Ведь нет защитников тебе

*** Высокогорья западного нома, южные склоны. Дей смотрит на свежие могилы. Сверху вниз. Солнце нагрело и высушило тёмные вскопанные пятна земли. — С них сняли вещи и закопали обратно, — говорит Имхе. — Определённо. Резкий холодный ветер поднимает первую опавшую листву прочти вертикально в воздух. Несмотря на ясное чисто небо, тепло выдувает мгновенно, и они почти синхронно натягивают капюшоны. — Жители боялись, что их обвинят в убийстве отряда шискенов, — предполагает Имхе. — Думаю, большую часть одежды они сожгли. Особенно ту, что красная. Дей кивает. Может быть, прямо сейчас он пытается сопоставить с телами психологические портреты и образы шискенов, уловленные Рокконоари во время долгого растворения. — Почему они не спрятали тела в горах? Если бы унесли, то точно никто не обнаружил бы, — недоумевает кайлихири. — Видимо, схроны сразу найдут горные племена, и доложат. А сюда не сунутся. Интересно, сенсорам противно проходить через мёртвые тела или он только слегка касается их? В этом тоже, конечно, мало приятного. — Ты говоришь, Хора и Мерл с кем-то спутали? — отзывается Дей, выправляя уши через прорези в ткани.  — Я могу ошибаться. — Это значит, что в горах до сих пор рыщут лакомые те, за кем охотились на самом деле. Какая за них награда, если передрались отряды шискенов? — Скорее всего, они просто жадные подонки. Это вероятнее, хотя бы из личного опыта. Имхе отлично помнит шискенов, которые держали его взаперти. — Что такого страшного совершили бандиты, чтобы заслужить такую солидную награду? — продолжает рассуждать гиена с академическим отстранённым интересом. — Как быстро должны четвертовать тех, кто такое совершил? Имхе замирает. Так спокойно говорить о таких страшных вещах способен только тот, кто не верит в их реальность. Но Дея никогда нельзя было упрекнуть в излишней надежде вопреки очевидному. Он склонен сгущать краски. — Мы их даже на тарках не догоним, — Имхе следит за его реакцией, но шем сейчас совершенно непроницаем. — Получается, они стопроцентно обречены? Ты правда так считаешь? — Возможно, — нейтрально произносит Дей. Поворачивается, чтобы уйти с перекопанного заднего двора. — Я пораспрашиваю о горных бандитах. Какой в этом смысл, если их всё равно убьют? Какой смысл был вообще кого-то выслеживать? Вдвоём они не выцарапают своих друзей из огромной тюрьмы, заполненной воинами. Он забывает, что Дею не нужна надежда, чтобы продолжать действовать. Шем устало оборачивается, понукает: — Пойдём. В сложный стазис помещают лишь с одной целью — получить некую важную информацию. Их будут допрашивать и пытать, довольно долго. Вероятно, планируют использовать в качестве заложников или предметов шантажа относительно основной группы преступников. Это сужает круг возможных преступлений, переводит из плоскости грабежа и налётов в нечто политическое и гораздо более опасное. А под пытками можно жить годами, я знаю. — Только свихнёшься. — Льену не позволят, — без лишнего хвастовства объясняет он. — При выходе из стазиса они активируются вновь, я их локализую и настрою компенсаторные процессы. Вычтем из уравнения Гретсена. И пойдём, я слышу, как копошатся личинки. — О, — приподнимает чешуйчатые брови Имхе. — Так вот что это за мелкие сигналы снизу. Как Дей определяет, что следует предпринять дальше? Он не меч, который может перерубить любые обстоятельства, он не умеет предсказывать будущие неприятности и последствия каждого своего поступка. Был ли он всё это время на самом деле абсолютно растерян? Прозябал в такой же непроницаемой неизвестности, как Имхе, тыкался во что ни попадя, как слепой котёнок? Его уверенный тон и однозначные фразы давали шанс не переживать и обмануться, что хоть кто-то знает направление. Нет, Дей не знает. И совершенно не видит, что ждёт их впереди и как следует поступить. Однако даже будучи слепым котёнком, Дей способен отыскать путь наощупь. Умеет. Догнав, Имхе хватает его за руку и сжимает пальцы на костистой, твёрдой ладони. Она внезапно кажется ему меньше собственной. Дей не удивляется жесту и никак не комментирует. Даже в это осеннее утро его рука горячая. Холодной она была лишь во сне, в котором призрачный образ Дея-лайвахири поцеловал его. — Я немного погреюсь об тебя? — просит Рокконоари. — Куда я денусь, — со вздохом ворчит Налла-Пама. Ветер свеж и холоден. Два старика на завалинке неохотно сообщают о том, что с полгода назад неизвестная группа поселилась в этих местах и периодически ворует то скот, то вещи. Это не первые преступники, ищущие убежище среди скал, но на этот раз ими серьёзно заинтересовалась шискенская управа и попробовала нанять местные племена для поимки. Успешно. — А сами-то вы чьих будете? — подозрительно спрашивают в ответ. — Спустись с того же перевала, мы видели. Однако все тамошние знают про тех бандитов. Имхе догадывался, что такие вопросы, грозящие неприятностями, возникнут. Этим кахири ничего не стоит решить, что они вдвоём тоже бандиты, и доложить шискенам. Ещё розыска им не хватало. — Отнесите ту, что на сносях, в озеро Праматери, — внезапно советует Дей, с равнодушным видом разглядывая когти. — И пусть левлит привяжет души там же. Старик хмурится: — Что? Почему вы это говорите? Откуда знаете хади Рутимоз? — Вы хотите здоровых детей или нет? — хладнокровно осведомляется шем. — Все знают, что это проклятие порабощённых монахов, — качает головой второй старик. — Они разозлились на то, что с ними так обошлись. И проклятие падёт только тогда, когда умрут они все. Или же когда они получат всю свою власть обратно. — Нет, друзья мои недогадливые, это наказание Вахравы за то, что нами правит человек, истребивший всех дуумвиров. Кощунственно считать, что кахири могут обладать властью самих богов, властью над смертью и рождением, — буквально поучает Дей, не делая никакой скидки ни на возраст, ни на отрицательный уровень образования. — Больно ты говорлив для бродяги. — Бродяги другими не бывают, только про богов и говорят, — ухмыляется Дей. — Передайте мои указания хади Рутимоз. Пусть она решает, слушать или нет. А на счёт того, откуда мы… Вас за преступления судят шискены, но кто будет судить их самих, если они нарушат закон? Шем был чертовски убедителен. Старики остались с полным убеждением, что с ними пообщались замаскированные члены тайной полиции, расследующие убийство. *** — Ты считаешь, озеро Праматери и правда поможет душам нормально войти в тело? — не выдерживает Имхе, когда они отходят от деревни по направлению к основной дороге. Дей пожимает плечами. На четырёхлапом ходу движение получается странным и забавным. — Понятия не имею. Вот и проверим. — То есть ты сказал просто так? — дракон не знает, возмутиться или удивиться. — Эксперимент? Страшнее всего терять обретённую надежду, чем не иметь её вовсе — Есть некий шанс на благополучный исход, — замечает Дей. — Или лучше без него, наудачу? Имхе вынужден оставить эту тему. Дей всё-таки делает хоть что-то. Он добивался прорывов только после серии экспериментов, не всегда добровольных и этичных. Ведь с какой скоростью происходит деградация? Через сколько лет процесс станет необратимым и вырождение разумных кахири нельзя будет остановить? Может, тогда, когда последние кахири станут настолько стары, что не могут иметь детей, или настолько отчаянны, что устанут плодить безмозглых зверей? Кто знает? И почему вместе с их собственными проблемами постоянно приходится думать о проблемах глобальных? Словно это тоже их личное дело. Другие живут и в ус не дуют. — А Гретсен поймал всех монахов на Вахраве? — спрашивает Рокконоари. — Мы не видели ни одного свободного за всё время путешествия. — Почему ты спросил? — Если выяснят, что Кай и Хор — монахи, их не станут убивать, а сделают рабами, чтобы использовать. — Кто знает… — уставившись себе под ноги, отвечает Дей. — А что на счёт остальных — существует разница между обычным монахом и монахом боевым. Последние до сих пор блуждают по Вахраве. Монки практически никогда не занимаются ритуалами для деревень, не оббирают их, они обслуживают войска. Поэтому крестьяне и прочие испытывают к ним гораздо меньше ненависти. Шискенам труднее поймать таких. Монки заращивают татуировки мехом и становятся наёмниками, охотниками, городскими ташами. В большинстве мест их ни о чём не спрашивают. Не нам одним противно смотреть на вереницы каторжных рабов. Я, конечно, придерживаюсь радикальных взглядов о том, что у всех кахири должно быть равное право доступа к монашеским благословлениям, а также право на безусловную безопасность. Очевидно, не зависящее от уровня дохода. Но, обратив часть населения в рабство, мы только откатимся обратно по исторической спирали и деградируем, а не приблизим благополучную утопию. Я постоянно твердил об этом обстоятельстве, сопротивлялся иным решениям и законам. И в итоге ничего не смог изменить. За эти три года мир для многих превратился в ад. — Разве одна маленькая гиена способна изменить общественный строй? — тут Имхе шутливо, но чувствительно пихает его в плечо. — Предотвратить глобальное нежелательное изменение? Конечно, нет. Такое совершают только императоры и могущественные тираны. Или целые армии недовольных, например. Ему и правда удаётся отвлечь шема и немного развеселить. Покачнувшись от толчка, тот фыркает. Дей признаёт его правоту хотя бы частично. По следу отряда шискенов с пленниками, затоптанного сотней других следов и ног, они идут в ближайший крупный город. Больше и идти-то тут некуда. По чёрной земле тракта осень рассыпает первые фиолетовые и оранжевые высохшие листья. На душе Имхе становится тоскливо: разве они не идут буквально увидеть, как их друзей повесят? Дорога вьётся меж скалистых холмов. Силуэты гор маячат позади, там же вдалеке с синего горизонта нависает туманное плато, с которого они спустились. Однако всё равно ещё довольно высоко над уровнем моря: вода кипела не так, как в низине реки Далонны. Безусловные и безошибочные чувства монаха Аохиджи в этом деле никакой прибор не переплюнет. Они проходят, не задерживаясь, мимо всех посёлков и деревень до первого крупного города. Он называется Иа Хеллеми, что похоже на редуцированное годами словосочетание «Тарочье горло» на местном племенном языке. Это подозрение усугубляет то, что городок славится именно этим блюдом. Там есть постоянная рыночная площадь-агора, здание администрации, больница и управа шискенов. И даже нечто, похожее на театр, находящийся на перманентном ремонте. На этот раз Дей не стал оставлять Имхе одного, когда отправился нырнуть в «тень» за информацией. Имхе следует за ним бледным хвостиком, совершенно не понимая всех их перемещений отсюда-туда. Смысл разговоров от него ускользает, потому что говорит Дей много и со всеми, и чаще всего о какой-то ерунде, преимущественно на племенных языках, перемежая всё корявыми жаргонизмами и абсолютно не обязательными ругательствами. Впрочем, его собеседники только так и умеют разговаривать, и только такую речь считают настоящей. Смеются они много и некрасиво, а Имхе воспринимали явно в качестве молчаливого угрюмого охранника, которого совершенно не волнует предмет разговора. Его дело — охрана босса и напряжённое вдумчивое поглядывание по сторонам, что дракон активно и делает от скуки, стараясь не вывихнуть ни шею, ни челюсть от зевания. Глубоким вечером они добредают до трактира. Дей выглядит довольным, а Имхе упустил момент, когда тот разжился деньгами, чтобы оплатить ночлег, ужин и несколько новых предметов гардероба в связи с приближающимися холодами. Видимо, та информация, которую он притащил из северной части Вахравы, чего-то стоила. В трактире им удаётся не только поесть и получить комнату с небольшой печкой, но и вымыться в горячо натопленной бане, чего не случалось уже очень давно. Вода в горных ручьях была ледяной, её приходилось греть на костре. В комнате под самой крышей нашлось место для двух кроватей, а не только матрасов. В более суровых климатических условиях никто уже не рисковал спать прямо на полу. Кровати расставлены по противоположным стенам, что вызывает подспудное неудовольствие в Имхе. Когда заканчиваются его вечерние мучения с заклинаниями, с которыми Дей от него никогда не отставал, уже темнеет. Они зажигают парочку свечей на тумбочке. Под окном и этажом ниже слышатся голоса и разговоры — ночь ещё не наступила окончательно. — Расскажешь мне сказку? — просит Имхе, чтобы скоротать время. Грубо говоря, те случайные истории, что подчас рассказывает Дей, сказками не являются. Иногда это реальные исторические события, иногда выдумки, пришедшие из других миров, населённых далеко не людьми или кахири. Случаи из чужих жизней. К тому же, что-то помнили призраки. С трудом можно угадать, правда это была или фантазия, и в какой изначальной форме они существовали до того, как Дей облёк их в слова. — Ты что, маленький что ли? — недовольно косится на него шем. — Ты редко рассказываешь нечто, предназначенное для детских ушей, — парирует Рокконоари. — Мы целый день на ногах, а тебе всё неймётся? — Может как раз из-за этого. — Ладно, — наконец, соглашается Дей и переводит взгляд на балки потолка. — Предположим, так… Жил один человек, и каждое утро он просыпался в разных телах. В смысле, оказывался в телах абсолютно разных людей. Они жили свои жизни, но на один день он просыпался ими и проживал этот день в новых обстоятельствах. Однажды ему каким-то образом удалось задержаться в одном теле действительно надолго, и он успел подружиться с обычным человеком. Успел рассказать ему свою историю и доказать её настоящесть. Проблема в том, что они не хотели расставаться, а он чувствовал, что его время подходит. Он проснётся в новой чужой жизни, в далёком месте, и больше никогда не встретится со своим другом. Так и случилось. Дей внезапно замолкает. — И чем всё закончилось? — не дождавшись продолжения, подаёт голос кайлихири. — Не знаю. Я не досмотрел. Это был фильм, если что. — А. Фильм. Понятно. Рокконоари ему совершенно не верит. Дей легко читает это по его лицу, но не переубеждает. Имхе отлично понимает, что он сейчас рассказал. И о ком. Почему его снова преследуют воспоминания о человеке с розовыми глазами? Ему больно или страшно, или невыносимо каким-то иным способом? Ему нужна помощь? Или требуется настоящее чудо? — Это был прекрасный тандем, — наконец, негромко роняет Дей. Имхе приподнимается на локтях, чуть выпутавшись из-под тёплого одеяла. Его давно волнует один вопрос. — Как ты пронёс это в себе? Каждая новая жизнь, каждый новый призрак — это отдельная новая личность, и она уже не помнит таких подробностей о прошлых жизнях, ведь так? Они становятся прошлыми, существами вне времени. Смерть проводит границу. Ведь ты не помнишь остальных спутников, видимо, из-за инстинкта самосохранения, чтобы не переживать о расставаниях и потерях. Но почему-то смог запомнить этого… юношу. — Как я запомнил? — грустновато хмыкает Дей, нервно шаря взглядом по потолку. — Сломал механизм запоминания. Я расскажу тебе про старые элементарные устройства хранения данных. Для записи файлов системы и файлов обычной информации в ней использовался кусок магнита. Маленькие его ячейки поляризовалась в определённом порядке, шифруя информацию. Стоило этому хранилищу пройти через жёсткое магнитное поле, как вся записанная информация бесследно пропадала. Также система на таком носителе была весьма уязвима — её мог изменить, сломать любой вирус. Событие. Потрясение. Чья-то смерть. Боль. А нужна была алмазной прочности неизменность всех характеристик. Тогда был сделан интересный ход: систему целиком высекли, вырезали на куске магнита. Теперь её нельзя было поменять, её не брала ни одна буря, ни одна болезнь. Однако это была лишь голая, пустая система, а все накопленные данные при прохождении через магнитное поле по-прежнему улетали в трубу. И вот я решил высечь в камне не только систему, но и кое-какую информацию. Это мне удалось. Но я повредил камень так… настолько сильно его повредил, что… Дей сбивается и вздыхает, прикрывая веки и смиряясь со своим косноязычием. — Идея привела к ужасным результатам? — подсказывает Имхе. — Со временем эти постоянно воскресающие воспоминания и эмоции превратились в наказание, стали невыносимы сами по себе? Дей кивает. Или не кивает. Как распознать это неопределённое дёрганье подбородком? Имхе не собирается сдаваться. Он продолжает: — Поэтому ты подписал одновременно два контракта, чтобы это убило тебя? Чтобы оборвать мучения и бесцельное ожидание? Шем снова «не кивает». — Дей… — вдруг осеняет Имхе. — А призраки могут сказать тебе, сколько ты ждал? — Я ничего не ждал, — тихо отрезает Дей. На удивление мягко относительно самого себя. — Он умер, он смертный. Кого мне ждать? Зачем я вообще решил это сохранить, дурак набитый? И как мне теперь это из себя вытравить? — Как давно ты прожил ту жизнь? Как давно ты его встретил? Тысячи лет назад? — ящер делает короткую паузу. — Десятки тысяч? — снова пауза. — Сотни тысяч лет? Дей мотает головой, отказываясь отвечать. — Меня спасает только то, что я чувствую сейчас, — говорит он. — Что ты чувствуешь? — Ярость. Я — кахири. Я — души кахири. Это моя жизнь. Плоть от плоти, кровь от крови целой нации. У меня есть своё собственное прошлое. Как считаешь, что сильнее? — он поворачивает голову, неожиданно взглянув ему прямо в глаза. — Ярость сильнее печали, — не задумываясь, отвечает Имхе. Дей выдыхает, словно всё это время нормально дышать у него не получалось. Он безмолвно лежит на кровати с минуту, оставляя тяжёлый разговор позади. Затем ворочается, резко садится. В печурке что-то ворошит угли, расшвыривая искры, и подкидывает ещё четверть полена. Шему не хочется опускать лапы на холодные половицы. Раньше он не позволял себе так часто пользоваться телекинезом. Или у его не было возможности? — Знаешь, что подтвердилось в этом номе? Что я в итоге выяснил, — негромко сообщает Дей, словно некую неприятную тайну. — Шискены имеют лагеря с пойманными монахами, которых потом водят по городам и весям, заставляя накладывать ритуалы. Это логично. Но они ими теперь торгуют. Любая деревня, посёлок, городишко могут купить себе монаха в своё безраздельное пользование, чтобы не дожидаться прихода шискенского конвоя. Причём раньше эта торговля была из-под полы, а вскоре официально будет разрешена. В основном всё зародилось и процветало в этом номе, однако эта практика быстро распространится по остальным. Мы с тобой становимся свидетелями установления института официального рабства. Раньше эти поползновения закрепостили лишь служителей Чарлайны, которых растили как безропотных животных. Теперь так хотят вырастить всех. Какой поворот! — скорее разочаровано и печально, чем гневно, ухмыляется он. — Какой глупый и нелепый способ борьбы! А всего-то надо было ограничить власть Глав конфессий законодательно и разбить все монастыри на отдельные управления. Обратить централизацию церковной власти вспять. Отнять налоговые наделы, но сохранить все отделения епархий. Это несложно. Однако кое-кто же обидчивый и припизднутый на всю голову, слушать моих советов не желает. Выбирает только те решения, которые ему нравятся. А работать-то они должны в комплексе, иначе снова произойдёт неведомая науке ебанина. Если каждая отбитая и глухая деревня может купить себе в рабство монаха, о каком институте защиты от проявлений Вахравы может идти речь? О передаче знаний, о качестве, о навыке? Кто захочет стать профессиональным монахом? Как можно научить такому сложному знанию из-под палки? Ещё и в качестве наказания, насколько я понимаю? Всех Вахрава сожрёт в итоге, если они не опомнятся. А они не опомнятся. Дей делает несколько глубоких выдохов и вдохов. Определённо, разочарованных. — Гретсен настолько глуп, что не понимает этого? — уточняет Имхе. — И… погоди, ты ему советовал? — Я не знаю, о чём он думает. Он только рад, что всех сожрут, что все мы сдохнем, что миры упадут друг другу на головы, — мрачно выдаёт шем, игнорируя последний вопрос. — Причем кахири так помрут, что даже не поймут, что их едят и как они облажались. Одно поколение — и они утратят все знания монахов и сдохнут под крики «ура, справедливость». Очень изящный способ самоубийства. Запомни, Имхе, когда кто-то науськивает тебя, чтобы ты убил своего брата, значит, смерти хотят вам обоим! С минуту они сидят в тишине. Слышно, как хозяйка и помощники в зале внизу двигают стулья и столы, убираясь после посетителей. Слева через стенку кто-то мерзко и оглушительно храпит. — Хорошо, а теперь вторая новость, — Дей периодически покусывает когти, повернув голову к огню и гипнотизируя пламя между прутьями. — Хуже прежней. — Что может быть хуже? — Горные бандиты, с которыми якобы спутали Кайроса и Хеджу… Я боюсь, это они и есть. Шискены вовсе не обознались. Имхе едва ли не вскакивает с места. — Да ну, — недоверчиво тянет он. — Боюсь, всё указывает именно на это, — Дей прекращает грызть коготь. — Я видел текстовые описания внешности преступников. Ловили их только в этом номе, в других даже не рассматривали их ориентировки. Бандиты орудуют преимущественно здесь, где зарождалась работорговля. Закономерно. — Дей, давай до конца, — серьёзно произносит Имхе. — Даже догадки. — Аболиционисты. В горах обосновались не бандиты, а беглые монахи, которых спасает по всем ному организация аболиционистов, состоящая, вероятно, преимущественно из лоа-ташей. Есть основания считать, что начало этой организации положили Хор и Мерл, и руководили ей, по крайней мере, первое время. Тебе не удивило, как ловко они извлекли нас из тюрьмы? Они проделывали аналогичное не единожды. Помнишь реакцию служительницы Лореляй Майтхи-ли Анш — она тут же назвала их имена — Сказочница и Скальд? Кто же держит имена всех в голове, чтобы так быстро их выдать? Она тоже что-то явно знала. Имхе трудно поверить в такое. Это настолько странно звучит, что он даже не обескуражен. Дей и раньше ошибался. — Ты уверен? Почему тогда они ничего не сказали тебе? Почему скрыли? — Очевидно, чтобы я не мог вмешаться и всё испоганить. — Они говорили, что простые охотники. Они осуждали тебя за то, что ты учишь меня заклинаниям, борьбе и фехтованию. Получается, это форменное лицемерие? Если ты прав в своих предположениях, конечно. — О да, они лицемерные ребята, — кратко подтверждает Дей. Имхе не уверен, что он говорит это искренне. — А служительницы не связаны с аболиционистами? — У них своя работа. Они не занимаются освобождением всех и сразу, включая каких-нибудь вымирающих корольков. — Тогда… смотри, что мы имеем, — пробует рассуждать Имхе. — Хор и Кай без страха пошли через западное нагорье, не ожидая, что их схватят. Но их ловят весьма ловко, хотя день назад нас в той области вообще не было и о нашем приходе никто не знал. И тут же пойманных подхватывает пришедшая заранее группа шискенов со сложным дорогим прибором. Их всех явно кто-то навёл. Кто-то отслеживал посуточно и знал, где они будут. — Ты говорил, что не чувствуешь руки Гретсена, — с удивительным спокойствием напоминает шем. — В тот момент — нет. Он мог отдать приказ и исчезнуть. И с чего ты взял, что я в принципе смогу его ощутить, если он того не хочет? Ведь ты же его почувствовал. — Когда был в бреду? — догадывается тот. — Я нёс форменную чушь. — Бред ли это был? Давай, скажи, может ли он закрыться от эмпата, раз он способен полностью закрыться от тебя. Дей подозрительно легко признаёт неудобную истину: — Да. Видимо, может. — Значит, это он их выследил и поймал, — продолжает напирать Рокконоари. — Он проверит и обнаружит активную льену. Ему потребуется время, чтобы добраться до них, но рано или поздно он доберётся. — С чего ты взял, что он примется проверять их на льену? — вдруг спрашивает шем. Имхе холодеет. — Ты прав. Если бы я был Гретсеном, я бы держал под рукой кого-нибудь из спутников Наксатры живым, чтобы по нему в любой момент определять, активны ли связи. Глаза Дея возмущённо вспыхивают, ноздри вздрагивают, но он практически мгновенно подавляет порыв. — В таком случае он не приедет их проверять, — успокоительно произносит Имхе. — Хорошо, — продолжает направлять его рассуждения Дей. — Тогда зачем он их ловил? — Чтобы поймать… тебя? Шем уже не сдерживает улыбки. Бесплодные догадки дракона только его повеселили. — Тогда меня бы и ловил, делов-то куча. Не Гретсен их наводил. Это была случайность — не в том месте, не в то время. — Ты просто решил посмеяться надо мной, — обижено ворчит Имхе. — Нашёл время. Лучше бы подговорил аболиционистов помочь нам спасти их командиров, а по совместительству наших друзей. — Я над этим работаю, — продолжая улыбаться, отвечает тот. — Заодно и выясним, рядовые ли. За стенкой испуганным вскриком обрывается неумолчный храп. Имхе не нужно слишком сильно вслушиваться в окружающее пространство и потоки эмоций, чтобы понять, что произошло. Он с лёгким осуждением поглядывает на гиену, а Дей в ответ презрительно и весело морщит нос. Спать под такой аккомпанемент никому не понравится, это не пение ночных птиц. Шем уж точно терпеть не станет: проще подарить нарушителю спокойствия такой кошмар, после которого он уже не уснёт сегодня. Добившись тишины, Дей заворачивается в одеяло и рушится обратно в постель. Свечи гаснут. Слабый, прерывистый свет далёких ночных фонарей почти не достигает их окна, лишь оранжево горит огонь и угли за решёткой маленькой печки. — Могу я лечь рядом с тобой? — нерешительно зовёт Имхе. — Зачем? — удивляется Дей. — Здесь вроде натоплено. — Всё равно холодно. На самом деле ему вовсе не холодно. — Что же с тобой зимой будет? Пододвигай каркас. Имхе с радостью скрипит кроватью, протаскивая её по доскам пола. Юркает в неё и пробирается под чужое одеяло жадными руками. Зарывается пальцами в шерсть, утыкается носом в его гриву, прижимается всем телом и так замирает, выравнивая дыхание. Весь естественный запах, к которому он привык, смылся корумчаткой и водой в бане. Ну и ладно. От физического контакта он испытывает необычайное внутреннее удовлетворение и покой. Раньше он не чувствовал ничего подобного, когда им приходилось лежать вместе. Его сердце трепещет, как бешеное, и он не может его унять. Он волнуется, не заметит ли этого Дей, но вдруг с изумлением отмечает, что тот уже вырубился. Он определённо спит, и целиком. Видимо, его разум воспринимает города как безопасную зону, где не нужно дремать вполглаза и спать по частям, как умеют менталисты. Теперь примерно девять часов от него ничего нельзя будет добиться. Талслу сложились в плотный непробиваемый кокон вокруг его вёндхо, разбросав вокруг лишь небольшие разведывательные щупы. Имхе прижимает его к себе сильнее. После болезни до сих пор — сплошные кости. И он определённо точно потратил силы, чтобы вернуться в свою обычную, изначальную форму. Вопреки ожиданиям, Имхе это совершенно не беспокоит. *** — Помнишь один наш давнишний разговор об уместности применения телепатических воздействий? — интересуется Дей за завтраком, с ужасающим хрустом терзая толстенную кость, с которой другие челюсти попросту бы не справились. Ему хозяйка и отдала её по этой причине за дёшево. Имхе, как ни странно, помнил. Он однажды спросил: — Дей, а почему ты просто не используешь внушение, чтобы получить то, что нужно? Большинство даже не осознают вмешательства. По крайней мере, на одного кахири тебя точно хватит. Или больше, чем на одного. Дей тогда задумчиво уставился в одну точку за пару секунд, а затем аккуратно произнёс: — Мне не хочется видеть, что у них в головах. Это замечание явно отсылало к той части его биографии, в которой ему часто приходилось лезть в голову буквально всех подряд, кто попадался мафии Сана-Кти. Имхе сомневался, что на этом весь аналогичный опыт заканчивался. — Считай это брезгливостью. Мне неприятно. Автоматически хочется что-то исправить, а это не та работа, которую делают в спешке и несистемно. Мне не нравится ни усилия по исправлению, ни моё инстинктивное желание что-то исправить. — Разве это не элементарная порядочность, а, Дей? — отметил Рокконоари. На секунду ему кажется, будто он попал в точку зазубренной стрелой. Разве Дей едва не дёрнулся при этой фразе? Но он усмехнулся широко, недобро и весело: — Порядочный убийца? Порядочный безжалостный палач? Оксюморон. Насмешил. Его не покидало ощущение, что Дей снова ему врёт. Зачем? Разве Имхе не знает его, смотря все его самые тяжкие воспоминания? Так что Рокконоари прохладно отвечает: — Да, я помню. Ты объяснил, что предпочитаешь экономить свои моральные и психические силы и не лезть в клоаку ради призрачной выгоды. — Так вот, — с торжественной досадой объявляет он. — Сегодня я полезу. Рокконоари старается рассмотреть эту новость беспристрастно и со всех сторон. Вывод напрашивается только один: иных средств достижения цели у них не осталось. Вопрос — какой цели? До плавучей тюрьмы ещё далеко. Мда, не очень хотелось бы видеть, как выглядит лицо того, кому препарируют мозг. Без поддержки специальной машины, как было на перевале Костяного замка. Наживую. — Мне обязательно присутствовать? — аккуратно уточняет Имхе. — В том смысле, я скорее буду мешаться, чем помогать. — Ты будешь моим внешним дальним сенсором, — очень уверенно заявляет шем. — Я либо растворён, либо нет, — хмурится он. — Ты просишь меня о промежуточных состояниях? — У тебя есть промежуточные состояния. Имхе вздыхает, качая головой. — Я залипну, ты залипнешь. Мы вляпаемся по уши. Нас всего двое и нас больше некому прикрыть. — Ну-ну, — с беспечным видом роняет Дей. Тарочья бедренная кость, наконец, поддаётся и лопается от давления мощных зубов. В открывшейся полости покоится аппетитно пахнущий костный мозг. Имхе не отказывается взять немного попробовать. Это вкусно, но довольно жирновато. Дей же мелет это вместе с осколками костей, компенсируя какие-то свои неозвученные авитаминозы. — Зачем ты собираешься применить столь радикальное средство? — возвращается к теме разговора Рокконоари. — Нам нужно выйти на контакт с аболиционистами. Единственный способ этого добиться — найти точку, где они появятся, и оказаться там раньше них. Догадываешься, где она? — Хм… Место, в котором удобнее всего освободить рабов? — Да. Когда и где будут рабы, плюс некие дополнительные данные есть в головах не такого уж большого количества кахири. Мы подготовим ловушку. При этом я не хочу, чтобы нас с тобой убили за компанию, поэтому я попробую использовать технику, которую называю «иголкой, разбивающей закалённое стекло». У меня раньше хорошо получалось. — Ты хочешь сказать — у Призраков получалось? — неосторожно замечает Имхе. Дей замирает с осколком кости в руке, моргает пару раз, словно у него в голове внезапно включилась антенна, принимающая новое сообщение из космоса. Всё же отвечает: — Да. У Призраков. *** Они обнаруживают начальника управы шискенов, когда он идёт на обед в любимое заведение. Он может себе позволить ходить без охраны или сопровождения — кто ему что сделает в его же городе? Секунда — и на звуки борьбы сбежится весь гарнизон. Да и сам он сильный сай-таш. Имхе вполне мог бы изобразить из себя бесчестного суетливого идиота. Наверное… Но внешность не располагала: у него было всё-таки слишком красивое лицо, чтобы сойти за потрёпанного жителя глубинки, посланного с кубышкой в город. Поэтому он остаётся наблюдать за улицей, чтобы при случае отвлечь внимание. Стоит центуриону пройти мимо одного из удачно расположенных переулков, как Дей выскакивает оттуда и вцепляется, как клещ, в дорогую тунику с меховым воротником. — В новый день, уважаемый. Мы от адара Амелота, — он называет имя контрагента из «тени». — Мне бы хотелось приобрести себе монашка. Знаете, маленького такого. Его хитроватый, вкрадчивый тон и пронырливый вид обманывает шискена. Центурион вздёргивает подбородок и шипит на шема: — Тише! Что вы городите! Нас же могут услышать. И сам заходит в переулок, увлекая за собой будущего покупателя. — Монашка небольшого надо, — корча прежнюю противную рожу (от которой Имхе пробивало на смех), Дей извлекает из-за пазухи звенящий (не монетами) кошель. — Для нашей деревни. Имхе закрывает переулок хотя бы собственной спиной от любопытных глаз. Он чувствует, что за ними никто не наблюдает, не смотрит и не запомнил, что произошло с шискеном — всё провернулось довольно быстро. Имхе удивлён такой удаче. Может, он что-то упускает? Мало что может приманить начальника управы лучше, чем деньги. Он отвлекается на них, склоняется над добычей, развязывая тесёмки. Дей стоит так близко от шискена, что ему не составляет никакого труда мановением руки срезать заготовленным заклинанием цепочку схаргла, а затем резко сорвать ненавистный артефакт с толстой, могучей шеи. Шискен выпрямляется, поднимая голову на наглого незнакомца, и Имхе регистрирует это как последнее его свободное действие. Атака сенсоров менталиста мгновенна, бритвенно остра и эффективна. Впрочем, наведённое на фигуру поле вёндхо Дея обладает такой плотностью, что, наверное, в прямом вторжении вообще смысла нет. Секунду в возмущённых глазах шискена стоит непонимание и презрение. А потом он видит. Заискивающая улыбка Дея сменяется опасной, уверенной насмешкой, которую он не может удержать внутри. Он действительно почти смеётся тому, как поражён шискен и насколько беззащитен перед ним, секунду назад ощущавший себя едва ли не властелином этого крохотного мира. Шискен медленно, как будто с сопротивлением, поднимает взгляд наверх, на пространство над головой Дея, не в силах ни пошевелится, ни вымолвить ни звука. Пульсирующее синим вёндхо, которое просто нельзя удержать в маленьком органическом теле, всеми своими плотными талслу направлено на него. По сравнению с этим его собственный разум напоминает слабый огонёк свечи. Дей ломает схаргл в кулаке с мстительным удовольствием, а Имхе накидывает сверху на высокого и широкого шискена накидку с капюшоном, чтобы его не узнали на улице. - Вахрава Великая, что я делаю? – бормочет Рокконоари себе под нос. – Мы же воруем кахири посреди белого дня, как какие-то бандиты-мафиози. - Только сейчас осознал? – оглядывается на него идущий впереди Дей. – Мне-то, конечно, не в новинку. Таш, наверное, ещё ничего не понимает и уверен, что уйдёт живым, если даст неприятелю всё, что потребуются, или освободится сам, когда те потеряют бдительность. Имхе чётко ощущает, что нет. Дей не оставит свидетелей. Ташу подписан смертный приговор. Они ведут его молча, избегая мест скопления народа, в то заведение, где никто не спрашивает, чем вы собрались заниматься в комнатах с прогнившими досками. Дей привязывает шискена не к стойке или к сиденью со спинкой, как многим удобнее работать. Он привязывает его к каркасу кровати в положение лёжа, чтобы «пациент не потерял сознание от перепадов давления и стресса». Крепко фиксирует верёвками, чтобы компенсировать неконтролируемые мышечные подёргивания. Много времени на него Дей тратить не станет и не собирается быть аккуратным в разуме того, кого всё равно убьёт. — Он ещё, скорее всего, обоссытся как минимум, — бесстрастно предупреждает Дей. — Жалко матрас, но что поделаешь. Мне жальче наше обоняние. К сожалению, точка невозврата уже пройдена. Имхе взялся помогать, и пусть даже дело шокирует его, выйти из игры он уже не может. Без него шем не справится. — Мне нужно следить за периметром? – пробует он сконцентрироваться на конкретных задачах. — Правильно, я буду отвлечён, - Дей проверят, хорошо ли зафиксировал тело, и не сможет ли шискен что-то сколдовать без его ведома. — Сколько времени тебе потребуется? — От пяти минут до получаса. В зависимости от того, как много он знает по теме. — Зачем такие усилия, адары? — натужно голосом сипит шискен, попытавшись дружелюбно скривиться. — Может, я просто отвечу на ваши вопросы, и мы мирно разойдёмся без членовредительства? — Нет, — коротко отрезает Дей. — Я приступаю. Он закрывает глаза, чтобы не отвлекаться, а плотные талслу раскрывают свои когти-серпы на концах и взрезают оболочку чужого колеблющегося вёндхо, словно кожуру круглого плода. Он явно не осторожничает, бесцеремонно затрагивая органическую составляющую. Странно было бы выговаривать Дею о ценности жизни, да и Имхе мало верит в ценность жизни этого кахири. Но, наверное, она есть? Если всех подряд убивать, то кахири в мире закончатся. В этом было что-то неправильное. Имхе задумывается — какую цену Дей согласен заплатить за то, чтобы вызволить Хеджу и Кайроса? И какую цену примут они сами? Разве не самая большая из цен — это одна жизнь за одну жизнь? Дей серьёзно оценивает жизнь одного спутника Наксатры в сотни жизней обычных кахири? Но ведь это только на словах красиво и благородно, а на деле совершенно неправильно! Практически у каждой жизни есть своя ценность, и её нельзя измерить существующими инструментами. Кто будет плакать, если умрёт этот шискен? Наконец, шем открывает глаза и вытаскивает сенсоры из головы шискена. Рокконоари плохо видит в этом диапазоне, и, наверное, ему мерещиться, что вёндхо кахири после этого становится похоже на сыр с огромными дырами. Шискен в сознание не приходит, но дышит. — Что же, ничего особо секретного он не знает, — Дей выпрямляется и машинально отряхивает руки, словно забирался ими в мозг физически и испачкался в биологических жидкостях. — Точного расписания отправления конвоев по городам не существует, числа плюс-минус в зависимости от погоды и амуниции конвоя. Имена и физиономии начальников этих рабских лагерей нам сейчас без надобности, как и адреса. Известно только, что в этом году монахов не уводили ещё в область Красных предгорий. На этом пути они всегда проходят через местечко Кечекампал. Средний такой городишко с парой деревень к югу отсюда, в полутора днях пути. Есть большая вероятность, что мы успеем туда до прихода каравана. И охраны… не сказать чтобы много и что они умелые. — По сравнению с кем? Дей полупрезрительно фыркает в своей обычной манере, чуть обнажив клыки. Имхе интерпретирует это как то, что охраны на самом деле весьма порядочно, и хрен они с ней справятся при прочих равных. Имхе смотрит на расслабленное тело на кровати, что совсем недавно дёргалось, словно от случайных ударов тока. — Ему получится стереть память? — нетвёрдо отзывается он. — Так мы меньше наследим. — Он того не стоит, — бросает Налла-пама. — Я потрачу несоразмерно много усилий, чтобы устранить следы вторжения без помощи машины. Тем более, за его голову в определённых кругах вполне могут дать награду. — Награду? «Вполне могут»? — не верит своим ушам Имхе. Не то чтобы он не был морально готов к тому, что к этому придёт… Но к убийствам за деньги в принципе нельзя привыкать. Это даже не самосуд, когда, например, шискену мстит кто-то за замученного родственника или друга. — Дадут, дадут, — мрачно уверяет его Дей о награде. — Не думаю, что меня это успокоит. Дей смотрит на него долгим исследующим взглядом. Он не касается его мыслей, анализируя лишь поверхность биотоков и преломление вёндхо. Этого наблюдения ему часто оказывается достаточно, и это пугает. — Справедливее — суд? — спокойно констатирует он, приподняв одну бровь. — Мне перечислить его поступки, которыми он, возможно, заработает себе на смертную казнь? Всех обиженных? А хорошие мне перечислять? Чтобы на весы кинуть — туда и туда. А судить будем мы? Обычно на такое не нужно отвечать, и Имхе стоически молчит. — Он просто попал между жерновами, — вздыхает Дей, будто смягчившись. — И не скажу, что он был праведником. Но где сейчас ты их найдёшь, этих праведников? Не думай об этом. Ты к происходящему вообще не имеешь отношения и ничего плохого не сделал. Так что спокойно выходи и лучше проверь наши пути отступления. Рокконоари знает, что сейчас Дей попробует подделать чей-то почерк убийства, добавить улики и ещё чего-нибудь. Почему было бы не взять кого-то попроще из шискенов? Про его убийство подумали бы, что напал кто-то пьяный и злой, да и дело с концом. В убийстве шишки был дополнительный смысл, которого ему не раскрывали и который он учуять не мог. Чтобы сместить фокус общего внимания? Чтобы кому-то помочь? Чтобы кого-то подставить? Имхе не догадается. Он толкает дверь и… физически не может заставить себя сделать следующий шаг. — Нет, ну нет же, — терзаемый каким-то странным, невыносимо мучительным чувством, он резко разворачивается обратно и захлопывает дверь. Это чувство — отнюдь не жалость к чьей-либо жизни. Это нечто, похожее на неотвратимость, на поток холодной логики. Ах, если бы у них был инструмент, способный точно измерить ценность жизни каждого кахири, влияние судеб друг на друга, неумолимое взаимодействие всего общества с окружающим его страшным миром… Если бы было что-то, способное увидеть целиком эту сложную сеть и прочитать её! И даже больше - где у неё нулевая точка фокуса, а где пик внимания и влияния. Что столкнёт горы, а что не тронет и пушинки. Дей оборачивается на него, склоняет голову к плечу. Конечно же, он снова смотрит на его вёндхо, чтобы понять, что не так. Чуть хмурится, потому что у него не получается получить боги знают какие характеристики и сделать однозначные выводы. И тогда он встречается с Имхе взглядом. Он не сказал ни слова, хотя должен был. Что-нибудь дежурное — «почему вернулся?» или «нет, я не собираюсь выслушивать твои моралечитания». Хоть что-нибудь. Имхе нерешительно замирает. Этот взгляд… в нём что-то не совсем так. Каждый раз, когда Рокконоари становился свидетелем таких внезапных изменений, добром это не заканчивалось. Правда, обычно всё менялось в худшую сторону – гиена полностью терял разум и скольки-нибудь логический контроль, исходил голыми эмоциями и реакциями. Здесь же произошло нечто противоположное. Пугает не меньше. Это снова был какой-то незнакомец, который совершенно не отдаёт себе отчёта в том, что происходит вокруг него. Не в плане фактов, а в плане эмоций. У него был глубокий, серьезный взгляд, спокойный. Всё, что он чувствовал до, точно морская волна слизала. Будто он не кривлялся перед высокопоставленным шискеном, а потом вовсе не насмехался над ним, и уж тем более не разодрал его разум играючи, ища нужную информацию. И будто сейчас он вовсе не сидел на грязнющей подушке перед кроватью с едва дышащим связанным телом, в ужасной продуваемой мансарде, снятой в каком-то бандитском клоповнике. Если бы при этом он был безразличен, Имхе бы понял. Что Дей, например, отключил эмоции, оставив одну лишь восприимчивую и беспристрастную логику. Такого шема он знает – тот жесток, беспристрастен и холоден. Эмоций так же не нашлось, если бы шем устал, но тогда он выглядел бы потухшим, а не таким… готовым? Пять массивных сенсоров раскрытыми когтистыми приемниками направлены на Имхе. В этом было что-то от активного, ровного ожидания слишком умной, сосредоточенной машины. Эмпатическое восприятие говорит Рокконоари лишь об этом, и ни о каких дополнительных вибрациях, присущих бурному сознанию шема в обычном состоянии. - Дей, с тобой всё в порядке? – на пробу спрашивает Имхе, подходя ближе. – Это из-за шискена? - Что значит «ну нет же»? – пресекает его попытки тот, внимательно глядя на него. – Говори. — Если уничтожить все его воспоминания, сохранятся ли навыки и характерные черты личности? — вынужден пробормотать кайлихири, косясь на неподвижное грузное тело на колченогой кровати. — Если оставить в стороне его пороки и прочее, он ведь хороший воин, да? Почему Дей слушает так внимательно? Словно в его просьбе и правда заключено нечто важное, а не глупая причуда. — Да, он способен воевать, — подтверждает Дей, чуть склонив голову. Конечно же, на этот раз совершенно нехарактерным для себя жестом! – Продолжай. Я в порядке. Ага! Только в обратном порядке, а так ничего! Имхе сжимает кулаки, собирает с духом и выпаливает: — Насколько сложно будет сделать то, что я описал? Губы шема вдруг вздрагивают, а взгляд дёргается вниз, словно это не самое приятное предложение из тех, что он рассчитывал услышать. — Я могу с этим справиться без машины. Если постараюсь, — аккуратно произносит он. — Это более грубая операция, хотя и довольно сложная. Имхе вздыхает, от неясного волнения и тревоги не зная, куда деть руки. Делает пару шагов взад-вперёд. — Я не из праздного любопытства, просто меня не оставляет одно тревожное ощущение. Помнишь, ты рассказывал мне одну историю… Или не ты, я уже не помню… О том, как осаждённые тварями люди учинили распри между собой. И в итоге их погибло так много, настолько много, что больше некому было защищать всех от удуг-улов. И тогда погибли абсолютно все. Сейчас, когда в детей не входят души, когда через пятнадцать лет мы получим величайшую демографическую яму, сравнимую с той, что была во время нападения людей на Вахраву… Сейчас каждый воин на счету. Каждый, кто способен передать знания дальше. Это опасно… Это очень опасно. Ведь удуг-улы не страдают от проблем с воспроизводством. После той междуусобицы, которую устроили богатые, борясь за наследство Зейде Деда, после завоевательной войны Гретсена… Разве не чувствуешь ты, насколько мало нас стало? Насколько все вокруг слабы и уязвимы? Насколько хрупко стало равновесие? Мы больше не можем пожертвовать ни одним. Дей не спрашивает его, отчего Рокконоари раньше не говорил такого, отчего не был так обеспокоен и почему вдруг резко сорвался сейчас. Моргает на него, не спеша обдумывая сказанное. Внезапно Имхе понимает, что изменилось в первую очередь — мимика. Обычно она весьма богата, а теперь почти исчезла. И всё-таки стоит принять во внимание обыденный вариант: Дея вымотало зондирование чужих мозгов, наверняка «грязных» по его определению. И он отключил всё, что будет тратить энергию впустую и мешать работать, вроде отвращения и своего местами мерзкого характера. Можно будет выяснить позже. — Хорошо. Я сделаю так, как ты просишь, — соглашается менталист. Его тон нейтрален и спокоен, но как же Имхе удивлён, что он просто взял и согласился на такое! Без торговли, злобы, недовольства и упрёков в преступном мягкосердечии. В прошлый раз Имхе удалось лишь выторговать для обречённых шискенов из Шелис лёгкую смерть. Дей продолжает, как ни в чём не бывало: — Мне потребуется время, но я не знаю, как долго мы сможем оставаться здесь в безопасности. Делая операцию, я буду не в состоянии параллельно следить за периметром. Это будешь делать ты. — Сколько тебе нужно? — Около пяти часов. Много! И всё это время его разум будет в диком напряжении. Имхе почти клянёт себя за то, что вообще завёл такой разговор. Какое он имеет право заставлять его делать такое? Но он ведь и не заставляет… Отговорить его прямо сейчас? Остановить? Вахрава Великая, почему всё так сложно? — Если кто-то захочет нам помешать, мне нарушить процесс? – спрашивает Имхе от безысходности. Образовавшаяся пауза ему не нравится. — Полагаю, у тебя не будет выбора, — заключает Налла-пама. — Я приступаю. Имхе, не чуя под собой ног, выходит на скрипучую старую лестницу. Из открытого окна тянет холодный зябкий сквозняк, на счастье приносящий ароматы кухни внизу, а не помойной ямы. Во что он ввязался? Ещё и подрядился охранять! Он, при малейшей попытке как следует прислушаться, растворяющийся? А если не пять часов, а шесть? Отставить эмпатию. Будет лучше, если он будет наблюдать зрением и слухом, как нормальные кахири. Судьба шискена как личности никого не интересует — ни Дея, ни самого Имхе. Отчасти это грустно, но такова суровая правда. Важно лишь то, что он умеет. Лишившись всего, тяжести опыта, направляющего мысли и руки, что шискен станет делать? Имхе познал на своей шкуре, что всё равно что-то остаётся, черты характера и определённые реакции. От кахири не остаётся пустая оболочка. И какой она будет у этого шискена, если вычистить всё? Такой же дурной, властной? Или глубоко внутри него душа когда-то была чиста? Он захочет на этот раз пойти по иному пути? Он будет другим? Таким горьким способом у него появился шанс изменить свою жизнь, о чём мечтают очень многие. Хотя, скорее всего, его всё устраивало. А устраивало ли остальных вокруг? Не смотря ни на что, этой осенью и будущей весной шискен без памяти обязан выйти в поля на охоту за удуг-улами, чтобы защитить тех, кто не умеет воевать. «И - Дей… Да что опять с тобой произошло?» Но он вроде адекватен… Хотя, относительно него, можно ли характеризовать это состояние как адекватное? Как оказалось, самым трудным в стоянии на стрёме является скука, а не напряжение, что вот-вот откуда-то выскочит супостат. Никому не было дела до самой дешёвой каморки на мансарде. Соседи занимались своими делами, мрачно выходили и приходили, наверх даже не смотрели. За шесть часов рядом пробегает лишь стайка детей, играющих на ступенях. Имхе делает вид, что собирается отвесить им пенделя, и они внимают внушению – исчезают с глаз. Имхе не ощущает минуты, когда операция заканчивается, лишь в какой-то момент чувствует слишком плотную тишину по ту сторону двери. Он заходит в комнату. Дей лежит на полу. Точнее, он сполз с подушки передней частью тела на пол, словно сон опустился на него мгновенно и скоропостижно, точно удар, оставив в слегка противоестественной позе. Или же шем потерял сознание в процессе, а затем всё перетекло в сон? Его вёндхо ощущается ослабевшим и уставшим, а все крупные талслу перешли в режим ожидания, поблекнув и спрятавшись в теле носителя, будто улиткины рожки. Имхе бросается поднимать его. Шем ожидаемо на прикосновения не реагирует и не просыпается. Либо у него не было выбора, переходить в это состояние или нет, либо он чересчур доверяет способности Рокконоари удержать ситуацию в руках. Имхе прижимает его к себе, не понимая, что теперь делать. Не класть же обратно на грязные доски? А единственная кровать… Имхе поднимает взгляд: шискен дышит слабо и медленно, в себя не приходит, но не выглядит, как умирающий. Жиденький матрас запускает в него полчища блох и власоедов. Зияющие дыры в его вёндхо заштопаны грубыми стежками, однако впечатление могло быть ошибочным — мираж проявился и тут же пропал. Если он сейчас понесёт Дея в их номер в гостинице, где в матрасах насекомых не водится, то шискен останется тут один. Мало ли кто его обнаружит за это время? По одежде сразу понятно, кто он, и поднимут тревогу. Имхе вынужден принять непростое решение. Он расстилает на полу оба их плаща и кладёт на них шема. Если оставить его одного, и кто-то догадается взломать замок, то максимум ограбят. С другой стороны, трудно представить, чтобы Дей позволил это кому-то даже в состоянии сна. Он скорее убьёт чужака дежурными талслу, не приходя в сознание. Значит, решено. Надо действовать, как заправский бандит. Сперва они прячут улики, чтобы тело долго не могли опознать. На этом шискене настолько нарядная и дорогая одежда, что придётся избавиться от всей. Но не продать, а сжечь. Хотя бы вот в этой печурке. Мех, конечно, можно оставить, жалко губить. А знаки отличия он выкинет в яму отхожего места на заднем дворе. - Великие восемь, это ж его раздевать придётся, увальня такого! - капризно ноет Имхе, пока никто не слышит. Впрочем, за него это никто не сделает. Солнце давно село, окутав бедный район непроницаемой тьмой, рассеиваемой лишь огнями питейных заведений. Под двери одного из них Имхе оттащил неподъёмное тело голого шискена, не прекращая показательно ругать «проигравшегося и напившегося приятеля». Тот пару раз всхрапывал. Никто не обратил внимания на них: картина была до боли типичной для этого места. Но если кто-то примется как следует расследовать это преступление, то кто-нибудь за денюжку вспомнит краснокожего ящера, который кого-то тащил. Да, он, чёрт возьми, совершает преступление. Ну а что бы он делал? Не согласился? Тогда Дей взялся бы за всё в одиночку. Может, так и надо было поступить? Имхе подумывает, не применить ли «лисий хвост», чтобы убрать с тела шискена свои запахи. Но их отсутствие скорее привлечёт внимание, чем их нагромождение. В городе следы смешиваются быстро. Стоит ли применить заклинание в комнате? Обрубит ли это след или наоборот, направит на него? Вахрава Великая, как трудно быть преступником, с ума можно сойти. Но природа решает за него. В небесах громыхает. Имхе смотрит на небо и его слепит зеленоватая молния. Кахири, курящие смеси под навесом бара, отстранённо рассуждают, пуская дым: - Сегодня обещали слёзы Вахравы. Интересно, городские благословения выдержат? Имхе ловит на себе первые капли. Кажется, это обычная вода. По крайней мере, по большей своей части. Отпирая ржавым ключом дверь мансарды, он застаёт всё на своих местах. Комок дорогой одежды, спящего менталиста. Имхе разжигает огонь в печушке, сложенной из кирпичей. Внутри неё очень мало место, чтобы что-то положить рядом с щепками. Придётся разрывать одежду и подсумки адара на кусочки. Они арендовали это помещение на сутки. Утром придёт хозяйка забирать ключи, так что нужно успеть управиться. Помогая себе крошечными заклинаниями, Имхе принимается за работу, ожидая впереди долгую ночь почти без сна. Температура упала, и сквозняки начали проникать так сильно, что их стало слышно. По крыше прямо над головой активно барабанит дождь, не собираясь останавливаться. Постоянный огонь не даёт помещению остыть и отсыреть окончательно. Наконец, сзади шевелится гиена, потягиваясь. Имхе полагал, что тот будет спать гораздо дольше. - Блять, - с выражением говорит Дей. Морщится, вспоминая, что произошло, раздражённо проводит рукой по гриве. Без сомнения - пришёл в себя, и от того «бесстрастного» состояния не осталось и следа. Зато явно появилась злость от воспоминаний об этом. - Я отнёс шискена подальше отсюда, - решается отметить Имхе. – Его примут за пьяного и ограбленного. - Пиздец. Гайварово вымя, визгинья задница! – в конце шем красочно добавляет что-то не на общевахравском и переводит дух. Вопреки всему, яриться тот вовсе не на него. - Я хочу что-нибудь разрушить или побить, - уже более-менее адекватно произносит Дей, глянув на ящера. - Пойдём подерёмся с кем-нибудь? - Нам же нужно не привлекать внимание, а так чужаков точно запомнят, - осторожно напоминает Имхе. – И там - слёзы Вахравы. Почти дождь, однако прохожих ты не встретишь. Ну нет, он не задаст вопрос «из-за чего ты так бесишься?», потому что ответ прилетит прямо ему в лоб. Он чувствует этот жуткий адреналиновый и эмоциональный зуд в шеме, справиться с которым поможет лишь действительно разбить кому-нибудь нос или порвать губу. Выбросить эту переполняющую его энергию вовне. Разнести что-то в щепки и хорошо проораться на кого-нибудь. - Ты можешь помочь разорвать шискеновы пожитки, - осеняет его. Часть сшита на совесть и его усилиям плохо поддаётся, особенно кожа. Дей мрачно опускает взгляд на кучу барахла. - Нахрен ты их жжёшь? - Если вещи оставить или отдать кому-то, то больше шансов нас выследить, - поясняет кайлихири, протягивая ему кисет. – Найдут, вспомнят, кто здесь жил. И наши портреты окажутся на плакатах «разыскивается». - Да уж. Если этот хмырь не захочет сам искать того, кто отшиб ему память, то на этом могут настоять его прежние товарищи. Если только они не сочтут это удобным случаем, чтобы сменить начальника. Зачем рассказывать и восстанавливать в должности? Пусть пашет рядовым ташем. Со зверским лицом Дей принимается рвать на мелкие кусочки то, что взяли бы только очень хорошие ножницы. А что нельзя идентифицировать в разобранном виде, предсказуемо оставляет себе. В какой-то момент он, наконец, перестаёт гневно пыхтеть и замирает с куском лопнувшего ремешка в руках. «Хороший момент, чтобы попробовать извиниться», - думает Имхе и уже открывает рот, чтобы сказать, но Дей опережает его. - Прости. Я не должен был тебя втягивать. Так поступать мерзко. Имхе удивлённо моргает. Дей бросает на него взгляд: - Ты хотел что-то сказать. Надо же, заметил. - Я не должен был заставлять тебя делать это с шискеном, - со вздохом признаётся Рокконоари, стыдясь даже слов об этом. – Извини. Я сейчас понимаю, что ты тогда был, кажется, не в том состоянии, чтобы мне отказать… И тебе было плохо потом. Дей размышляет над его словами какое-то время. - Я не извлеку из тюрьмы Хора и Кая, если не обзаведусь союзниками или должниками, - наконец, поясняет он. - И то, что этот шискен не мёртв – скверно относительно этого плана. - Я вёл себя странно. Не знаю, что на меня нашло… - снова виноватится кайлихири, хотя никто и не упрекает его. Дей тянется, на мгновение кладёт ладонь на его точащее колено: - Я доверяю твоим предчувствиям. Имхе вглядывается в его лицо, прислушивается. И ведь правда – доверяет. - Но почему? - Потому что ты видишь то, чего не вижу я. За много лет я научился распознавать, обманывает ли меня видящий или нет. Ведь талслу ощупываются пространство на определённом расстоянии, и горизонт мне не был виден. Откуда мне знать, идёт ли буря, если ветер молчит? - Ты говоришь о времени, когда у тебя не было зрения? - Да, хотя обычно это обрывочные ощущения. За круглым мансардным окном бушует буря, поднявшийся ветер стучит чем-то на крыше, грозясь оторвать окончательно. Огонь с весёлым треском поглощает деревянную сандалю с огромной лапы. - Хорошо, что этот шискен был недостаточно богат, чтобы позволить себе человеческую синтетику. Воняла бы будь здоров, - говорит Имхе. – И Дей… Я никогда ещё не видел тебя в таком состоянии, как сегодня. Расскажешь, что это было? Я не раз уже наблюдал твои «затмения», но они всегда очень разные. Как мне справляться, когда с тобой такое происходит? Что мне нужно предпринять? Пора бы уже выяснить. В следующий раз цена ошибки может быть слишком высока. - Ты таким не всегда был, - добавляет Имхе, выжидательно глядя на ещё обстоятельнее помрачневшего шема. Да, это не самое приятное, что можно спросить, но нужно же. - Хорошо, - вздыхает он. – Говорят, каждый удар молота о разум рождает новую личность, которая должна защитить особь от этого удара. Люди говорят, что это болезнь, когда тебя так… фрагментирует. Это ощущается как калейдоскоп. Вот он поворачивается, и что-то щёлкает. И мир меняется, и меняешься ты. И делаешь не всегда то, чего хотел, но то, что необходимо по каким-то странным причинам. Потому что напуган. Или потому что утратил волю. Или чувства. Это как маски, а ты лишь смотришь в прорези глаз. И сколько бы ты не прикладывал усилий, чтобы собраться воедино и не сорваться, то ничего не получается. Это необратимо. Шрамы… они же не только на моей коже и внутренностях. Было бы странно, если бы разум уцелел. Он покрыт ими точно так же, как кожа, и не может быть приятен или красив. Это всё весьма нездоровая штука. Я никогда не знаю заранее, что меня переключит и как этого избежать. Все психологические травмы – это дурацкий способ приспособления в ужасному миру, в котором приходится жить. И даже если мир вокруг станет безопасен, разум в этом ты уже не убедишь никогда. - Это нужно лечить. Это наверняка лечиться. Должно же? Дей флегматично пожимает плечами. - Иногда активируются нейронные структуры, принадлежащие призракам. Как ты это будешь лечить? Мне нужно стать цельным. Когда все мои души будут со мной, мне станет лучше. Я ведь помню ощущение атмы в моей груди, и то, как струится по телу кйонда. Я бы хотел вернуть их. И, видят Зимние боги, я вернул бы гораздо больше, чем потерял. Они помогли бы мне исцелиться. Помогли бы вспомнить, каким я был изначально. - А где они? - Далеко, - Дей смотрит в огонь. Яркие объекты никогда не жгут ему сетчатку. – Очень далеко. В кармане миров, в покинутом городе, в запечатанной крипте, в теле чудовища, в его суть-договоре, на конце гравитационной иглы, пронзающей воронку пространства, когда оно становится временем. - Но можно ли туда дойти? - Можно. Как жаль, что в первую очередь он всё равно думает о Хоре и Кае. Имхе хочется, чтобы они с Деем вдвоём продолжали скитаться по Вахраве до скончания времён. Охотились, спали в лесу, плавали в реках. Искали приключения. Заходили в новые города и деревни, смотрели бы на странных новых кахири, путешествовали из края в край, из лета в зиму, из гор в равнины. Всегда в новых местах, всегда в дороге. Они были бы настоящими беззаботными кочевниками, и не существовало бы никаких предопределённостей. Жизнь стала бы похожа на тёплый лучистый водопад, и ни единое событие или мысль бы не тяготили их. Впереди только леса, дороги, луга, излучины и скалистые побережья, открытые только им двоим. Они бы ни в чём не нуждались и ничем не были бы связаны. Они были бы свободны. От всего. Вместе. Дей не сможет спасти Хора и Кая. Но также он не в состоянии сдаться и бросить их, не испробовав все доступные способы. Если не поможет хитрость и связи, то он наберёт войско и возьмёт тюрьму штурмом. Зашантажирует кого-нибудь так, что ему их беспрепятственно выдали. Столько усилий… А спасённые всё равно будут недовольны. - Мои желания столь эгоистичны, - печально произносит Рокооноари. –Я бы хотел быть твоим единственным другом. Ему хочется это сказать, несмотря на последствия. - Можешь радоваться. Пока ты на первом месте, - самым обыкновенным тоном отвечает Дей, будто Имхе ничего особенного или зазорного и не сказал. Это правда не зазорно, такое чувствовать? Имхе непроизвольно улыбается. Он на первом месте. - Дей, а тебе бы хотелось, чтобы ты был у меня на первом месте? - Думаю, в мире есть кандидаты куда лучше меня. Хорошо бы они тебе попались, всё-таки я – очень плохая компания. - Акил-хокаси может быть плохой компанией? Дей фыркает, чтобы скрыть – на самом деле это заставило его улыбнуться. - Предлагаю заночевать здесь. Правда с утра всё будет ломить, но перспектива тащиться в холодину под слезами Вахравы меня не прельщает. Ложись ближе к огню, ты ведь ящер. Наверное, это самая обычная забота. Тем более, он знает, что в привычках племени гиен лежать вполвалку. Огонь прогорит быстро. Кирпичи, конечно, долго держат жар, но их объём небольшой. Они замёрзнут к утру. Имхе достаёт из карманчиков пояса несколько заготовок походных заклинаний, которые улучшат положение. Он сворачивается калачиком, шем сворачивается снаружи, прижимаясь грудью к его спине и закинув руку ему на рёбра. А потом и вовсе просовывает её дальше, надавливает ему на грудь, подтягивая вплотную. Нечестно, что это настолько приятно. Разве можно испытывать щенячий восторг от таких глупых вещей? Имхе и сам обнимал подобным образом, но у его движений был другой посыл. Хоть раз бы увидеть себя глазами Дея и понять… Он просто ребёнок для него? Подопечный? Друг? Или категория, которую он и вообразить себе не способен? А может ли быть… Впрочем, нет. *** — А ты стой! — кричит им городской таш провинциального Кечекампала. — Твоей рожи я не знаю. Удостоверение! Обычно в «таких занюханых городках», как выражается Дей, никто не охраняет ворота. Обычно и ворот-то нет. Но сегодня что-то не срослось, и парочка злыдней выросли, как из-под земли. Имхе протягивает схаргл требовательной руке, замечая, что под слоем дорожной пыли и красных одежд шискен совсем молодой. Они почти одинакового роста. При желании, Имхе мог бы составить ему честную конкуренцию в рукопашном. Он почти уверен, что одолел бы такого самоуверенного недоумка. А какими страшными и огромными шискены казались ему в Шелис! Только что делают шискены на воротах? Обычно внутреннюю охрану таких мелких городков всё-таки брали на себя местные таши, избегающие одеваться, как чилуки на ярмарках. К тому же, здесь не было ни казармы, ни здания управы. Молодой таш проверяет также схаргл Дея, угрюмо заглядывая ему в лицо под капюшоном. — Какая же у тебя стрёмная хозяйка, мальчик, — говорит он Имхе, отдавая документы. — Неприятно, если такая образина заставить её трахать. И внезапно весело ржёт, словно в голову подбитая тарка. В молчаливом недоумении Рокконоари предпочитает убраться подальше. — Ты его убьёшь? — несерьёзно осведомляется он у шема. — Я подумаю, — необычайно чопорно, чтобы самому не улыбнуться, отвечает тот. — Обычно в таких случаях я отрезаю язык. Однако разве он не прав? — Ты сказал это кокетливо, что сводит всё самоуничижение на нет, — подмечает кайлихири. Дей издаёт нечто среднее между кашлем и хихиканьем. Для Имхе это служит подтверждением, что льену пока что молчат, сообщая лишь о том, что Хор и Кай всё ещё находятся в стазисе. Если бы это было не так, шем бы действительно вырвал язык тому хаму. Но что-то настойчиво подсказывает ему, что если Дей повстречается в этим хамом ещё раз, то миндальничать не станет. Припомнит и обязательно с радостью отмстит. — Судя по всему, конвой уже в городе. Да ты и сам заметил — на воротах стоят, караулят чёрта лысого, — Дей всматривается в толпу на центральной улице, ведущую к рынку. — Нам нужно торопиться. Не помешало бы посчитать, сколько монахов и сколько охранников в конвое, потом покупаем приманку и уходим. Правда, ещё мне нужно передать несколько известий, но они подождут, так и быть. — Я найду и куплю приманку. Красная чешуя слишком приметная для слежки. — Пойдёт. *** — Крепко замотал? — На сто слоёв, — Имхе ещё раз подёргивает ремни самодельных креплений. — И заклинаний добавил кучу. — Хорошо, — Дей поводит плечами и поворачивается, проверяя, как ходит поклажа на нём. Передвигаться им придётся на четырёх и быстро. — Ты знаешь, что кахири развивают в среднем скорость гораздо большую, чем тарки в галопе? — Но недолго, — поучительно добавляет Имхе. Не хочет он нестись, как тарка под стимуляторами. — Мы вполне готовы, а мои раны затянулись. Можно давать полную нагрузку. На этом моменте эмпат прищуривается, пытаясь уловить, врут ему или нет. Или до какой степени недоговаривают. Очень уж подозрительный у него голос. — Я почувствую твою боль, — предупреждает Имхе. Дей дарит ему насмешливый взгляд. «Не почувствуешь». — Помимо того, что конвой задержится для отдыха в городе на несколько дней, его скорость ограничена скоростью их телеги, — как ни в чём не бывало продолжает шем. — Мы обгоним их так, что у нас будет фора как минимум в сутки, а то и двое. Будет время устроить засаду. — А если аболиционисты нападут раньше? — Нет. Им нужно нападать в том месте, где наименьшее время транспортировки слабых освобождённых до безопасной зоны. Подробные сведения о территории я извлёк сам-помнишь-откуда, это он знал удивительно точно — абориген. Пока мы не встретили телегу с сонным вином, можно вообще не беспокоиться. — А у нас получится… — начинает Имхе и не заканчивает, надеясь, что за него всё скажет выразительный взгляд. — Получится ли оставить ташам их тухлые жизни только потому, что они умеют сбацать пару тупых заклинаний? – недовольно огрызается Дей, принимаясь резко наматывать на руки перчатки для ходьбы с деревянными подошвами и подушечками с пухом внутри. — Удасться ли освободить монахов? Мне больше всего интересно: если встанет вопрос, монахи или таши, кого ты оставишь в живых? - Я? – оторопело роняет Имхе. А потом вздыхает. Дей ведь не просто так спрашивает. – Монахи. Без них никто не переживёт зимы. - Понятненько, - отзывается Дей, сразу же прекратив корчить противную рожу. Шискенов в конвое десять, и в прямом конфликте у двоих нет шансов, учитывая, что колдовать по-нормальному и крупному Имхе всё ещё не способен. И, вероятнее, уже не сможет никогда. Он сосредотачивается на той стороне, куда они должны будут отправиться. Чёрные острые силуэты деревьев, колеблемые ночным ветром, шумят подобно морскому шквалу, обступают грунтовую узкую дорогу со всех сторон. Горы на горизонте кажутся огромными, подавляющими и чуждыми. Будь он один, он бы испугался идти туда. Неужели снова будет дождь? Не хотелось бы. Если дорогу размоет, в грязи они окажутся по грудь. *** — Здесь проходит тропа на водопой, — Дей указывает на едва различимую прогалину среди плотного леса, уже начавшего менять цвет на осенний. — Можешь сказать по следам, какие виды удуг-улов проходили здесь за последние две недели? Какие виды обитают в непосредственной близости, а какие в радиусе десяти столбов? — А у нас есть на это время? — пытается ловко вывернуться Рокконоари. По дороге он не заметил ни одного признака нечистых, да и сейчас в упор не видел. Без растворения в окружающем мире он вряд ли что-то учует. Но требуют-то чтобы он применил знания, а не способности эмпата. — Мы хотим жизни, но не хотим за них платить? — Дей язвит, но Имхе чувствует, что он больше обижен. Он-то потратил шесть часов и много ментальных сил на одного единственного паршивого шискена. — Служительницы Лореляй сказали бы, что это очень по-мужски. — Я просто не считаю, что справлюсь достаточно хорошо, чтобы это было полезно для твоего плана, — объясняется ящер, в свою очередь обидевшись тоже. Точнее, попытавшись обидеться. Дей постоянно так себя ведёт, но сейчас ящер прощает ему слишком многое, и ничего не может с собой поделать. Косой, ярко-оранжевый свет солнца пронизывает чёрную гриву, спутавшуюся от целого дня в движении, высвечивает алым мельчайшие кровеносные сосуды в ушах, затемняясь в местах с серьгами. Словно солнце растолкало в стороны листья и кроны для того, чтобы упасть и согреть именно его, вздорного мелкого кахири. Лес любил его. Зима любила его. И даже горы любили, ведь к мантикору они попали из-за Имхе. Вода, океаны, дожди — словно существовали для него одного. Суровые степи и дюнные пески рады были приветствовать его. Небеса следили за ним, чтобы донести свои путанные слова и надежды… А вот кахири он обычно совершенно не нравился. Дей задирает нос к небу, резко учуяв что-то и пробуя воздух. — Найди какие-нибудь признаки за час или чуть меньше, — бросает он, мгновенно забыв, что только что они стояли тут и перепирались. — Мне нужно продумать план и сообразить, где расставить приманки, пока моя спина не пропахла ими окончательно. *** Через пару часов он понял, почему Дей решил использовать на этот раз в качестве оружия удуг-улов. Да, с мантикором было сложно. И с каким-нибудь другим таким же огромным и мощным удуг-улом особой категории — тоже сложно. Но вот то, что обычно селилось в глубокой чаще — не имело ни схарглов, чтобы сопротивляться щупам, ни защиты от его чёрных когтей. И Дей не испытывал ни малейшей жалости к неразумным видам. Вспомнить хотя бы тенемотов, которых он просто раздавил ударом талслу ещё на Влак-Ту. А ведь тогда он был слаб, как ребёнок. Ноосферная хелицера (в народе — бабкина рука), облюбовавшая заболоченную старицу, была разорвана на части ещё до того, как сообразила, что глаза Дея её отлично видят. В отличие от глаз Имхе. Шем уверял, что бабкина рука курсировала по межфазным состояниям, вместо того, чтобы согласиться, что она просто становится невидимой или мимикрирует, когда хочет подкрасться. Эта хелицера выползла к приманке, но тут же попыталась спрятаться в трясине, когда увидела, что именно её атакует. Не удалось. Дей выуживает из болота ещё два более-менее целых трупа бабкиной руки, задушив их в тот момент, когда они были видимы. В течение часа он ханджаром разделывает их на составляющие, пока не выделяет нужные железы и мешочки с гормонами. Участвовать в этом он дракона не приглашает. Вонючая серая кровь въедается в шерсть повсеместно, но Дей не замечает этого, едва ли не в головой засовываясь в удуг-ульи внутренности, чтобы нащупать органы. Он рассортировывает нужные ему компоненты по маленьким коробочкам из соломы и широких полосок жёстких листьев. Пока Имхе плетёт одну коробочку, сонм независимых плотных талслу расправляется с десятком в автономном режиме. — Ну вот, — Дей встаёт и потягивается до хруста. — С этим справились до темноты. Его талслу быстро делят коробочки на две независимые кучки. Всего сутки назад он потратил уйму ментальной энергии, работая над разумом шискена, а сегодня его плотные талслу и когти уничтожили троих здоровенный улуг-улов, а остальных обратили в бегство. Теперь ещё телекинез. Вёндхо Дея восстанавливает свои силы невероятно, пугающе быстро. Гораздо быстрее, чем заживают телесные раны у ташей с сильной кйондой. В одной кучке — аттрактант, в другой — вещество, которое после магической и термической обработки должно стать репеллентом, антиприманкой, неприятной и ядовитой для некоторых конкретных видов нечистых. В том числе давад. Правда, их это не травит и не сказать, что они не могут игнорировать её. Но при прочих равных они избегают комбинацию этих химических веществ. Дей сказал, что так пахнут трупы давад, умершие от бактериального заражения. Не то чтобы никто не знал об этой особенности применения внутренностей ноосферной хелицеры… Просто обычно встретить на болотах одну бабкину руку опаснее, чем пяток давад. — Пузырьки с кровью, — бодро объявляет Дей. — Готовь заклинания. Брать будем твою, у меня всё ещё не восстановлен запас железа в печени. — Дей… — деликатно замечает Имхе. — Тебе нужно вымыться. А то, боюсь, шискены упадут замертво, едва учуяв твоё приближение. Шем оглядывает себя. — Это я не учёл, — слегка обескуражено говорит он. — Вот махутово дерьмо. — Хорошо хоть одежду ты догадался снять. Я помогу тебе вымыться, так будет быстрее, — предлагает Рокконоари. — У нас много молотой корумчатки. В груди становится неприятно. Что в этой инициативе больше — его собственного эгоистичного, недостойного желания прикоснуться или всё же суровой рациональности? Лесной ручей звенит по камням. Низко склонившиеся над руслом кусты покрыты гроздьями красивых, но несъедобных для кахири ягод, круглых и блестящих. Закат миновал, и источниками света остаются лишь костёр, оставшийся на берегу, да мелкие заклинания. Небольшие пузырьки холодного света висят над водой, словно призраки светлячков, освещая воздух на несколько прыжков вокруг себя, отражаясь и дробясь в чёрной бегущей воде, в многочисленных мелких водопадиках бесконечным звёздным небом. Таинственное и прекрасное зрелище. Кажется, нос даже улавливает приторный аромат поздних цветов, доносимый ветром с течением. Трудно представить ситуацию более романтичную при иных обстоятельствах. А ведь это всего лишь два боевых товарища оттирают жуткую грязь посреди ночи. От этого тяжесть на сердце Имхе только усиливается. Дей плюхается в воду, как рыба, без всплеска. Даже не особо стараясь сделать это изящно, аохиджит всегда будет так или иначе воздействовать на кровь Вахравы. Глубина заводи, образовавшейся между порогами, небольшая, можно сидеть. Температура вполне допустимая, будто этот ручей питают не снега, а озёра, нагревшиеся за день. Кажется, им придётся истратить большую часть порошка корумчатки сегодня. Пока Дей, вполголоса матерясь, натирает мех спереди, Имхе принимается за спину и гриву. И это совсем не так просто, как кажется. Непривычная робость в руках, даже пальцы немного подрагивают. Вот — готовый порошок, вода уже размочила серую кровь. Почему же ты никак не вотрёшь его? Под мехом — кожа, под кожей — пульсация сосудов. Мышцы, рёбра, позвонки, мерное дыхание, жизнь, душа… Слово невидимый барьер отделяет две реальности, и если его пересечь, случиться что-то ужасное. Расколется небо, остановится сердце. В чём проблема? Разве он раньше не касался его в самых нежных местах, пока тот болел, в том ущелье? Но тогда это было необходимостью, а не прихотью. Тогда для Имхе всё было по-другому. Он ещё не вляпался с головой. Имхе тормозит настолько долго, что Дей замечает это и поворачивается: — Не ожидал, что удуг-улья слизь настолько противна? — интересуется он с лёгкой усмешкой. Взгляд дёргается вниз. — О, у тебя пальцы дрожат от холода. Вопреки сказанному, Имхе резко бросает в жар. — Всё порядке, — пытается невозмутимо произнести он, тут же принимаясь за чёрное плечо и распределяя по нему мыльный порошок. Надо срочно что-то добавить. — Мне просто показалось, что корке нужно побольше времени, чтобы размокнуть. — Ладно, — Дей отворачивается. Кусочком жёсткого лишайника он отдраивает когти и прилежащие пазухи. Имхе делает, что должно, но ничего не способен поделать с тем, что его ладони слишком хорошо запоминают каждый изгиб, к которому прикасаются. Намертво запоминают, словно это карта, от знания которой зависит его жизнь. Когда с мехом на теле покончено, и он добирается до гривы, ему легчает. Имхе берёт гребень, чтобы тщательно вычесать мокрые волосы и не пропустить никакой мусор. Но Дей, сволочь такая, откидывает голову назад и прикрывает глаза, давая доступ к чёлке и наслаждаясь ухаживаниями. Имхе чудится, что на мгновение мир колеблется у него под ногами. Умом он понимает — это играет с ним игры его внутреннее ухо. Неужели и чувство гравитации заражено, наравне со всеми остальными? Вздохнув, Рокконоари расчёсывает густые жёсткие волосы, сильно отросшие со времён их первой встречи. Аккуратно и не торопясь, почти нежно, чтобы не дай Вахрава не дёрнуть ни один волосок. Разномастные серьги в ушах чуть поблёскивают в магическом свете — горькое напоминание, обещание отомщения, мучительное произведение искусства. До сих пор Имхе не смог определить, какое кольцо кого олицетворяет, и спрашивать не хотел. Наверное, он просто не был готов к этому знанию. И если уж сам шем молчал об этом… Кто или что отрезало его гриву раньше? Дей никогда не любил подрезать её, предпочитая скрываться в тени, точно за чёрной вуалью. — Дей, а почему они были короткими? — тихо спрашивает Рокконоари. — А ты не чувствуешь? — он открывает веки и наклоняет голову назад так, что глядит на него вверх ногами. — Нет. — Лучше скажи, ты не заметил белые волоски? Не седые, белые. — Всё абсолютно чёрное, — уверяет Имхе, остановив гребень. — А они должны быть? Это что-то означает? — Признаки перегрузки. Имхе замечает, что сжимает гребень так, что его спицы вот-вот лопнут, и заставляет себя разжать пальцы. Вот тебе и «быстро восстанавливается». — Ты говорил, что чувствуешь себя хорошо, — он сдерживает себя, но получается всё равно слишком напряжённо и обвиняюще. Дей проворачивается в быстрых струях воды, оказываясь к нему лицом. Чёрная мокрая шерсть в неверном мягком свете кажется нанесённой кистью художника. Неуложенная чёлка торчит, изгибаясь, надо лбом, будто дикая лоза. Имхе замирает, с пудовым сожалением понимая сейчас абсолютно всех, кто попал точно так же, как и он — Танкреда, Саа, Ансельма и остальных, чьих имён он не знает. Энергетика от него действительно исходит просто бешеная. И, глядя ему в глаза дольше, чем обычно, Дей улыбается уголком рта: — Но мне хорошо прямо сейчас. *** Обычно конвои стараются устраиваться на ночлег в деревнях или постоялых дворах, а не на стоянках, окружённых диким лесом, но на этом длинном перегоне у них просто нет выбора. Они выбирают первое же место, очищенное от подлеска предыдущими путниками, со старым костровищем и брёвнами вокруг его. Корыта для тарок ещё полны водой от прошедших недавно дождей. Шискенов восемь. В подступающих сумерках они устраиваются вокруг костра, который будет греть их всю ночь, устанавливают внешний периметр оповещения в одну нитку от удуг-улов. Телегу с одиннадцатью монахами останавливаются поодаль. Они, закованные одной зачарованной цепью по рукам, неловко спущены с телеги. На ужин — миска пустой каши, а ночевать им придётся прямо тут, прижимаясь друг к другу. Спускается туман, принося терпкие запахи сырой опавшей листвы. Имхе распихивает по карманам патронташа заполненные заготовки небольших заклинаний. Проверяет, надёжно ли закреплены коробочки с частями хелицеры у него на шее. И подействуют ли они? Ночь приносит зябкий холод и ветер, пугающе шевелящий далёкими кронами, скрипящий стволами, гулко сбрасывающий шишки, путая звуки. Где-то там, в сгущающемся мраке, принимается за свою рискованную часть плана Дей. Цепочка аттрактантов пройдёт прямо через место, где сидят ни о чём не подозревающие шискены. Как удачно, что они брезгуют сидеть поблизости от блохастых монахов. Удастся ли Дею выманить достаточно давад из чащи? Есть ли их там вообще столько, сколько он насчитал? Сколько придёт? Не решат ли они накинуться на гиену вместо того, чтобы нестись куда-то, сломя голову? Шем сказал, что будет перемещаться только по верхушкам деревьев. С его набором талслу это и правда легко, словно он птица или, скорее, гигантский многолапый паук. А если давад будет слишком много и они сожрут всех ташей? Что, если те не успеют сбежать? Или окажутся достаточно сильными и смелыми, чтобы отбиться? Ещё немного, и он всё узнает. Прямо у него над головой просвистело нечто быстрое. А затем лес оживает движением. Чудовищный по силе рык раздаётся, вибрируя, откуда-то сзади. Сухие чёткие щелчки челюстей нетерпеливых давад прокатываются фейерверком по непроницаемой черноте леса. Но тот кошмарный рык, от которого по спине Имхе продрал озноб… Это был не давада. Кого ещё Дей привёл за собой? От него никакие антиприманки не помогут! В тревожном защитном шуме Имхе начинает идти на костёр и чуть вправо, к пленникам, постоянно оглядываясь и сжимая в ладони оглушающий «молот». Вряд ли секущее пробьёт хитин существа, лишь даст ему раздражающий щелбан, но вот если он попадёт в усики… Нет. Хрен с два в темноте он попадёт, как и шискены. В лагере начинается паническое шевеление: массовые нападения крупных удуг-улов без причины довольно редки, обычно они приходят на явный запах крови и убийств. Это не какие-нибудь занюханные визгины — как раз по визгу их было бы легко отличить. И не одинокой голодный глагир, пытающийся ухватить за бочок того, кто лежит с краю. Страшный громкий рёв раздаётся снова. Пятками отчётливо чувствуется, как по земле тарабанит что-то крупное, быстро переступая многочисленными твёрдыми лапами. От желания сбежать и спрятаться, от неконтролируемой и естественной волны страха Имхе спасает лишь вера в то, что в первую очередь Дей будет следить именно за тем, чтобы ему не был нанесён вред. Если что-то пойдёт не так и Имхе окажется в опасности, Дей с лёгким сердцем поломает всю операцию и наплюёт на конечный результат. Имхе бросает взгляд на проблески костра между стволами деревьев — среди них уже мечутся высокие насекомоподобные тени. Дей привёл слишком много? Голубыми кометами летят заклинания. Нужно спешить! Без химических амулетов монахи беззащитны. Он не видит в темноте, куда ступает, расстояния и углы становятся фикцией. Где эта телега? Впереди или он проскочил мимо? В хаосе он не может напрячься, чтобы ощутить скованную группу кахири, и молится, чтобы наткнулся случайно. Испуганно и бестолково мечась по месту, где должна стоять телега, он тратит очень много времени на поиски, пока внезапно не улавливает краем глаза квадратный контур. Имхе бросается к нему. Нашёл! Неясные фигуры сгрудились под деревянным остовом. Шевеление — двое пытаются оторвать цепь от телеги, но она прикована не физически. Имхе подбегает, тяжело дыша. Холодный пот катится у него по затылку. Он едва различает обратившиеся к нему лица. — Я разомкну замки! — предупреждает он, перекрикивая пронизывающий лесной, удуг-улий шелест. Сюда явно пришли не только давады! — Вот, наденьте быстрее, это защита! — он всовывает в скованные попарно руки коробочки с феромонами. Монахи без вопросов надевают их на шеи. Кто-то подталкивает его к замку, надёжно присоединившую общую цепь к железной оси телеги. Приваренное кольцо со звеньями соединяет конструкция стального амбарного замка, замотанного в слои непонятных заклинаний. Рокконоари достаёт отмычки из патронташа. Света не хватает. Он запускает небольшой магический шарик, но лежащая перед ним магия проще не становится. Попробовать взорвать? Он косится на ближайшего к замку кахири — это старуха с пронзительным взглядом и седой чешуёй. Слишком близко, её убьёт. — Как открыть этот замок? — спрашивает Имхе. — Я не могу понять! Она молча протягивает ему запястья, соединённые вместе, видимо, методом попроще. Он-то думал разобраться с одним единственным замком и убежать, а не вскрывать каждый на всех пленниках. Имхе вглядывается в магическую структуру — чужую, кривую, сильную, и его пронзает сверхъестественным ощущением узнавания. Он никогда такого не видел, но разве не связывали его самого чем-то подобным, чтобы ограничить магию? Он знает, как это снять. Обмануть замок внешними магическими потенциалами. Он не глядя пихает отмычки обратно в патронташ, они валятся на землю, а он не замечает. В лесу за плечом кто-то огромный с треском ломает деревья. Кто-то квохочет, как сумасшедший. Он слышит отчаянное рыдание нескольких монахов, смирившихся со смертью, и гулкий шёпот молитв тех, кто решил уйти в смерть достойно. Это бормочут левлиты. За всех. Монахиня, неотрывно глядящая на него, молчит. Он знает, что она тоже боится, но не показывает этого — свет озаряет его слишком молодое лицо. Разве такому справиться в суматохе с шискенскими замками? Рокконоари сжимает губы и обхватывает руками длинную трубку замка так, чтобы закрыть все его приёмные и отводные линии. Его алые кулаки смотрятся такими яркими и сильными между вытянутых худых запястий старухи, словно пылающий космический огонь на фоне бесплодной поверхности планеты. Он медленно выдыхает и выпускает шайе, распыляя её по пространству вокруг замка, окутывая его колючей, напряжённой сферой. Недостаточно мощности. Он поддаёт ещё, с удовлетворением чувствуя самой кожей, как плавятся нити, перепутываются между собой, спекаются в невнятный недейственный кусок. Щёлкает проржавевший металл — железные обручи падают на землю. Он случайно встречается глазами с монахиней перед тем, как перейти к следующему, и едва не сбивается с настроя. Лицо адари застыло в шоке и потрясении, словно она увидела нечто невозможное, заставившее её забыть даже об беснующихся удуг-улах вокруг. Это вовсе не удивление от того, что её спасают, или от того, что ему всё-таки удалось взломать заклинание. Что так обескуражило её? Сейчас нет времени размышлять — Имхе бросается к следующему пленнику и пытается быстрее воспроизвести весь процесс с разностью магических потенциалов. Как долго Дей сможет различными уловками переправлять удуг-улов подальше от них? С каждым новым замком у него получается всё лучше. Он больше не поднимает взгляд на лица тех, кого освободил. Ни один из монахов не убегает в страхе, а ждёт остальных. Они сразу поняли, что их освободитель знает, как отсюда выбраться и отведёт в безопасное место. Рокконоари поражается, что разум и логика в них победили инстинктивное желание бежать. Общая цепь, наконец, падает, Имхе понимает, что всё пошло не по плану. Они должны были забрать её с собой, чтобы вернувшиеся шискены подумали, что монахов уволокли давады. Сглотнув, он отправляет сообщение по льену. «Дей, цепь осталась в телеге. Я не могу уничтожить эту улику». «Понял. Я займусь, уходи», — приходит в ответ. — Приговьтесь, мы пойдём безопасным коридором! — объявляет Имхе. Достает пузырьки со своей кровью, разливает её по траве вокруг и телеге. — За мной, не отставать, если хотите выжить! — Наши ноги… — говорит кто-то. Имхе не глядя впихивает ему в руку пачку заполненных заготовок обезболивающих заклинаний. Теперь он не замечает и не думает о том, что лес слишком тёмен. Он не думает и о том, что коробочки должны защитить их только от давад и вовсе не от остальных нечистых, поднятых перемещением стаи гигантских сколопендр, словно по тревоге. Ноги несут его вперёд по извилистому маршруту через кусты, корни и кочки, бесконечные спуски и подъёмы холмов — к подножию серых скал, где они условились встретиться. Несут, точно по ровной ослепительной магистрали. *** Он стоит на твёрдых барханных песках. Оранжево-розовые, они вытягиваются ровной плоскостью и исчезают вдалеке, покрытые волновым рельефом ветра, которого здесь сейчас нет. Как и дюн. Имхе уже знакомо это место без неба. Здесь он гол и в облике лайвахири. — Проснись. Ты нужен в реальности, — слышит он настойчивые слова. — Ты растворён. Возвращайся. Рокконоари помнит лишь дорогу через лес, весь лес целиком, огоньки жизней тысяч удуг-улов. Он помнит, что довёл всех пленников до скал. Но неужели он вынужден был раствориться в процессе, чтобы совершить это? Фигура, покрытая шрамами, выступает из ниоткуда. На этот раз она ощущается более нетерпеливой и в какой-то степени тревожной. — Мне нужно поцеловать тебя, чтобы вернуться? — спрашивает Имхе. — Это как в сказках, только немного наоборот? — Ты идиот? Это же сон, — морок Дея раздражённо кривит губы. — Тебе нужно всего лишь восстановить органическую связь с этим телом. И даже во сне Дей ругается. — И как это сделать? Нужно меня ударить, чтобы я почувствовал боль? — Изнутри боль ты не получишь. Из сна выводит лишь несколько внутренних факторов, которые можно контролировать отсюда. Например, чрезмерный страх. — Или возбуждение, — заканчивает Имхе. Он понемногу начинает понимать. В этом странном мире-мираже его мозги варят с трудом, но мир слишком стабилен для сна. То, на чём сосредотачиваешься, не уплывает никуда по своей воле. — Ты не плод моего воображения, — выносит он вердикт. — Я — автоматическая компенсаторная реакция льену, поддерживающая ментальный баланс, — чуть усмехнувшись его догадке, отвечает фигура в шрамах. — И Дей в курсе, что здесь происходит? — Откуда же мне-то знать? Что-то подсказывает Рокконоари, что он не только знает, но и постоянно умалчивает о чём-то невероятно важном, главном… О концентрированном собрании каких-то формообразующих, невероятных фактов. — У нас не так-то много времени, — напоминает льену, сверля его зелёным взглядом подведённых снизу глаз. — Мне бы не хотелось выбирать страх. — До тебя долго доходит. Ты просил, чтобы не было больше боли для меня. И вины — для тебя. Имхе чувствует себя странно. Плоть сна двоится и шатается, распадается на фракции, цвет песков смешивается с цветом неба, теряет текстуру и смысл. На лице льену — если это правда она — на секунду проступает недовольный гнев. Она шагает вперёд. Время и правда вышло. Руки Рокконоари действуют автоматически, словно это самое привычное для них положение — они обвивают талию и спину, прижимают к себе жёсткое тело, пахнущее раскалёнными камнями. — Это всего лишь сон. Это ненастоящее. Под пальцами — длинные волосы, горячая кожа на сильных мышцах и выступающих позвонках. Он чувствует биение сердца, точно такое же… Он сталкивается с губами, и снова ему не дают нерешительно замереть: чужой рот тут же решительно впивается в его, кусает, без стеснения облизывает языком изнутри, обдаёт резким горячим дыханием. Между их телами становится жарко, а боль всё же появляется — руки льену стискивают его слишком сильно. — Не нужно так отчаянно… я же… не вырываюсь… *** Имхе вздрагивает и промаргивается. Он лежит на чём-то живом и тёплом, с левой стороны шеи стреляет болью. От неудобного положения, в котором он умудрился… видимо, здорово отключиться. Он садится вертикально, чувствуя, как с его бока сползает всё это время лежащая там рука Дея. И головой Имхе лежал на его ногах. Над серыми скалами занимается такое же серое промозглое утро. Вокруг слабо горящего, почти изошедшего на угли костра с шапкой бездымного заклинания свернулись клубочками монахи. Спят, намаявшись. Эх, по виду они больше походят на бродяг — никаких чистеньких цветных накидок и роб, по которым так легко было их различать. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Дей. — Я надолго вырубился? — кайлихири широко зевает. Без дополнительного покрывала в виде плаща Дея сверху становится холодно, и он протягивает руки к маленьким язычкам огня, танцующим на оранжевых сучьях. — Ориентировочно на два часа. И ты не спал. Может, только последние минут пятнадцать. На этот раз Имхе плохо помнит растворение: одни бессвязные обрывки, треск, рычание, бег, темнота, мельтешение стволов… Он бежал наощупь, нельзя было зажигать сопровождающие огни. — Ты не смог найти безопасную тропу среди удуг-улов и решил использовать все органы перцепции. А потом дежурил, вслушиваясь — так мне сказали монахи. Я вернулся не так давно. Кстати, они неплохо справились с обустройством стоянки и даже подлечили друг друга. — Как нас не сожрали удуг-улы, Вахрава великая… — с запоздалой тревогой шепчет Имхе. — Их была целая куча. И почему их была целая куча? — Я напугал спящего зилморена. Спал да спал в своей берлоге лет шесть, а я и не знал, что он там. Безобидная мерзкая тварь, рёв которой ставит на уши весь лес — обычно он орёт при пожарах. Вот все и дёрнули… А при пожарах, как ты знаешь, звери обычно не нападают друг на друга, и даже склонны к взаимовыручке. Несколько бывших пленников, спавших чутко, просыпаются от их голосов и подслушивают разговор. Имхе задумывается: — Значит, аболиционисты нас не найдут. Кто сунется в лес, в котором ночью случилось светопреставление? Они тоже решат, что конвой съели. — Я оставил послание, — успокаивает его шем. — Только монах сможет его прочитать. Они пойдут по следу, и удуг-улов эти товарищи уж точно не испугаются, раз не убоялись армии Гретсена. Подождём. Пожилая седая адари приподнимает голову и смело, неожиданно вежливым тоном спрашивает: — Значит, вы тоже монахи? Не скажете, зачем нас спасли таким экстравагантным образом? Речь выдаёт в ней ту, кто много лет привык руководить, а также не успел отчаяться и заново научиться бояться. Дей отстёгивает пряжку плаща и закатывает рукав, проводит пальцами по меху, давая красной вязи татуировки проступить в промежутках. — Аохиджит, — коротко бросает он. — А этот паренёк — кто же? — прищурившись из-за плохого зрения, монахиня впивается взглядом в Имхе. Это она была первой, у кого он разомкнул замок на наручниках. Ничего ответить ей не успевают — Дей резко вскидывается на ещё никем не услышанный шорох, движение, дыхание, ментальное присутствие. Одна Вахрава знает, на какое расстояние он вытянул свои сенсоры во все стороны. — Ну вот, я же говорил, что найдут, — кивает он Имхе. — Держи заклинания наготове, чтоб не борзели сильно. Сам шем берёт гаддарэ и влезает на скалу, нависшую над площадкой с костром. Усаживается и принимается ждать, следя за подступающей к бесплодным валунам чащей. Старуха будит остальных. Они встают и сбиваются вместе под скалой, будто нелепые малые птенцы. — Вы что! — шипит на них Имхе. — Встаньте на расстоянии, как вы собрались колдовать, пихаясь локтями? Хотя это не придётся, но всё-таки! В безмолвном лесу даже самый чуткий слух не мог бы различить крадущиеся шаги. Самый зоркий взгляд — подбирающиеся фигуры воинов. Имхе с нервами, натянутыми, как струны, различает присутствие кахири эмпатическим вниманием, даже поверхностного растворения не требуется. Это так явно проступает поверх листвы… Напряжение, враждебность, адреналин, уверенность. Что же. Последнее Дей портит просто профессионально. Можно не сомневаться, что внутренне он уже усмехается с предвкушением. Эти кахири не носят схарглы, не видят его сенсоры. Они беззащитны и обнаружены, и не подозревают об этом. — Всё будет хорошо, — шепчет Имхе монахам, пытаясь передать им часть собственной веры. За секунду до того, как один из воинов (предводитель?) собирается торжественно и о-Гайвар-как-неожиданно выпрыгнуть из стены леса, Дей громко заявляет, поднимаясь на ноги: — Я вас ждал. Нет нужды тратить стрелы и заклинания. Эти монахи свободны. Вооружённые кахири выступают из густых зарослей. Их не меньше десятка. И ещё десяток лучников-саев остаётся под прикрытием деревьев. У предводителя густые чёрные брови, шрамы на руках и носу, и выступающие вперёд крепкие резцы. Его пальцы сжимают опущенный лук и прижимают стрелу к ненатянутой тетиве, но чувствуется — он способен в мгновение ока выпустить снаряд в цель. — Кто ты и что здесь делаешь? — произносит он низким напряжённый голосом, хмурясь. — Новый охотник на монахов? Мафия и так их перепродаёт через управы. Дей не собирается представляться, бесстрашно игнорируя ту часть вопроса. — Я ищу моих друзей. Их имена Кайрос и Хор-Хеджу, — сразу твёрдо заявляет он о своей цели. — Бывшие спутники Наксатры, боевые монахи-аохиджиты. Среди служительниц Лореляй известны как Сказочница и Скальд. Их захватили около двух-трёх недель назад в горах близ деревушки Цветущие клыки. Это Западное нагорье. — С чего ты взял, что мы можем что-то знать? — немного опешивает от подобной информации предводитель. Дей спрыгивает со скалы. Имхе не уверен, что кто-то ещё сообразил или заметил, что он погасил инерцию прыжка плотными талслу. — Если они в действительности не имеют к вам отношения, то нам не о чем разговаривать, — бесстрастно отрезает шем. И тут подаёт голос пожилая адари с серой чешуёй — единственная, кто вообще хоть что-либо говорила из прочих пленников. — А нам бы хотелось знать, кто вы такие? — слегка визгливо вопрошает она. Наверное, теперь-то ей стало страшно. — С кем нас хотят так беспечно оставить. — Мы сами монахи! — сердито гаркает оскорблённый воин. — И мы планировали освободить вас на следующем переходе, но эти определили нас. Так что очевидно, кто из нас кто. Мы аболиционисты, а вот они… очевидно, хотели поймать нас на живца. Сколько их тут спряталось, а? — Их всего двое, адар, — вмиг перестав бояться, сухо говорит старуха, выпрямившись и сложив руки на животе, будто аббатисса. — Они убили всех шискенов, натравив на них стаю давад и прочей нечисти. А нам раздали защитные амулеты. — Это не значит, что они не шпионы. — Думаю, существует более изящный способ внедриться в ваши ряды. Например, самому притворится рабом. А не так вот явно! — подмечает адари, задрав нос ещё выше. — Поговорите с хэми, хватит упрямиться. А когда они уйдут, проводите нас в безопасное место. — Двое, — со сдержанной усмешкой повторяет предводитель, пригладив усы. Дей отвечает ему невероятно широкой и зубастой улыбкой — от первого до последнего клыка, буквально умоляя сказать что-нибудь не то или усомниться достаточно сильно, чтобы он ему доказал. — Может, вы и правы, адар, и это такой подлый шискенский способ выйти на вас, — продолжает старуха. — Но я своими полуслепыми глазами и то вижу, что этот хэми аохиджит, да к тому же шем. Таких при негусе разве не убивают на месте, не пускают вместе с нами на пирожки? Вы все, весь твой отряд, стоите в кольце его сенсоров, возможно что и плотных. Вы даже не чуете, как изгибаются вокруг ноосферные токи, а мои зачатки канну отлично чуют. — Что-то больно вы их защищаете. Может, вы сообщница и шпионка? — говорит командир без улыбки. Не то чтобы он поверил её словам, но немного неуютно ему всё же становится. — Значит, шем. — Ну конечно, — вздыхает старуха и садится там же, где и стояла. — Инициатива наказуема. Только представить, я была хозяйкой Епархии Уссщеитов в Мабвире! — Это было уместно, адари, — благодарит Дей, прекратив так широко скалиться. Демонстративно отложив в сторону гаддарэ, он становится напротив командира на безопасном расстоянии: — Мне нужно знать лишь одно: по судебному ли обвинению были взяты мои друзья или по досадной случайности. — Кто вы такие? — почему-то уже спокойнее спрашивает таш. — Меня называют Тисовый Уголь. Усмешка Дея лёгкая и даже не злобная, но удивительным образом всё равно слишком вызывающая. Очевидно, Тисовый Уголь не злится на него только потому, что считает, что тот ведёт себя как придурок. — Если вы знаете Хора и Кая, то должны быть в курсе, куда они отправились примерно полгода назад, — рассказывает Дей. — Я полагаю, о своих планах и мотивах сообщили они примерно следующее: мы уходим на встречу с одним старым знакомым, которому задолжали пару-другую жизней. В Северный ном. А потом вы должны были слышать о бойне в городе Шелис, при извлечении кого-то из управы. Так вот. Извлекали они нас. Конкретно меня. И конкретно я убил всех ташей Шелис. Так что меня в свою очередь очень волнует, чем я могу помочь своим друзьям, когда они попали в беду. А те, кто выглядят, как придурки, и кривляются так же — совершенно не по-взрослому, редко врут. Уголь молчит, разглядывая его. Решая, говорить или нет. Быстрым движением убирает стрелу назад в колчан. — Им уже не помочь, — в итоге бросает он. — Это тюрьма столицы Румиан. А южнее стоит флот. Они будут отбивать каторжанские острова, даже все пираты разбежались. Никакой поддержки там у нас нет. — Не бывает такого, чтобы из тюрьмы нельзя было сбежать так или иначе, — Дей склоняет голову к плечу. — Дело лишь в ресурсах. Не вижу, чтобы у кого-то из нас они были, — сурово отмечает лоа-таш. — Ну, я хотя бы не заперт вместе с ними. — Похвальный оптимизм. Их казнят. Потому что они ничего не скажут даже под пытками, чтобы обеспечить себе жизнь. Нам жалко так же, как и вам, но мы ничего не можем поделать. — Значит, мои друзья всё-таки рядовые, к смерти которых легко отнестись и списать их со счетов. Ясно, — заключает Дей, с пониманием кивая. — Вовсе не так! — восклицает Тисовый Уголь почти яростно. — Это они всё и начали! Организовали первоначальную оборону, собрали вместе разрозненных отщепенцев и спасли первые партии монахов. Потом уже появились командиры остальных ячеек, действующие автономно, но в соответствии с общим планом. У нас ведь особые пути общения. Монашеские. Мы их изобрели. Собственно, Дей получил то, чего и добивался. — Шискены знали место, где вы скрывались, — замечает он, прищурившись. — Там они и поймали Хора и Кайроса. Как опрометчиво. — Теперь там нас уже нет. Аборигенам сильно не понравилось наше присутствие, вот они и сдали. Трудно представить, кто нас вообще не сдаст. Нам надо уходить к лайвахири. Если бы у Рокконоари были торчащие уши, сейчас они бы целиком повернулись в сторону Угля. Им тоже надо на Хайклоу! Наверняка среди спасённых полно чарлинов. Им ничего не стоит открыть портал, куда угодно. Дей хранит примерное хладнокровие. Предлагает: — Если не боитесь, я могу дать контакты своих старых связных оттуда. — Насколько старых? — Довоенных. — Ты тогда был, поди, ещё ребёнком. Шему не нравится это замечание. Даже старая монахиня хмурится, ощущая это по резкому изменению ментального поля, но не Тис. — Значит, боитесь, — легко заключает Дей. — Впрочем, это не моё дело. Не хотите — не берите. И, естественно, вы не откроете мне способ связи с вами, через зашифрованные послания аохиджитов. — Правильно думаете, — буркает Уголь. — Хорошо. Тогда я обозначу, как вы сами сможете найти меня. — Зачем бы нам тебя искать? — Постой, Тис! — внезапно выступает вперёд один из лоа-ташей. Не получив оклика, он смело подходит к шему на расстояние вытянутой руки. — Я служитель Святого выдра. Покажи мне. *** Днём, максимум вечером, к месту нападения давад на конвой прибудет отряд для расследования и зачистки разбушевавшихся удуг-улов. Они начнут прочёсывать лес. Возможно, улики покажутся им не столь убедительными и они определят, что монахи в суматохе сбежали — тогда поиски будут более тщательными, бдительными, стремительными. Нужно оказаться как можно дальше от этого места, чтобы избежать столкновения с подготовленными отрядом в ментальных защитах. Аболиционисты уже увели освобождённых монахов в горы, а оттуда — лишь Великие Восемь знают куда. — Без той бабушки у тебя ничего бы не получилось, — говорит Имхе, по инерции прокручивая в голове диалог с аболиционистами. — Она очень помогла. — Она не из-за меня это сделала, а из-за тебя, — неожиданно заявляет Дей, идущий рядом. А после паузы добавляет уже тише: — Я сломал тому парню руки. И рёбра. Тому, что стоял на воротах, помнишь? Имхе глядит вниз, на стелющуюся в бесконечность чащи лесную подстилку, понимая, что его силы на диалог внезапно кончились прямо сейчас. Он на ногах уже вторые сутки, а может и больше. Он не помнит. Растворение не считается. Сколько там он дремал — пятнадцать минут? И снова идти, целый день с редкими остановками. По нехоженым буеракам… На нормальную дорогу выйти только там, где уже не будут искать. — Мне невероятно хочется спать, — признаётся Имхе, едва переставляя одну за одной. — Я устал. Дей останавливается, оглядывается на него. Дракон ощущает аккуратное прикосновение талслу к себе. — От такого обращения с моей кйондой ничего не будет? Это в лесу темно или у него перед глазами? — Это из-за неё ты настолько устал, — определяет шем. — Когда упадёшь, я тебя понесу. — Ты не шутишь. Дей развернул для него свои ментальные покровы настолько, что даже поверхностное прикосновение эмпатии дало однозначный результат. И Рокконоари действительно упал. По своей ли воле — потому что смирился и устал бороться с неподъёмным телом. Или же это источенный кйондой организм подвёл его, споткнувшись и тупо перестав отвечать на мысленные приказы. Имхе не знал и разбираться не желал. Его глаза закрываются сами собой, и больше не существует причин их открывать. Дей не стал его будить. Имхе мгновенно оказывает на его спине, уткнутый мордой в гриву. Сверху на него кладут второй мешок с вещами и перевязь со вторым оружием. Имхе чувствует, как плотные талслу мягко окутывают его и поддерживают шаткую конструкцию, упираются в землю пятыми, шестыми, десятыми лапами, по-паучьи распределяя вес. Сквозь лёгкие муки совести он всё равно осознаёт, что Дею будет совсем нетрудно его нести. Кахири его вида были утилитарно рассчитаны как минимум на двойной вес… Под грудью задвигались лопатки Дея, мир вокруг покачнулся, будто наклонённая чаша с водой, и Имхе наконец провалился в долгожданный сон.