Ведь нет защитников тебе

*** Высокогорья западного нома, южные склоны. Имхе прав. Если у Дея и есть истерика, то он её удачно подавляет, следуя своему обещанию не орать на него. Всё равно в таком состоянии и положении сублимировать не во что. Хуже, во что она потом превратиться, перегорев и оборвавшись, как сухая нитка. И Имхе должен признаться, что довольно редко видел Дея таким — просто печальным и даже не дёрганным. Обычно вся его грусть рука об руку шла с гневом, с обидой — и он мог её выместить, собственно, на причине этой грусти. В любом случае, сделать с этим что-нибудь. Теперь же — нет. Имхе не виноват. Откажись он от чего-нибудь, от любого шага, и Дей был бы мёртв. А он сам, перекрученный от горя, не знал бы, что делать с телом. Он не смог бы сжечь его, не смог бы закопать или оставить так, на съедение диким животным. Хотя иногда ему кажется, что оно просто растворилось бы в воздухе, распавшись на чёрную звёздную пыль и золотую пыльцу. — Нам надо идти. Мы не можем больше тратить время на ожидание, — одним прекрасным утром (ровно вторым по счёту) Дей возвращается с вымытой посудой от реки и начинает упаковывать разбросанные по полянке вещи в рюкзаки. Имхе подавляет отчаянное желание пройтись по этому определению. Ожидание! Как же. Это самое, Вахрава прости, обычное, логичное, необходимое выздоровление. Дей чудом не погиб. А так же, судя по его словам, чудом не погиб сам Имхе. Уходить прямо сейчас? Он сидит на погибшей траве, выпитой досуха, а Дей в основном с помощью телекинеза заворачивает в отрезы ткани остатки вяленой рыбы и сушёного мяса. Да, его самого буквально тошнит от этой мелкой, мерзкой, холодной реки, змеящейся по ущелью, от пригорка с полумёртвыми деревьями, от вертикальных, пыльных, серых берегов ущелья, от сотни тягостных, болезненных воспоминаний, которые вызывает всё это в нём. Неизбежно, тревожно и тяжко. И не просто воспоминания, которые возникают в голове нормального кахири при взгляде на очередной скучный ракурс с безликой каменной природой. Нет. Имхе ощущает воспоминание, заключённое, отпечатанное, впитанное, нестираемое — в каждом предмете, камне, тропе, следе, в их выстиранных плащах, в своём мече, в каждом ветерке и запахе. У него от нервов чешется чешуя, как при крапивнице, но он держит когти при себе. Он больше не желает этого всего видеть, оно давит, как яд. Он не может бросить личные необходимые вещи, но возможно оставить позади эту отвратительную, гибельную для него местность, точно вонючую камеру в Шелис. Он рад, что Дею нечего вспоминать. Он рад, что Дей, выждав какое-то время, снова начнёт злиться и материться на всё, что попадётся. Сейчас ему главное найти на что отвлечься и куда сублимировать. Но они одни на многие столбы, и вокруг лишь бесконечные горы, подъёмы, перевалы и плато Западного нома, пропитанные первыми туманно-влажными поползновениями осени. Будто призрачными пальцами, поднимающимися из-за горизонта по утру. То, что Дей практически ничего не держит в себе, используя все возможные спускные клапаны психики, позволяет ему держаться на тонкой грани относительно функциональной нормальности. А что поможет Имхе? Какая тактика? Гнев — это универсальное средство? — Это уже не играет особой роли, — произносит Рокконоари, с двойственными чувствами наблюдая за манипуляциями гиены, не в силах заставить себя присоединиться к сборам. — Вряд ли мы найдём их следы спустя столько времени. Он намекает, что ещё пара дней покоя физически необходима, потому что в текущем состоянии любая опасность, попавшаяся в пути, станет непреодолимой для шема. Он вряд ли сможет убежать или защищаться. Имхе в курсе, что он сам сейчас довольно бесполезен из-за этих его повреждённых душ, которые вгоняют Дея в состояние тихой тоски каждый раз, когда он бросает на него тот самый пристальный взгляд. Он знает наверняка, что шему приходится проверить его мысли, чтобы понять настоящие намерения, за которыми вовсе нет ничего похожего на попытку бросить Хора и Кая в неизвестности. Абсолютно ясно — не попади эти двое в беду, Дей бы чуял, что они живы. Будь они мертвы — это было бы трагедией, но определённостью. А вот если они где-то посредине… это уже не походит ни на что, с чем раньше приходилось иметь дело. Горные бандиты не умеют помещать тела в искусственную кому или нечто похожее в полевых условиях. У Имхе есть предположения, частью своей основанные на сенсорных откровениях Дея, когда тот был в бреду. Он сказал, что Гретсен смотрит на них, что он уже знает. А значит, вполне может быть виновником пропажи спутников. Озвучивать это совершенно не хочется, это явно вилами на воде писано и больше похоже на больные фантазии с привкусом заимствованной паранойи. И, самое главное, ему не хочется пугать Дея, когда тот только оправился. Пусть уж лучше продолжает смотреть на него так, будто Имхе — побитый окровавленный щенок. — Дождя не было, — замечает шем, остановившись на секунду и смерив его внимательным взглядом. — Что-то должно сохранится. — Была мелкая морось однажды вечером и с утра разок. Ты не помнишь. Тот плотнее сжимает губы на этот комментарий, взгляд заостряется. Нельзя сказать, что именно огорчает его больше — прошедший дождь или собственная вынужденная неосведомлённость. Или время, которое он потерял из-за мантикора. Но кто мог предсказать такое? Ладно. Имхе точно знает, кто мог бы, и впивается в собственную ладонь когтями. — Меня больше интересует вопрос, как мы выберемся из этого каньона, — продолжает Рокконоари. — Тем более, прямиком к месту, где должны будем взять след. Ты не поднимешься сейчас вверх на эту давадью отвесную гору. Даже больше: я запрещаю тебе на неё карабкаться, игнорируя боль. Выражение лица Дея становится очень сложным. Конечно, в нём есть определённое неодобрение, но оно составляет не всю смесь. Прислушавшись к эмоциям, Имхе понимает, что прислушался зря. Раньше Рокконоари не приходилось заботиться о Дее, категорически запрещая ему что-то. В мире Девы-Смерти доброхотов тоже явно не наблюдалось. Получается, последний, с кем Дей взаимодействовал в мире живых — Гретсен. Позволивший гнить коже на его шее так, что от неё под ошейником ничего не осталось. Бросивший его мёртвое тело толпе. И хоть Имхе предполагает, что негус прилагал усилия, чтобы шем в его руках функционировал, как ему надо, и не сломался раньше времени… вряд ли его интересовали отговорки вроде «мне больно». Техобслуживание — это не забота. Кто последним до Гретсена успел позаботиться о нём, Рокконоари не знал. Скорее всего, Дей тоже не смог вспомнить навскидку, и идеальная память ему с этим вовсе не помогла. Поэтому, стерев чуть удивлённую растерянность, тот усмехается поставленному запрету. — Я слишком много вложил в то, чтобы заставить тебя выжить, — серьёзно добавляет кайлихири последний аргумент. — Местами ты здорово сопротивлялся. То, что Дей на этот раз ничего не возражает, можно принять за знак согласия. И, конечно, он переводит тему, зацепившись, словно крючком, за последнюю мысль. — Хочешь, я покажу тебе, во что превратились твои души? — задавая вопрос, он намеренно не смотрит на него, разглядывая лишь ландшафт внизу их крохотного плато. И язык нервно проходится по губам, словно он сам боится разглядывать души подробнее, чем мельком. — И чем это мне поможет? — Поможет более разумно относиться к будущей трате ресурсов. Повысит инстинкт самосохранения. Ведь теперь тебе тоже придётся соблюдать определённые правила, чтобы не потревожить ни одну из них. И не перенапрячь. Исходя из списка и длительности применённых заклинаний, я не могу понять, отчего ты ещё жив, а не умер от разрыва атма. Это буквально чудо. — Боги, заткнись, — досадливо кривится Имхе уже в который раз на эти упоминания. — У меня не было выбора. — Я бы предпочёл, чтобы в будущем ты делал выбор в свою пользу, — веско заканчивает шем, почти злобно ощерившись, но спустя мгновение бесследно стерев это со своего лица и из разума. Ему тут же становится крайне неуютно, и он нервно поводит плечами, зашнуровывая собранный вещмешок. И только тут Имхе становится понятно. Эмпат он или не эмпат — с Деем это редко имеет значение, ведь тот закрывается от него, как только может. Но кроме эмпатии у него есть логика. Был ли Имхе раньше слеп и слишком вымотан всей этой ситуацией? Или же это всё-таки что-то проскользнуло через непроницаемые щиты шема, и он учуял? Вот что в Дее. Ядовитая, тягостная вина — свежая, как кровоточащая рана. Бесполезно обвинять Рокконоари в том, что он сделал, но шем физически не может остановиться. Потому что больно. Это вовсе не та жертва, которую он способен и согласен принять. Всё это вызывает дикий протест, это был не его выбор. Он словно своими собственными руками покалечил его души, разорвал на лоскуты. Хотя, пожалуй, единственное, что он обещал сам себе — не причинять вреда детёнышу. Само его нахождение рядом с Имхе, как и талдычили все встречные — это прямая неотвратимая угроза. Смертельная угроза любому поблизости. Иммунитета не бывает. Выстави его одного в поле — и набегут чудовища. Имхе не имеет понятия, что такого сказать, чтобы разбить эти мысли и чувства. Ничего не скажешь, кроме того, что все предупреждения на счёт «Бала Ахадги» были верными. Тем не менее, он не намерен отступать и не имеет морального права на это. Теперь уже кажется, что на самом деле Бестла приставила Имхе к Дею, а не наоборот. — Твоя жизнь — нечто большее, чем твоя жизнь. — Твоя тоже, — огрызается Дей, разглядывая свои когти с таким видом, будто люто их ненавидит и собирается отгрызть к чертям собачьим. Этот разговор нужно прекращать. — Ладно, — резко выдыхает кайлихири, хлопая себя по бёдрам. — Покажи мне души. Что нужно делать, чтобы увидеть их в самом себе? Дей меняется мгновенно. В глазах загораются опасные смешинки, рот складывается в знакомую ухмылку, после которой обычно следует какая-нибудь хрень, отправляющая собеседника в психоморальный нокаут. — Как что? Конечно же, умереть! Имхе хочется посмотреть на него, как на дебила, но, к сожалению, в такие моменты Дей никогда не шутит. — Не хочу тебя пугать, но я способен остановить сердце любого существа, если он должным образом не защищён, — добавляет тот. — Пожалуй, это не самое страшное, что ты способен сделать с «незащищённым» существом. — Пожалуй, — покладисто соглашается шем. Впрочем, если рационально посмотреть с другой стороны, заявление не такое уж шокирующее. Любой, кто имеет ханджар или хотя бы нож, держит в своих руках жизнь любого незащищённого окружающего. — До какой степени это опасная процедура? — уточняет Имхе. — Ну… — тянет Дей, словно соизмеряет соотношения их обоюдных уровней опасности. — Скорее неприятная. Я контролирую процесс и могу прекратить его в любой момент. Думаю, он займёт меньше минуты или около того. За это время ты успеешь только запаниковать, но клетки мозга не повредишь. Тем более, ты явно насмотришься раньше. Вкратце: это как задержка дыхания и глубокий нырок. Смерть не похожа на нырок ни каким боком. — Можно немного поподробнее? — Я приостановлю на время твои безусловные рефлексы жизнеобеспечения. В частности, дыхание и сердцебиение, и прочую рефлекторную деятельность. Например, действие гладких мышц внутренних органов. Это в совокупности диагностируется любыми приборами как клиническая смерть. Только ты будешь при этом в сознании, с открытыми глазами. Шевелиться, конечно, я тебе не позволю, но наклоню голову так, чтобы ты всё разглядел. Остановка сердца может изрядно напугать твои инстинкты, особенно одновременно с начинающейся асфиксией. Волнение только ускоряет потребление кислорода из остановившейся крови, поэтому старайся держать себя в руках — И мне потребуется подышать как следует перед началом, до головокружения, чтобы насытить кровь кислородом. — Было бы неплохо. — Даже не верится. Ты просто остановишь мне сердце? — Это не самое большее, что ты мне позволял. Вероятно, Дей намекает на то, что происходило в казематах Костяного замка, но Имхе, к сожалению, вспоминает совсем другую ситуацию. Когда кое-кто, выглядящий, как Дей, но не обладающий его памятью, оседлал его бёдра с совершенно определённым не невинными намерениями. Он рад, что тогда ничего серьёзного не случилось, иначе бы сегодняшний Дей раскусил бы Имхе в два счёта. Такие мысли замаскировать невозможно, они бы просочились, как струи воды из треснувшей плотины и снесли всё на своём пути. — Ты готов начать прямо сейчас? — уточняет Дей, тактично дав ему время на размышление. — Забыл спросить, это больно? — Нет. — Хорошо. Начинаем. Рокконоари ложится на расстеленный плащ, под голову ему подпихивают второй, чтоб немного изогнуть шею. — Дыши часто и глубоко. Когда кровь достаточно насытится, я дам сигнал и всё остановлю. Имхе дышит. Парящее головокружение подкатывает быстрее, чем хотелось бы. Дей сидит рядом с ним, склонившись и спокойно наблюдая. — Подходящий момент, — произносит он и кладёт ладонь над его сердцем, одаривая Имхе вопросительным взглядом. Тот едва заметно кивает, глубоко вдыхает и задерживает дыхание. Следующего стука сердца он не чувствует. Как не чувствует и того, что ему надо напрягать мышцы ребер и диафрагмы, чтобы удержать лёгкие в максимально расправленном состоянии. К его замершему телу устремляются мелкие талслу, и он их видит. Они невесомо прикасаются к чему-то в нём, исчезая под поверхностью. Тёмная зелень, хаотичными пятнами проступившая поверх его чешуи, вовсе не результат потемнения в глазах. Проявляясь всё сильнее и гуще, она нечетко и неполно заполняет контуры его тела. Как масло, пролитое на воду, формируется в различные фигуры и расходится на пятна снова. Зелень эта — рябая, бахромистая, имеющая несколько оттенков. — Это кйонда, — уведомляет Дей, рассматривая её. — В ней сквозные дыры. Она обглодана по краям и не полностью заполняет тело. Это должно было завершиться отказом каких-либо внутренних органов, но этого почему-то пока не произошло. «Ну, ты же как-то живёшь без кйонды?» — мысленно замечает Имхе. Шему некогда отвечать. Талслу совершают сложное волнообразное движение, касаются его груди, забираются внутрь, с ощутимым усилием вытаскивая наружу атма. Розовое, алое, красное, в переливах оранжевых перьев — плотный тяжелый лепесток размером примерно с его торс. Две такие же алые ножки от атма (толщиной не менее толщины запястья) уходят в плечи Имхе, просачиваясь через область ключиц. Он чувствует сильное противоестественное натяжение одновременно с тем, что ему нечем дышать. Он задыхается. — Нормальная атма — солнечно-жёлтая, Имхе. И сияет, — с огромным трудом, тише обычного выговаривает Дей. Только потому, что обязан теперь сказать вслух. — А эта обгорела почти до костей… Крохотные чёрные язвы, их вижу только я. Она больше не должна была накапливать шайе и мочь хранить её, разрываясь от дикой боли. Большие объёмы из неё будут просто-напросто вытекать с очень специфическими, мучительными ощущениями. Но в твоей атма что-то ещё есть, точно лужи на дне обмелевшего озера. Дей печально кладёт руку на его грудь и запускает сердце вместе с дыханием. Души исчезают из поля зрения. Роконоари втягивает воздух с ужаснейшим звуком, резко садится и обхватывает себя руками, чтобы отрегулировать почти болезненные биения, никак не могущие подобрать нужный ритм. После пары минут сбивчивой тахикардии, всё приходит в норму. Всё это время Дей задумчиво сидит на прежнем месте, безрадостно и слегка сожалеюще глядя на него. Конечно, снова намеренно закрылся от его эмпатии, прямо до глухоты. Сложно представить, как на самом деле внутри ему жгуче, невыносимо, убийственно жаль, до невероятной самоуничтожительной ненависти к себе. Но Имхе отличается примерным воображением, чтобы всё же представить. — А души… вообще заживают? — он не задавал этот вопрос прежде. Он очень боится услышать ответ. — Я видел много травм атмы и кйонды на своём веку. Во время военных столкновений это случается, — издалека начинает Дей, и это очень плохой признак. Нет ничего лучше его отрывистых конкретных ответов. — Лечить я умею только вёндхо. Я никогда не наблюдал пациентов с такими повреждениями, как у тебя. Но кое-что я знаю, и у меня есть некоторые предположения. — Какие же? — Возможно, подойдёт аккуратная противоположность причинённому воздействию. Но с таким же успехом я могу жестоко ошибаться и сделать всё только хуже. Кто знает, обладают ли они ремиссионными и регенерационными свойствами при таких типах повреждений? В любом случае, тебе нельзя драться с использованием кйонды и колдовать. — То есть вообще? — Эти дни ты спокойно обходился без заклинаний. И хоть моё тело больше похоже на пробитый бурдюк с водой, талслу находятся во вполне удовлетворительном состоянии. Их будет достаточно для нашей защиты. Как только мы доберёмся до какой-нибудь из прибрежных столиц на запад отсюда, я найду подходящего специалиста для твоих ран. Военных саев-хирургов после войны очень много. — У нас не осталось денег. Они почти все были у Кая. — Мы продадим шипы мантикора, — как само собой разумеющееся произносит Дей. — Я собрал все, которые смог найти ниже по течению. И даже упаковал. *** — Но против того, что я понесу твои вещи, ты возражать не будешь? Дей бросает на него сумрачный и недовольный взгляд. Естественно, притворный. И если уж в нем есть недовольство, то только по поводу того, что он остался без туники, прежде пошедшей на повязки, и вынужден был завернуться в один лишь выцветший плащ. Имхе кое-как размещает на спине все их клинки и оба вещмешка. Получается довольно внушительно, но он не дал бы Дею пронести ни одного лишнего грамма. — Каков план, с учётом моей заботы о твоей сохранности? — осведомляется он, прикидывая, как будет скакать по камням и как в конце дня у него натрёт ремешками везде, где можно. — Мы пойдём вдоль течения реки. Возможно, где-то берега становятся ниже и менее отвесными. В достаточно степени, чтобы ты разрешил мне втянуть нас обоих наверх. Потом мы двинемся в обратном направлении, пытаясь обнаружить следы Хеджу и Кая. Мы не продвинемся в расследовании прочих насущных вопросов ни на волосок, пока я не найду их или не буду убеждён в их сохранности. «Или смерти», — мысленно добавляет Имхе. *** Всё залито потоками застывшей лавы. Чёрная пористая структура погребла под собой полоску леса, прежде покрывавшую широкий серпантин горы. Покосившиеся и обгоревшие стволы уже погибли, и зеленые листья, чудом сохранившиеся после Плавки на их верхушках, засохли и обсыпались. Обратным путём идти не имеет смысла — о каких следах при таком положении дел может идти речь? — А они не могут быть там, под… — на секунду Имхе сомневается, но отбрасывает эту идею ещё до того, как Дей отрицательно мотает головой. Без поля алэр-тау его грива больше походит на мочалку, особенно после подъёма и дня пути. Отчего-то Имхе не чувствует себя обманутым. Но не получается понять, почему невозможно пробиться сквозь очевидные телепатические иллюзии, если знаешь об их наличии и характере. Спрашивать об этом у Дея он не намерен. Внезапно без единого слова шем опускается прямо животом на чёрную корку лавы, подогнув под себя лапы, нахохлившись, но не опустив головы. — Только собирался предложить тебе отдохнуть, — молвит Роконоари. — Было непросто взобраться сюда. — Да, — бросает шем, и глаза его тут же затуманиваются чем-то средним между вычислениями вероятностей будущих шагов и полусном-полумедитацией. До заката не менее двух часов. Нет смысла идти дальше после отдыха. Имхе оглядывает не самую удобную местность, и, кривясь от натёртостей на чешуе, сгружает сумки с плеч. *** Он просыпается посреди тусклой, чёрной ночи от влаги, барабанящей малюсенькими частыми капельками по макушке, затылку, спине. Вздрагивает от озноба, оглядывая участок голого серпантина. Дождь едва слышно шелестит в порах породы, скатываясь по склону, подтекая под плащ, на котором они лежат вдвоём. Он не может… Точнее, ему нельзя создавать ни одно из привычных бытовых заклинаний, которые всегда справлялись с подобными проблемами. Рядом шевелится Дей. — Довольно холодно… — шепчет Имхе, вздрагивая. В любом случае, поблизости нет ничего, что подходит под определение «укрытие от дождя». — Не уверен, подчинится ли мне эта вода. Я попробую сделать непроницаемый водяной купол, — тихо решает Дей. — Если для этого потребуется твоя кровь, я отказываюсь. — Нет, — едва заметно дёргает в улыбке уголок губ, и Имхе скорее ощущает это эмпатией, чем видит. — Она не нужна. Дей замирает на минуту, припоминая нужные комбинации молитв, а потом начинает бормотать их, закрыв глаза. Спустя какое-то время капли перестают долбить по темечку. Рокконоари поднимает взгляд, но не видит в темноте созданной границы. Под плащом становится если не откровенно мокро, то хотя бы терпимо сыро. Увы, высушиться полностью сейчас невозможно. — Для поддержания купола тебе нельзя спать? — запоздало уточняет ящер. — Не обязательно. Я могу подремать, особая концентрация не требуется. Я спал вполне достаточно. Да и дождь не будет идти вечно. — Лайеллины кости, мы едва выживаем, — в сердцах ворчит он. — Не преувеличивай. Ещё наколдуешься. *** Они находят место, где лава заканчивается и переходит в каменистый, наклонный высокогорный луг. Отсюда уже можно начинать нормальные поиски. Только как? Все запахи уже рассеялись и были смыты дождями, а все примятые травинки выпрямились. — Скажи мне честно, как ты собирался их выслеживать? — подаёт голос Имхе, наблюдая, как Дей мерит пространство изучающими взглядами, очевидно и естественно не дающими никаких зацепок. — По наитию. — Мы оба знаем только один реально действенный способ для этого. Дей вроде и не шелохнулся, но теперь во всей его фигуре, положении плеч, ушей и головы, содержится упрямое нежелание использовать их единственную возможность. — В этом не принимают участие мои души, верно? — продолжает наступать Рокконоари. — Только вёндхо, а он сейчас стабилен. Ты будешь меня контролировать и видеть всю поступающую информацию. Здесь дикие места, нет ничего постороннего, способного… «засосать». Решение даётся ему нелегко. — Проблема в том, что ситуацию должен контролировать не я, а ты, — он низко опускает голову, якобы рассматривая что-то между подсвеченных ярким солнце травинок. — У тебя хоть один раз прежде получалось подобное? Ты сможешь впадать в эмпатический транс и выходить из него самостоятельно только если в тебе самом будет якорь, удерживающий тебя в реальности и самом себе. Якорь, от которого ты не сможешь избавиться, даже шагнув в небытие. Нечто настолько сильное, и при этом ни в коем случае не внешнее. То есть, это не могу быть я. — Можешь. Просто это будет менее надёжно, чем настоящий прочный якорь. Я прав? Имхе не так-то просто подловить. Дей коротко вздыхает и не отвечает, мысленно махнув рукой на попытки переубедить. Перестаёт разглядывать насекомых в траве, идёт по трепещущему от сырого ветра лугу, и его невидимые пока талслу проходятся волнами по кончикам трав и соцветий, видимо, пробуя обнаружить любые осколки информации. Оборачивается на усевшегося Имхе, которого вес клинков снова прибил к земле. Взгляд шема внезапно слишком проницателен, серьёзен и искренен, словно сказанное будет чересчур важно, чтобы он использовал какие-либо маски: — Когда я смотрю на тебя сейчас, то чувствую, что нечто в тебе кардинально изменилось. Я не знаю ни причин, ни каких-либо особых следствий из этого. Это едва уловимо. Но что-то по-другому, будто там, где всегда был воздух, выросла стена. Словно обряд совершеннолетия свершился не тогда в горной деревне несколько недель назад, а недавно, в необозначенный момент этих невыносимых дней. Рокконоари внешне не подаёт виду, а сердце его гулко забухало в горле. Плохо, что Дей заметил. Хорошо, что не может отыскать корней этих изменений. Он не станет копаться в его голове. — Что ты этим хочешь сказать? — бросает он пробный камень. Но Дей флегматично пожимает плечами и отворачивается, глядит уже не на отцветающую траву, а на очертания гор впереди, что заслоняют одна другую и мешают правильно воспринять расстояние и высоту. Разноцветные, заросшие лесами и туманами. Здесь бы летать, а не ходить. Имхе ужасно хочется сказать что-нибудь аналогичное в ответ. Откровение за откровение. — Дей, а я… удивлён, что ты вполне в себе. После всего. Это было запредельно тяжело. Мантикор полностью положил твою нервную систему и заставил тебя обновить её физически. Принудительно. — А разве от этого она не должна была стать здоровее? — возражает Дей, усмехаясь, пусть в этом нет и тени улыбки или веселья на уровне эмоций. — Должен уточнить, чтобы ты так не пугался, пребывая в заблуждении. Обновились не все клетки, а лишь некоторая не очень большая их часть. Предсказать этого на берегу я не мог, поэтому зарезервировал всю систему и скопировал всё структуры. Если исходить из этого, то на самом деле шему повезло выбраться из этой передряги с гораздо меньшими потерями, чем ему. Дей ведь просто не помнил, через что пришлось пройти. Как он метался и кричал о том, что Гретсен вот-вот придёт и заберёт его к себе обратно. О том, что он никогда не сможет сбежать и хоть как-то контролировать происходящее. По доброй воле Имхе не стал бы ему такое сообщать. А сам Дей и не требовал, на этот раз предпочитая избавить себя от лишнего эмоционального груза. Никто не имел права его за это винить. Мантикор просочился сквозь эмпатические пальцы. Огромный, страшный — прошёл, как змея сквозь дырявый мешок. Может, на этот раз всё же стоит как следует поработать? — Подходящее место, чтобы начать? — осведомляется кайлихири, и, не дожидаясь ответа, без предупреждения сосредотачивается на тысяче тысяч мелких жизней — медленно растущих трав, насекомых в воздухе и почве. Отбрасывает из поля внимания насекомых, оставляя лишь зелёное, лучистое, поглощающее, прохладное, впитывающее. Он не закрывает глаза, но видит теперь лишь эту перетекающую светлую зелень и припекающее осеннее солнце. Он спускается вниз, в темноту предыдущей ночи, ощущая неприятную холодность капель и ожидание скорых заморозков, спрятанное в памяти развитых корней. Растения сообщают ему, что, судя по солярному циклу, влажности и температуре, осталось всего два дня до первой корки инея с туманного утра. Он спрашивает у листьев о том, кто проходил здесь, когда был жар и Плавка. Много. Очень много существ. Вот с такой скоростью. Куда? Все туда. Сосредоточиться ещё сильнее и глубже он опасается, хотя ему очень хочется попробовать разложить на составляющее все отпечатки ног и отзвуки от них, прозвучавшие в почве. Он уверен, что обязательно вычленил бы в них бег Кайроса и Хеджу. Но в этом не было необходимости, он и так убедился в правильности пути. След пойман. Надо идти по нему. И снова спрашивать в местах предполагаемых развилок или… если он, настороженный, почувствует какую-то необычную активность. Погружение, по его собственным ощущениям, быстрое и поверхностное, и ему не нужно прикладывать особых усилий, чтобы вернуться в реальность, потому что себя как такового он в процессе не терял. Это было не сложнее, чем пробовать прочитать, какие эмоции испытывает в данный момент Дей (и какие тот позволяет ему увидеть). Когда он открывает глаза, то сперва удивляется, что перед его носом возникает не луг, а ткань плаща, сквозь которую чуть просвечивает далёкое солнце. Он сбрасывает одежду с головы. Дей валяется на расстоянии прыжка и явно невыразимо скучает, но крепится, грызя травинки и методично уничтожая общипыванием растения вокруг. — Зачем ты?.. — хмурится дракон, сжимая в руке плащ. Это плохо походит на дурную шутку. Он не статуя, чтоб его накрывали, как покрывалом. — Чтобы ты не схлопотал тепловой удар, — невозмутимо поясняет Дей, перекатываясь к нему через спину. И в этот совершенно неудачный момент Имхе осознаёт, что на шеме вообще-то до сих пор нет туники, а свой плащ он повесил на его макушку. Чужая нагота, прежде никогда не смущавшая, обжигает тревожными воспоминаниями, и он поспешно отводит взгляд. И вовремя, потому что секунду спустя Дей сладко потягивается всем телом, растопырив конечности и широко зевая. — Как себя чувствуешь? — осведомляется он спокойно. Не сердится, что дракон так резко нырнул. — Просто отлично. Заморозки будут через два дня. — Вот, печень давадья, не успел отрастить подпушек… — Мы идём в правильном направлении, — продолжает Имхе, поднимаясь, и обнаруживает, что все перевязи и сумки с него сняты. Ох, конечно, сам он не позаботился. Как бы у него сейчас всё нестерпимо ныло и болело, не подумай об этом Налла-пама. — В общем, все бежали от Плавки этим маршрутом. — Понятно. Проверять повороты, — Дей забирает у него из рук плащ, заворачивается в него. — На погружение у тебя ушёл час. — Ты был похвально терпелив, — с ноткой шутливой благодарности замечает Рокконоари. — Я позволил Морису и Нельг в десять лет охотится на глагира. Хм, или им было по одиннадцать? Его расползающаяся ухмылка — самодовольная и хулиганская. Если бы и взгляд при этом оставался беспечным, Имхе бы повёлся, что тот знал наверняка, что они справятся. — Есть такая хрупкая маленькая разница между тем, чтобы считать всех вокруг кончеными дебилами и вдруг начать решать что-то за них. Практически совместив подушечки большого и указательного пальца, демонстрирует эту разницу Дей. Свободная воля. Менталисты должны проводить чёткую границу между своими желаниями и чужими. Очевидно, шем всячески пытается уменьшить влияние своего вёндхо на разумы тех, кто находится рядом с ним. Имхе не берётся гадать, насколько хорошо у него это получается. *** Они идут достаточно долго по единственно возможному в данной местности маршруту. Имхе уже начинает серьёзно казаться, что он пропустил всё, что можно. Дей следует за ним, никаких предположений не высказывая. Ощущая неприятное волнение, Рокконоари останавливается у гряды сточенных дождями седых камней, на ковре плотной растительности, змеящейся по бедной почве склона. Внизу, на умопомрачительной глубине, свистит ветрами глубокое сухое ущелье, трещина между двумя старыми горами. — Наверное, где-то здесь они должны были почувствовать, что дрожь земли прекратилась, и попробовать вернуться обратно, чтобы найти нас, — заключает Рокконоари, беспокойно постукивая пальцами по губам. Сообразив, что совсем недавно шагал ими по земле, быстро отдёргивает их от лица. — Но за всё это время ты не заметил ни одного возвращающегося следа, верно? — Ни одного. Это подозрительно. Либо я пропустил, как последний дурак, либо… — он нервно вздыхает. — С ними что-то случилось сразу после Плавки. Дею отчего-то не приходит в голову сомневаться в его способностях эмпата, которые Имхе впервые в жизни использует подобным образом. — Не пропустил, — одёргивает его мысли шем без лишнего пиетета. — Перевал Костяного замка забыл? Уже темнеет. Продолжим завтра. *** Сразу ясно, что с этим узким проходом между двумя скалами не в порядке буквально всё. Пласт информации, которого исподволь касается сознание Имхе, ощущается неподъёмным, многолетним, насыщенным, чертовски глубоким, кровавым и наполненным болью. — Тут часто охотились, — Дей проводит пальцами по высокому валуну, стирая коричневые следы высохшей крови. — Здесь пролегают пути миграции диких горных тарок и, наверное, каппи. Им устраивали засаду. Тропа между камнями неровная. Прямо посреди неё навалено непонятно что, то ли последствия взрыва, то ли куча мусора. Дей присаживается около этого вздыбленного месива из камней, земли и каких-то обожжённых ошмётков, похожих на остатки то ли живого существа, то ли мебели и одежды. Возможно, за мебель он принимает остатки какого-то сломанного оружия или ловушки. — Да, ловушка, — подтверждает Налла-пама. — И шлейфы кустарных заклинаний. А вот здесь четкий магический след от чистого плетения, профессионально выполненного заклятия, — он встаёт и проводит рукой по воздуху, прочерчивая полёт магии. — Оно не достигло цели. Указывает на трещины и сколы в одной из скал. Сам Имхе с такого расстояния не может заметить разницы между обычным природными трещинами и следами от заклинаний. — Выстрел был всего один, а дальше… — Дей прокручивает запястья несколько раз, словно пытаясь поймать неслышимую ноту. — Ловушка разрушилась. Выстрел мог повредить её, но незначительно, он почти весь вышел холостым. Значит, ловушка разрушилась по естественным причинам — она сработала. И не дала совершить второй выстрел. Либо же те, кто следят за проходом, успели вмешаться, и это их заслуга. Попавшиеся были обезврежены. — Здесь очень сильно пахнет, — замечает Имхе, потирая нос. — Много резких запахов различных живых существ и их частей. Каких-то веществ… Ноздри Дея тоже вздрагивают. — Ты сказал «веществ». Умница. Способ с применением химии сработал бы на профессиональных магах. Что-нибудь нервно-паралитическое, потому что иначе аборигены или бандиты с ними бы не справились так быстро и легко. Даже с учётом внезапности нападения. Из этой расселины всего один выход, одна тропа. По ней и пойдём, только предельно осторожно. С этих врат явно начинается территория какого-то племени или очень старого поселения. Иллюстрируя свои слова, он указывает на самый высокий останец, обрамляющий проход с одной из сторон. По верху он соединён со скалой мощным наростом. Дей, почти уткнувшись в поверхность носом, водит пальцами по едва заметному ветвистому знаку-рисунку, выбитому или вырезанному на столбовом камне. — Следам по меньшей мере восемьсот лет, судя по выветрелости, и наносил их неграмотный для неграмотных. Поэтому я не могу определить языковую группу, а в фольклорных изображениях не секу. Известно только, что для обработки они использовали инструменты из местного, не самого прочного железа. И больше не подновляли. — Как ты угадал материал инструмента? — Имхе подходит ближе, из-за спины шема глядя на невнятные узоры. — Все частицы должны были вымыться. — По плотности камня, по характеру и глубине нанесения насечек. Более мягкий или более твёрдый материал дал бы другие результаты. Дей прекращает пялиться и ковырять камень, сигнализируя, что они могут идти дальше. — А по заклинанию ты понял, кто были эти маги и сколько их? — спрашивает Имхе главное. — Ты не сказал. — С такой скоростью, без заготовок и так мимо выстрелить мог только Хор. Нельг просто не успела ничего предпринять. Если хочешь удостовериться, то попробуй вслушаться в место попадания и по остаточному магическому отклику узнать хозяина. Да, он хочет. Имхе подходит к нужному останцу, где розоватый с прожилками камень иссечён неглубокой и неровной квадратной сеткой. Сетка слегка оплавила породу, и линии потеряли контуры. Кайлихири закрывает глаза, представляя себе голубой, яркий бирюзовый поток, ударивший прямо сюда. Ярость, боль, страх, замешательство. Очень подвижная, гибкая, прирученная магия. И та самая горчинка на дне, которая омрачает каждый новый день. Мучительный, заживший, досадный надлом — но достаточно маленький по сравнению со всей его душой, сердцем и сознанием. Ярко выраженная потоковая сублимация, помогающая выживать. Музыка. — Вряд ли тут проходил ещё какой-то маг, так сильно похожий на Хора, — выносит он вердикт. Вздыхает, отыскивая взглядом гиену. — Что ж, ты сам всё выяснил, мне почти не пришлось ничего делать. — Я бы не дал тебе погружаться в это месиво, — выговаривает Налла-пама, чуть оскалившись и в приступе лёгкого отвращения обведя взглядом капище. — Ну уж нет. Здесь и моего ума хватит, чтобы разобраться. Ещё тебе знать, что впитывалось в эту бесплодную землю на протяжении сотен лет и куда оттащили алтарь. Специалист по кладбищам тут я. *** По идее, последнее, что можно было разрешать Дею — дневные переходы по горам и прочей пересечённой местности. Даже у Имхе красоты отходят из-за усталости не просто на второй — на десятый план. И он не уверен, назначают ли они частые привалы из-за ран гиены или из-за него самого, не приспособившегося нести двойной вес поклажи в таких условиях. Чёткая тропа ведёт их один день, они находят следы костровищ, химические метки и кучки экскрементов в кустах, остатки еды и прочего мусора, который ещё не растащили мелкие удуг-улы. Следам по меньшей мере полторы недели. А потом их выводит к местности, которую можно назвать лишь словом «природный перекрёсток». Плато, окружённое горами и холмами, со множеством маленьких ручьёв и перевалов простирается далеко впереди. Кое-где от него отходят ущелья или долины, некоторые виднеются вдалеке, и по ним тоже змеяться едва угадываемые каменистые тропы, то поднимаясь вверх, то спускаясь. — Вот же жопная станция, — ругается шем, уперев руки в бока и раздражённо оглядываясь. — Это ж целый лабиринт! Я не помню его на картах. И эти увечные овечьи тропы! Скорее всего, никто никогда не трудился заносить их на бумагу. — Это плохо, — только и может выдавить из себя ящер. — Ещё как! Так мы вовеки веков не найдём не только верную дорогу к побережью Западного нома, но и дорогу, по которой протащили нашу сладкую парочку. Три года блуждать будем. — Дей. Ты сам знаешь, что необходимо сделать. Он ловит его взгляд, чтобы в полной мере убедиться в лёгком недовольстве, покоящемся на прочном фундаменте упрямства и уверенности в дурном результате. Но теперь они не смогут выкрутиться иначе, кроме как использовать патологическую эмпатическую способность Имхе в полной мере. С погружением. А Дею не нравится выбирать между судьбами давних друзей и Рокконоари. — Я пропущу через себя всё, что меня окружает. Ты, просматривая то, что я увидел, обнаружишь необходимые следы, и вычленишь необходимое из хаоса. Так мы их найдём. Это не так опасно, ведь я не так сильно залипаю в чистой природе, в ней мало информации. Ты без проблем меня выведешь. Просто не давай заходить в поселения. Я уверен, что справлюсь и выдержу. — Кто выведет тебя из леса, если лес — это ты сам? — цитирует Дей с таким видом, будто Имхе почти его убедил. С таким задумчиво-отстранённым, вычисляющим видом. — Мы поступим по-моему? У нас получится не попасть в беду, пока я в таком состоянии? — Какой у тебя радиус чувствительности? — внезапно уточняет Дей. — Эээ, — замешкивается тот. — Не уверен, но не меньше тридцати прыжков. — Почти сто метров. Хм, — закусывает кончик ногтя, задумчиво перекатывая камешек подошвой. — В горах отряд обнаружит нас гораздо раньше. Видно за несколько десятков километров. — Их передвижения тоже будут известны. — Всё равно. Избежать встречи не получится. — Полагаешь, аборигены сразу нападут? — С чего бы им делать для нас исключение? Они только что поймали двоих чужеземных магов и дели их неизвестно куда. — Я пока бесполезен в бою. Ты не дашь мне колдовать и не станешь пичкать меня своим «электричеством». — Верно. Придётся положиться на одного меня. — А не будет, как в Шелис? Это упоминание вовсе не раздражает Дея, как предполагалось, и не пробуждает в нём яростных или неприятных воспоминаний. Он не настолько горд, чтобы оскорбиться на сомнение в его силах. — Маловероятно. Мои талслу в хорошем состоянии, — обычная, хладнокровная, расчётливая констатация факта. — После мира Девы-Смерти им сейчас гораздо лучше, а поля усиливаются. Я, конечно, осознаю, что они никогда не будут такими, как раньше, но и не будут беспомощными. — Как тогда, когда ты прыгнул на высоту в несколько столбов за тем пернатым, что уносил меня? В зелени глаз Дея что-то мелькает, когда он бросает быстрый взгляд в его сторону. Очередная неустановленная эмоция или мысль. — Да. Пожалуй, я этого не смогу повторить. Мне даже интересно, смогли ли они засыпать ту ямину… Тела уж точно отскребать не стали. А вот таких подробностей Имхе не помнит и не видел их в той внезапной вспышке кадров из прошлого. Как много он ещё не знает? И когда его мозг решит, что пора вспоминать и устроит ему шоковую терапию? — Ты раньше боялся раствориться, — замечает Дей, снова кидая на него сканирующий взгляд. — Никто не заставил бы тебя сделать это добровольно. Почему всё поменялось? Что ж, на это у Имхе уже заготовлен откровенный ответ. — Если бы я был хоть немного «растворён», как раньше, я бы учуял первые отголоски Плавки заблаговременно. Мы бы не попались. А если бы и попались, то я бы учуял отрывающийся ком земли и не сверзился бы. И уж точно не позволил бы нам наткнуться на мантикора, почувствовал бы его заранее. Ничто не помогло бы ему ускользнуть от моего внимания, даже невидимость. Я боялся за себя и не использовал свои умения, и вот к чему это привело. Мы чуть не погибли оба, а кто-то спёр наших друзей и сделал с ними хрен знает что. Я не был достаточно твёрд, я не учился и учиться не хотел. — Не мог, — коротко, но веско вставляет Дей. — Без моих усилий, моего участия мы рано или поздно погибнем при весьма трагичных обстоятельствах. Попадёмся. Ты не слышишь через схарглы, но от меня-то они не защищают! Я чувствовал лорда Эмуку через весь тот мост. Я же мог тогда. Несмотря на риск и страх. Нет, я вообще больше не боюсь, мои опасения слишком дорого стоят. Я уверен, что не потеряюсь. Это больше не должно быть фатумом, это должно стать моим инструментом. — И что, тебя не будет трясти от чувства вины, когда я буду снова тебя извлекать? — с интересом осведомляется шем. Его спокойствие вовсе не контрастирует с эмоциональным пылом Имхе, который выговаривает то, что давно хотел сказать о своей вине и инфантильности. Может, потому что на самом деле внутри Дей напряжён, как струна. — Меня будет трясти, если я ещё раз провороню что-то крупнее детёныша визгина, — почти зло продолжает Рокконоари. — Есть разница, хожу я туда по доброй воле или нет. Когда я прикладываю сознательные усилия, чтобы что-то почувствовать, всё проходит нормально. Может, это связано с тем, что тогда я отсекаю лишнее и оставляю лишь конкретную цель. Учитывая систему фильтрации и внешней обработки, шансы выйти без потерь гораздо выше, чем раньше. Я легко выйду из этого состояния. — А если ты не захочешь выходить? — Не захочу? — это сбивает его с выбранного настроя. — Работу по поиску способа вывода ты оставляешь на меня. А я всегда склонен предполагать наихудший вариант. — С чего бы мне не захотеть возвращаться к тебе? — недоумённо бормочет Имхе, не успев сообразить, что именно говорит. Дей не чует его последующее замешательство или делает вид, что не заметил. — Ко мне? — со смешком повторяет он, но в подробности не вдаётся. — Ладно, будь что будет. Я бы не согласился, если бы ты так по-давадьи не был уверен в своей правоте. Пошли вниз, на ту круглую удобную полянку, будем начинать. Он спускается по неровному каменистому склону, максимально мягко и аккуратно перешагивая с камня на камень. Дракон следует за ним. *** Имхе не мог сказать ему одну вещь о себе. О том, что именно в нём изменилось и по какой причине. Ответственность зародилась и мутировала — сильно, за короткое, насыщенное время. К этому всё и шло. Он чувствует, что сейчас сам зарезал бы тех шискенов из Шелис, что посмели запереть Дея в клетке. Посмели его мучить. Он, не задумываясь, поднялся бы с лавки в том трактире, и впечатал в стол лицо того амбала, что посмел назвать гиену «шлюшкой». Он превратил бы в кровавое месиво любого, кто… Он чувствовал сильнейшую ярость, кипящую в венах. Свою собственную. Мысль о том, что кто-либо причинит шему вред, когда каждую секунду жизнь его висит на волоске, на грани вообще возможного существования; причинит ему боль, когда она и так не заканчивается, когда проходит одна, её тут же сменяет другая… Эта мысль невыносима. Дей всегда заботился о его сохранности. И Имхе не может понять, почему раньше не испытывал этой насущной потребности, глодающей сейчас его изнутри — делать то же самое в ответ на самую мелкую угрозу. Может от того, что теперь он воочию увидел и убедился так полно, как это только возможно — Дей уязвим так же, как любой другой кахири. И далеко не из каждой передряги он способен выбраться, как бы неистово ни убеждал он ящера в обратном. Если бы Имхе не пожертвовал всем, чем мог, Дей уже был бы мёртв от того смертельного удара мантикора. Дею нравится выставлять себя крутым. Но на деле это не так уж верно. Бесстрашным. Но и это неправда. Тем, кто всегда всё знает. Но теперь он не способен предположить, что на самом деле испытывает Имхе и чему тот стал свидетелем. «Кто я для тебя? А кем я готов стать?» Рокконоари никогда не растворялся с чёткой, определённой, жизненно и остро необходимой целью. Он найдёт гиен и всех, кто причастен к их исчезновению. Он найдёт все их мотивы, все их мысли и чувства, секреты и слабости. Он пройдёт от корней до самой верхушки, и никто на всем свете не сможет спрятаться от него и скрыться в пустоте. Потому что за этим может стоять тот, кого Дей боится больше всего. *** Пыль. Уплотнённая планетарная пыль, сверху донизу. Застывшая в пространстве бесконечно огромными цветными блоками. Тёмно-зелёный, серый, глинисто-красный. Малюсенькие вкрапления медового запаха в виде желтого и белого. А прозрачное, зеленоватое, бирюзовое, очень быстрое и холодное — шумит очень громко и едва слышно. Постоянно. Оно движется, но направление движения не меняется. Звук не исчезает, куда не повернись. Это хорошо. Плоскости пространства сходятся под немыслимыми углами, по ним трудно ходить. Он пытается выровнять их, пусть и не сравнять с линией горизонта, но сделать их плоскими, как лист, чтобы это не мешало его шагам. Это как сон. Он приложил усилие. Чёрная паучья лапка касается его спины. Он оборачивается. Чёрное не кажется таким уж бесконечным. Он тянется, чтобы прочитать, но отступает, обнаружив крохотную стену, которую построил сам. Нельзя читать, потому что это откроет что-то ужасное в нём самом. То, что возникнет в нём, когда он дотронется до черноты. А она запрещает. Он слышит, хоть и не понимает причин. Он может подчиниться, ему всё равно, раз чёрному так важно. Нельзя отступать в сторону или менять агрегатное состояние среды. Ему нужно быть на этом плато. Позволять ему течь. Позволять себе течь. Расползтись, развеяться по ветру и увидеть. Смотри, смотри, смотри, чуй внимательнее. Много-много кахири. Посыпанных песком кахири. Сопровождение. Враждебность, мельтешение, натяжение струн реальности. Гнев, несправедливость. Кто рядом? Они пахнут. Среди них нет юдегов. Багрово-красные под шелухой. Элитный отряд? Багрово-красные не хотят убивать. В кожаном мешке — металл, порезанный на кусочки. У него вкус тысячи рук. Он ценен. Теперь он не их. Древнее сопровождение испытывает настороженное согласие. Простота, дикость, древние удуг-улы. Следы в стратосфере, животные на стенках пещер. Древний улуг-ул мёртв. Праматерь мертва, но они не знают об этом. Она бы рассердилась, если бы обнаружила, как её дети теперь служат ей. Во что они превратились. Корень. Он чуть дальше, но не скроется от него. Сложное. Чуждое этому миру. Очень сложное… устройство. Медицина? Древность? Иной мир? Технология? Он не знает. Лакированные доски, красные линии, тёмное дерево, смазанное воронёное железо, нейтральная энергия неизвестной природы… Всего один большой выстрел. Шлейф затухает. Почти нет следа. Не пойдёт. Принюхаться. Сияющие сознания, фиолетовое и бирюзовое, вспыхнули, погасли и затлели. Так тихо и слабо, что он больше не видит их. Всё перемещается вместе, красные и пыльные кахири. Бирюза и фиолет — неподвижны, кроме шевеления большой мышцы и мелких рядом с ней. Ровная линия состояния. Багрово-красные бы так не смогли, никто из них: рукавицы вместо рук. Достаточно, чтобы схватить то, что нужно, но кто есть руки? Вдруг — восторг извне, будто сладкий, освежающий небесный свет. Это не прошлое и не след. Настоящее. Он останавливается, чтобы впитать его, насладиться полностью. Это хорошо. Это приятно. Но ему кажется, что он устал. За закрытыми глазами, как и прежде, чернота. Когда он снова открывает глаза, то видит сон. Куда все ушли? Серая пыль взлетела по искривлениям, распылилась, поделилась по кровному родству. Фиолет и бирюза не с ними. Неважно. Багрово-красные, говорите. Шестеро? Серая шерсть летит по ветру. Полоски на хвосте. Енот, женщина. Коричневый и густой мех. Старый. Белый и плешивый. Пегий и ушастый. Пятнистая шкура. Бежевый, с жёсткими остевыми. Это вообще имеет значение? О чём вы думаете? Почему безвкусные? Почему молчите? Те кусочки дерева-кости на груди, на волосяных верёвках, проницаемая стена. Молчание — напряжение. Ожидание нападения? Нет, сложной встречи. Где? Где? Где? Я иду по следу. След идёт сквозь меня. Я стою, а подо мной вращается планета. Вот здесь? Тёплый серый воздух — тонкий вертикальный луч вдалеке. В нём частицы материнского добра и запёкшейся в огне крови нужного для жизни существа. И сажа. Голод уже невозможно игнорировать. Неважно. От прозрачной волны, что прокатывается по телу, сместив пыль вокруг и вернув её на прежнее место, теперь не так невыносимо. Он слышит довольство там, куда ему лучше не смотреть. Он продолжает, потому что так нужно. Два массива с холодом на верху — слева и справа. Их нельзя сдвинуть. Он пробует надавить на их суть ради смеха, и действительно смеётся. Он мог бы это сделать, но сломал бы плиту, выплеснув жар. И копощашегося тепла внизу уже не было бы. Была бы смерть. Он слышит извне стойкое ощущение красивого. Чёрное не понимает, какое наслаждение сдвинуть два массива и просто наблюдает. Оно… не сдвигает. Оно поглощает в абсолютной пустоте. Его голову разворачивают в нужную сторону. Он не должен отвлекаться. Сине-серебряное, холодное пролегает, извивается, по зелёному и ровно-живому. Тепло копошится вокруг. Маленькие коробочки внизу. Уютные. Множество жизней, передвижение. Ничего особенного, кроме… Кровавая язва в одном месте. Большая крепкая коробочка, в ней ещё живое дерево. Задний двор весь красный. Красные накидки шестерых легли оземь. Сняты, утащены. Шестеро тел под землёй. Их едят. Они распускаются, как цветок. Они становятся продолжением. Это хорошо. Но… Следы. Пятеро, что забрали. Пятеро, на вкус как сталь, решительные и объёмные. Уничтожили жизни, не имея причины. Нет эмоций. Нет смысла в уничтожении и передаче. Бирюза и фиолет неподвижно утекают по дороге — продукты, тарки, железные колёса, сломанные оси… Смысл один — запутать след. Значит, игра. Для кого? Он видит меня? Нет. Рука слепа. Вниз. Пятеро имеют вкус, стоит лишь снять тонкую засохшую кожуру, полупрозрачную плёночку… Его останавливают требовательным прикосновением. Нет? Глупо прекращать. Вниз и вперёд. Нить — жирная и чёткая, гудит и просит. Два шага из-за спины. Чернота больше, чем он её помнил. Она огромна и не растворяется, не входит в окружающую мировую взвесь. Как он мог видеть её маленькой? Чернота застилает взор, обхватывает, погружает в себя. И вместо того, чтобы сопротивляться — а он мог бы, он мог бы сместить его, как эти горы! — он замирает в непроницаемом чёрном объятии, опустив голову. Мир исчезает. *** Оранжево-красный песок под ступнями. Мелкий и мягкий, как пух. Горизонта не видно, всё в пыли, тумане, сотканном из этого самого песка. Неподвижного. Тепло и тихо. Имхе ощущает, что стоит как-то не так. Он опускает взгляд, а вместо алой чешуи он облечён в лайвахирскую кожу. Ноги прямые. И тело его — человеческое. Где он находится? Он опять провалился слишком глубоко? Но теперь вместо снежного леса его встречает условная пустыня, больше похожая на грубо набросанные декорации? В двух прыжках от него возникает человек. И тут Имхе понимает, что это всего лишь один из его снов. Он знает этого человека, видел в воспоминаниях. У него чёрные густые волосы до пояса и он весь покрыт шрамами. Но на нём лишь те шрамы, раны от которых Имхе видел. Однако шрам на шее всё-таки есть. Это всё ненастоящее, иллюзия сонного разума. Рокконоари делает всего один шаг вперёд под внимательным зелёным взглядом, но сразу оказывается рядом. То, что Дей оказывается на полголовы ниже его, ожидаемо. Но не всё остальное. Видеть шема в человеческом обличье не через зеркало в его памяти — до дрожи пугающе. И ненормально возбуждающе. Потому что нормального кахири такое не возбуждает. Он больше похож на оружие, чем на живое существо. Красивое оружие. Обнажённое. — Ну? Так и будешь стоять? — спрашивает Дей с такими знакомыми подначивающими претензиями в голосе. Будь он человеком, его голос был бы иным, и не говорил бы он на общевахравском. Имхе вздыхает. Он думает о том, каково было бы положить ладони на по-девичьи тонкую талию. Поцеловать шрамы на внутренней стороне запястья, впервые расцарапанные на станции адаптации. Линию нижней челюсти, что была сломана в монастыре Кровостока. Провести по рёбрам, которые неизбежно ломались в обоих мирах, под чьими-то ударами или разрушенными конструкциями. Широкие ленты около татуировки Аохиджи — за перенесённое русло реки. Коснуться губами костяшек пальцев, иссечённых и ободранных о чужие морды и клыки. И… самой шеи. А сетка, оставленная морриганом? Ему пришлось бы поступить так с каждым квадратным сантиметром его кожи. Поэтому в итоге Рокконоари не делает ничего. Лишь рука его автоматически тянется к чужой холодной руке и обхватывает её. Во взгляде Дея, который во сне можно выдерживать сколь угодно долго, мелькает неопознанная эмоция. Разочарование? Или мысль «я так и знал»? Дей тянет его на себя, вынуждая чуть наклониться вперёд, плотно прижаться друг к другу, и соединяет их губы в поцелуе. *** Розовая струя поднимается и разбивается о тихую гладь. Приглушённый плеск. «О, — с изумлением определяет Рокконоари, хлопая заспанными глазами. — Это же озеро». Ошмётки сна бледнеют и стремительно теряют значимость и смысл. Расползаются и исчезают, как и любое другое сновидение, и он не делает попыток их ухватить или запомнить. Вода розовая от отражённых предзакатных лучей. Полный штиль и тишина. Со всех сторон озеро окружают близкие горы, храня его, будто в рукотворной чаше. Узкие берега заросли побегами растений, они забираются по отвесным склонам вверх. Настоящий оазис, затерянная лакуна. Полоска белого песка шириной с ладонь, подступающая к ней низкая трава и широколистные кусты, под которыми и проснулся Имхе. — Оно всегда такое спокойное, — Дей сидит спиной к нему у самой кромки воды. — Здесь почти никогда не бывает ветров. Я подумал, что это способно нас соединить. Ты сольёшься с озером, и я, как монах, соединюсь с водой. Я и забыл, каким бывает красивым этот план реальности, если смотреть на него обычными глазами. Дей, наконец, оборачивается на него. — С возвращением. Ты вышел на прямой след. Имхе автоматически тянется, пытаясь считать его эмоциональное состояние, но аура Дея непроницаема, либо же он не чувствует в этот момент ничего особенного. Что весьма вероятно, если он только что вышел из медитации. Поэтому приходится спросить, поразившись неожиданно сильной сухости в горле: — И как долго я шёл? Что произошло? — тут он коротко, но мучительно закашливается в середине, пока Дей не протягивает ему бурдюк. Лишь смочив горло, у него получается продолжить: — Что выяснилось? Я что-нибудь говорил? Что ты сделал, чтобы меня вернуть? — Ты можешь контролировать свои растворения? — задаёт встречный вопрос шем. В его голосе сдержанный интерес. Имхе чувствует какой-то невидимый ему подтекст у вопроса, но разгадать не может и решает пока не ломать голову. — Сначала расскажи, что я делал, а потом я объясню. Иначе на твой вопрос в принципе не ответить. — Ладно. Начнём с хорошей новости: я умею переводить с языка, на котором ты думал. Непонятно, отчего у тебя самого трудности с интерпретацией того, что ты пропускал через своё восприятие. Мы шли четыре дня. Ты ничего не ел, мне приходилось использовать отто-щиты. Наверное, ты почувствовал. Имхе кивает. Он помнит необычные волны, иногда прокатывающиеся по телу. Но надо же — четыре дня? Он не чувствует что, во-первых, столько времени прошло, во-вторых, что он так давно не ел. Даже пить не хочется, только во рту сухо. Возможно, в конце концов, Дею удалось его накормить, как раз в тот временной промежуток, ознаменованный кратким провалом перед пробуждением. — Мы шли первый день по весьма неудобной местности, все ноги переломать можно. Ты попытался сколдовать что-то явно не боевое. Я остановил тебя. Тем более, мне показалось, заклинание должно было выйти большим. — Вряд ли ты ошибся. Я что-то припоминаю. — Потом ты обнаружил устройство, которое группа специально обученных кахири несла с собой. Ты передал мне примерный внешний вид этого прибора, я его знаю. Лакированные доски, красные окантовки и тёмная древесина, под которыми скрывается техническая начинка. — Ты её придумал? — Это переносной Нарли с урезанным функционалом. На аккумуляторах универсальной энергии — от шайе до нейтральной. Предполагалось, что его будут использовать хирурги в полевых условиях, при боях, например. Его можно перенести в удалённое селенье для лечения пациента. В принципе, это должно было быть в обязательном комплекте хирурга, как и дефибриллятор. Я не знаю, сколько штук изготовлено и используются ли они по назначению. — Я понимаю. Скальпелем тоже можно убить, хотя придумывали его вовсе не для этого. — Нейтральная энергия, питающая устройство, не поддаётся твоему отслеживанию. Она быстро рассеивается в более терпкой составляющей природного фона Вахравы. Ты сказал, что Маленькая Дочь выстрелила один раз. В бирюзовое и фиолет — так ты назвал Хеджу и Кая. Именно прибор отправил их в то состояние некого анабиоза вёндхо и тела, по параболе затухания. Ты определил, что у них есть сердцебиение и дыхание. В анабиозе они либо находятся до сих пор, либо уже выведены, но находятся в хорошо изолированном помещении. Тогда ты переключился на тех, кто нёс этот прибор. Они уже успели изрядно наследить на местности. Это были шискены, а вокруг них множество местных жителей, помогавших поймать пленников у той арки. По-видимому, местные занимались целенаправленным выслеживанием кого-то, и дали наводку. Выслеживать для шискенов они могли только бандитов. Причём бандитов, которые докучали их деревне, потому что они не очень хотели передавать пленных в руки правосудия, даже с учетом вознаграждения. — Выходит, они их с кем-то спутали. Двух магов с какими-то другими магами. — Очевидно. Бандитов всегда порядочно, но сильных магов среди них немного. Внешности они не знали, но аналогичных навыков оказалось достаточно, чтобы обвинить без колебаний. Это логично. По этим тропам мало кто посторонний ходит. Им и в голову не пришло, что это обычные путники, а не преступники. А потом ты свернул на местных и докопался до праматери, которой они поклонялись. Собственно, поэтому мы и здесь, у её озера. Я запомнил координаты. Тот «ты» посчитал, что шискены — лишь инструмент, за которым стоит более сильная воля и неизвестное намерение. По следу шискенов и аборигенов мы шли настолько долго, что в итоге мне пришлось вкачать в тебе немного энергии, но ты упал и уснул. На следующий день мы дошли до места, где аборигены ушли к своим деревням, а шискены направились в сторону более крупных центральных поселений. У них были схарглы. Но ты докопался до их ощущения того, что они направлялись на встречу. И определил видовую принадлежность с некоторыми мелкими деталями. Потом был последний день. Ты учуял дым домашних печек и что именно готовится на огне, для кого и с каким намерением. Есть ты хотел, в общем. И я снова усилил отто так, чтобы это было ощутимо. — А тебе самому разве энергии хватало, чтоб её раздавать кому-то? — вполголоса спрашивает Имхе, снова начиная чувствовать себя паршиво. — Я вижу, что нет. — Это несущественно, — чуть нахмурившись, отмахивается Дей. — Мы пришли в долину между двумя высокими снежными пиками. Внизу на берегу реки была деревенька. Ты нашёл сруб, в котором произошла встреча. Бойню на заднем дворе, закопанные мёртвые тела, и то, что Мерл и Хеджу оказались в руках следующего отряда, так же желающего получить награду за головы. Видимо, за весьма популярных бандитов их приняли… Группа вышла на тракт к побережью и крупным городам. Перед тем, как я тебе остановил от того, чтобы броситься за ними, ты заметил одну любопытную вещь. — Я сказал, что меня не видят. Что Гретсен меня не видит. В таком состоянии, в том числе. — Верно. А потом я привёл тебя сюда. — Я был без сознания? — Частично, — увернувшись от вопроса, Дей переводит тему. — Мы у озера праматери, а тут редко кто бывает… Я не думал, что их гробницы в принципе сохранились. Как и воспоминания — в самих камнях, по которым она ходила. — Значит, Кая и Хора приняли за бандитов, поймали, и везут получать награду? — В самую укреплённую тюрьму. Такая есть в одной из прибрежных столиц. Плавучая. Из литого камня. Это худший вариант, но я сомневаюсь в других. Стоит спрашивать очевидцев по дороге, на случай если я ошибаюсь. Или чтобы подтвердить, что я прав. — Однако когда Хор и Кай окажутся в управе, станет ясно, что это спутники Наксатры, — тревога охватывает Имхе против его воли. — Их же выпустят? Ты говорил, спутников никто не преследует по причине их нынешней бесполезности. — Гретсен был способен отследить активированную льену или определить её наличие даже в спящем состоянии. Но чтобы кто-нибудь ещё умел так же, я не слышал. — Однако если ему доложат о поимке, он обязательно проверит, активна ли она. На всякий случай. И узнает, что ты жив, — и тут Рокконоари становится страшно. — Нам нужно спешить, пока их личности не раскрыли. — Мы уже опоздали, Имхе, — Дей совершенно хладнокровен и его суету не разделяет. — Даже если взять самую отдалённую тюрьму (а плавучая ближе) и время в пути со всеми остановками, то они прибудут и сделают все выводы раньше, чем мы доберемся до туда же и придумаем план по освобождению из крепости, охраняемой тысячью солдат. У нас сейчас задача стоит не успеть, а не проебаться. Это означает план и точную расстановку сил. Возможно, поиск союзников. Разве вдвоём они что-то смогут? — Что сделает Гретсен, если узнает, что ты жив? — Он всегда хотел это узнать. — Если определит, в окрестностях какого города ты находишься? Захочет вернуть тебя? Объявит охоту, чтобы ты не нарушил его политическую стабильность? — Он… — Дей точно собирается сказать что-то конкретное, но после непродолжительных колебаний передумывает. — А, в общем, хрен его знает. Сколько лет прошло, а я до сих пор не могу понять, чего он добивался и добивается. Зачем он всё это делал и делает. Ему ничего из этого не нужно. Вот бы этого Гретсена проверить его эмпатией. Но если он не может подлезть под щиты Дея, рассчитывать не на что. — Дело не в том, что ты не сможешь его прочитать, а в том, что ничего в этом не поймёшь, — утешает его Дей, грубовато усмехаясь. — Сужу по себе. Трудно жить со мной бок о бок и ни разу не напороться на контакт разумов. Но это не дало мне ровным счётом ничего. Хочешь есть? Дей так стремительно перескакивает с серьёзной темы на совершенно бытовую, что Имхе на секунду теряется, и лишь потом начинает отчаянно кивать. *** Рыбье мясо — свежее, но уже холодное, приготовлено часов двенадцать назад. И всё бы ничего, если бы вместо красот местности Имхе не пялился на шерсть и гриву шема, выбирающего кости из своего куска. Уж больно гладка и сияет, особенно в побледневших лучах заходящего солнца. Большие подвижные уши торчат из вспушенной копны, отросшей достаточно, чтобы падать на глаза. Завернулся в плащ, и лишь тонкие запястья высовываются наружу, придерживая еду. Возможно, именно из-за этих неправильных пропорций он сейчас выглядит точно нескладный безобидный подросток. Как тот, кому требуется защита, и вовсе не как чудовище, которым пугают детей и взрослых. Очаровательно и колюче, словно под слоями ткани одни лишь хвосты-позвонки. Кажется, что он даст себя обнять, во взгляде его спокойствие, а не боль или раздражение. А розовый свет водной глади, отражаясь от зелёной радужки, придаёт ей совершенно неземной оттенок. Имхе замечает, что совершенно перестал жевать. — На тебе алэр–тау? — наконец, не выдерживает он и брякает глупость. — Нет. Я просто её вымыл. Если ты про шерсть. Дей совершенно не удивляется ни вопросу, ни разглядыванию, продолжая обгладывать плавники. — Ааа. Прямо здесь? — Нет, в водопаде поблизости. Там же, где и тебя. — Хм. Наверное, тебе стало получше, и меху тоже. Дей равнодушно пожимает плечами. — Кстати, как доешь, начнём диагностику. — Так и знал, что ты неспроста притащил меня именно на это озеро… — Я ведь уже сказал, что это священное место, — поясняет он. — Здесь другой магический фон, повышенное поле естественных потенциалов. И больше всего природной шайе накапливается, как ты догадываешься, в воде. Надо посмотреть, как атма отреагирует на изменение фона магии вокруг. Так я определю, стоит ли мне попробовать тот вариант, что я уже озвучивал — обеспечить для неё небольшой, но постоянный энергетический подпор. Вряд ли мы тут выясним что-то с кйондой, ей требуются другие проявляющие места, типа неупокоенных могильников, кладбищ, мест побоищ… В общем, отставим это до подходящих времён. Чтобы вымыть руки, приходится зачерпнуть воды и осуществить всю процедуру как можно дальше от берега. Дей проверяет, достаточно ли чисты их ладони, и остаётся доволен результатом. — Давай, забирайся в водичку. Но не смей в неё даже одну слюну пустить или, не дай Лайелли, соплю. Лучше на берегу проплюйся. И не глотай! — Вот зачем ты сказал, мне тут же резко захотелось. Она хоть не ледяная? — Геотермальные источники на дне. Имхе раздевается, пробует воду ступнёй. Вроде ничего. Только иррациональное ощущение, что он погружается в компот из красных трав. На мелководье неожиданно глубоко, всё из-за особой прозрачности озера, скрадывающей расстояния. Поэтому он может лечь у самого берега на плотный волнистый песок и его тело полностью будет под водой. Надо лишь подложить руки под затылок, чтобы лицо оказалось над поверхностью. А у него должно что-нибудь ёкать внутри при осознании того, что он совершенно голый перед ним? Конечно, нагота кайлихири гораздо менее откровенна, чем млекопитающих, однако… Нет, ничего не ёкает. После всего того, через что им пришлось пройти вместе — определённо нет. Дей подсаживается к краю и внимательно разглядывает его ауру и биотоки — Имхе не составляет труда увидеть, что зрачки фиксируются вовсе не на нём, а на чём-то невидимом и не вполне совпадающем с ним контурами. Наверное, Дей сознательно не считывает те его оглушающие мысли, на которые Имхе ставит пометку «не смотреть!» Иначе как объяснить, что он не реагирует? Не в его едком характере смолчать. Через минуту температура воды не чувствуется совсем. Так как озеро не шевелится при полном отсутствии ветра, то тонкий слой вокруг неподвижного тела быстро нагревается до комфортного состояния. Или же это тело охладилось? В общем, теперь Рокконоари может отдаться другим ощущениям, внутренним. Он чувствует слабое давление в области диафрагмы, и это отчего-то напоминает ему управу Шелис. Как он сидел перед допрашивающей его адари Сели. Тогда он испытывал чем-то похожее давление на свои органы чувств, если исключить разум и наркотики, рассеянные в воздухе. Похоже, это внешняя концентрация природной шайе, о которой говорил Дей. Она давит на него. И, кажется, даже просачивается внутрь, пользуясь тем… что ж, тем, что его атма отныне дырявая. Она втекает. Медленно, постепенно, как вода вымачивает брошенное в неё сухое дерево, источенное термитами. — Как самочувствие? — осведомляется Дей. — Нет головокружения, тошноты или онемения, покалывания в какой-либо части тела? — Нет, ничего подобного. Если удалить негативные факторы, то похожим образом моя атма чувствовала себя там, в Шелис, перед клеткой во время допроса. — Логично. Реакция на магические потенциалы. Потом Сели их ограничила, но в тот момент они были действительно ощутимы — предположительно, чтобы не дать мне с тобой связаться. Или тебе со мной. Перестраховались. — Знаешь, что я тогда сделал? — вдруг вспоминает Имхе, пробуя поймать его взгляд, но Дей сосредоточен на другом. — Что мне удалось в той комнате допроса, я не рассказывал? — Нет. — Я сплёл рассеивающее воздушное заклинание, когда мои руки были затянуты антимагическими путами. И никто этого не почувствовал. Взгляд Дея бросается к его лицу, обжигая зелёной вспышкой. Он гасит её почти мгновенно, чтобы не повредить его вёндхо. — Понятно, — без признаков эмоциональной реакции, произошедшей внутри, ровно выдаёт он. — Это полезный факт. Жаль, в общей совокупности информации по-прежнему недостаточно, чтобы я сделал правильный однозначный вывод. Похоже, такие поверхностные беспокойства в виде разговора вовсе не мешают производственным мощностям Дея совершать необходимые вычисления и наблюдения. — Сели отказывалась сообщать о тебе в высшие инстанции, потому что ты ей запрещал? — продолжает Имхе, глядя, как по позеленевшему небу ползут розово-белые закатные облака. — Ты правда думаешь, что я так могу? — Думаю, да, — хихикает Рокконоари. Дей тоже усмехается и хмыкает. — А что ты ей сказал тогда? — снова спрашивает он. — Я не знаю того языка. А Сели испугалась. — Я сказал, что с неё снята защита святой Лореляй. Да, на её племенном. Правда я, кажется, выразился блатным «королева шлюх», чтобы не выходить из образа. — А что прокричал тот пернатый, который унёс меня; до которого ты не допрыгнул? Дей каменеет на пару мгновений, и взгляд его перестаёт следить за душами, стремительно пустея. Он пару раз моргает, возвращаясь к реальности. — Что-то вроде «он тебе не достанется». Но не в физическом плане «достанется». У пернатых есть специальный глагол для этого действия, а у нас нет. Что-то в смысле постичь, понять, разгадать или вроде того. Не как объект физический, а как нечто большее. — При нынешнем положении вещей это звучит довольно глупо, — вынужден признать Имхе, рассчитывавший на нечто более впечатляющее. — Я ведь здесь. Как меня можно не разгадать, если я весь в твоём распоряжении? — Полагаю, он точно знал, что имел в виду. «Задача не имеет решения». Да, именно это ближе всего по смыслу, если перевести на общевахравский. Собственно, я и не решил ни одной с тех пор, как пришёл сюда… Гретсен понял, как освободить юдегов от вечного изолирующего проклятия в первые же часы своего пребывания в нашем мире. А моей судьбой, похоже, является портить всё, к чему я прикасаюсь. Он вздыхает, продолжая блуждать взглядом по биотокам ящера и его душам. — Мне лучше помолчать? — робко спрашивает ящер. — Нет необходимости. Со времён возвращения мои талслу и вёндхо окрепли достаточно, чтобы я мог поддерживать до сотни информационных потоков пятой ступени. — Это много? — Смотря для чего, Имхе. Смотря для чего. *** — Вылазь, я закончил. Признаться, он, успокоенный уютными волнами, незаметно для себя задремал. Или же это хитрый Дей навёл на него свои поля, чтобы проверить, как его токи будут функционировать в бессознательном состоянии. Имхе приподнимается на локтях. Кажется, слюны в озеро он всё-таки напустил. Хватается за предложенную ладонь, и Дей вздёргивает его на ноги с привычной пугающей лёгкостью. — Колдуй «сушилку». Ящер выпрямляется и таращится на него, как на десятое чудо света. — Мне ж нельзя! — Я подам на тебя в два раза больший объём энергии, чем ты потратишь. Если мои расчёты и предположения верны, излишки осядут в атма, расправив её на безопасный процент расширения. И голос у самого такой уверенный-преуверенный. Аж верить хочется. Впрочем, как и всегда. Имхе ступает из воды на травянистый берег, отряхивается, махая хвостом из стороны в сторону. Дея не окатывает веером брызг только потому, что он аохиджит. — Ты проверял вёндхо заодно? — Ага. Токи мозга и функционирование в пределах нормы. — Что с «усталостными структурами»? — Забавно, теперь они несущественны. Я вижу лишь признак того, что недавно была равномерная и продолжительная нагрузка на оба полушария. Ситуация стабилизировалась. Есть соблазн списать всё на компенсационную работу льену, но это явно процесс иной природы. Возможно, следствие его собственной борьбы за существование, жизнь и разум? Имхе хочется верить, что он сам способен влиять хоть на что-то в самом себе, и его тело с душами — не постороннее устройство, пришпиленное к его сознанию. Дей кладёт ладонь на его плечо, расположив большой палец под ключицей. После воды она ощущается особенно тёплой. Шем по-прежнему слишком очарователен, что вызывает смутное беспокойство. Вот как это не поле? Вторым вариантом может быть только тот, в котором Дей вдосталь наглотался его энергии, что аж засветился. Но это совсем уж невероятно. У Имхе просто нет столько ресурсов. — Готов? — Да. И подаёт напряжение. Ощущения такие, будто всё время до этого Имхе не дышал, а тут вдруг сделал глубокий вдох напитанного запахами цветов ночного воздуха. Или как будто он был повисшим грустным парусом, и внезапно его наполнило порывом арктического морского ветра. Не дожидаясь, пока это заполнит его недопустимо сильно, он принимается плести заклинание и тут же выпускает его по готовности. Объём шайе внутри опасно колеблется, но тут же выравнивается до прежнего уровня. Ладонь соскальзывает с плеча только для того, чтобы удобнее придержать его за руку. Оказывается, он покачнулся. Дей помогает ему усесться и не рухнуть при этом.  — Ух. Что за ощущения… — бормочет обескураженный Рокконоари. — Похоже на вдох после заплыва. Голова кругом. — Значит, мы движемся в правильном направлении, — Дей садится напротив, пальцы его перемещаются на запястье Имхе и беспокойно нащупывают пульс. — Следи за тем, чтобы это ощущение не пропало. Окружающая среда будет высасывать из тебя лишнюю шайе с помощью диффузии. Я буду подновлять энергию и выравнивать давление. Ты будешь использовать мелкие и простые формы заклинаний в качестве разминки. Постепенно, возможно, атма сможет раскрыться и восстановиться до определённого объёма. Прежнего или нет — не знаю. — Хоть какой-нибудь бы… — вздыхает Имхе, а озеро, трава и ветки кустов продолжают проворачиваться перед его глазами. — Колдовать мне нравится. А что с кйондой? Дей опускает кончики пальцев ему на виски и осторожно массирует. Имхе прикрывает веки. Он и не вспомнит, когда последний раз между ними существовало понятие личного пространства. — Физически твоё тело крепко, — рассказывает шем. От массажа перед взором немного проясняется, а мир перестаёт скакать. — Постараемся не повреждать его и не допускать болезней. Продолжать тренировки, давать ему полезную еду, увеличить потребление витаминов и микроэлементов. Возможно, тогда оно сможет вытянуть кйонду, доформировав её, и запечатать трещины. Хорошая новость в том, что ты вряд ли заболеешь даже при ударе хотакерапа. Штаммы не сильно развились за три года. — Что? — удивляется Имхе, приподнимая голову, и Дей убирает руки. — Полагаешь, я не поставил этому телу необходимые прививки? В том числе от предыдущих поветрий? — Зашибись. А убойный лазер в руку ты мне случаем не встроил? — на словах он возмущается, но сдержать широкую улыбку не выходит ну никак. — Вот и вся благодарность, — Дей усмехается в ответ. В наступающей ночи просыпаются насекомые, над гладью озера проносится несколько жужжащих светящихся точек. От воды веет теплом, и нет смысла разжигать костёр. Они спрятаны в природной чаше, образованной горами. — Это кратер потухшего вулкана, — бормочет шем, свернувшийся рядом под одним плащом с ним. Грива с торчащими ушами, унизанными серьгами, по-прежнему выглядит до странного уютно и обезоруживающе. Имхе не видит ничего особенного в том, чтобы коснуться макушки, немного задев по дороге бархатное основание уха, и вернуть руку на место. Дей не придаёт этому никакого значения и потому никак не комментирует. Они снова только вдвоём, как прежде, и от этого легко. Эгоистично легко. Нет этих странных взглядов в исполнении Хора. И это почти полное отсутствие расстояния между ними ощущается особо остро. Связь, спайка, прочный резиновый клей, что не даст уйти далеко. Спружинит и притянет обратно. Дей смотрит на него так открыто и свободно, доверчиво, будто Имхе безопасен. А это далеко не так.