неправильные решения. Или те, которые хватило смелости принять, но лучше бы не хватило. Отвратительное чувство – рефлексировать, анализировать задним умом, как поступил бы кто-нибудь более достойный, осторожный или менее глупый. Но каждый хорош лишь в чём-то своём, никто не способен выиграть по всем фронтам. И невозможно узнать заранее правильное решение и к чему оно в итоге приведёт. С фактом, что жизнь состоит из фатальных ошибок – придётся смириться. С теми, что есть, и с теми, что неизбежно, всенепременно будут. В зале, где стоит отполированная и приведённая в порядок дочь Эггерта, пусто, но исправно горят яркие магические светильники под сводчатым потолком. Готовый том отчёта я брал с собой, не надеясь на сейф, в котором хранились остальные документы, вроде медицинских карт, счетов и отчётов программ. Даже беглого взгляда талслу на замок хватает, чтобы понять – его взломали и закрыли, искусно подделав заклинание. Фыркаю. Это даже смешно, настолько предсказуемо. Это такая же очевидная предосторожность с моей стороны, как попробовать кончиком языка и сенсором предложенную еду, чтобы убедится в отсутствии добросердечного сюрприза - нелицеприятных примесей или кучи горьких специй. Первый же шутник, кто решился добавить лекарства мне в компот, его сам и выпил в итоге, а потом два дня не вылезал из отхожего места. Зато честно заработал два дня отдыха. Хорошо хоть больным подлости не делали, а были с ними больше скупы и безразлично-жестоки. Если бы узнали, что я больше над их сохранностью трясусь, чем над собственной, то обязательно бы взялись. Как же ещё, они – драгоценные ключи, что попали мне прямой наводкой в руки. Без ухищрений и усилий. В соседнем помещении охраны бьют маятниковые часы. Десять. Дверь, ведущая в коридор с палатами, медленно открывается. Когда она замечает меня, то входит в зал уже более решительно. В пальцах её стиснут ворох исписанных листов. Стиснула бы сильнее, но боится повредить безвозвратно. Наши взгляды встречаются, и я убеждаюсь, что держится она, слава Аохиджи, хорошо. - Прочитала? – риторически осведомляюсь я. Короткий кивок. - Где ты достал это письмо? - А-а, - шутливо грожу указательным пальцем. - Мастера не раскрывают своих секретов. - Она ещё жива? – напряжённо уточняет ирбис. - Жива и здорова. С ней всё в порядке. Лучше присаживайся. Комо Хвост-метели пересекает зал твёрдым шагом, в котором явственно чувствуется раздражение, хлопает письмо о стол и падает на подушку напротив. - Тебе никто не говорил, что ты на редкость заносчивый хэми для своего возраста? – смотрит она прямо мне в глаза. - Полагаю, для любого своего возраста я окажусь слишком заносчивым. - Ладно. Это твоё дело. Ты позвал меня, чтобы что-то сообщить. На ней – казённая больничная туника из плотной серой кобаци, на ногах – потрёпанные тканные тапки с завязками. Неизвестно, сколько кахири до неё это носили. Шерсть подбрита на висках, а ещё от них к затылочной зоне уходит тонкое лысое кольцо. От этого создаётся впечатление, будто на её голову водрузили обруч из гладкого светлого металла. Когти на руках едва-едва начали отрастать заново, но обточить и заострить их ещё не дали. С тех пор, когда прошли бои за Муйпайни, она похудела, мышцы спали в объёме от отсутствия тренировок и плохой еды, шерсть тоже пока плоха, неупруга и лишена блеска. Дурной сон был слишком долог. Это не первый раз, когда она падает, но на этот раз она понимает, что встать не удастся. Токи её тела по-прежнему нестабильны, а поле вёндхо не хватает цельности. Однако определить, плакала она или нет, я не могу. - Ты в курсе, что твой схаргл легата отозван. И… как бы это сказать помягче... В Муйпайни и даже, наверное, в Южном номе тебя не ждут. Родственники, друзья и враги похоронили тебя, общественное мнение треплет и того хуже. Рискованно возвращаться обратно, наступать на горло гордости и терпеть унижения. Твоё имущество перешло в собственность семьи по прецеденту недееспособности, и я бы не стал на твоём месте пробовать отсудить его. Нынче судами в Муйпайни заведует Гретсен, и он не позволит тебе жить на его территории. Самое лучшее - сменить имя и фамилию, воспользовавшись правом политического беженца, и начать новую жизнь. Ты как новорожденная. Тебе некуда идти. - А обещал помягче, - произносит она застывшим голосом, ухмыляясь и стеклянно глядя куда-то в пространство. - Да, я это предполагала. Тянусь через стол и аккуратно касаюсь её пальцев. - Мне нужна твоя помощь. Взамен я предлагаю свою. - Что? – яркие голубые глаза снова фокусируются на мне. Я притягиваю свою руку обратно. - У тебя большой опыт в сражениях, в управлении войском и тактике, а моему отряду объективно требуется учитель. Мне кажется, что мы воюем абы как, совершенно непрофессионально, а значит – опасно. Лично я могу управлять отрядом с большой степенью точности и согласованности, но знаю, что не чувствую некоторые тонкости, которые в учебниках не прописаны. - Ладно, - последовательно рассуждает Комо. – Предположим. Но что меня ждёт после того, как я отслужу этот контракт? После того, как необходимость в обучении отпадёт, отряд распадётся или война закончится? - Я разрешил себя нанять с одним условием: все в моём отряде, кому это будет необходимо, получат хорошее место, чтобы жить сыто и в тепле. Работодатель согласился с этим. - Кто же это такой добренький? - Ар-асежский конгломерат. На её лице написано нескрываемое подозрение. - В любом случае, выбор за тобой, - резюмирую я, показывая, что ни к чему её не принуждаю. - Я вполне пойму, если ты больше не захочешь иметь отношения к военному делу и оружию в частности. - Я тебе крупно обязана, и долг велит мне сделать так, как ты просишь. Но жизнь научила меня не верить щедрым посылам, особенно там, где по всем правилам должны стребовать с меня, а не наоборот. Значит, не всё так чисто, легко и просто. Я практически ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты умеешь лечить вёндхо и состоишь при действующей армии. Причём, как я поняла, не только лекарем для богатых. Я уже открываю рот, чтобы начать объяснения, но меня прерывает дробный топот по внешнему коридору – кто-то несётся со всех ног. Врывается запыхавшийся молоденький слуга в крайне возбуждённом и удивлённом состоянии, скользит, тормозя по полированному камню. До того, как он успевает разразиться градом слов, я роняю «проводи быстрее». Он с притворным хрипом набирает полную грудь воздуха и убегает. Ирбис аккуратно убирает исписанные листы в конверт. - В любом случае, сперва мне надо будет кое-что сделать и выяснить. Также задам тебе пару вопросов, а ты мне ответишь, но никаких отговорок про «секреты мастеров». По коридору слышится уже двойная порция топота резво бегущих кахири. - Здесь что, ипподром? – с внезапным беспокойством, которое сама себе не может объяснить, осведомляется Комо. – Не стражники ли это? За мной? Ей известно, что они с таким звуком не носятся. - Сомневаюсь, что представители Южного нома ворвутся в нашу ратушу, чтобы связать и повести тебя под трибунал. - А вдруг… - она всё же пугается. – Твой карро меня продал? И хочет обменять на своего пленного. Дверь распахивается от весьма мощного пинка (кто-то явно не пощадил ни ступни, ни обувь), оглушительно хлопает о стену, сшибая ручкой тонкий штукатурный слой. Комо требуется доля секунды для идентификации несущегося к ней комка испачканной в дорожной грязи одежды и меха, а потом её глаза раскрываются также широко и удивлённо, как и руки. Отставив ногу для упора, она принимает в крепкие объятия рыдающее существо, не пошатнувшись, и с силой зарывается носом в чужую шею и пыльный воротник. Маленькие холодные лапки вцепляются в тунику и мех на её спине. Я вижу больше, чем надо, и быстро отвожу сенсоры вместе со взглядом. Все три души каждой ярко вспыхивают, превращаясь в плотный поток разноплановой энергии. Это не как фейерверк, ибо он взрывается и гаснет. Это как вспыхнувший хворост, что в первое время задирает пламя до небес, а потом, умерив пыл, превращается в ровное, постоянное горение. Энергетические завороты на вёндхо Комо таковы, что уже никто бы не спутал их с токами больного разума. - Не её ли ты хотела отправиться искать? Впрочем, спросил я зря. Меня всё равно никто не услышал. - Госпожа… - Не «госпожа». - Адари? - Я так старо выгляжу? - Комо? - Так-то лучше. - Вы выздоровели? – Келфери, наконец, поднимает лицо и встречается с ней чёрными, беспокойными, влажными глазами. - Да… - Комо не выдерживает этого взгляда, и снова прячется в объятьях, прикрывая веки. - Теперь, я думаю, да. Я возвращаюсь обратно в реальность только тогда, когда хэми, приведший гостью, уже довольно болезненно терзает меня за плечо, чтобы привлечь внимание. - Что? - Вы уверены, что ей можно сюда? – весьма красноречиво выделяя слова, шепчет он в лёгкой панике. – Только не выставляйте меня крайним, умоляю, если это вскроется! Она же… если с бывшим легатом… с юга! - Контрразведка, приятель. Знаешь, что это? Когти служки разжимаются, и моё плечо получает свободу. Испуг его сменяется на радостное понимание, а потом превращается в серьёзность патриота, случайным образом получившего доступ к важным государственным тайнам. - Я буду держать рот запечатанным, поцелуй меня мантикор, - с жаром обещает он, схватывая ладонями нос и челюсть, будто намордником. - Принеси графин с водой, тарелку с фруктами, сыр и лепешки. Гостья захочет есть. Через десять минут хэми ставит поднос с едой и исчезает. Ещё спустя пять минут эти двое возвращаются в реальность и замечают, что я всё ещё тут нахожусь. Друг от друга, впрочем, ещё не отходят и механически держатся за руки, будто ирбис действительно с того света вернулась. - Это… - начинает представлять меня Комо, но Келфери её опережает: - Я знаю, кто это, он мне писал. - Через линию фронта? – изумлённо произносит та. - Вся корреспонденция вскрывается и проверятся. - Ну… Я через эту линию прошла и стою сейчас посредине Шилувами. А там, подумаешь, какой-то клочок бумаги! - Понятно. У него есть агентурная сеть или сеть осведомителей. - Или она есть у меня… - расплывается в смущённой улыбке разведчица. Вновь напоминаю о своём непосредственном присутствии: - Кстати, Келфери в курсе того, что я предлагал тебе только что. Бывший легат разворачивается ко мне всем корпусом. Дымка, покрывающая ауру, слегка бледнеет, а руки сами собой размыкаются. - Я повторюсь, что сперва мне нужно узнать подробности. Про тебя и то, во что я на самом деле ввязываюсь. Я обязана тебя жизнью, но не имею морального права учить вас, как лучше убивать солдат Южного нома. - Зато я могу про него рассказать, - тут же поднимает лапку Келфери. - Всё, что узнала в обоих лагерях. Она снимает покрытый потёками и брызгами грязи плащ, оставляет прямо у порога. Нижний край туники тоже весь испачкан, но с ним уже ничего не поделаешь. Времени почиститься у неё не было. Тяжёлую заплечную сумку какой-то невообразимой формы она отставляет тоже. И когда слои безразмерной одежды оказываются сняты, я понимаю, что впервые вижу настолько крохотную барсучиху. Свернётся калачиком – и вовсе не заметишь в кустах. Вот уж действительно, профессия ей подходит как нельзя кстати. - Не думаю, что хэми Дею стоит присутствовать при нашем разговоре, - подмечает Комо. – Ведь говорить ты будешь про него. Ему будет неприятно, а у тебя будет соблазн смягчить выражения. - Но если он будет присутствовать, то сможет защищаться или уточнять, - Келфери занимает самый дальний от меня край стола, обхватывает одной чёрной ладонью другую, плотоядно косится на еду и воду, но продолжает: - Мне известны слухи, а также некоторые реальные факты и конкретные детали. У меня было время проверить их подлинность. Но у каждого факта существует множество толкований, как вы понимаете. И хорошее, и плохое. - Сколько лет ты узнаёшь самые тёмные стороны кахирских душ, и до сих пор не утратила доверчивости… - та со вздохом садится напротив. Я телекинезом подталкиваю блюда и кувшин ближе к ним. - Я слушаю своё чутьё, только и всего, - барсучиха цапает с блюда лепешку с орехами. Через миг набирается смелости и наполняет себе пиалу водой. - Не обижайся моей подозрительности, - обращается Комо ко мне. – Ты в курсе трагической истории моей семьи, поэтому я боюсь заключить сомнительный союз, ввязаться в то, о чём пожалею, и в итоге остаться козлом отпущения. - Логично и закономерно. Обсуждайте, что и как угодно... – С выражением абсолютного душевного спокойствия предлагаю я. - Это всего лишь слухи. Если они окажутся погаными, сердиться мне смысла нет. Я и так знаю, что у меня плохая репутация. Интересно, насколько со слов посторонних кахири она хуже, чем я предполагаю. Всё отражается в чужих разумах, как в кривом зеркале. Знание о том, что говорят за спиной – залог безопасности. Можно догадаться, кто твои враги и что они задумали, насколько сильно они тебя ненавидят и, следовательно, в каком шаге от решительных действий находятся. Начинать бояться за свою жизнь или только печалиться за доброе имя? - Может, тебе сперва поесть нормально? – предлагает Комо, но к этому времени Келфери успевает проглотить половину лепешки, пару крупных ягод вместе с косточками и не подавиться, а также выпить пиалу до дна и налить новую. - Нет, - заверяет она, привыкшая всегда обедать на ходу или впопыхах. - Все в порядке. - Мне достается испытующий взгляд черных глаз: - Не обессудьте… Ее вёндхо споро и весьма ощутимо меняется, вместе с рисунком и характером биотоков вокруг тела. Разведчица переходит в совсем иное состояние, в другой режим. Она отчитывается перед своим командиром, как в былые времена - на нестабильных территориях, кишащих гайварисками, прыгающими по снегу, и удуг-улами, затаившимися в лесах и пригорках, логах и лежбищах. Те времена, когда наёмные отряды столиц несли круглосуточный и сезонный надзор над вверенной местностью, навсегда в её мехе, костях и мышцах. И если малютка Келфери может незамеченной вынюхать берлогу удуг-улов, то она может вынюхать и меня. - Его зовут Деймос Налла-пама. Прозвища - Чёрная гиена и обезличенное Бала Ахадга. У него нет родственников, поэтому невозможно проверить, выдуманная ли племенная принадлежность или нет. Скорее всего, выдуманная. Сейчас он является декурионом специального отряда, прикреплённого к Ар-Асеже, но дуумвир имеет право отдавать им приказы по праву главнокомандующего, если понадобиться. Этот отряд следит за выполнением военных соглашений солдатами обеих сторон и имеет право осуществлять военно-полевые суды. Комо хмыкает: - Как занятно. Если командиры Тройственного союза занимаются подобной чушью, то удивительно, что мы ещё не победили. - Танкред не препятствует этой деятельности, которая не способствует поднятию веселья в армии по очень простой причине. Истинная цель отряда – подготовить к настоящим боевым действиям двух проблемных, но талантливых сайник, непосредственным акил-хокаси которых является Налла-пама. Приучить их к убийству, сражению, крови и жестокости, привить отношение к войне как к делу правомерному и справедливому. Остальной состав отряда – мутные личности, выходцы или наблюдатели из Ар-Асежской мафии и приятели Деймоса по учебе в хамру. Обычный, впрочем, состав. Только женщин чересчур много. Почти половина. Так не принято, это многим не нравится и служит поводом для насмешек. - Ты говоришь, у него нет родственников, - рассуждает та. - Значит, не было и денег на учебу. Как его назначили? Сам карро, я так понимаю, принял решение по отряду и следит за его успехами. Двое сайник на дороге не валяются. - Это самая интересная часть истории. Я слышала много вариаций от разных кахири, но общие элементы позволили составить определенную картину. Вы же знаете тот далекий старый монастырь Кровостока на восточном берегу? Весьма специфичная община, живут вдали от поселений, весьма закрыто. С ними рядом бухта контрабандистов. Считается, что именно они продали тогдашнему настоятелю мальчика-телепата для личных утех. А чтобы не возникло подозрений и были основания для его пребывания в монастыре, тот делает его послушником Аохиджи, естественно, не взяв ни с кого за обучение. Когда старик умирает от болезни, следующий настоятель избавляется от мальчика. Что удивительно, дав при этом ему сан полноценного служителя Великого выдра… Который в последующем так и не смогли оспорить. Примечательно, не правда ли? Примерно в то же время столиц достигают слухи об убийстве махуты у самых стен монастыря, якобы одним из молодых послушников. Слухи очень упорные. Эта информация имеет подтверждение тем, что спустя полгода епархия выпускает свежий подробный отчет о вскрытии и исследовании внутренних функций махуты, с иллюстрациями. Имени автора там не стоит, а способа убийства и охоты не описано. По причине… если они напишут способ, это определённо укажет на убийцу зверя. Следующее место, где обнаруживается след Налла-памы – это частная хамру Эдельвейс в Ар-Асеже, куда он попадает, вновь не заплатив за обучение ни седи. Считается, что проник он туда тем же способом, что и в Кровосток, на сей раз через ректора, который являлся одним из старых боевых товарищей почившего настоятеля. Также слухи утверждают, что именно в этот период он связался с мафией, чтобы раздобыть денег, учувствовал в их разборках, помогал во всяком нелегальном сбыте, будь то рабы или наркотики, осуществлял пытки на вёндхо несговорчивых и нелояльных к мафии кахири. Это объясняет его сомнительные знакомства и невидимые связи в этом городе. А также… склонность к манипуляциям с тканью разумов. И, очевидно, именно в Эдельвейсе на него обращает внимание карро. У всех дуумвиров есть привычка растить себе кадры, вот он и заметил, что Налла-пама хорошо ладит с неуправляемым сайникой той хамру и помогает ему обучаться, причём весьма успешно. Карро переводит их обоих, вместе с другими талантливыми учениками, в хамру Мантикора, что в Дитхизине. Там всё проходит, как и в прошлой – бесконечные драки и конфликты со сверстниками и с теми, кто старше, в том числе с преподавателями. Несмотря на это, он, наверное, доучился бы. Но потом был тот инцидент на станции адаптации. Помните? Старались замять, но все равно кое-что выплыло. Первым делом - взрыв, от которого погорел трущобный свалочный район Нью-Исина, а следом – нападение на станцию группы вооруженных людей. Молва утверждает, что эта атака была отбита силами обычных студентов, которые в данный момент были там на практике. Ни причина нападения, ни политические последствия, ни последствия физические не известны. Известно лишь то, что в этот момент Налла-пама находился там и, видимо, в процессе сражения, спасая свою жизнь, получил серьёзные травмы. Одной из них была почти полная срезка ментальных щупов со свода вёндхо. Это случается, если шем использует сенсоры вне пределов своего тела. Когда он вернулся на Вахраву, то чудом остался жив, но из хамру его исключили за профнепригодность. Они посчитали, что талслу не заживут, а если и заживут, то далеко не в нужной степени для того, чтоб называться боевым шемом. Как один из вариантов произошедшего: говорят, что Налла-пама просто на это раз не согласился ложиться под ректора Мантикоры, вот и результат. И наш герой бы так и канул в лету, растворился в прочем ворье и бандитах, околачивающихся на улицах, но Танкред не дал ему исчезнуть и предложил работу. Создание серии машин «Дочери Эггерта», а также продолжение обучения уже - опа! - двух проблемных сайник. Но не за просто так. Очевидно, что желающих занять это тёплое место было достаточно. И выражение «акил хокаси» для них было пустым звуком. Поэтому для упрочнения положения хэми согласился быть любовником Танкреда. Что примечательно, он - единственный мужского пола среди всех его любовниц… Когда создавалась машина для починки разума, было проведено много экспериментов над живыми кахири. Не только над больными психически, но и над здоровыми. Рассказывают, их погибла не одна сотня, прежде чем удалось наладить процесс и вылечить кого-нибудь. А в процессе создания Налла-пама употреблял немереное количество различных наркотических веществ и стимуляторов. В любом случае, по его чертежам и подробной технологической схеме специалисты сейчас строят новые машины, и они работают. Как вы знаете, после смерти Зейде Деда и неудачи с выбором нового правителя началась междоусобица. Как раз в это время Ар-Асежскими властями был сформирован карательный отряд Наксатра. Его примерно одинаково недолюбливают обе стороны конфликта за строгое следование букве военных соглашений, без каких-либо исключений. Никому не нравится, когда на его шкуре натаскивают привилегированных сайник, а защититься от них нет практически никаких шансов. Только если они вдруг ошибутся, но это бывает редко. - Твою мать! – тихо, но с чувством подытоживает бывший легат. Какая же эмоция конкретно скрывается за этим восклицание, я определить не могу. Келфери ждёт, что она скажет ещё что-то, но та молчит. Тогда разведчица продолжает: - Как вы заметили, в этой истории много странностей и неувязок. Например, если у хэми Деймоса хватило таланта и мозгов построить образец огромной сложной машины, которую я тут наблюдаю, а также урезонить двух бракованных сайник, то почему места ему приходилось получать через постель? Обе хамру подтвердили его статус старшего монаха, но почему и это тогда по идее досталось через постель? Зачем ему спать с Танкредом, за какие услуги, если он и так выполняет для него сложную и серьёзную работу, а не просто сидит для красоты и получает дивиденды? И последнее – извините за откровенность, но он крайне мало походит на роковую красотку, имеющую возможность голубыми глазками пробивать себе дорогу в безбедную жизнь. Если это было бы так, то зачем ему вообще работать и воевать? Зачем тому, кто любит пытать и убивать, создавать аппарат, предназначенный сугубо для лечения критических искажений и повреждений разума? И почему кахири, самой природой предназначенного для создания технологически сложных и уникальных вещей, посылают на опасные территории, где его могут убить? Чей-то злой умысел, попытка убрать с дороги или обычная глупость отдающих приказы? Что касается отряда, то Наксатра на каждую казнь или очередное отсечение ушей составляет протокол суда с перечислением преступлений индивида и мерами примененных наказаний, и пересылает в Ар-Асеже, демонстрируя тем, что они лишь следят за соблюдением соглашений, подписанных сторонами. Даже составляется перечень захваченного небогатого имущества. О репутации тех, кто в отряде, и об их судьбе после роспуска никто не заботится. Впрочем, остальных имен я не знаю, есть только прозвища, которые они ввели для безопасности. Общеизвестно имя лишь их декуриона Налла-памы, чёрной гиены на слепой тарке. Комо задумчивым кивком подтверждает, что, в общем, согласна с размышлениями товарки. Я слежу за их реакциями с любопытством. В мою сторону они тактично не смотрят. В образовавшейся паузе рассказчица с удовольствием и грацией удава проглатывает кусок мягкого сыра. Когда задумчивое выражение ирбиса снова сменяется на внимательное, она приступает к отчёту. - Относительно личности… и ее надежности… то тоже ничего хорошего не говорят. Утверждают такого вот характера вещи… Что он занял хорошенькое место, беспринципно используя хитрость, интриги и собственное тело. Ему наплевать на честь и достоинство, и что ему даже нравится торговать собой, якобы как и прочим куртизанкам. Но, чувствуя эту потерю чести, он её компенсирует, воображая себя великим и справедливым судьёй, вершащим судьбы грешников. Он уверен, что святой и что имеет полное право судить чужие поступки. Непомерно задирает нос, считая себя выше и лучше остальных, презирает окружающих, не терпит оскорблений и практически всегда бросается в ответ или пробует отомстить иначе. А на самом деле он ничего из себя не представляет, занимается грязным делом, однако ведёт себя провокационно и высокомерно, будто какой-то родовитый вельможа или прославленный мудрец. Что всё его изобретение – это всего лишь собрание, унификация предыдущих изобретений, опытов и набросков. Фактически – присвоение чужих открытий, выпуск их под своим именем только потому, что сложил их в единое целое, почти ничего не добавив. Но всё равно тщеславие кружит ему голову, и он забывает, что в любую секунду может полететь отсюда, как только разонравится Танкреду, то есть когда у того появится более молодая и более пробивная шлюха. Последнее слово опрошенные повторяли чаще всего. Воцаряется непродолжительная тишина. - Понятно. Это всё правда? – осведомляется Комо. - Или это просто завистливые слухи? Каково твоё мнение? Ты ведь умеешь отделять одно от второго. - Это вы общались с ним целый месяц, моя госпожа, - ласково улыбается Келфери, а глаза её умны, хитры и холодны, как весенние искрящиеся льдинки. - Он действительно такой? Я отчётливо ощущаю всеми сенсорами, что сейчас начнётся перекрёстный допрос свидетеля. - Что за ситуация с махутой? – резко оборачивается Комо на меня. - Я убил его. - Почему администрация Мантикоры соврала, что твои талслу не заживут и исключила? - Они меня ненавидели и думали, что карро тоже на меня уже наплевать. - Почему? - А ты как думаешь? Зависть. Конечно же, зависть. Им надо было срезать меня до того, как я набрался сил и умений. Комо на секунду опускает глаза вниз, но потом бросает с новыми силами: - Ты правда со всеми перечисленными кахири спал? - Нет. Только с Танкредом... Он красивый, когда человек. Тут разумнее задать вопрос «а как он-то с тобой спал?!» И, в лучших традициях жанра, я единственный начинаю смеяться над собственной нелепой шуткой. Смех у меня, конечно, так себе. - О, помилуй Вахрава! – не скрывая своих чувств, всплёскивает руками ирбис, возмущённо вскакивая, отворачиваясь и делая пару шагов. - Вы не задали самый занятный вопрос, - вклинивается теперь уже полностью улыбающаяся Келфери. – Сколько ему при этом лет. - Ну, относительно молодой, - отрывисто бросает она. - Я не задумывалась над этим. Из-за магии кто только нынче как не выглядит… - В начале этого Сборыня шестнадцать. Я фыркаю снова. Келфери начинает неудержимо хихикать и мелко трястись. Комо медленно поворачивается. Выражение её лица непередаваемо. Ради этого поставленного в тупик, шокированного взгляда, в котором отвращение и досада мешались с изумлённым восхищением, стоило вытерпеть все наветы глупых языков. - Да вы двое сговорились! – словно её озарило по меньшей мере божественное откровение о неприглядных тайнах, приподнимает она брови высоко-высоко. Собственно, на это мы ничего возражать и не собирались. Ирбис резко выдыхает для успокоения, берёт над собой контроль и произносит сурово, игнорируя улыбки. - Спрошу главное. Зачем ты воюешь в Наксатре и выполняешь эти абсурдные приказы? То, что тебе всё равно, на какой стороне воюет виновный таш, я уже поняла. Ладно, можно и перестать лыбиться. - Я просто не люблю, когда горят деревни. А потом в этих выжженных, пустынных местах рождаются махуты. Суды - не самое плохое дело из всех, чтобы обеспечить подопечным хорошее будущее. Контракт Наксатры заканчивается с наступлением холодов, я получаю, что хочу, и больше к войне не возвращаюсь. - Разве за создание этих машин тебе не причитается достаточно? – удивляется бывший легат. Я отрицательно качаю головой. - Опыт нельзя купить. Многие погибают, пытаясь получить его в неподходящих условиях. Надеюсь, неуверенности в моём голосе она не замечает. А чтоб совсем смешать возможные двоякие впечатления, подтаскиваю графин и делаю вид, что чрезвычайно заинтересован его содержимым по причине сухости в горле. Они молча смотрят на меня пару минут. Комо – пристально, будто впервые. Келфери – вроде бы доброжелательно, но абсолютно непроницаемо: не определить, то ли убить хочет, то ли подарить банку печенья. Наверное, вид у меня при наливании воды не угрожающий, не бандитский и совершенно не блядский, иначе последующие действия Комо объяснению не поддаются. Она оборачивается на Келфери и решительно произносит: - Ты пойдешь со мной, если я позову? Вспыхнув от неожиданности, она отвечает неразборчиво, частично сбившись на родной язык, и почти неразличимо для уха с моего места. Я читаю по её вёндхо. - Я… пойду с тобой. - Слышишь, хэми Налла-пама? – лёгкая улыбка трогает губы Комо. Лихой вопрос адресован мне, но глядит она лишь в смущённое и радостное лицо подруги. - Я соглашусь на твое предложение, если и для неё будет место в отряде. Слышу, слышу. Кое-кто, наконец, обращается на «ты». - Что ж, схожу отправлю уведомление в Ар-Асеже об изменении в составе... – деловито бросаю, вставая и потягиваясь. – Вернусь примерно через сорок минут, и со мной вы выйдете в город. Когда приведете себя в порядок и будете готовы, познакомлю с остальной Наксатрой. Поверьте, выделяться вы совершенно не будете. Есть предпочтения по именам, которые я впишу в ведомости?...