Ведь нет защитников тебе

*** Долины до краёв заполняет чернотою ночь, звёзд почти не видно, вершины гор незримо перетекают в небо. Отдельные крохотные огоньки домов отделены друг от друга огромными провалами бесконечной тьмы. Чёрные деревья с чёрными кронами на чёрной земле. Лишь жидким серебром слышится кровь Вахравы, звонко текущая по дну или неподвижно наполняющая бассейны плодородных террас. Я иду вдоль реки, словно по металлической дороге, даже не подумав, что любой другой на моём месте зажёг бы фонарь. Так поздно. Морис и Нельг давно заснули, но оставили магическую искру в окне для меня. Подняв голову вверх на склон горы, я узнаю спектр магии Нельг. Не спутаю этот огонёк ни с каким другим. Это лишний раз напоминает, как трудно мне в последнее время определиться с калибровкой зрения и ограничениями. Я ведь многое могу перекинуть сугубо на сенсоры, однако… В доме мы одни, хотя я ожидал хотя бы хозяйку. Погасить свет и лечь бесшумно у меня не получается: Морис тут же приоткрывает один глаз, а Нельг приподнимается на локтях, сонно моргая в темноте. Им удалось уже проспать часа три-четыре. Значит, ночные вечеринки у молодых здесь не в чести. Или просто завтра рабочий день? — Мы уж думали, старуха тебя съела, — хрипло заявляет Морис. — Да нет. Меня тут используют как способ поднасрать основной линии партии. Позже расскажу поподробнее. А какие сведения у вас? — Впервые был просто музыкантом, — отвечает Шелур. — Просили спеть только Нельг и дивились… — Сказали, что у меня редкий голос, — перебивает та. — Нижний регистр, а ещё я умею петь, рыча на разные лады. Хвалили тексты. Представляешь, они сразу угадали, что это я написала! — Предположение по умолчанию, — объясняю я. — А о чём пели они? Морис недовольно то ли вздыхает, то ли фырчит во мраке: — Настолько неприличные частушки, что я чуть от стыда не помер, а им хоть бы хны… — Например, про то, как одну лореляйку толпой поймали городские таши и захотели изнасиловать, — воодушевлённо подсказывает Нельг. — А она в ответ всю ночь насиловала их и под утро сказала «мало». Вот ведь чёрт! Морис почти возмущён тем, что я не могу удержаться от смеха. — Ладно, — серьёзно продолжает он. — У них есть и классические героические баллады, но мы таких сюжетов не знали. И всякие любовные песни, песни про выбор жизненного пути. Про смерть, про раннюю весну, про страду, про путешествия вдали от дома… Также, как я понял, все жители умеют читать и писать, обучены базовой магической грамоте. Не слышал ни о голоде, ни о болезнях, ни о вооружённых конфликтах. Они богатое поселение и умело распределяют ресурсы. Вероятно, у них нет никаких проблем получить квалифицированную медицинскую помощь, еду или одежду. Денег не увидел, только бартер. — Деньги используются только для взаимодействия с внешним миром, но в поселении нет действующих порталов и я не видела чарлаинок, — добавляет Нельг. — Думаю, они втихаря обучают их здесь и посылают на удалённые участки, где те открывают нелегальные порталы сбыта на Хайклоу. — Что же, они разболтали вам, что торгуют с людьми? — отмечаю я. — Боги, да здесь все монахи нелегальные! — восклицает та. — Куда же без чарлаинов? И везде кусты странные растут. Но да, обмолвились словечком. В песенке. — Перевозят на пернатых до восточных бухт, — ухмыляется Морис. — И в целом кахири адекватные, весёлые, и в морду дать могут, если нужно. Нельг вошкается в темноте, протягивает руку, чтобы обнаружить каменное основание моей кровати. — Подвинься. Морис втискивается на одну циновку третьим, прижавшись спиной к стене. — Вы же сказали, они добрые, так отчего жмётесь? — подкалываю я. — Искажения здесь всех фонов разом. Кошмары снятся, — быстро находится Морис. — Твой вёндхо сэкранирует. — Ой, не факт. Он не скажет прямо «гиеньи семьи спят вместе». Иногда это нужно. *** Бестла приходит с самого утра, когда эти двое ещё не успели головы с циновок поднять и не запели первые насекомые. Очень напряжённо она принимается выяснять, какими методами и средствами я собираюсь ставить богиню на ноги. — Первый вопрос, — спокойно произношу я, проверяя сенсорами, слышат ли нас посторонние. — Признана ли богиня недееспособной и кто в таком случае её опекун? — Какое «недееспобной»? — хмурится Бестла. — Вот скандал бы был. — Значит, согласие на любые хирургические или иные вмешательства она должна давать лично, — заключаю я. — По закону сперва нужно получить от неё устное согласие по всем пунктам. Известно, что случаи, когда она говорит, редки и регламентированы условиями, а все произнесённые слова скорее имеют ритуальный, а не осознанный характер. Так что я инициирую контакт. Для этого мне нужны бруски, гвозди и жерди, большой отрез чёрного непроницаемого полотна, металлический бисер… Всякого по мелочи, на самом деле. Есть некоторые алюминиевые детали, с которыми надо поработать граверу. И да, ещё десять сильных и очень выносливых шемов. Шохонг смягчается, короткая усмешка пробегает по её губам. — Я не боюсь твоих идей. Ты никогда не навредишь нашей богине специально. Самая тяжёлая работа достанется мне, ведь нельзя подобную процедуру провернуть в тайне. Страшно представить, каким образом мне уговаривать остальных согласиться на этот эксперимент. — Я подготовлю всё. Вероятно, это не покажется им таким уж опасным. Единственное, как можно подстраховаться — провести исследование здоровья богини. Я должен знать всё досконально. Кровь, состояние душ и внутренних органов, генетическая устойчивость. У неё есть проблемы с генетикой? Бестла почему-то воспринимает это как упрёк и упрямо задирает подбородок повыше. — Все отчёты об исследованиях богини, проведённые на Хайклоу, тщательно хранятся. Лайвахирские машины печатают их и присылают нам. За всю её жизнь не было обнаружено ни одного генетического сбоя. Я уважительно киваю и всё равно усмехаюсь. — Мне интересно вот что. Все живущие здесь в курсе, каким образом их идол живёт так долго? Она раз за разом оплодотворяет сама себя, рожает сама себя, вкладывает душу в новое тело, перемещая из тела старого, и отбрасывает старую оболочку, словно это лишняя кожа. Если предположить, что она выбирает самый поздний срок, при котором можно безопасно понести, лет пятьдесят, то сколько жизней она прожила за четыре тысячи лет? Больше восьмидесяти. Какая сейчас идёт? Восемьдесят вторая? Я сомневаюсь, что было кому считать и хранить такую информацию с самого начала. Шохонг стойко выдерживает мои слова и лишь произносит нахмурено: — Поправка: она не оплодотворяет саму себя, иначе бы у неё каждый раз было новое лицо. Происходит партеногенез. — Даже так. Тем более так! Крайне удивительно, что у неё такая устойчивая генетическая структура. Никакого угасания и затухания, никаких ошибок. Я бы так не смог. Я бы предпочёл сдохнуть от старости, но тогда… Для чего это делает она? — Ты бы не смог, Налла-Пама? — внезапно прищурившись, спрашивает Шохонг вовсе не то, что я ожидаю. — Почему ты так сказал? — Ну… На её месте не поступил бы так? Неудачно выразился. — Ладно. Спросишь у Лореляй, отчего она предпочитает такую жизнь смерти. Хотя мы и так знаем. Ради нас. — Да не Лореляй её зовут, боги. Меня аж передёргивает. Бр. На это Шохонг закатывает глаза. Другой бы на её месте убил бы меня давно за осквернение святынь и тому подобное. А Бестлу мои причуды, кажется, весьма мало раздражают. Знает, что есть вещи и похуже, а на такие мелочи внимания обращает. Силы надо вкладывать в другие области. — Ах да, чуть не забыла. Я попросила ликарок осмотреть тебя, в том числе ликарку-келлер. Она специалистка не только тела, но и душ. Ты собираешься сделать ответственное дело, и мне нужно, чтобы тебя не закупоросило от напряжения в самый ответственный момент. Будем считать, услуга за услугу. Предварительно. — Согласен. А отчёты по здоровью богини я всё-таки увижу? — Увидишь, увидишь. Их выполняет та же лаборатории на станции адаптации, где работает твоя ненаглядная связистка Сильва Фрост. Тоже женщина не из болтливых, правда? — Шохонг довольно усмехается. Она хранит и мои секреты, и никому их не выдаёт. Интересно, чьи ещё? — А, кстати, почему вы все втроём спали в одной постели? Это же неудобно. — Замёрзли, прикинь, — совсем уж наглею я, но было очень трудно удержаться. Морис заразительно ржёт на заднем фоне. *** Глупо было бы отказываться о помощи. Всё, что можно вызнать обо мне, сёстры Гисэки узнали без каких-либо глубинных вмешательств и это ни на что не повлияло. Так что пусть смотрят дальше. Пока что мы союзники. Я выполнял свои обещания, они выполняли свои. Есть те, кто против сестёр Гисэк в самом поселении Лореляй. Они могут попытаться использовать знания о моих слабостях или особенностях против меня, но теперь я вооружён их собственными секретами, и секреты эти очень опасны. Бартер и паритет, как говорит Морис. Это немного тревожит — не так сильно, как должно бы на самом деле. Холодная логика всегда говорит быть скрытным и осторожным с незнакомцами, но при этом уж больно спокойно сердце. Оно подстёгивает меня двигаться дальше и не оглядываться. Призывает не испытывать никаких сомнений в весьма-сомнительных-решениях, которые я принимаю. Ведь даже Шохонг не сомневается. Её практически не волнуют мои насмешки и прочие глупости. Движение. Какое бы ни было, но движение в этом повторяющемся, словно дурной сон, болоте. О да. Ладно. Чёрт возьми. Я был для этого создан. — Здравствуйте, лоа-шем-таш Деймос Налла-Пама. Я оборачиваюсь. Они вовремя. В огромном зале, наполовину высеченном в мягкой скале, я жду всего пять минут. Естественно, без всякой одежды. Их трое — молодая хади, адари и совсем седая старушка. Об их статусе и профессии вполне говорят мантии особой раскраски и покроя. Чуть напрягши фантазию, я понимаю, что цвет одежд имитирует цвета, которые видят кахири, когда смотрят на души. С моими не совпадают. Сердцевина должна быть как атма, рукава с подолом и спинка — как кйонда, а ворот и капюшон как вёндхо. Пол здесь сделан из плашек тёмного дерева, поэтому все ходят здесь босиком. Окна с настоящими рамами и мелкими стёклами, по-разному преломляющими свет, выходят на юг. Четверо больших ёмкостей-ванн выдолблены в камне, утоплены в пол, теряются за рядами низких колонн из цельного дерева. Тёплые приводящие и выводящие трубы пока спят. Это явно для каких-то лечебных растворов. В общем, нигде в этом поселении я не видел большей концентрации древесины. Это страшно дорого. Не представляю, как это помогает в лечении чего бы то ни было, так что неужели это самые обыкновенные понты? — Хади Сиграт не будет участвовать, она здесь ради обучения, — говорит адари средних лет. — Исследование и, если необходимо, лечение, будем проводить мы вдвоём — Джираора и я, Мириэлла. Мне, в общем-то, всё равно. — Возражений не имею. Что нужно делать? Внезапно я чувствую присутствие кого-то ещё. Если у этих я слышал шаги напрямую ушами, то эта подкралась бесшумно, и лишь сенсоры были потревожены движением воздуха и смещением ноосферы. — Я тоэ долна присусвоват, — чересчур громко произносит незнакомая хади-кайлихири. — Очего вы решли делать сё без мен? Нечёткая, местами не вполне понятная речь, прыгающие, неправильные интонации. Словно она не слышит того, что говорит и в принципе не знает, как должно напрягаться горло, чтобы выдать нужный тон. Она стоит, касаясь рукой колонны, взгляд её совершенно расфокусирован. И только сейчас я обращаю внимание на выбивающиеся символы, вырезанные на колоннах примерно на уровне глаз среди прочих текстов. Нумерация? Одежда и облик хади отличается от мантий трёх ликарок хотя бы тем, что рукавов у её мантии нет, а подол очень короток. От кончиков пальцев до самых плеч её зеленоватая чешуя блестит, полированная и утончённая практически до состояния человеческой кожи. Кайлихири редко делают такое с собой. Подсознательно я хочу щёлкнуть пальцами, чтобы обозначить своё присутствие, но тут же с яростью отметаю ошибочное. Разметка дерева на полу, вот на что надо смотреть! Она не дискретная, а имеет направления. И единственное дерево, что можно было найти в этих диких горах, разве непонятно, откуда оно взялось? Я наклоняюсь и выстукиваю когтём приветствие на том языке, на котором знаю. Не тот язык машин, что слышат гайвариски, а тот, который знают коумиты. И интересует меня вибрация, а не звук. Хади дёргает головой в мою сторону, почувствовав, с лёгким удивлением и даже тревогой. Определить, поняла она меня или нет, сходу нельзя. Но она выпускает коготь и выстукивает по колонне ответ. В этом дереве вибрация передаётся действительно проще и сильнее, чем в камне или обычных лиственных породах. Жаль, трудно узнать, есть ли в нём ифриты. А если есть, до какой степени они активны? Не существует вечных двигателей, энергетическое затухание ещё никто не отменял. Хади выставляет вперёд одну руку и неплотный кйондовый щит, почти на локоть выступающий из границ её тела, и идёт прямо к нам. Также узкое пространство вокруг неё сканируют очень короткие, слабые, едва ощутимые канну — настолько крошечные и рудиментарные, что невозможно понять их число и конфигурацию. Я убираю сенсоры с её пути, оставив лишь несколько перед собой, чтобы обозначить себя. Когда хади оказывается в прыжке от нас, я разок стучу ступнёй, но остальные ликарки этого не делают. Мне становится неприятно — я что, опять нарушил какие-то правила? По лицам их я читаю лишь то, что они немного раздражены внезапным вторжением хади. Однако они молчат, чтобы не нарушить наш диалог. Или чтобы не помогать ему необходимыми объяснениями? Если честно, на этих троих мне сейчас уже откровенно наплевать. Кайлихири натыкается на мои сенсоры и замедляется, я ловлю её выставленную ладонь своей, но не удерживаю и не стискиваю. — Это наша ликарка-келлер, — наконец, запоздало поясняет Джираора. — Она носит имя Прима Проксима, как и её предшественницы. — А как на самом деле? — уточняю я. «Какой коммуникативный мост мне использовать? — выстукиваю я пальцем по ладони Проксимы. — Язык глухонемых я тоже знаю». — Тонгранамур Прулаго. Тонгра, — отвечает хади Сиграт. — Правда, это бессмысленно. — Ну почему же? — я подхожу ближе и наклоняюсь так, чтобы ладонь Проксимы плотно легла на моё горло, усмехаюсь и произношу: — Тонгранамур. Приятно познакомиться. Меня зовут Дей. Такую форму имени проще воспроизвести. Она улыбается весело и насмешливо — так, будто отлично знает, что только что произошло вокруг. Не могу оценить, что именно и какой процент окружающей среды она способна воспринять своими слабыми канну. — Дей, — повторяет Тонгранамур, чуть склонив голову. — Ты шем. Я огу подстоить наши вёнхо чатоты. — Хорошо. Я подвожу к ней один из самых стабильных сенсоров: — Радиус охвата очень широкий и я могу без труда поддерживать постоянный контакт. Но у тебя нет ментальных щитов, потому это довольно опасно. Проксима чуть непонимающе хмурит брови. «Я просто уберу канну», — быстро простукивает она по моему горлу. «Сенсор прорастёт в твой разум и без них, — отвечаю я также прикосновением, чтобы прочие уши не грели. — Так случилось с Брасикой и Мускари, но они были готовы и дали своё согласие». Она должна уже быть в курсе той ситуации. «Буду осторожна», — серьёзно кивает она. В ту же секунду её призрачные канну и ментальный ореол вокруг них начинают быстро мерцать, перебирая подходящие частоты. Наконец, она останавливается на какой-то одной, из невысказанных соображений более всего подходящей ей для разговоров. Убирает руку с моего горла, разрывая физический контакт. — Ты мне должна то вишнёвое винишко, — шепчет Джираора, пихая в бок Мириэллу. — Визгин тебя покусай… Ладно, ты угадала, — шипит та в ответ. Я мгновенно транслирую разговор для Примы Проксимы. — А о чём ыл спор? — спрашивает она у Джираоры. Меня постепенно перестают смущать странные или отсутствующие интонации в её речи. Она ведь не может отследить их, и воспроизводит звуки лишь механически, повторяя заученные движения. Джираора фыркает, подходит и быстро вычерчивает череду знаков на предплечье протянутой руки Примы. Эти символы мне не знакомы. — Спорили мы о том, как быстро ты сообразишь, что она слепо-глухо-немая, — не очень довольно дублирует старушка-ликарка. — Найдёшь ли способ коммуникации без нашей помощи и как скоро. Я поставила на то, что вам потребуется ориентировочно три минуты, чтобы спеться. — Поразительная вера в мои способности и при этом такая же потрясающая циничность! — приподнимаю я брови. Признаюсь, им удалось меня изумить и разозлить одновременно. — Больше так не делайте. И всего лишь на бутылку вина?! Стыдоба! — На десять ящиков, — с видом оскорблённой гордости поджимает губы Джираора. — Три мои! — сразу нахожусь я. — Один. — Два. — Идёт. Под порядком удивлёнными взглядами мы пожимаем по-лайвахирски руки, скрепляя сделку. Приму Проксиму, редко имеющую возможность выслушать разговор прямо, в настоящем времени, происходящее забавляет. Она усмехается, чуть прикрыв рот ладонью. — Повеселились и хватит. Пора работать, — объявляет Мириэлла. — Ну, где болит? Ага, врач спрашивает, где больно, а потом тыкает туда со всей силы. — Пусть сначал расскаже о предущих травмах, — говорит Прима. Поправляет: — Предыдущих. О, точно. Её собственную речь я ведь тоже транслирую обратно. — И вообще, больной, на кушетку, — указывает пальцем на кучу подушек Джираора. — Мы сперва проверим тело, а потом души. Нужно исключить внешние травмы, которые вызывают их дисбаланс. О некоторых вы можете и не помнить — например, перенесённых во младенчестве. Мы проверим всё с помощью магии и кйондовой диагностики. Это означает, что наши кйонды вступят в резонанс с вашими тканями. Возможно частичное взаимопроникновение душ. Я устраиваюсь поудобнее, ликарки развешивают надо мной вязи заклинаний импульса и отклика, точно рыболовные сети на просушку. Тут переживать нечего. Я расслабляюсь, закрываю веки и принимаюсь перечислять травмы, чем от них лечили и как долго заживало. В четыре пары рук очень внимательно они проверяют, надёжно ли всё у меня прикреплено к костям али болтается зря, пару раз явно пытаясь через пупок обхватить позвоночник. Мышцам больно, особенно на поверхности. На берегу они явно думали, что я где-то привираю, перечисляя, сколько раз и чем мне прилетело, но быстро находили подтверждения моим словам. Следы остаются от всего. Прима загадочно молчит. Может ли она прочесть показания заклинаний? Какой там интерфейс? Как сильна в ней магия и какого она сорта? Приоткрываю один глаз. Прима водит рукой вдоль линий заклинаний, очевидно, используя особым образом заполненные каналы с шайе как резонатор. Лишь один раз Джираора коротко диагностирует: — Охари. — Охари, — подтверждает младшая ликарка Сиграт. — Ой, не распиздите только, — морщусь я. — Если так бесит, отчего не вырезал? — как бы между делом язвительно бросает Мириэлла. — Это несложно и здоровью не повредит. Я предпочитаю заткнуться. Они врут. Лишних частей в теле не бывает, и о последствиях можно только гадать. Наконец, они перестают меня прощупывать и приглушают мощность заклинаний. Никаких кйондовых вибраций ощутить мне не удалось. А то, что удалось, легко списать на воображение. — Хорошо, что нам доводилось обследовать краснокровых людей, — Мириэлла почти устало усаживается на подушку. — Можем точно сказать, что все перечисленные тобой повреждения залечивались без участия кйонды. — Но некоторые, неназванные — с её помощью, — добавляет Джираора. От этих слов мурашки ползут у меня по спине. — Например, смена молочных зубов или заживление тканей при замене исходных когтей на вот эти. Некоторые повреждения на лице и в глазницах. — А без кйонды всё заживает очень скверно, — добавляет Мириэлла сочувственно. — Износ внутренних органов очень сильный, несоразмерный твоему возрасту. Печень и почки, например, говорят о продолжительном приёме тяжёлых наркотических веществ. Как давно был последний приём и что это было? Какое соотношение и какая доза обычно принимается? Кишки Вахравьи! Обезболивающие и нейростимуляторы. Обычно. Но ещё, конечно, бывает необычно… — А суставы? Здорово они потрепались, — встревает Джираора. — Вы знали, что и у них есть ресурс? Ограниченное число циклов движений? Они такая вещь, почти не регенерируют. Что же с тобой будет в старости, если продолжишь в том же духе? Мириэлла дёргает её за рукав, чтобы та не перебивала, и старушка на время замолкает. — Так как вы монах, и принятие стимуляторов подчас неизбежно, я настаиваю на том, чтобы не ожидать, пока они сами выйдут. Как только время применения закончится, все токсины и метаболиты требуется срочно извлечь из организма с помощью лайвахирских лекарств или специализированных заклинаний. Суставы же всегда страдают у воинов, с этим ничего не поделаешь, кроме применения поддерживающих курсов — опять же, химия и магия, а также регулярных периодов восстановительного отдыха. — Но отсутствие кйонды и атма мы никак объяснить не можем, — с ноткой печали разводит руками Джираора. — У него они есть, — вдруг звонко произносит Прима Тонгранамур. Она тянется вверх, разминая плечи, кисти и пальцы до хруста. — Отойдите и уберите магию. Теперь моя очередь. В глазах её появляется азартное, упрямое выражение. Она почти не ошибается в произнесении слов. — Если кто сможет, то только я. Хочу увидеть, как она будет это делать, как она использует души и канну, как сильно они перетекают по ней и за её пределами. Нельзя слишком сильно мешать ей сенсорами, и я подрубаю полный спектр. Через нас и всё вокруг медленно текут поля Вахравы, магнитные поля и вихревые токи природной магии, дремлют в древесине красные ифриты, точно дриады, пульсируют души и отражается инфракрасным призраком тепло тел и солнца от нагретых поверхностей. Воздух дрожит от звуков, а стёкла в окнах поляризуют лучи особым образом. Это сделано намеренно или случайно? Прима Проксима достаёт из поясной сумки связку спиц, колец и линз, завёрнутых в бумагу. Очень быстро она собирает из них конструкцию, похожую на телескоп с содранной обшивкой. Другой рукой она сооружает эфемерное заклинание и крепит его на каркас с линзами. Она ставит его рядом, поднимает обе руки и наполняет их кйондой. Но то жёлтое мерцание, чуть затенённое плотными стенками каналов — неужели она смогла спустить атма так низко к выходу? Саму атма, а не шайе. — Ляг на живот, — коротко командует она. — Меня инресуют кости. Кос-ти. Больше я не могу видеть, что и как она делает, ощущая лишь очень упорные, почти болезненные прикосновения. — Мех мешат. Мириэл, сотриги вдоль позвоночника. До затылк. Затылка. А мне она сообщает через канну: «Я собираюсь состричь твою шерсть в тех местах, где кости прилегают к коже. На некоторых рёбрах, возможно, придётся тоже. Шерсть очень густая, но отрастёт быстро». — Ну, стригите, — со вздохом разрешаю я. — Если без этого никак. Неужели всё так ответственно и важно? Или Прима точно так же, как и я, маниакально любит докапываться до истины? Заклинание снимает мех вдоль позвоночника и некоторых рёбер. С непривычки голые полоски холодит. Пальцы Примы теребят кожу и различают то, что должны. «Шрамы… Сетка. Экран? — шепчет она мысленно. — Неправильное вхождение? Нетипичное расположение или фиксация?» Звенят наборы линз, когда она их использует, прислонив круглыми упорами к коже. То ли изменённый свет из окон интересует её, то ли линзы ловят излучения душ и усиливают его для заклинания, с которого она считывает магические колебания. — Мириэл, убери шерть с шеи, вот так. — Ещё и с шеи? — вынужден возмутиться я. — Зачем? Что ты видишь? — Всё, — коротко отвечает Проксима. И, конечно же, я разрешаю выстричь и там. Я тоже хочу знать. Полностью исследовав спину и рёбра, она велит мне перевернуться и переключается на шею. Её сосредоточенное лицо с невидящими глазами нависает надо мной в ореоле тёмно-синего от размышлений разума, а гладкие руки сияют изнутри. Она ощупывает со всех сторон, кажется, каждую жилку, которая присоединяет мою голову к туловищу. Потом, найдя какие-то одной ей ощутимые точки, она применяет на них устройство с линзами, внимательно вслушиваясь в магические отклики. Потом она внезапно выпрямляется и глубоко выдыхает, откладывая инструменты и ладони в сторону. Дав ей посидеть без движения с минуту, Джираора касается её плеча, вычерчивая вопрос. Видимо, впереди оказывается слишком много слов, которые трудно произнести. Прима предупреждает, что будет говорить языком жестов. Я подпираю голову ладонью и устраиваюсь поудобнее. — Помните ли вы, как входят души в тело младенца? Через какую точку? Я чувствуют ток кйонды Дея откуда-то издалека. Она сильная и работает, здоровая. В теле эта кйонда выкручена, закреплена отдельными опорными крючками глубоко на позвонках. Это не эффект расхождения кйонды, не разрыв кйонды, не отрез её части. Это классическое кйондовое смещение. Как воины перемещают душу из одной части тела в другую. В норме кйонда возвращается на место, при смещении же этого не происходит. Кйонда забыла габариты тела и его конфигурацию. Как если бы она находилась в ладони, но уже не дошла бы до фаланг. Была бы в крестце, но игнорировала здоровый хвост. В течение жизни кйонда не всегда точно совпадает с габаритами тела. Например, если кахири резко толстеет или худеет, если ребенок растёт, если воин теряет часть тела. Кйонде нужно время на адаптацию. Конечно, если потеряна ощутимая часть тела, то душа, долго находящаяся в сформированном состоянии, не подстраивается под это, испытывая кйондовый шок. Это не касается текучих кйонд. Помните случаи со сросшимися близнецами? У них бывает одна кйонда на два тела, и смещается она в то, что сильнее, а другое практически пустует. Обычная операция предполагает разделить душу примерно поровну и молиться, чтобы прижилось. Но здесь я не вижу следов рассечения. Вижу лишь то, что кйонда насильно вытянута из тела практически полностью и удерживается в натянутом состоянии, но при этом она надёжно закреплена в тех исходных, нормальных точках, где все кйонды фиксируются в детстве. Хорошая новость лишь в том, что риска обрыва или признаков истончения нет. Куда и что её вытягивает, я понять не могу. Инструменты не говорят мне ничего. Прима Проксима делает паузу, нащупывая следующую мысль. Она так подробно рассказывает, чтобы и я понял основные тонкости, ведь ликарки эти присказки явно знают. — На счёт мышц… Кйонда кахири удерживает ткани от мутаций и нежелательных изменений, но здесь этой страховки нет. Отклонения в мышцах и костях могут происходить из-за этого. О том, что норма для тебя, а что нет, мы вынуждены судить с твоих слов, Налла-пама. Строение у всех разное. Резкие изменения метаболизма и скачки роста в твоём возрасте вполне могут происходить. Генетика, наследственность, гормональные изменения. Мы будем следить, если это беспокоит, но это не болезнь. Воспаления уже нет. И, последнее — атма. В твоём случае крепится только за горло. Она должна использовать кости грудины для собственной фиксации, но точка вхождения всегда — через ствол головного мозга и позвонки основания черепа. Дальше из этой точки прорастают каналы, и к каналам спускается атма, по энергетическим линиям в животе и в лёгких. Полноценный, очень энергетически интенсивный вёндхо мешает увидеть ту зону, где есть мерцание атма. Однако это не вся твоя атма, а лишь её часть. Также кусочек. Вытащена из тела, но не изолирована. Сияние вытянутых душ очень слабое. Настолько слабое, что оно раз в десять сильнее у покойника, в котором закрепили души и полгода не подновляли печать. Тем более удивительно, что во всех душах я ощущаю ток энергии, её постоянное перемещение и обмен. Куда бы они не уходили, они что-то питают и получают что-то в ответ. Руки Примы останавливаются — она оканчивает речь. — Великие восемь, так я всё же не удуг-ул… — только и могу пролепетать я. Сам понимаю, что такие души нельзя ни отрезать, ни попытаться вернуть обратно. — У меня только один вопрос: можно ли чуть вытянуть кйонду, чтобы я смог извернуться и сам увидеть, куда она пропадает? Или её трогать вообще опасно? Я говорю и вслух, и для Примы. — Я чувтвую, как они горят, — произносит она, медленно проводя ладонью перед моим лицом. — Може и сработает. Мириэлла с силой придавливает мою поясницу к подушкам, а я изворачиваюсь, чтобы увидеть место, где руки Примы наливаются зеленью, концентрированной энергией кйонды, что заставляет предметы вокруг воина двигаться, становиться послушными и непобедимыми. Зелень печёт и щипает кожу, и вдруг на мгновение я различаю небольшую тёмно-зелёную петлю или хвост, вытянутую из моего тела. Хвост прячется обратно с невероятной скоростью и упрямством, но я успеваю заметить, чем он обрывается. Там радуга. Там чёртова крохотная радуга. Которую, конечно же, никто больше не видит. Как и то огромное гало в небесах давным-давно. *** Шохонг дала мне отмашку начинать приготовления ещё до того, как заручилась поддержкой. В этом есть смысл: вместо ужасных приборов, сделанных явно для пыток, они обнаружат лишь странные декорации и лампы. А десяток шемов в команде — так подумаешь, ничего страшного, они же свои. Командовать мне не в первой. Очень не нравиться лишь то, что добиваться разрешения Бестла принимается, когда уже всё готово и продумано. И я понятия не имею, какими словами и аргументами она это делает, какие интриги плетёт. Она опасается давать мне напрямую говорить с противниками эксперимента. Я тоже склоняюсь к тому, что это усугубит ситуацию. По моей просьбе Шохонг действительно предоставила мне (явно втихаря от прочих) медкарты богини, ко всему прочему содержащие целые тома расшифровки её генетических и клеточных структур. Ничего скучнее запоминать мне ещё не доводилось. Но мне досталась не самая дерьмовая работа: пакетом данных я переслал это через льену Лалуте. А вот она должна была это частично записать и переслать Сильве Фрост ключевые участки. Шохонг намекнула, что нелегальными расшифровками занимается та же контора на станции адаптации, но не факт, что именно Сильва. По ключам можно найти все хвосты. И, чем удуг-ул не шутит, заодно обнаружить какие-нибудь любопытные факты. Хотя бы факт, что Сильва работает сразу на кучу сторон и хранит их секреты, как мудрая рыба. Ректорат, дуумвират, я, поселение Лореляй, кто ещё? Я ещё раз проверяю правильность углов к горизонту всех объектов на полотне, когда слышу мерный стук палки о камни дорожки. Это не единственный звук, что окружает меня посредине рабочего деревенско-городского дня, но он отличается от прочих. Я сообщаю о том, что увидел её, примерно в пятнадцати прыжках. «А как же радиус?» — говорит Прима Проксима. Чувствуется лёгкая обида. Возможно, шутливая. «Стараюсь не протаскивать талслу через тела кахири. Они находились между нами». «Я тебя подловила», — хитро улыбается она. Прима находит мою руку, и я показываю ей то, что мы соорудили с двумя работницами за пару дней. «Сегодня они обсуждают это в Облачном Форуме, на этот раз открыто. Хотят довести до референдума, я полагаю, — сообщает она. — Мы с тобой должны там присутствовать. Пошли». «Сейчас?» «Да. Пошли, тут недалеко». Вряд ли это хорошая идея, ведь я начну ругаться и материться, если услышу ерунду, а я её услышу. Прима же вовсе не сомневается. Строение форума находится (какая неожиданность) на вершине горы в соседней долине с лавовым руслом. На вершину ведут традиционные ступени и две линии подъёмных корзинок. Прима подталкивает меня, и мы залезаем в одну. Обхватив рукой выступ блока, она подаёт шайе и заклинание, вертящее колесо, втаскивает нас на гору. Мне не хочется соваться в это осиное гнездо. Своих проблем хватает. От разворота прямо на середине пути меня останавливает лишь слабая мысль о том, что я потребовался Приме в целях внешнего восприятия. Тем более, что она без стеснения держит меня за руку, а потому вышагивает вперёд быстро, без помощи трости. Форум представляет собой концентрические круги восходящих трибун — высоких каменных ступеней под открытым небом. Самый низкой круг в центре довольно мал, прыжка полтора в диаметре. На каменных трибунах сидят или стоят кахири, общим числом двадцать. Среди них есть Бестла Гисэки. Разговор прерывается задолго до того, как я успеваю издалека уловить в обрывках смысл, но ещё дальше выставлять талслу на чужой территории — верх дурости. Одна из кахири спускается и спешит к Приме, чтобы поговорить с ней через полотно полированной кожи. — Говорите так, — останавливаю жестом ненужное движение. — Я её уши и глаза сегодня. — Будем надеяться, что только это, а не рот, — говорит другая кахири в пепельной тунике. — Вы мне льстите, — со смешком отвечаю я. Бестла, сидящая на третьей по высоте трибуне, тоже фыркает. Я догадываюсь, что у них нет правил рассадки и какой-то иерархии, кроме личной харизмы. Кто-то предпочитает тенёк, кто-то греется на солнышке, кто-то любит сидеть повыше, как Бестла. Подняв голову, на вершинах двух колонн я замечаю двух молчаливых пернатых со знаками отличия, нанесёнными краской на шейные перья. Прима отпускает мой локоть и проходит вглубь форума. По рельефу мозаики на полу она определяет точную точку его центра. Она решает использовать язык жестов и одновременно звуковую речь. Возможно, для пернатых. И эти фразы она точно репетировала, потому что ошибки в произнесении совсем незначительны. Или это я уже научился их не слышать. — Как лечащий врач богини я даю разрешение на проведение эксперимента, — объявляет Прима Тонгранамур. — И даже настаиваю на нём. Я буду наблюдательницей. — Ты за то, чтобы разрешить чужаку ставить опыты над богиней? — изумлённо встаёт со своего места адари в голубом платье и с кинжалом на поясе. — Она стара и слаба. Это стопроцентно убьёт её. — Вы не видите того, чего вижу я. И позвольте ликаркам делать выводы о состоянии здоровья своих пациентов! Налла-пама не сможет ей навредить при всём желании! — Вы говорите чужими словами, — отрезает адари в пепельном. — Вас обнадёжили заезжие шарлатаны, а вы и рады. Не верьте этим сладким речам и обещаниям. Шохонг поворачивается на неё с ужасающим насмешливым оскалом, даже глаза выпучивает: — Это я-то заезжий шарлатан? А благодаря кому, позвольте спросить, у нашей деревни деньги, а? Прима взмахивает рукой, чтобы взять слово, указывает пальцем на адари в голубом и в волнении произносит уже только жестами: — Это вы говорите чужими словами. Словами наших врагов, мечтающими только о том, чтобы мы исчезли без следа. Чтобы мы были ниже травы, тише воды. Такие талантливые, но не показывайте себя миру! Не все с этим согласны. Если есть шанс поговорить с нашей богиней, которая видела тысячелетия истории, мы должны это сделать. Мы должны выбрать способ достучаться до неё, научиться приводить в сознание в любое время. Ведь за эти десятилетия было изобретено множество методик для этого, но ни одна не была опробована. Все до единой отклонены! Сколько можно? Скоро вы дождётесь того, что к богине вообще нельзя будет пробиться никаким образом. Вы добьётесь своим бездействием, что она вообще замолчит и застынет навечно. И больше ни одной атма не вложит в новорождённое дитя своим благословением. Здесь выбор — либо риск и жизнь, либо стопроцентная смерть! — Нотемсар сказала бы, что вы оставили честь на перевале Костяного замка, — веско бросает Шохонг, разглядывая ногти. Кахири в пепельном спускается в центр со своего места: — Милая девочка, — медленно и хладнокровно выговаривает она. — Существо по имени Дей делает это не для нас, а для себя. Ты знаешь его мотивы? Альтруизм? О нет. Я не говорю, что он хочет навредить специально, — её карие глаза впиваются в меня. — Но он навредит. Не только одна Шохонг среди нас может читать будущее по откликам. — Я знаю, что вы имеете в виду, — отвечаю я. Всё-таки никто не запрещал мне вступать в этот спор. — Кто двигается и пробует, кто рискует — всегда получает раны. Это неизбежно. Если рассматривать эти раны как ужасный вред… Может быть, мне повторить классиков? Тот, кто не двигается, не чувствует своих оков. — Вред будет превышать все возможные плюсы, — не дрогнув усом, заявляет она. — Я предупредила. Один маленький шаг рождает тысячу чудовищ. — Что же, нам теперь стоять на месте? — вопрошает кто-то. — Нет, — грозно отрезает адари в пепельном. — Нам нужно идти в другую сторону. Нам нужно учиться жить без богини. Хватить мучить её хладный труп и оправдываться тем, что вам, сосункам, ещё нужна помощь в этой жизни. И я тоже скажу — сколько можно?! Оставьте её в покое! В форуме воцаряется тишина. Лишь слышно, как пернатый на колонне чешет лапой где-то в перьях. — Нам придётся провести голосование среди служительниц Лореляй, — со вздохом резюмирует старая кайлихири в синем тюрбане. Хвост у неё отрублен. — Посторонним выйти, а нам, ребята, придётся поподнимать руки. *** — Прима, что ты имела в виду, когда сказала о том, что богиня вкладывает души в тела? Разве не левлиты этим занимаются? Я слышал это уже не в первый раз и захотелось узнать её версию. Если ответит, конечно же. — Когда я родилась, богиня вложила в меня атма старой, умершей Примы, — через контакт вёндхо отвечает та. Мы идём по дорожке прочь от форума. — На самом деле или так гласит легенда? — Говорят, вместе с атма Лореляй вкладывает знания, накопленные душой в предыдущих жизнях. Но на душах нет ярлыков. Сам понимаешь, мы не можем определить, та это атма или другая. — Вкладывает только атма? Больше ничего? — отстранённо уточняю я. Прима кивает.  — Неужели богиня хранит души погибших где-то в себе, а потом привязывает к новому телу специальным ритуалом? Сам-то я знаю, насколько глуп этот вопрос. Ладонь Тонгранамур опускается на моё запястье. Она проверяет пульс, делая вид, что держится за меня на очередных ступенях. Мне же не составляет труда регулировать частоту биений сердца на правдоподобном уровне. — Тебя интересуют самые охраняемые тайны… Хорошо, что тебе никто не поверит, вздумай ты пьяным проболтаться кому-нибудь. Ладно, я скажу. Никто из мимо проходящих кахири не может услышать наш безмолвный диалог. Когда кто-то опускает голову в приветствии ликарки-келлер, Прима ощущает это и совершает ответный жест. Я не знаю, как её слабые канну способны на это. Их дальность весьма невелика. Впрочем, кораллы тоже неподвижны, но их бахромки ощущаю всё, что протекает через них. Значит, она дополнительно ориентируется на мельчайшие токи и подвижки ноосферы в ближайшем окружении. Вероятно, по этим подвижкам она способна опознать личность того, кто эту ноосферу рядом приминает. У меня более грубые приёмы. — Богиня не держит души в себе, хотя и провожает их в последний путь, — отвечает Тонгранамур. — Каждый раз она извлекает их откуда-то, прочитав особую молитву. Прима неожиданно замолкает и я вдруг осознаю, почему — моё сердце пропускает удар. Я непроизвольно подумал о том, какой может быть эта молитва, и мне не понравились слова, которые сразу же пришли на ум. Мозаика начинает складываться вопреки моей воле, накрывает знобящей, неприятной ледяной волной. Должен ли я рискнуть? — Страх. Я почувствовала. Почему ты остановился? Присядь здесь. Я едва ли ощущаю, что меня садят на ступени, которые здесь на каждом шагу. Неправильное возрождение Ансельма Роукса, странные слова ответчицы Зимних богов, адари Гижияш, нашедшей меня через полконтинента… — Ты знаешь её молитву? Она говорит… она говорит примерно это? Луны Гайвар и Лайелли, требуется активация ячейки Ситхазитхары под именем… таким-то. Известны ли Приме Проксиме старые символы древнекахирского, переиначены ли они для начертания на её коже? Ведь я не могу воспроизвести для неё их звучание. От Примы нет отклика целую вечность. Для моего вёндхо, набравшего обороты с места в карьер, вспыхнувшего мириадой мыслей, секунда всегда превращается в вечность. — Откуда ты знаешь эти слова? — наконец, спрашивает Тонгранамур. — Ты убеждён, что она сказала именно это. Разве я не сделал нечто подобное, что и она? С Ансельмом. Однако мне не нужна была новая личность для старой атма. Значит, берёт из Ситхазитхары. Ситхазитраха — затерянный город мёртвых. Так вот почему Гижияш так настаивала… так была удивлена. Рождение было, рядом со мной, но я не взял у них душу, не выбрал. Не активировал ячейку Ситхазитхары. Я ответил, что всё закончилось неудачей. Как странно. Нужно задать ещё вопрос, она ведь не подтвердила однозначно, я мог просто выдумать себе то, что хотел услышать. — Что за посиделки посерёдь дороги? Смотрю, тебе снова поплохело, Дей, — звучит откуда-то сверху знакомый голос. — Неважно ты лечишь, Прима Проксима. Всего лишь безобидная ирония. На меня смотрит Бестла. Чуть сместив взгляд в сторону, я вижу, как она транслирует сказанное для Примы через настроенный вёндхо-поток. И как при этом быстро, чуть ли не сформированным пакетом данных, Тонгранамур швыряет в Бестлу содержанием нашего разговора. Глаза Шохонг быстро меняются — из насмешливо-хитрых становятся острыми и немного напряжёнными. Едва заметную улыбку она больше не поддерживает, подсев ко мне. — Перескажи мне ту фразу. — Я её сочинил. Только что, — почти что оскаливаюсь я. — Так что не думайте обвинить меня во всяких разных грехах. — Могу обещать только то, что не буду смеяться. Это обезоруживает меня в достаточной степени. Я повторяю для неё, и на востроносом лице проявляется то же сложное выражение, что и у Примы. Словно они узнали весьма странную новость. По типу того, что дуумвиры всегда спят, сунув большой палец в рот, чтобы не утратить благословение Вахравы. — Ну, — Бестла хлопает ладонями по коленям, вставая, словно отмахиваясь от наваждения. — Голосование постановило тебе исполнить ритуал по пробуждению богини. Просто я рассказала, какой забавный антураж, чучела и декорации ты намерен для этого использовать. Они поржали и разрешили. А вони-то было, ой-ей! Не так-то легко сбить меня с мысли и темы, начав другую — Я сказал ерунду, да? — встаю следом за ней. — Я же ошибся, верно? — …но они будут наблюдать за процессом, — невозмутимо продолжает Шохонг, подняв на меня взгляд. В нём неожиданно плещется сталь. — Потехи ради. Вот же сюрприз их ожидает, так ведь, Налла-Пама? Невероятный сюрприз. *** Не каждое сражение выглядит как кровавое побоище. Работницы закрепляют деревянный каркас и натягивают на него полотно, подвешивают бусины, диски и специально разработанные для этого заклинания. Чтобы не тащить леса или козлы, с помощью талслу я занимаюсь верхом — там, где полотно полностью закрывает зёв пещеры богини. Святилище кипит от служителей, наблюдателей, шемов и мастеров. Все, кого я видел в форуме, занимают места в глубине пещеры, чтобы видеть происходящее. Я прошу перед началом не забыть отделить их непроницаемым щитом. На отвратительную сколопендру полумёртвых вёндхо я уже смотрю без тошноты. Зависшая в воздухе огромным коромыслом, она располагается неудобно, до неё многие физически не дотянуться своими щупами. А мне нужно расставить в ключевых точках десять питающих шемов и пятёрик недошемов (но сгодится). Прикинув изгиб и расстояние, я выстраиваю шемов в неровную линию. Кое-кому приходится залезть на гряду камней, кому-то — расположиться в раскидистых ветках на приличной высоте. Собрав волю в кулак, я направляю талслу к божественной «сколопендре» (которая удивительным образом теперь начинает напоминать мне кишки), и пригибаю её к земле. Шемы захватывают её, удерживая на месте. Я облегчённо выдыхаю: никто не кричит, не беснуется, никто не умер, небо вниз не рухнуло. Вёндхо в принципе гибкая душа и даже такое длинное соединение не может где-то хрупко сломаться. Тем не менее, не зря же оно было так изогнуто? До начала всех работ требовалось закрыть глаза богине. Я думал, на неё наденут повязку. Однако та старая кайлихири с отрубленным хвостом подошла к богине со спины, наклонилась: — Лореляй, вам не стоит на это смотреть. А потом опустилась на колени сзади неё на подушку, сложила ладони плотными лодочками и закрыла ими её глазницы. Мы работаем быстро, но за всё время подготовки сменилось множество послушниц, своими ладонями ограничивающими её взор. Я выставляю небесные тела с максимальной точностью, которую только позволяет мне полотно. По сигналу работницы включают внешнее затемнение и светильники. Всё выглядит, как надо! Последним штрихом я расставляю вокруг богини жёлтые картонки и жёлтую арку с древними письменами. Повестись можно только если ты наполовину слепой или очень пьяный, но если это увеличит шансы хотя бы на пару процентов, оно того стоит. Я не знаю, какой запах лучше всего сымитировать, поэтому заклинанием очищаю весь воздух вокруг от посторонних примесей. Ещё несколько комплексов требуется для звуковой изоляции. Ближайшим питающим шемом ко мне является, конечно же, Шохонг. Она стоит поодаль, не за завесой зрителей, а на «сцене». Она последняя, кто закрывает глаза богини, стоя на коленях. Естественно, первый питающий менталист — это я. Может быть, я не эксперт в защите и нападении, в иллюзиях разума, но чего у меня не отнять — мощности вёндхо. Либо это всё вместе поможет разбить кататонию богини, либо надежду на выздоровление можно смело похоронить. Иррационально захватывает дух от того, что никто из присутствующих понятия не имеет, для чего на самом деле я прикладываю эти усилия. Боги, что же я делаю! Будет только хуже. Я хочу, чтобы затея провалилась, я не хочу знать. И при этом жажду истины. — Дей, ты уверен? — спрашивает Шохонг. Её напряжённые руки уже подрагивают. — На тебе лица нет. — Я справлюсь. Я поворачиваюсь кругом, оглядывая созданный ненастоящий мир. Мир, которого больше не существует. Нет… если бы я увидел это спустя столько сотен лет, то наверняка обманулся бы. Потому что так хочется верить. — Шемы, по местам, готовность номер один! — громко командую я. — Хади, проверить аккумуляторы! Саи, все щиты работают на полную? Я открываю коробочку с двумя овалами аккуратно вырезанной тарочьей плёнки. Она достаточно плотная, чтобы по большей части перекрыть цвет моих глаз. Я надеваю плёнки, как мягкие линзы. Мои когти покрашены в обычный цвет, чтобы скрыть этот чёрный антрацит. Я устраиваю свои подающие сенсоры в вёндхо богини под внимательным взглядом Шохонг. Она кивает наблюдателям, что положение безопасно. — Шемы, подать напряжение. Три. Два. Один. Кипучая, живая энергия заполняет чужие слепленные вёндхо, от самого древнего до самого последнего, точно весенние воды — высохшее русло реки. Ещё, ещё немного, и вот она — достаточная концентрация, расправившая все изгибы. Искра функционирующего разума. Шохонг убирает ладони и тихо отступает назад. Я стою напротив синекожей, пернатой богини, медленно поднимающей веки. Ободок из золотистого металла с серёжками-люстрами — на её голове. Пару тягучих мгновений ничего не происходит. С чёрных небес льётся слабый свет старых созвездий, видимых в самом начале нашего путешествия на спине этой планеты. Льётся свет двух огромных лун, чьё непредсказуемое движение я не осмелился повторить. Оно не совпадает с тем, как стремительно по небосклону путешествуют они сейчас. Два старых бога глядят на нас, и, наверное, даже видят. Как они могут не видеть всё, что творится под ними, если находят меня среди миллионов душ? Жёлтый камень древних городов, пахнущий космосом и нездешними верфями. Символы, которые ныне никто не умеет писать свободно. Кукла многорукого стража Аштрейн-Талу, вооружённого копьём, — весьма схематичная, но высокая и подавляющая. И я. Многочисленные зрители за щитом застыли в абсолютной тишине. Если бы они правда были уверены, что этот спектакль бесмыссленен, не были бы их лица сейчас так перекошены ожиданием и тревогой. Никто не улыбается, собираясь засмеяться в случае стопроцентного провала. Богиня издаёт громкий вдох. Поражённый? Удивлённый? Она вдруг шевелится, впившись взволнованным взглядом в ночное небо. Не заметив моей руки, она встаёт сама, задирает голову вверх. Мелодичный тусклый звон её серёг прокатывается по пещере. Она улыбается уголком рта. Она явно находит это прекрасным. Я касаюсь её локтя, и она тут же поворачивается, обращая на меня лицо. В её взгляде есть смысл и искра сознания — до такой степени, до какой это вообще возможно на энергии чужих вёндхо. — Ты меня помнишь? — спрашиваю я, и слова осыпаются осколками. Это подлинная цель, момент истины, момент икс, поворотная точка всей истории. Момент, когда я абсолютно беззащитен и любой может встать и закричать — хватай его! Он нас обманул! Он — то, что нам нужно! Синекожая кивает, но конкретные фразы даются ей куда сложнее, чем она подозревала, её мысли тяжеловесны, клейки, замедлены. Никто не верил, и не верил я, но она открывает рот и произносит: — Мосс… Мосс. Слепая… варвар. — Так уж и звали? — насмешливо хмыкаю я. — Так уж и слепая? — Бешеная… бешеная Мосс, — поправляется она, стушевавшись. — Бешеный? — Так-то лучше. Сколько было таких, как ты? — Нас сто восемнадцать плюс одна. Ты ведь тоже это знаешь. — Откуда ты извлекаешь атма и почему они сразу содержат в себе знания? — Сидхазитхара. Разрешение в Ситхазитхаре, только и всего. Если не получается, попроси богов показать тебе. Разве это не наше право? — в её голосе неожиданно просыпается вызов, он с каждым предложением раскалывается эмоциями всё сильнее. — Даже боги на нашей стороне. Мы не учителя и не обязаны ими быть. Мы были последними входящими атма, лавочка прикрыта для неверных, однако есть я. Как же они ошиблись, пытаясь представить мир после апокалипсиса! Твари! Под моими пальцами быстро, отчаянно, сильно, гневно и испуганно бьётся её пульс. — Кто та одна, сто девятнадцатая? — Первая, Матерь богов. Издевательское наименование, я понимаю теперь, — с ноткой печали и сочувствия произносит она. — Я понимаю твою ярость, правда. Прости. Ты был прав… право. Нас ждал кошмар, а вовсе не сказки про почёт. Знания… вот что на самом деле имеет цену. Но ты не можешь обучить целый мир дураков. Зачем они отключили? Так надо было. И к чему это привело? Целый мир дураков, а умные сдохли! — богиня горько, но гордо усмехается. — Но я не стала. Я не раздала себя на куски. Моего племени нет, но зато есть я. Ты отказывался, а мы возмущались. Нельзя… нельзя жертвовать собой ради всего мира. Есть другой способ, но для них куда проще использовать нас, глупых… а мы… Богиня покачнулась, словно внезапно потеряв равновесие. Я крепко обхватываю её за оба предплечья. Падение ментальной энергии. Резкое, но не катастрофическое, продержимся. Это отключаются шемы, чьи силы закончились. — Ты знаешь, что Вахрава умирает? — говорю я, чувствуя, как её пульс начинает стремительно редеть. Удары сердца пока остаются такими же мощными, но паузы между ними увеличиваются. — Умирает? — радость расцвечивает её лицо. — Не может быть. Наконец-то! — Но я боюсь, что только Вахрава удерживает два мира — наш, вахравский, и людской, планетарный — от столкновения и взаимной аннигиляции. Ты знаешь, как не дать ей умереть? — Нет… — растерянно мотает синекожая головой. — Вынуть шипы? Спуститься в яму, поглядеть? Может, машинные боги знают? Спроси у двух лун. Что-то мне внезапно захотелось спать… Падение энергии становится каскадообразным. Время на исходе! Шемы отключаются один за другим, падают без сознания, как отработанные батареи. — Дей! Мы долго не продержимся, — слышу я откуда-то издалека крик Шохонг. Я тороплюсь сказать то, ради чего мне вообще завизировали это воскрешение: — Я могу тебе помочь. Нужно купировать твои лишние кйонды и вёндхи, оставшиеся от прошлых жизней, и ты придёшь в сознание. Вёндхи всего лишь копирую сами себя, ты не пострадаешь. Дай своё согласие, Гели… — Гелиотис Каммикана. — Ты согласна на операцию или против? Ответь мне, это важно. — Я отключаюсь, Дей! — вопит Шохонг словно от дикой боли. Она ждала до последнего. Словно целое небо опускается своей тяжестью мне на плечи. Всё вокруг темнеет, гаснет, кроме синей кожи напротив меня, под моими пальцами. Она больше не может ответить. Удары успокаивающегося сердца тише и тише, оболочка огромного вёндхо всё прозрачнее и прозрачнее. Гелиотис чувствует и осознаёт, она в отчаянье угасающей искры хочет сказать свои финальные слова. — Отправь их всех в ад, Мосс. Нас осталось, выходит, двое. Гелиотис улыбается уголком рта, и что-то резко обрывает контакт. Возможно, она сама. Энергетический мост разорван и остановлен. Лицо в обрамлении металлических серёжек пустеет у меня на глазах, превращается в бумажную, бессмысленную, бесстрастную маску. Её рука в моей руке слабеет, теряет намерение. Тело богини способно стоять самостоятельно, но всем звёздам и лунам теперь не для кого светить. Великие монахи, клянусь, я не лишу тебя жизни, даже если они будут просить! Кто-то уводит Гелиотис, и я, наконец, даю выход ярости и ненависти, кипящей внутри меня хуже раскалённой лавы, вспахавшей и поджёгшей горные долины. Мои талслу взвиваются, раззявив острозубые пасти-щупы, ощетинившиеся зазубренными сегментами, как пилами. Я разношу декорации на мелкие клочки — так, что во все стороны разлетаются палки, искрят разрываемые заклинания, выплёвывая остатки шайе, летят по воздуху полотняные, растерзанные полоски. — Надо было всех вас задушить в стеклянных гробах, поджечь заживо в камерах саркофагов! — рычу я так, что оглушаю сам себя. — Пилот Равитрамайны! Какая насмешка! Почему только боги всегда слышат мои слова? Нельзя ставить детей перед таким выбором, растить их на убой! Я покажу вам всем, чего стою на самом деле, и вы содрогнётесь, но будет поздно! Я найду ваши души в аду и никогда не прощу! Свет солнца прорезает пещеру насквозь, яркая зелень рощи бросается в глаза, с которых я сдёрнул плёнки, и это всё выглядит лживо и так, будто вот-вот рассыпается на огромные куски, взорвётся сверхновой, останется бултыхаться в вечности космоса закосервированным кусочком земли с мёртвой ёлкой в нём. И больше ничего. Меня никто не успокаивает, не пытается напасть и урезонить. По крайне мере, я этого не помню и не слышу. Я успокаиваюсь сам. Принципиально не глядя по сторонам и полностью изолировавшись от всех звуков, я прохожу через рощу и каменный лабиринт, и покидаю святилище. *** Я помню имена, составленные похожим образом. Дей-Каллисто, Дейноних, Лило-Дей, куча других, которые воспроизводятся не с помощью органического рта и связок. И Деймос. Я ведь знал с самого начала. С начала, стоило настоятелю Ригосу обмолвиться, что это лайвахирское имя. Нет, оно просто звучит похоже. Может, даже намеренно. Дело ли в фонетике или дословном переводе на язык иной расы? Что за существа всё это время пытались произнести и произносили эти имена? Означали для них эти звуки то же самое, что сейчас слышат наши уши? Эта приставка ведь и должна переводиться как «день», или это лишь глупое совпадение? Это должно означать «день» на всех языках? Я не знаю, не понимаю и не помню. Я словно тысячу раз перезаписанное, переполненное магнитное хранилище с призраками прошлых, не до конца уничтоженных файлов и программ. Я настолько не в духе, что это заметно даже дураку. Нельг и Морис сегодня не приближаются ко мне, предпочитая заниматься своими делами и, наверное, налаживать деловые контакты в общественных домах. Они будут там, возможно, всю ночь. Когда горы настигает ранний закат, холодящий глубокими тенями, я зажигаю огни в окнах, а сам усаживаюсь снаружи. Смотреть, как тёплый свет квадратами озаряет плиты дорожки. Если рассредоточиться, то легко представить, что дом не пуст, и из него уютными отблесками выливается чужая привлекательная жизнь. Мне зябко где-то внутри, а может, это сбритые полоски меха виноваты, но я заворачиваюсь в свою тёплую накидку аохиджита с головы до ног. Почти отвесный откос, сформированный обжитыми террасами, уходит вниз, пропадая во тьме на самом дне долины. Тьме с холодным и ярким шумом бегущей реки, с редкими огоньками в окнах на той стороне гор, с отдалённым звоном голосов и ленивым треском насекомых. Самая странная зимовка в моей жизни и слишком большой дом для меня одного, внезапно приходит в голову. Глупо. И я не могу картинно отпить из горла бутылки или прилепить к нёбу какой-нибудь истолчённый наркотик. Смысла в этом никакого, я только сильнее испорчу данное мне тело и огорчу Приму. Светильник раскачивается на палке с ритмичным скрипом. Сенсоры подсказывают мне раньше, чем из-за угла соседнего строения выплывает фигура. Я тяжело вздыхаю, пытаясь собрать нервы в кулак. Это идёт Шохонг Хвостохлыст. Уж лучше самому броситься в атаку, чем что-то выслушивать. — Ну давай, скажи, что я облажался! — злобно оскаливаюсь я. — Так не дождался от неё ни да, ни нет. Шохонг немного обескуражена нападкой, но лишь плотнее сжимает губы и ставит светильник на плиты. Она не обнаруживает рядом со мной второй подушки, нащупывает её телекинезом в доме, притаскивает и садится под моим недовольным, колючим взглядом. Не надо тут сидеть. — Как себя чувствует твой разум? — интересуется она с аполитичным спокойствием. Это не значит, что она безобидна или добродушна. — Десяток секунд ты в одиночку питал всё кольцо разумов. Их восемьдесят два. — Херня, — бросаю я с редкостным пренебрежением и затаённым гневом. Какая мне разница? Я даже не почувствовал. И ничего нигде не дрыснуло. Полная херня. Бестла смотрит туда же, куда и я — на тёмные склоны долины, в её таинственные изгибы. Эта местность словно игрушка на ладони — стоя на вершине, ты видишь всё, что в ней происходит. — К твоему сожалению или к радости, ваш диалог с богиней на древнекахирском мы, в принципе, записали и контекстуально перевели, — произносит Бестла. — Я была в связке почти до конца, так что многое уловила. Однако смысл диалога по большей части туманен. Ранее можно было считать, что всё это хитроумный обман, ловкая постановка того, кто случайно или шантажом вызнал какие-то особые факты о нашей Лореляй. Но богиня встала. Сама. У тебя бы не хватило сил приказывать такому древнему существу. И на тебя смотрело полсотни сестёр в этот момент. Кто ты такой, Налла-Пама? Что за Ситхазитхара? Что за две луны? Ты изобразил их на полотне? Почему ты говорил про гибель Вахравы? — Я не скажу подробнее, Бестла, — негромко отвечаю я. Она вполне понимает, отчего я не собираюсь просто так откровенничать. — Информация должна быть обменена на равноценную по значимости. — Если не начнёшь вести себя серьёзнее, я и втащить могу, — она угрожающе сводит брови, просверливая меня сердитым и строгим взглядом. — Мы дали тебе поговорить с богиней, с самым ценным и охраняемым, что у нас есть, и предоставили все средства для этого. И ты явно многое от неё вызнал. Для тебя это, наверное, мелочь, но многие из менталисток могли и с жизнью попрощаться, если бы не сумели вовремя остановить контакт. Высосало бы, как бабочек. У них нет предохранителей в башке. Так что за свои вложения мы получим дивиденды. Так будет честно, Налла-Пама. Ты прекрасно понимаешь, что я права. Жаль, здесь не жгут просто так костры или камельки. Топливо используется только для приготовления еды, а погода считается равномерно тёплой, даже когда дуют ветра. Я не могу протянуть руки к огню. Возможно, организм по очередной неведомой причине хочет поднять температуру и меня тупо морозит. Или потребность в небольшом пламени — это привычка, которая могла бы меня сейчас успокоить. Мне не пришлось бы сидеть во мраке с редкими магическими огнями и огарками свечей. Пойти бы к лаве, но корка её уже остыла и почернела, как запечённая темилковая паста. — Давай подпишем соглашение, Шохонг, — наконец, говорю я, свернувшись крепче под накидкой. — Я верю, что ты умеешь хранить секреты и знаешь здешнюю кухню, как никто другой. — Больше, — выплёвывает она гордо и уверенно. — Я знаю «кухню» всей Вахравы. У меня нет причин сомневаться в этом высказывании. Несмотря на сопротивление, всё в этом поселении подчиняется её воле. Или стало подчиняться с моим приходом. — Я расскажу тебе многое. Может даже всё, — я вполне спокойно встречаюсь с ней взглядом, блестящим во тьме и огнях. — Правда — это величайшая ценность, и ты будешь её хранить. Взамен я возьму с тебя обещание распоряжаться этой правдой так, чтобы она не навредила ни мне, ни моим подопечным — ни прямо, ни косвенно. Не подвергла опасности и не усложнила их жизни, не сделала существование невыносимыми. В общем, то, что я скажу, не должно подвести меня под монастырь. — На это я согласна. — И я обещаю, что сформирую отряд валькирий. Есть у меня одна экспериментальная мысль, как подпортить Гретсену кровь. Чисто из научного интереса. — Отличная новость… Но что бы ты не поведал, тебе не может быть столько же лет, сколько богине. — Верно. Мне примерно шестнадцать. Возможно, больше, но вряд ли намного. — Год за три? — грустновато усмехается Бестла. Киваю без лишних изысков. — Это будет долгая история. Готова слушать до самого утра? — Можешь просто ответить на конкретные вопросы, — слегка удивлённая, она машинально пытается сдать назад. Наклоняюсь к ней и уж совершенно точно становлюсь серьёзен, как она и хотела: — Ну уж нет. Я собираюсь рассказать тебе всю мою жизнь. *** Брезжит поздний бледно-зелёный рассвет. Морис и Нельг вернулись и сразу легли спать. Под утро, как только затопили общественные печи, они сходили к ним и принесли нам местного горячего отвара и хлеба. Менталисты способны долго не спать и поддерживать концентрацию даже когда говорят о таких морально тяжёлых вещах. Я прошёлся по всему, немало не смущаясь. Да и чего мне смущаться пожилой адари, заведующей наркокартелем в свободное от богослужений время? Она и не такое видала. Только, боюсь, я не смог передать то ощущение, что сопровождало каждое моё взаимодействие с богиней. Я не способен объяснить его даже себе. Или не хочу этого делать, ведь некоторые вещи лучше не помнить. И одновременно я хочу знать всё, о чём забыл — начало моей жизни. Потерянное не вернуть, однако до многих ключевых фактов реально дойти логически или методом исключения. Бестла тоже успокоилась и притихла, вместе со мной встречая рассвет и откусывая от лепёшки. — Ты сказал, твой мир как мозаика со множеством пробелов. Мой тоже. Как много пробелов заполнится, если мы совместим наши знания? Ведь за этим я тебя позвала. За этим ты и пришёл. Кто ещё на Вахраве такие же, как мы? — Гретсен Межмир, — без промедлений отвечаю я. Она вздыхает. В практически абсолютной тишине утра слышно, как внизу заходят в воду лопасти мельнички. — Есть одна легенда о создании мира — сюжет, удивительным образом повторяющийся у каждого племени, — начинает Бестла. — В первозданном виде она сохранилась в отдалённых племенах, например, в горных и кочевых. Туда, куда не добралась хвалёная логика лайвахири. Во всех этих легендах говорится о загадочной праматери. Праматери — одной-единственной особи их вида, первой особи, посреди пустых просторов гор, степей, лесов, озёр… И эта особь порождает всё их племя. Без мужчины. Всех. Причём, чтобы дать начало генетически разнообразному племени и не позволить ему выродиться сразу же от близкородственных скрещиваний, рожает праматерь совсем разных кахири. Так, будто из глины лепит. Самое весёлое, Налла-Пама, что клеточные исследование показывают наличие одного общего предка у особей из одного племени. Предка женского пола, жившего примерно четыре-пять тысячи лет назад. Соответственно, праматери, не давшие потомства, будут единственными представителями своего вида. Как Лор… Гелиотис Каммикана. Полагаю, она специально отказалась от своего настоящего имени, иначе как бы оно было утеряно? Сто шестнадцать племён Вахравы, а она назвала цифру сто восемнадцать. А теперь посмотри на себя, чёрная гиена. Ты похож на гиену, но ты не гиена. — Ну вот не надо этого, никакая я не праматерь, — разочарованно морщусь я. Такая логика мне не нравится. — Я парень и ебу парней, и с этим довольно трудно поспорить. — Возможно, неудавшийся экземпляр. Сильно неудавшийся. Как ты думаешь, разве такие особи, как праматери, могли быть созданы естественным путём? Только искусственным. И способна на это только очень технически развитая цивилизация. Так почему бы им не ошибиться? Так что — добро пожаловать, демон, захвативший одно очень удачное тело. — Спасибо, блять. Искреннее, блять, спасибо, — отзываюсь я с непередаваемым сарказмом. — Никакой я не экземпляр. Почему бы мне не быть просто её знакомым, а? Старым другом? Или это было бы слишком скучно для всяких путаных теорий? — А теперь я расскажу про Ведьмину Кручу, — с леденящим спокойствием Шохонг отпивает из чашки, явно оставшись при своём. — Как тебе известно, наша деревня выращивает наркотики для людей. Это одна из важнейших статей дохода. Ведьмина Круча тоже производит кое-какие наркотики, не такие хорошие, но молодчики оттуда больно борзые и наглые. Круча пыталась перехватить наши поставки. То есть, дескать, девочки, продавайте наркотики нам, а мы уже перепродадим людям. Основное-то их занятие — торговля френками. Из кахири они получаются лучше всего, поэтому Круча — работорговцы. Но князья не способны прижать нас к ногтю, потому что не знают, где мы территориально находимся. А вот мы отлично знаем, где они. Так что через своего дуумвира Зейде Дед мы слегка покумекали… Шепнули, кому нужно. Подарили мешочек шоколада некоторым генералам. Так что это именно мы заставили людей в форме стереть Ведьмину Кручу с лица Нью-Исина, до последнего выжившего. Большая удача, что Зейде спасла тебя. Исполнители не знали, кто исходный заказчик, да кто им скажет? А мы… конечно же, не знали, что Круча обнаружила под землёй город предков, Аштрейн-Талу. Поэтому они так расхрабрились? Не знаю, что насчёт культов и поклонений, но для князей — абсолютно всё пустой звук, кроме денег. Они хоть чёрту или половой тряпке будут молиться, если почувствуют магарыч. Они ни во что не верят и ничего не поддерживают. Однако то, что они хотели вскрыть город и поживиться — очевидно. Идея о том, чтобы совместить кахири и машину предков выглядит достаточно глупой, рискованной и сулящей большие барыши для них. Скорее всего, они хотели продать это людям, а вовсе не сберечь город от людей. Просто беспринципные работорговцы и барыги. Не переживай об их судьбе, они это заслужили. — Вместе с ними погибло много френков. — Дочери Лореляй не испытывают жалости, когда нужно действовать. — Умом я, конечно, всё понимаю, но физически я там чуть не сдох. — Ты там был, потому что тебя звал город. Надеюсь, ты действительно смог его запечатать и Аштрейн-Талу выстоит. Что ему ещё остаётся? Не перенесём же мы его в наш мир обратно. — Обратно? — Да. Этого города раньше там точно не было. Нью-Исин строился и реконструировался тысячи лет, люди копали глубоко и давно бы его обнаружили. Город попал туда из нашего мира, причём относительно недавно. Я в этом убеждена. Если ты говоришь, что силы Вахравы по удерживанию миров ослабевают, то вследствие общей энергетической тяжести или от какого-то внутреннего импульса, Аштрейн-Талу мог провалиться в людской план, по счастливой случайности не задев ничего важного. — Спорно, но имеет место быть. — Города могут быть опорами, на которых держится наш мир. — Или шипами, пронзающими Вахраву до самого ядра. — Мда, — философски тянет Бестла. Мы молчим некоторое время. Разговоры всю ночь подряд - изматывают, как ни крути. — Будешь последнюю лепёшку? — вдруг уточняет она, посмотрев на тарелку. — Нет. Непривычно есть хлеб из зернового, а не рыбного теста. — Ситхазитхара, — без какого-либо перехода объявляет Шохонг, забирая лепёшку себе. — Место, где хранятся атма и одновременно город предков. Вопросов три. Любые ли атма хранятся там или только те, что отправлены туда богиней? Логичнее предположить, что любые, ибо тогда у Гелиотис есть выбор, кого призвать. Второе: атма уходят туда навечно, если не призваны богиней, или раз за разом возвращаются обратно, пройдя некую очистку? И третье. Некоторые атма съедаются удуг-улами. Получается, если атма не воспроизводятся, то их количество постоянно уменьшается. — Я всегда думал, что мы умираем раз и навсегда. Так что скажи, что ты думаешь сама, Шохонг. — Я считаю, что срок жизни атма чрезвычайно велик. И да — они возвращаются обратно, и левлиты закрепляют их в телах. Они очищаются и воспроизводятся. Но… разве из вашего диалога с богиней не следует, что раньше атма не проходили процедуру очищения от прошлого? — Я не смог найти место, где расположена Ситхазитхара. И не могу найти Нунна-Умиду. — Всё хорошо, Бала Ахадга, — она тянется в сторону и треплет меня по волосам совсем не обидным жестом. Конкретно ей я могу позволить такую фамильярность. — Больше всего меня пугает та часть твоей истории, где ты вернул жизнь кахири — тому, кто погиб очень давно. Из-за своих ли генетических особенностей, из-за природного научного склада ума ли, из-за воспоминаний предков, творивших твоими руками — не важно. Ты умеешь возвращать к жизни мёртвых, и твоя Наксатра об этом знает. И Майла Моки знала, но ничего не сообщила нам. Она не хотела, чтобы у тебя начались проблемы. Мы гордимся нашей передачей знаний, а ты предлагаешь бессмертие… — Только с помощью машин. Тем более, ты сама сказала, что атма и так бессмертна. — Тебе под силу переписать богиню начисто в новое тело, когда она будет перерождаться. Мы и семейство дочерей-то Эггерта взяли в разработку лишь с мыслью о том, что это ей поможет. — Она не дала разрешения на вмешательство. — Если кахири придавит валуном, ты будешь ждать от него разрешения на помощь? — почти смеётся она. — Подчас ты должен помогать даже вопреки желанию существа. Запомни это хорошенько. Древние реликты, импланты, пролежавшие кучу столетий и уже переставшие представлять собой цель для служителей Коума. И тело, которому немного лет, но которое отчетливо вспоминает Гелиотис, пережившая вечность. Есть только один способ дотянуть, не постарев — стазисная камера в недрах городов предков. Я должен был помнить, как открылся саркофаг. Как отсоединились все эти провода и трубки, засунутые глубоко в мой организм. Все эти пыльные коридоры, их глухой, омертвевший, пугающий запах. Наверное, и операцию должен был помнить, кто её сделал и зачем, как произошло смещение моих душ. Я должен, но не помню ничего. Лишь ледяную солёную воду и деревянный бок пиратского «единорога». Почему я был в воде? В той ужасающей буре. — Я думаю, ты продал свои души и самого себя, всё своё прошлое — за эти импланты и призраков, стоящих за ними. Это была твоя плата. — Ты уж определись. Я либо души продал, либо я демон, что души спёр и тут поселился. — Хех, верно. А ты что думаешь? Сам. Я разглядываю свои руки. Обсидиановые когти легко выходят их пазух. То, что я накрепко понял — всегда есть такие, как я. Предшественники и те, кто ещё родятся. — Думаю, что я не первый. Но первый, в котором хватило огня, чтобы выдержать. До этих глаз я не знал, как выглядит мир. Что произойдёт с тем, кто привык к миру, чья зрительная кора сформирована и активна, если у него появятся демонические глаза? Возможно, переделывая его разум и мозг, они убьют носителя. Это странное тело тоже очень живучее. Какая-то операция, пусть даже внедрение этих ужасных имплантов, не убьёт его. Ни хотакерап, ни морриган, ни проломленный череп не идут в сравнение с тем, что оно должно было испытать. Да, немаловажные, значимые факторы. Но всё равно я считаю, что не это было главным. Огонь и неистребимая ярость в моём сердце. Огонь, заставивший миллионы всемогущих призраков с приставкой «Дей» отступить от меловой черты.