Ведь нет защитников тебе

*** Сборынь, начало осени 4037 года от прихода Вахравы. Столица Шилувами, Восточный ном. Лицо Великого выдра смотрит на меня. Аохиджи… Тот, кто связал мою суть с сутью этого мира. Обратил мой слух, направленный лишь внутрь себя, вовне. Заставил меня услышать. Заставил меня поверить в то, что моя кровь — это та же кровь, текущая по Вахраве реками, ручьями, верховодками, селями, убийственными потопами и тихими горными озёрами. Я слышу. Закрыв глаза, я слышу и чувствую. Вода, бесконечная сеть воды. И я осознаю тот момент, когда у ощущения не остаётся зрительных образов. За ненадобностью. За изначальностью. За возвращением. Я пытаюсь вспомнить, каким был мой мир до того, как я научился видеть, до наступления этой всемогущей фантасмагории красок, наложений друг на друга разнообразных излучений, бесконечных свойств предметов. Но никаких воспоминаний не появляется, сколько ни сосредотачивайся. Информационные волны обтекают талслу, чуть поджатые к телу, но не спрятанные — так, как положено в общественном месте. Памяти нет, кроме этой странной, физической. С закрытыми глазами я не чувствую какой-либо значимой перцепционной утраты. Но… Я открываю глаза. Каменная статуя Аохиджи, стоящая в нише Шилувамского храма, по-прежнему смотрит на меня. У этой святыни рот не открыт в яростном оскале. Его губы плотно, серьёзно сомкнуты. Рука с шаром протянута вперёд, а вторая почти до боли сжимает окованный посох. Теперь я могу понять, что означает странный узор на его постаменте. С трудом можно узнать панели управления, индикаторы заряда и скорости планера. Почти невозможно понять, даже если когда-то видел оригинал. Я видел чертежи. В центральных залах храма на первом и верхнем этаже много статуй Аохиджи в различных позах, олицетворяющих разные периоды его жизни и различные воззвания к крови Вахравы. Достаточно, чтобы каждый мог помолиться без очереди. Пора приступать. Делать то же, что сегодня делают тысячи монахов по всем городским храмам. Старшим аохиджитам татуировку следует обновлять, используя лишь одну миску воды. Десяток капель на то, чтобы замешать корумчатку и получить ровно столько мыльного раствора, чтобы хватило покрыть зону вокруг татуировки и её саму, опушившуюся вновь отросшим редким мехом. Пернатые выдёргивают перья, кайлихири стёсывают лишние, огрубевшие наросты чешуи. Острая бритва в моих руках. Я — на коленях перед тобой, один из Восьми Великих. Но кто дал тебе возможность поймать тот глаз Вахравы на дне кипящего пруда? Чью пролитую золотистую кровь вы позабыли навеки? Я аккуратно, доведённым до автоматизма движением сбриваю шерсть, очищая красный знак моей конфессии на руке, перевитой лентами побелевших шрамов. Эти полоски истончились, и их стало менее заметно посреди меха. Ещё немного воды, чтобы смыть мыло с кожи и с бритвы. Послушной воды из миски, чтобы оставить руки сухими. Я произношу молитвы, приличиствующие этому ритуалу. Это не обычное приведение себя в порядок. Сейчас объявлена Пустая неделя. Синклит сделал это для обеих сторон, и прифронтовые города кипят монахами, сбиваются с ног маркитанты, проверяющие и регистрирующие монахи, а также прочие служители Епархии. Конфессии должны упихнуть в эту неделю все экзамены и проверки для монахов и послушников, обряды очищения, посвящения, проведение всех аттестаций, выдачу материалов и имущества, подновление наложенных ритуалов и зимних границ. — Брат Налла-памма, — окликает меня аохиджит, когда убеждается, что мой ритуал закончен. На его плечах закреплена гигантская кожаная сумка с бумагами, наверное, всех служителей Аохиджи в округе. — Вот результаты аттестации ваших учеников. Кажется, имя этого кахири Ояши. Это проверяющий. Он протягивает мне документы в папке, не очень искусно зачарованной от влаги. — А вот счета за испорченный инвентарь. Следующий конверт, хотя бы не такой пухлый. И почему я не удивлён. — Надеюсь, счета за лечение пострадавших мне приходить не будут? — скептически приподнимаю я брови, с помощью талслу наскоро просматривая страницы. — А то сам приду и на ноги поставлю, мало не покажется. Ояши скрепляет руки за спиной, опускается на пятки и начинает раскачиваться вперёд-назад. — Теперь они младшие монахи, адепты, — добавляет он. — Если обучение пойдёт и дальше в таком темпе, они смогут дорасти до рядовых монахов раньше, чем через четыре года. А там и до сана старшего монаха недалеко. Но позвольте поинтересоваться, как же вы свой получили так рано? — Вы хотели сказать «позвольте усомниться». — Ну что вы! — отрицает он. Абсолютно лживо, даже не надо вглядываться в биотоки вёндхо над его головой. Он складывает руки на груди и не торопится уходить, якобы ожидая, когда я проверю документы и подтвержу, что всё заполнено правильно, и я удовлетворён результатами. Ты, официальный представитель Епархии. Ты сам принимаешь экзамены у послушников. И явственно сомневаешься в моём сане, однако боишься выступить открыто, официально. Конечно, я могу кашлянуть и послать сейчас тебя куда подальше, проигнорировав вопиющую наглость. Но вряд ли это будет соответствовать моим интересам. Гораздо лучше, если вместо насмешек надо мной ты будешь каждый раз исходить нервным испуганным хихиканьем. Или даже вовсе прекратишь посмеиваться, взамен начинав бормотать молитвы при упоминании моего имени. Что же, смотри. Около каждой храмовой статуи Аохиджи здесь есть каменная чаша с ленивой проточной водой. Освящённая, она циркулирует, охлаждая помещение. Ну и, наверное, она тут для того, чтобы помочь мне. Подозрительный и не любящий молодёжь Ояши, ты думаешь, что со времён того фокуса на экзамене в Мантикоре я ничему не научился? Я призываю струйку воды, подняв кисть и повернув её. Прозрачная, послушная, струя перекатывается по воздуху, как живая лента. Ояши с вежливым интересом рассматривает её игру на ярком полуденном солнце, глядит, как я превращаю её в текучее кольцо. Чуть прикрыв веки, я сосредотачиваюсь на её отзвуке, на вкусе ритуала в ней, на бесконечном потоке заклинающих слов. Я слушаю сильнее, пытаясь прорваться до самой дикой необузданной сущности крови Вахравы, её хищной сути. Словно сквозь огромный горный водопад я пытаюсь различить тоненькое и чистое пение флейты-карминты. Точно в нагромождении бесформенных запахов города я ищу один-единственный алый цветок, распустившийся на клочке земли. Да вот только это не хрупкий цветок и не нежная флейта, зачем-то спрятанная под пудом молитв. Нет. Как раз наложенные ритуалы — это тонкая старая паутинка, непрочное, неплотное кружево из неокрашенной кобаци, что легко рвётся, сколько бы слоёв сверху не было накидано. Кровь Вахравы лишь дремлет, и её сон некрепок. Это чертовски сложная задачка на коцентрацию, но, постаравшись, я могу найти самую большую проплешину в молитвах и произнести свою молитву, нечистую, противоположную. Найти нить, за которую следует потянуть, чтобы всё расползлось по швам. Я снимаю сотни мелких и больших благословений с освящённой воды в храме Аохиджи. И мирная вода чернеет, наполняется целью, мыслью и злобой, будто макрофаг, увидевший патоген. Всё, чего она хочет — подавить, обезвредить любого кахири в окрестности, уничтожить любой ценой. Бешеное кольцо проклятой крови Вахравы рывками кружит вокруг моих выпущенных на всю длину когтей, и сам Великий Выдр не знает, насколько тонкая грань её удерживает от того, чтобы набросится на Ояши вблизи. Она настолько бешеная, что не будет течь, будучи опущенной в реку. Другое дело, что радиус её перцепции весьма ограничен. Пока к ней прикасаются лишь мои когти, талслу и осторожные слова, она очень нечётко видит живые цели и лишь подспудно ощущает их присутствие. Но я никогда не буду никого убивать с помощью такой воды. — Брат Ояши, вы часто наблюдаете подобное состояние крови нашей богини? — осведомляюсь я с примерным академическим спокойствием и замечаю, что тот отступил на пять шагов назад, едва не упёршись спиной в колонну. Разумная предосторожность с его стороны. — Такой концентрированной — нечасто, — честно признаётся он. Вся его аура практически равномерно лимонно-жёлтая от естественного страха и умственного напряжения. Он не ожидал увидеть такое прямо здесь. Он готовиться защищаться, если (или когда) проклятая вода вырвется из моих беспечных рук прямо на него. Да, задним умом он почему-то думает, что меня она не затронет. Занятно. — Вас достаточно развлекло увиденное или мне продемонстрировать что-то ещё? — на самом деле мне нетрудно будет удерживать такое количество тёмной воды ещё минут двадцать, не меньше. Совершить переход к тёмной воде через сотни ритуалов — вот основная точка приложения усилий. Но Ояши думает, что я со злости вознамерюсь сотворить что-то совсем уж несусветное и кощунственное, и потому, пытаясь выровнять дыхание и сердечный ритм, выдыхает: — Стоит вернуть благословление этой воде. Идут ритуалы. — Действительно. Делая вид, что мне всё нипочём и даётся легче лёгкого, я бормочу положенный комплекс молитв по усмирению воды. То, что я имею возможность чётко выговаривать слова древнекахирского, делает мои воззвания куда более эффективными. Вода успокаивается с первой попытки, я внимательно проверяю её состояние и только потом возвращаю в общую храмовую систему. В глазах Ояши мелькает тщательно скрываемое облегчение, но от телепата такое не скроешь. — Я боевой монах, — равнодушно (и в достаточно бесячей степени тщеславно) сообщаю наблюдателю Епархии. — И мои качества по проведению ритуалов оценивали именно с этой точки зрения. Такой вот уклон. Ояши вдумчиво кивает, подходя на прежнее расстояние. — Говорят, вы родились в океане, — замечает он. Каков вежливый прохиндей! Практически сказать, что я так обращаюсь с проклятой водой, потому что к ней близок, в ней и родился. — Да нет, рождён в воде, как и прочие аохиджиты. Меня нашли в океане. Всё время путают. — И, боюсь ошибиться, вы в этом году принимаете ещё одного ученика? — Верно. Прямо сейчас ему наносят знак Великого выдра. Он снова кивает — раздражающе кивает несколько раз, словно размышляя параллельно о чём-то своём. Затем открывает узкий отдел своей огромной сумки, быстро пролистывает пачку бумаг и находит нужную. — Я чуть было не забыл о листе снабжения, а ведь новому послушнику надо будет получить комплект одежды и личных вещей. Держите, проверьте правильность написания. Так как вы не привязаны к монастырю или его филиалу, данные об ваших учениках и о вас заносятся в книги центральных отделений Епархии. Бросаю взгляд на гербовый листок и отдаю обратно. Всё правильно. Ояши запускает руку по локоть в свою сумку, продолжая настойчиво, старательно копаться. Наблюдаю за его страданиями некоторое время, но это быстро наскучивает. — Зря копаетесь, не найдёте. — Что? — щурится он, приподнимая голову. — Налоговую ведомость, отчисления в орден Аохиджитов. Я отношусь к конгломерату Ар-Асеже. Он хмурится, скрывая раздражение и почему-то, как указывают сенсоры, — самую настоящую злость. Но на что эта злость направлена конкретно, я не определяю. — Посмотрим, — цедит он. Я знаю, за что меня может не любить орден. Всё-таки я в открытую воюю на стороне Тройственного союза против Четырёхглава, в состав которого как раз вписался Глава аохиджитов. И мне надоедает такое отношение. А теперь поговорим-ка по-настоящему, без этих лживых расшаркиваний. — Вы, аудиторы, ходите сейчас по охуенно тонкому льду, — поймав его взгляд, угрожающе проникновенно начинаю я. — Наш карро убеждён, что Синклит заполонил под шумок весь Шилувами шпионами в робах. Я — его глаза. И я думаю, он не слишком далёк от истины. — О чём вы говорите? — делает он попытку остановить конфликт, корча слегка удивлённую гримасу и будто насмехаясь. Ведомость он уже не ищет, выпрямляется. — Некоторые конфессии поддерживают Тройственный союз, тем более что в Пустую неделю все обязаны соблюдать нейтралитет. Это священное время. — Отправишь врагу послание — найду и отрежу руки. Ясно? — во мне включается старый, некрасивый бандитский инстинкт, приобретённый на службе у Сана-Кти и Гисек. — Я видел, как ваши ломали внешнюю границу в прошлом году. Погибли жители. — И что же, всем отрежете? — ответная усмешка говорит об его отношении ко всей ситуации больше, чем можно было бы извлечь из него под пытками. Боже, какой он смешной! Поддаваясь порыву, я хохочу. Правда, веселье быстро заканчивается — хотя бы потому, что мне самому не нравится звук, с которым я смеюсь. Он не сильно боится, а я и не собирался пугать его до полусмерти. По-настоящему страшно ему станет, когда он закончит разговор, отойдёт подальше и машинально припомнит его. Он говорит с главой карательного отряда, чьи действия легализованы самим дуумвиром! Он не сможет сбежать от меня, я знаю, как его зовут! — Да нет, — холодно и беспечно добавляю я, стерев улыбку. — Без ритуалов зимой погибнут абсолютно все. А на войне — всего лишь цвет нации. Наблюдатель Епархии снова качает головой, строго, неодобрительно щурясь на меня. — По льду ходит ваш отряд. — О нет. Мой отряд — и есть лёд. Ты не вызываешь во мне никаких эмоций. Уходи. «Самоуверенная тварь», — думает он. «Руки отрублю за саботаж», — смело напоминаю я языком жестов. Полагаю, он вполне точно воспринимает послание и то, что последнюю его мысль я отлично уловил. В зале храма, поднявшись по ступеням открытой галереи вокруг здания, появляются новые кахири. Я и Ояши вынуждены лживо-церемонно раскланяться-попрощаться, чтобы он, наконец, свалил и принялся мучить какого-нибудь другого старшего монаха. Вмажет ему кто-нибудь оплеуху сегодня, как пить дать вмажет. Среди оранжевого сонма монахов в синих накидках и редких прихожан я замечаю Лалуту. Она находит меня глазами, в руках у неё — закрытая корзинка. — Ты с утра вышел к Танкреду на приём, что он тебе сказал? — интересуется Ерден, подойдя и убедившись, что поблизости никто не подслушает. Кахири (по крайней мере, знающие монахи) по-прежнему обходят меня стороной, когда видят знаки отличия Наксатры поверх новенькой оранжевой робы. Лалута, как и прочие члены отряда, предпочитают не носить их в городе. — Что он от нас хочет? — присаживаясь на ступеньки у постамента, она достаёт бутылку воды и бутерброд с сырой речной рыбой. — Великие Восемь, Лалута, ты собралась есть в храме? — вместо ответа возмущаюсь я. Ей удалось меня удивить. Этой наглости она точно от Уиррен набралась. — А что тут такого? Не наоборот же. Она невозмутимо принимается жевать. Увы, запретить это на редкость неуважительное действие я не могу — вижу, что она ничего не ела со вчерашнего вечера. Не успела. И Аохиджи было бы всё равно, если бы кто-то голодный позавтракал подле его статуи. Принимаюсь складывать свой набор для бритья в наплечную сумку. — Танкред хочет, чтобы мы участвовали в ближайшем крупном сражении. Предположительно, в резервной сайской ставке, как один из её укомплектованных ножей. Универсальный отряд. И всё это слишком серьёзно. Я на это не подписывался, но уже не могу отказаться, а сёстры Гисэки пока молчат. Но я лучше наберу по объявлению, чем возьму с собой в эту мясорубку… вас.  — Всё настолько плохо? — спрашивает она так, словно вовсе в это не верит. Ерден ничего не боится, и в глазах её опасная смешинка. Для неё нет ничего хуже жизни, которая стоит на месте, мёртвой жизни. И даже снисходящее движение по лезвию ножа наполняет её душу чем-то вроде… возбуждённого покоя? Хаотического равновесия. Я не собираюсь её отговаривать. Моей тенью она будет стоять рядом, когда прозвучат трубы, зазвенят периметры, загремят щиты и доспехи. Жизнь выпила её энергию без остатка. Во мне топлива хватит на десятерых, как бы я себя не чувствовал. Огонь горит в её сердце, на её шерсти, в рыжих глазах и движениях. Нет ничего страшного, если в качестве топлива она будет использовать меня. Мне не жалко. — По всем признакам это будет финальное осеннее сражение в этом году, — негромко говорю я, поднимая голову на статую Аохиджи. — Наала и Комо тоже так думают. Погибнет очень много кахири с обеих сторон, и я не хочу, чтоб в их числе оказался кто-то из своих. Я хочу снова стать свободным. Так странно. Да, деньги на Вахраве, и где угодно — это свобода. Но во что ввязываешься, чтобы их заработать… Они опутывают нить за нитью, незаметно, а не успеешь оглянуться — не разорвать. И что толку с этих денег? Когда нельзя уже просто так уйти. Не получится. И ладно бы один ввязался. Думал, что делаю всё для других, но и их приплёл. А стоит оно того? Получится ли из этого в конце концов свобода хотя бы для кого-то из них? — Я понимаю твоё желание оставить почти всех здесь, кроме сайник, — Лалута прибирает корзинку. — Как я подозреваю, их участие обязательно. Хорошо. Однако ты забываешь о том, что без нас ты сам погибнешь. Я хлопаю на неё глазами. — Ты координатор, Дей, — серьёзно, с нажимом произносит она. — Если мозг лишить ног, рук, черепа, чем ему оборонять себя? Она права. В чём-то права… Но некоторых я всё же смогу уговорить не вмешиваться. Точно уговорю, потому что иначе места себе не найду. — А отказаться не получится? — без всякой надежды спрашивает она. Правда, не будь хотя бы капли её, она бы и не спросила. — Лалута, меня скорее убьют, чем дадут выйти из игры. Они же подумают, что меня начал использовать противник и что я перехожу к нему. Уж ей-то не нужно объяснять. — Слишком ценное вложение, чтобы терять, — говорит она. — Многолетние долги. Понимаю. Короткий поводок. Не испытывай к ним благодарности, ты всю жизнь сам выкручивался, и никому служить не обязан. — Я чувствую себя очень виноватым в том, как всё сложилось, — сажусь рядом с ней. Надо мной нависает рука с круглым глазом Вахравы. — Будь мы мирными бедняками или обычными преступниками — вероятность погибнуть была бы точно такой же. Посмотри на меня. Не от клинка, так от работы или болезни. Никакая судьба не лучше, если только ты не сказочно богат. Мы выживаем, как можем, Дей, таков наш мир кахири. Он очень жесток. И мы будем продолжать умирать, пока этот мир не изменится. Пока ты его не изменишь. — Такое мне точно не по силам. — Ты делал это сотни, тысячи раз, — спокойно произносит Лалута. — Получится и на этот. Боги, Лалута, это всего лишь чужая память, миллионы бесполезных, фантастических сценариев. Ничего из этого я не делал. Как ты можешь так говорить? Литургия подходит к концу. На нижнем этаже храма, где стоит алтарь, затихают голоса, читающие со стихаря молитвы посвящения в послушники. И, чего уж скрывать, затихают вскрики боли от уколов татуировочной иглой. Я знаю, что Ансельм был в последней тройке послушников, он скоро поднимется по ступеням на центральный неф. Что ж, теперь моя роль. Я встаю, привожу одежду в цивильный вид, и ныряю под тёмные своды к остальным старшим монахам, ожидающим своих новообретённых учеников. Ансельм выбредает, чуть пошатываясь и останавливается, упёршись раскрытой ладонью о стену. Место татуировки на плече туго замотано чистым белым бинтом. Видимо, процедура вышла довольно болезненной. Следом за ним выходят несколько остальных послушников. Я пытался найти информацию о тех, кто повторно, легально хотел нанести знак Аохиджи после травмы (потери конечности) или нелегально, после выжигания знака. И можно ли нанести кустарную татуировку. Ансельм сказал тогда, что дело лишь в кйонде. Когда знак выжигают, то выжигают его в самой душе. И тогда уж — хоть заколись, Аохиджи больше не осенит своей силой провинившегося. Кустарную татуировку получить дешевле, чем заплатить за полноценное обучение. И таких недомонахов полно в бухтах контрабандистов. Ансельм отказался от такого способа нанесения. Говорит, для кйонды есть различия в том, правильно ли её посвящают Аохиджи или из-под полы. Интересно, какое количество монахов промышляют обучением вне храма на каком-нибудь из пиратских островов? Но никто из нас не знает, какое воздействие окажет на Ансельма повторное нанесение после смерти. Если с точки зрения высших сил это действительно была смерть. Ансельм смотрит в одну точку, хмуря лоб так, словно у него проблемы со зрением. Скорее всего, он дезориентирован, и я подхожу к нему сам, беру за руку и тяну под свод. Когда мы оказываемся ровно по центру, он сам задирает голову вверх, чтобы увидеть сияющее серебряное дерево с серебряными корнями. — Ох… — едва слышно произносит он. — Я слышу. И только другой аохиджит поймёт, почему он выразился так, а не «я вижу». — Сработало, — добавляет он почти с восхищением, и внезапно биотоки его вспыхивают, будто кто-то взрывает несколько баллонов с краской. Он оскаливает в улыбке и бросается прочь к внешним залам и галереям. Я поспеваю за ним под изумлённые взгляды остальных почтенных аохиджитов. Ансельм взмахивает рукой, вода в ближайшей чаше восстаёт, как поднявшийся на дыбы давада и бросается на меня, намереваясь устроить холодный осенний душ. Или, судя по захваченному объёму, целую ванну. Я отмахиваюсь от потока, рассекаю его и взнуздываю, не очень точно отправляя обратно в ёмкость, немного расплёскивая по пути. — Вы чего? — недоумённо восклицает Лалута, округляя глаза и поднявшись со ступенек. — Что это с ним? Вы куда? — Кенлиллы он нажрался! — гаркаю я. А доза-то другая для этого тела должна была быть. И физиологическая реакция у него другая. Я держу молитвы наготове, напряжённо наблюдая, как Ансельм прядает ушами и совершенно ничего не видит, кроме воды. Серебряных росблесков то тут, то там. Трудно предсказать, что и как у него перещёлкнет в голове в следующую секунду. — И зачем я тогда еду ему несла? — возмущается Лалута со вздохом. Проговорив начальные строки молитвы укрощения, Ансельм резво выбегает из храма на оживлённые улицы. — Блять… Я креплю плащ за пояс, чтобы не мешался, и бросаюсь за ним. Оставлять Ансельма в таком состоянии на произвол судьбы опасно для жизни. Не так я представлял себе посвящение. *** Кенлилла замедляет своё действие или же у наречённого Юкосе заканчиваются собственные физические силы только у четвёртой кольцевой крепостной стены. — Шестиног тебя греби враскоряку… — убедившись, что он больше не намерен бежать дальше и чинить неприятности, я опускаю голову, уперевшись руками в колени. Я едва не запыхался, пытаясь за всем уследить. Он ведь, сволочь, не просто догонялки устроил. Он словно задался целью перетрогать за задницу всю воду в городе, всё равно, маленькую или большую, кипящую в кастрюльке или дремлющую на дне колодца. И мне надо было успокоить воду, мгновенно привести обратно в нейтральное состояние, чтобы избежать больших неприятностей. В конце-концов, это свинство! Монахам нельзя так себя вести. — Ну и что это было? — наконец, могу спросить я, выпрямляясь. Ансельм с самым невозмутимым видом ковыряет какой-то цветок, вылезший между коричневых камней. — А ты неплохо реагируешь, — хвалит он с интонациями рассудительного ментора. — Очень быстрая концентрация. — И вот не надо меня убеждать, что это ты меня так проверял, — максимально язвительно шиплю я. Он достаточно хорошо меня знает, чтобы услышать, что я рассержен вовсе не всерьёз. Он оборачивается с лёгкой улыбкой. Зрачки соответствуют уровню освещённости и правда пришли в норму, наркотик его почти отпустил. — Последний год был просто ужасным, — вдруг произносит он так отвлечённо, словно не о самом сокровенном сейчас заикнулся. — Ты, наверное, должен меня понять как никто другой. Чувствовать кровь Вахравы — это один из органов чувств, не менее важный, чем остальные. Без него ты не ты. А учитывая, что ещё и тело не то… Он подходит ближе, накрывая место своего знака ладонью так, будто татуировка всего лишь бабочка, что в любую секунду возьмёт и взлетит. Снова оставив его одного, запертого в глухом ящике. — Всё встало на свои места. Будто это мой мир, и я в нём снова я, — Он смотрит мне прямо в глаза, и несмотря на легко читаемую в них боль, я отмечаю, что он сейчас абсолютно счастлив. — Помни об этом, когда снова вздумаешь нарушать законы смертей и рождений. Это не так-то просто — почувствовать себя живым, как раньше. Для меня будто наконец в комнате включили свет. Или будто пазы сошлись с пазами. Кончиком пальца отворачиваю его морду немного в сторону, чтобы он сильно не засмотрелся на радостях. Обычно он, конечно, помнит. — Ага, имел сомнительную радость наблюдать это представление, — фыркаю я. — Одно «женщина, вы жирная» чего только стоило. И ты бы облил водой из фонтана абсолютно всех, если бы я не вмешался. А потом ты принялся бросаться в прохожих помойной водой из канавы… Муржым ты барвасника, думаешь, мне приятно и весело было это всё ловить в полёте? Ансельм тоже фыркает и смеётся, вовсе не испытывая стыда за свой кенлилльный забег. Я замечаю, что тоже начинаю улыбаться: — Пойдём. Хочешь что-нибудь перекусить? И тут всё его веселье меркнет, а аура стремительно приобретает светло-зелёный оттенок. Он совершает рывок в сторону общипанных кустов, и его неудержимо тошнит сожранным на голодный желудок наркотиком. Вернее, кожурками от него. — Впредь тебе и наука, — безо всякого сочувствия бросаю я. — Гематоэнцефалический барьер у этого тела не такой эффективный, и масса тела меньше. — Опять заумь свою, — бормочет он, вытирая морду. Тошнота также внезапно отступает. Кенлилла у кахири считается довольно безвредной вещью, в отличие от алкоголя. — Должен же я показывать, что продолжаю что-то изучать? Медицина и анатомия сложнее законов космического и атомарного генезиса. Мне её сложнее понять, по крайней мере. — Так я и поверил, что труднее. Это не мои знания. И естественно, что некоторые даются мне труднее, периодически выскальзывая то в область сознательных знаний, то снова проваливаясь в соты памяти. Я стараюсь держать под рукой максимально всё, но это мне редко удаётся. Приходится напрячься, чтобы вспомнить мелочи, а иногда вместо них мне вообще достаются лишь смутные ощущения правильности действия или суждения. — А помнишь, как в самом начале? — внезапно произносит Ансельм, выныривая их чахлых кустов. — Ты же дописал те учебники? Я сразу вспоминаю, о чём он. О моей затее в монастыре Кровостока. Затее скорее по убийству времени, чем по получению реальной пользы для кого-либо. — Да. Всего две штуки, конечно. И я полагаю, они были посредственного качества. Тогда я даже не мог понять, что означают мои постоянные смутные видения. Не мог понять, о чём они, не мог классифицировать. — Кем бы ты стал, если бы всего этого не было? — он широким жестом руки обводит вокруг себя. Он говорит это легко и отвлечённо, даже с хитрой усмешкой, но глаза его внимательно смотрят мне в душу. — Или если бы оно всё-таки закончилось, и Танкред перестал тебя донимать? — Учителем. — В смысле? Он подумал, что я шучу или неправильно его понял. — Я бы хотел работать учителем, если тебя это интересует. В сельской хамру или в самой понтовой хамру, или вообще в разъездах, как сейчас — хрен его знает. Я не думал о деталях. — Печально это, — вздыхает он, медленно бредя до усиженных поколениями бабушек валунов под крепостной стеной. Я иду за ним. — Отчего же? — Что учителей заставляют воевать, — он тяжело присаживается на камни. Всё-таки нанесение татуировки, а потом такой забег — то ещё испытание. Он устал. Глядя на кйонду, сенсорам кажется, что ему не хватает давления крови в голове. Но у него хорошее тело. Отдохнёт немного и всё выровняется. — Не заставляют. Я сам, — пытаюсь успокоить его. — А вот на счёт остальных у меня сомнения. Теперь ты снова аохиджит, и хочу попросить тебя: приглядывай за Морисом и Нельг. Вместе с Майлой и Лоуренсом вам побыстрее нужно вернуться в Ар-Асеже, хотя бы на ближайшую зимовку. Никто не предскажет, кто и как победит в осенних столкновениях и что будет потом. Оставаться в Шилувами небезопасно, и вас я не возьму участвовать в этих кошачьих свалках. Это тебе не рейды. — В рейде было безопасно, хочешь сказать? — саркастически хмыкает он, задирая на меня голову. — Даже с сианским паразитом в обнимку? — Поэтому-то я и боюсь представить, что будет дальше. Когда закончится с днём Первого льда кампания этого года, я тоже вернусь в Ар-Асеже. Надеюсь, останусь жив и здоров к тому времени. Ансельму, конечно, есть, что сказать, но он решает промолчать сейчас и выбрать для разговора время получше. Наверное, он сам осознаёт, что ситуация гораздо сложнее тех, в которые он сам когда-либо попадал. Здесь нужно серьёзно подумать. — Как полегчает, вернись к Лалуте в храм, там моя сумка и документы. Разберись с маркитантами от Епархии, они выдадут тебе вещи послушника, да и наши вещи на зиму возьми. А мне нужно посетить остальные храмы Восьми Великих. — Ишь ты, раскомандовался, — прищуривается Ансельм. — Кто первый с утра схаргл надел, тот и наставник. — Иди уже давай… *** Довольно примечательно и странно, если аохиджит возьмёт и зайдёт помолиться в храм Миллу или Юлали. Конечно, если на Пустой неделе он придёт туда вместе с другом-юлалином или миллуитом, то удивления это не вызовет. Но монахи одной конфессии крайне редко оказывают почтение иным святым монахам в их храмах — для этого существует общее святилище Восьми монахов. Не хочу попадать под любопытные взгляды, когда беззащитен в своих мыслях. А я собираюсь быть беззащитным. Я выхожу за городские ворота, прихватив с собой всё необходимое. Остывший, кристально чистый солнечный день заставляет плотнее закутаться в меховую опушку плаща и сощурить глаза. Короткие порывы ветра гуляют по сжатым чёрным полям, тревожат металлические и стеклянные палочки на молельных домиках Юлали, разносят тихий звенящий стук, играют негреющими солнечными зайчиками. Везде — холодное дыхание осени и пронзительный запах дыма, означающий приход Сборыня. Скоро я поставлю мысленную отметку в календаре, маленькую насечку с цифрой шестнадцать. Серые струйки дыма отмечают расположения войск. Их сейчас мало кто прячет, с обеих сторон. Когда начнётся передислокация войск, конечно, жечь запретят. А пока в своих шатрах они начинаю подмерзать, отчего срубают на дрова все окрестные деревья, несмотря на запреты. Поставки дров нерегулярны. Здесь, в предместьях, рощи и поля остаются нетронутыми по приказам вышестоящих. Совсем другое дело с сожжёнными и истоптанными полями на широкой и постоянно меняющейся линии фронта. Там давно посшибало заклинаниями зубастые головы пум с крыш молельных домиков, сиротливо застывших посредине крестьянских земель, на которые никто не отваживается возвращаться. Города, мелкие и большие, все их пригороды, наводняются беженцами. Им нужна защита в сезон шестиногих. Иногда в лесах натыкаешься на поселения в землянках — это селяне ушли, спрятались от войны вместе с какими-нибудь знакомыми монахами. Диких удуг-улов они опасаются меньше. Да и от грохота исчезли они с хоженых троп, углубились дальше в чащу. А вот падальщики держатся поближе в войскам. Их пытаются вычесать, но, как махуты идут по кровавым следам и вымершим местам, так неистребимы и хитры многие прочие неизменные спутники опустошения и смерти. Я сажусь перед домиком Юлали, на котором токи ритуалов сильнее всего, а стекляшки изумрудных глаз ярче всех. Расстилаю полотенце на чуть тёплом каменном алтаре и оставляю традиционные подношения. Кусочек овечьего сыра, моток шерсти, клюв чилуки, монетку в десять седи, головку темилки. Солнце отражается в простой цветной мозаике, покрывающей покатые стенки и крышу алтаря, и даже кажется, что оно пригревает. Прямо сейчас мои сайники сдают экзамен. Я не хочу, чтобы они его сдали. Слишком рано. Позволь им разочаровать всех и остаться в безопасности хотя бы ещё на один год, великодушная Юлали. Смотрит ли глаз Вахравы? Видит ли он мои действия? Слышит ли молитвы? Я им владею, но он бесполезен. И вовсе не узловой хаб, через который должны проливаться все силы, обращения и ритуалы юлалинов. Мне трудно судить, когда и как решат отправиться на зимовку стороны конфликта. После какого события подпишут зимний пакт, до первого тепла запирающий их по крепостям. Зимние боги хороши хотя бы в этом — каждая война неизбежно прерывается. Почти полгода отдыха и залечивания ран обеспечены. Иногда по весне никто уже и не горит желанием продолжать, обдумав за долгие зимние вечера и ночи условия мирного договора. Многие желают раздела земли без кровопролития, и для обсуждения деталей сторонами даётся много времени, ведь хотя зимняя почта сложна в эксплуатации, но возможна. Племена пернатых как раз прилетают на заработки в города и крупные центры деревенских общин. В мороз летать, конечно, то ещё удовольствие, и посыльные летят короткими маршрутами с большим количеством остановок. А по весне улетают с гостинцами обратно на скалистые побережья и в горы, к своим семьям и закрытым племенам. Я останавливаюсь перед каменным идолом Миллу, чей образ вырезан из цельного каменного столба на главном участке зимней границы миллуитов. Идол высотой в полтора моих роста, узкий и строгий, с руками, плотно прижатыми к длинному телу, и хвостом, обвивающим ноги. Кто-то до меня уже набросал на него гирлянды цветов: круглые венки из сена, цветов и семян лежат у подножия, надетые на статую подобно браслетам, подобно пушистым цветных обручам. Я тоже достаю венок. Подпрыгиваю, чтобы закинуть его на голову Миллу. Со второго раза получается, и красные цветы падают к остальным гирляндам, спугнув медлительных насекомых. Твердейший лис понимает язык красок и растений. Моё послание почти такое же, как для Юлали. …и если они пройдут экзамен, пусть на деле окажутся настолько сильны, что их не смогут сокрушить самые страшные заклинания врага. Твой глаз у меня, Миллу, пусть это хоть что-то да значит. Всё смешалось. Существовавший когда-то негласный запрет на ношение оружия простыми кахири канул в небытие. После восстания в Дитхизине, во время этой войны. По идее, чтобы не допустить волнений снова, должны были начать прижучивание, но всё вышло с точностью наоборот. Никто не порывался злить ремесленников, торговцев и рабочих. Да и к тому же, сказал я Танкреду, вооруженное население гораздо эффективнее встретит противника, вздумавшего штурмовать город и где-нибудь пролезшего, например, через канализацию. Он опасался, что они не умеют с оружием обращаться. Я сказал, что умеют. Во многих дремлет природная неразвитая магия, изредка вспыхивающая фейерверками несложенных заклинаний. О, они знают всё, что нужно. Кахири — замечательный народ. Оберегай его от удуг-улов и опасностей лучше и больше, чем ты это делаешь сейчас, карро. Не втягивай в свои идиотские войны, пусть на них идут те, для кого они и начинаются. Смерть должна проходить мимо тех, кто её не заслуживает. Если ты не сделаешь этого, Танкред Совещатель, то разве это мир стоит того? Вчера утром ты призвал меня к себе, чтобы сообщить о своих планах. Боги, сделайте так, чтобы им не суждено было сбыться. *** Не знаю, где карро провёл вчерашний день и ночь, но утро он встречает в одном из обустроенных офицерских шатров. Предполагаю, он проверял состояние и готовность войск в местах дислокации и по предполагаемой линии фронта. Или проводил проверки и учения? Номаскус, голый по пояс, умывается из бочки, и рядом в радиусе нескольких прыжков нет ни единого слуги. На границе защитного контура, конечно, стоит охрана, однако, никто посторонний во всём мире не узнает, что за беседа тут ведётся. Он шарит руками по воздуху, и я со вздохом подаю ему полотенце. — Зачем я тебе нужен на поле битвы, карро Танкред? Если меня убьют, никто больше не построит для тебя машин. Номаскус вытирает лицо, выпрямляется и усмехается, глянув на меня чёрными глазами: — Но, не подвергнувшись опасности, ты не сделаешь мне сайник. «Мне»? Он действительно так сказал? Не для него я делаю то, что делаю. А как раз потому, что сайнику тронуть решиться только полный дурак, и даже дуумвиры относятся к ним с осторожностью. Великие Восемь, неужели ты решил, что они будут обязаны успехам именно тебе, и им некуда будет деться? Как бы не так. Я не учил их покорности или фаталистичности. Я учил их не бояться бить и не бояться получить в ответ. Даже Саа умудрился нарушить категорический запрет дяди. А что уж говорить об Уиррен? Она абсолютно неуправляема. Однако я не могу быть на сто процентов уверенным в том, что у карро нет туза в рукаве. Опыт манипуляций и интриг у него куда больше моего. Он чует кахири почти с эмпатической точностью. — Мы не станем рассуждать о сравнительной полезности этих категорий, надеюсь? Сайники, машины… — он жестом предлагает мне вернуться в шатёр, к тёпло-алым жаровням. — На войне всегда есть риск, что потеряешь всё. Но, не рискуя, точно ничего не получишь. На кости жердей и сухожилия переплетённых лоз наброшены шкуры и ветронепроницаемые ткани. В потолке лозы образуют собой отверстие для выхода дыма. Ярко-жёлтый круг из солнца падает на устланный красно-фиолетовыми коврами и циновками пол. Контраст погружает остальные части шатра в темноту. Тлеют угли в двух жаровнях, как болотные огоньки, небрежно стоит несколько сундуков. Такое ощущение, что все предметы обихода набросали сюда пару часов назад. На низких столиках, со всех сторон в изобилии обложенных подушками, лежат письменные принадлежности и сервирован традиционный завтрак. Танкред усаживается в гнездо из подушек (в котором, скорее всего, и спал остаток этой ночи) предлагает мне еду и питьё, я отказываюсь. — Чёрт, у монахов же Пустая неделя, я совсем забыл, — легонько хлопает он себя по лбу. — А что можно? — Аохиджитам — вода и сырая рыба. — Фэ, — выносит он вердикт, откусывая от куска жареного мяса. — Хорошо, что я не лоа. Вряд ли ему удаётся нормально поесть в разъездах. Мысли его заняты совсем другим. И, глядя на окружение и вспоминая прочие места, в которых нам доводилось встречаться, я начинаю понимать, почему он не вызывает у меня отвращения как личность. Он не привязан к роскоши и ему действительно наплевать на неудобства. Я никогда не видел его в одежде людских покроев и с людскими узорами. Обязанность дуумвира — быть в пути в любую погоду, уничтожать удуг-улов, спать под кустом. Я монах, мне простую жизнь диктует кодекс, и это духовно роднит меня с ним, осознаю я это или нет. Не все карро столь непритязательны, а Главы конфессии — это вообще отдельная зажравшаяся история. Было бы желание, церемониальность с бокалами и скатертями можно протащить куда угодно. Танкред, конечно, делает это иногда, когда нужно пустить пыль в глаза, исходя из этого их этикета и политических соображений. — Не выяснили, кто охотился на меня? — спрашиваю я. Об этих событиях ничего не смогла выяснить даже Келфери. — На тебя… Ну, постольку поскольку, — задумчиво тянет Танкред, откладывая кость и снова начисто забывает, что собирался позавтракать. — Врагу нужно было вывести из боя сайник, а ты их самый эффективный координатор. Конечно, будут бить по тебе в первую очередь, чтобы обездвижить их на время. Убивать никому не выгодно. — Как я мог забыть… Талантливые кахири — вторая гельвиконна. — Не силён в лайвахирских поговорках. — Если честно, сианский паразит — вещь, которая убила бы или необратимо покалечила абсолютно всех в определённом радиусе действия. Того, кто использовал этот метод, вели эмоции, а не расчётливая прагматичность. Так что твои выводы — неправильные. Я считаю, это скорее вопрос личной мести. — Разве так мстят? — снисходительно ухмыляется Танкред. — И молодые сайники весьма устойчивы к воздействию этого удуг-ула, в отличие от менталистов. — Не стоит забывать, что некоторые руководствуются «так не доставайся же ты никому». — Саа Ииска и Уиррен Предгрозовой ветер никому ещё не присягали, выраженных политических убеждений не имеют. Их вполне возможно переубедить или перенанять. Я замолкаю. Никто не гарантировал максимально логичного врага. Решив, что он никогда не совершает просчётов, заранее обрекаешь себя на поражение. — Жиззи был в юности таким же, как ты, — произносит Танкред, желая подбодрить меня. — Безбашенным, резким, самоуверенным, от природы талантливым и амбициозным. Его путь был в чём-то похож на твой, только он из семьи обедневших землевладельцев, а не обычных кочевников. Только тот, кто не боится, может указывать мне на мои ошибки. Люди обучили меня грамотному управлению персоналом, в этом они молодцы. «Глубоко сомневаюсь», — думаю я, однако виду не подаю. — Поэтому я признаю твою осторожность. Мы проведём твоим сайникам строгий экзамен. — Целый экзамен? Сейчас? — даже это решение меня не устраивает и вызывает искреннее удивление. — Я пока бы просто не допустил их к реальному бою, без всяких проверок! Экзамен сильно отличается от практики. А осенние манёвры по всем признакам грозят стать более масштабными, чем битва у Ар-Асеже. Даже с помощью направляющих магов Брасики и Мускари техника Саа и Уиррен далека от той, что требуется при настоящем сражении. Их действительно могут убить или серьёзно ранить. Против высокоранговых саев, против сайских ставок они никогда не сражались. Танкред молчит какое-то время, покусывая чёрные губы, раздумывая. — Никто и не собирался приставлять их к главной сайской ставке, Дей, — наконец, выносит он вердикт. — И если ты хоть раз видел Жиззи из моего «ножа», а ты его видел… Немножечко нервно киваю. — Тогда ты знаешь, какой он вредный, какой любитель поглумиться над менее одаренными, чем он. Так вот. Я попрошу его протестировать навыки и устойчивость твоих сайник. Саа и Уиррен мне очень нужны, но доверять им ответственные роли, чтобы они не справились, глупо. Ты же знаешь, что я понимаю это? Поэтому Жиззи дотошно определит степень их готовности и роль, с которой они точно справятся. Он врать не станет, даже если это пойдёт вразрез моим планам и желаниям. — Пожалуй что не станет, — вынужден согласится я, сморщившись от досады. — Никакой наркотик не заменит ему наслаждение обосрать кого-нибудь с головы до ног. Ладно, остановимся на этом. И наилучшую форму экзамена тоже он придумает? — Да. Уж он-то придумает, — лицо Танкреда проясняется. — И как бы это испытание не показалось потом тяжелее и геморройнее реального боя. Номаскус запускает сигнал, щёлкнув по узорчатой керамике связного маяка. Через пятнадцать минут, зевая, в шатёр забредает Жиззи (как его настоящее, полное имя? Ни разу не слышал). На нём пока ещё нет той тонны украшений, которую он обычно носит, лишь красуется несъёмное кольцо в носу и пара нанизанных через голову бус с боевыми заклинаниями, явно выбранными наугад. Поверх тонкой туники — толстая меховая накидка. Кайлихири только что разбудили после весёлой ночки. Конечно, весёлой в кавычках. Он, скорее всего, привык работать и делать важные дела поздно ночью: от него ничем не пахнет, кроме крепких масел и благовоний. Танкред объясняет ему задачу. Жиззи с самым внимательным видом позёвывает и кивает, вероятно, уже прикидывая, как протестировать чужие умения максимально пакостно. — Твое участие не требуется, — прохладно говорит Жиззи, наконец, обратив на меня внимание. — Надо же посмотреть, что они реально умеют, без мамочки. Настоящие сайники всегда сами знают, как лучше. — Я «мамочка» не потому, что они не сдюжат, а потому, что разъебут здесь все к чёртовой бабушке, — с нажимом отвечаю я, одаривая его гневным взглядом. — Наслышан, наслышан. Ничуть не напуган, ничуть не впечатлен. — Значит, договорились, — ставит точку Танкред. — Назначайте время. *** Я не могу распознать по возмущениям среды или откликам льену, как и где проходит экзамен. Связи, естественно, наглухо заблокированы. А среда сегодня так кипит различными возмущениями, пестрит ноосферными всплесками! Совершается куча служений в храмах, ритуалов за городом и на его коммуникациях, происходят посвящения сотен послушников. И, конечно же, многие маги активно колдуют как раз в тех областях, где находится центральное расположение войск. Вычленить из постоянных, неравномерных, далёких всплесков шайе нужное не представляется возможным: Жиззи мог проверять сайник не на силу магии, а на её устойчивость, например. Или на их психическую стабильность в урагане шайе или при поломке плетения. Мне остаётся только ждать. И если они только сдают, есть те, кто прошли испытания успешно. И надо бы по-хорошему их найти и поздравить. Или поздравить самого себя, что всё-таки чему-то их обучил, и этот уровень устроил Епархию. В удостоверяющих документах записано, что вскоре к ним можно будет применять классификацию лоа-сай-таш. Если я немного напрягу льену, то смогу примерно определить локацию, где они находятся. Конечно же, вдвоём. Вторгаться и спрашивать напрямую, где они, — всё-таки плохой тон. Вдруг они чем-то заняты? Это площадь около фонтана на напорной воде. Толпятся лоточники, гуляют кахири всех мастей, играет музыка из нескольких мест, едва пересекаясь мелодиями. Кто-то в центре площади пляшет в круг традиционные племенные танцы, присоединиться может любой. Лайвахири бы пришли в ужас от такого обыденного бесстыдства и любви к публичным развлечениям. Я тоже прихожу в ужас при мысли о том, что меня кто-то попробует заставить в этом участвовать. Если не умеешь всего этого, только выставишь себя на посмешище. А потом я слышу знакомые слова, сложенные в строфы, а строфы — в куплеты. Весёлая, матерная песня об лихой деревеньке. О том, как находчивые селяне обратили в бегство сначала грабителей, потом ташей-дезертиров; затем поймали напыщенного монаха, спицы вставили и ритуалы делать заставили; затем напугали голой жопой удуг-ула, затем… В общем, сюжет мог, при должном умении, продолжаться до бесконечности, было бы желание. Естественно, я знаю хозяйку текста и горланящего исполнителя, и пытаюсь протолкнуться ближе к импровизированной сцене. Удивительно, как им самим спицы не вставили, но нет, стоящие рядом монахи держатся за животики от смеха так же, как и остальные слушатели. И даже городские таши. В центре толпы, поработав локтями и укусив кого-то за плечо, я нахожу Мориса с его трегориной и Нельг с явно позаимствованной у кого-то погрызенной карминтой. Он поёт приму, она иногда подпевает в нижнем регистре. Вместе с ними, улыбаясь, наяривает ещё пара музыкантов — барабанщица-перкуссионистка и старичок со второй трегориной (они сидят на своих кожаных подушечках). Если бы я что-то понимал в искусстве. Я ощущаю лишь локальный пожар в ноосфере, настоящий пожар эмоций, проносящийся над моим вёндхо. Колышущий и обтекающий его, точно огненный смерч — верхушки деревьев. Он ощущается огромными волнами, напоёнными невидимой силой океана, что бьются о подводное препятствие в виде меня — мощно и сильно, но не разрушительно. Тёплые верхние слои перемешиваются с арктическим холодом глубин, и эта иллюзия так необычна и реальна, что на какое-то время я позволяю талслу потерять ориентацию в пространстве, чтобы насладиться ощущениями. Сотни вёндхо продуцируют в ноосферу одну и ту же мысль, одно и то же чувство причастности и счастья. Это как микропоток — сильный нисходящий поток воздуха, что внезапно обрушивается на аэроплан из туч и почти прибивает его к земле. Да, это потрясающее ощущение… Правда, прихождение в себя — неприятное. Я ломаю кому-то кисть. Распахиваю глаза и обнаруживаю, как на мостовой подле меня корчится какой-то молодой кайлихири, оглашая своими воплями всё вокруг. Моя рука продолжает изо всех сил стискивать его запястье, окончательно доламывая треснувшие кости и смещая их относительно друг друга. — А. Воришка, — отстранённо отмечаю я. Не получается мгновенно прийти в себя. Переход из одного состояния в другое слишком резок и похож на гидравлический удар по сенсорам. Я разжимаю пальцы, и вопящий хэми окончательно скручивается, пытаясь сквозь брызнувшие слёзы рассмотреть свою руку. Музыки я уже не слышу. Через секунду подлетают городские таши. Они мгновенно оценивают обстановку, ощупав профессиональными взглядами стороны конфликта и сходу определив пострадавшую. Младший таш выхватывает наручники и собирается схватить внезапно затихшего хэми за шкирку, чтобы уволочь с собой. Я жестом приказываю ему остановиться. — Я сам разберусь. Старший таш резко кивает, бросив выразительный взгляды на троих подчинённых. — Если что, мы будем поблизости, — произносит он напоследок. Надо же, дожил, принимают за богатого. Стыдобища. Теперь вы такие услужливые! Если даже мне захочется его убить, это не будет их волновать. Я чувствую Нельг и Мориса за своей спиной, словно два чёрных крыла. Значит, всё под контролем. Я присаживаюсь рядом с воришкой. Голову он не поднимает, и я вынужден дёрнуть его за уши, чтобы он посмотрел на меня. — Группировка? — Что? — едва выговаривает он. — Ма Оти или Тилла-чата? — Нет… Зель-Зель. — Понятно, — вздыхаю я. — Ну и кто же так крадёт? Ты должен был начисто убрать кйонду из руки как минимум! Так как ты из Зель-Зель, наложу только лубочное, а дальше сам. Морис, поможешь? Хэми-воришка, парализованный болью и страхом, видимо, совсем новичок в этом деле и совершенно не понимает, что происходит. Держит свою покалеченную руку, словно букет цветов, загнанно дышит. Почти не шевелится и подвывает, пока Морис выправляет ему кости, как умеет, и накладывает фиксирующее заклинание. Толпа любопытствующих, окружившая нас, плотнее, чем около акробатов или ещё каких-нибудь артистов. Ну, к этому я привык. Лишь когда немного утихает боль и хэми поднимается на ноги, он замечает мои знаки отличия и до него доходит. Он останавливает взгляд на моём лице. — Иди, иди, — вмешивается Морис, ловко разворачивая его и слегка подпинывая под зад. — Зарастёт твоя рука. В следующий раз смотри, к кому лезть собираешься. Хэми уходит, сумев довольно быстро затеряться среди прохожих. Таши уже не обращают на него никакого внимания. — Думаю, сегодня мы больше выступать не будем. Не то уже настроение, — признаётся Морис. — Тем более, мы собирались купить мне новые ремешки, — напоминает Нельг. — Эти сносились. — Как и моя трегорина, — со свистом выдыхает Шелур, досадливо поддев мелкий камешек и запустив им в ногу какого-то прохожего в плотной обуви. Я перевожу взгляд на Нельг в поисках объяснений. — Что? — не выдерживает она. — Я не смогу понять, хорошо играет инструмент или нет. Я даже не пойму на слух, настроен ли он. Получается, трегорина чертовски плоха? — Да, — кратко и предельно честно произносит Нельг. — Её и правда уже нельзя починить, — оборачивается Морис, расстёгивая чехол и демонстрируя мне верхнюю часть инструмента. — От сырости дерево набухало, от костра и жары рассыхалось… Ну что тут поделаешь, лак плохой, и заклинания не сильно помогали. Дерево на грифе покоробилось настолько, что хоть закрутись в любую из сторон — струны лады всё равно задевают там, где не должны. Проще купить новую, нормальную, чем исправить эту, здесь всё придётся менять. Даже струны протёрлись в местах, где я их прижимал, видишь? И колки не держат, откручиваются из-за натяжения, в дереве резьбу почти сорвало. — Вахрава Великая, а чего же раньше не сменить, если состояние такое ужасное? — изумлённо хлопаю я на него глазами. Морис пожимает плечами. — Копил на самую лучшую. Вряд ли правдивые версии озвучивают столь хладнокровно. — И сколько стоит самая лучшая? — Наверное, как меч. — Так может пойти и купить? — Вы идите, — прерывает нас Мерл. — А я в торговые ряды к кожевникам. — А тебе на всё хватит? — начинаю что-то подозревать я. — Если не хватит, я тебе скажу. Она исчезает в кахирском потоке точно так же, как тот воришка, без следа. Морис вздыхает: — Нет смысла покупать что-то действительно хорошее. В путешествии инструмент не сохранить, жалко будет. — А как же странствующие барды? А что, если взять из людских материалов? — предлагаю я наугад варианты. — Они не портятся. Если, конечно, прямо не попытаться сжечь. — Тогда это будет не трегорина, — с самым серьёзным видом выговаривает Шелур. — А обязательно должна быть она? Он сразу же собирается сказать «да», но вдруг спотыкается на первой же букве, остановленный собственными мыслями, неожиданно прыгнувшими в галоп. Он забывает, что стоит на площади и что кахири огибают его только потому, что я стою рядом с ним. Мне трудно представить, какие выкладки он производит сейчас в своём вёндхо и что прикидывает. — Ладно, — вскидывается он так же внезапно, как задумался. — Пойдём, пока на нас не клюнул новый карманник. Мы оба понимаем, что моё присутствие необходимо, если он задумал посетить музыкальные лавки, особенно с дорогими, качественными инструментами. Если продавец заартачится — а он заартачится — то я сумею быстро укротить его пыл. В остальное время мне приходится скучать, разглядывая разнообразные (и даже изощрённые) приспособления для извлечения звуков, национальные и не очень. — Это Гу Цинь? — Нет. Это человеческая цитра. Дей, они даже не похожи! — Зато похожа на лютню. Вот, я вижу дополнительный странный гриф, можно зажимать струны. А для неё нужен плектр? — Не обязательно. И хорошо, что ты не путаешь их с колёсной лирой. — Я пошутил. С тех пор, как я видел эти инструменты в последний раз, их конфигурации почему-то разошлись с названиями. И я думал, что ты выберешь смычковое, у него сильнее звук. — Это на крайний случай. Я в них не силён, придётся учиться. Так что… — он ставит цитру обратно на бархатную подушечку. — Давайте поторгуемся. Торгуемся мы самым эффективным способом. Первым Морис всегда выбирает то, чего ему нахрен не надо, торговец ломит цену. Вторым Морис выбирает что-то более-менее подходящее, и наценка падает. К третьему заходу наценка становится приемлемой. И третья вещь — как раз то, что ему действительно нужно, и они сшибаются с торговцем, будто не на жизнь, а насмерть. И всё равно от конечной цены сердце может прихватить. Это пятьдесят дхали, как за очень хорошую боевую тарку, а моя Яни стоила всего тридцать два. Пятьдесят, мягко говоря, много. Но я вижу, из чего и как сделана цитра. Распечатана из полипласта с полиметаллическими рёбрами жёсткости на человеческом станке, отполирована. Плюс струны, запас из пяти комплектов, вовсе не тарочьи жилы — серебро. И всё это очень искусно зачаровано на сто слоёв. Вряд ли такую цитру покоробит влага. К тому же, она целиком белого цвета. Солнце клонится к закату. Я до сих пор не услышал от Саа или Уирко что-либо по поводу прошедшего экзамена. Неужели он ещё идёт? Так долго? Когда всё будет решено, меня в любом случае позовут. Мы с Морисом срезаем путь по знакомым (и не очень) переулкам, чтобы быстрее добраться до наших снятых комнат у третьего кольца стен. Праздник, и город впервые за долгое время вздохнул полной грудью в связи с Пустой неделей, воспринимая её как некое полуперемирие. Поэтому когда в узком проходе между кирпичными домами путь нам преграждают три внушительные фигуры, я всё-таки умудряюсь удивиться. Ещё двое грабителей (кто же это ещё может быть, я узнаю расцветки Тилла-чатов), блокируют выход. — Они думают, у нас деньги есть, — оборачивается на меня Морис с кислым видом. — После покупки, ага. И не дожидаясь, пока они подойдут, нападут или озвучат свои требования, он разрывает свой браслет сая на левой руке. Атакующие бусины рассыпаются в прямом радиусе действия его сырой магии. Такое количество самонаводящихся заклинаний обычный маг ни за что не сможет заполнить одновременно — не хватит выпускного объёма шайе, а у пропуска потока через канал есть определённые ограничения по скорости. Как с жидкостью: чем уже отверстие, тем быстрее должна быть скорость течения. Но слишком большая скорость разобьёт трубу. Запустить последовательно всё это великолепие заготовок тоже не у каждого получится — количество шайе ограничено природными возможностями. Но Морис совсем не думает, как он это сделает, он просто делает. Как привык. Не думая о том, как с этим буду справляться я. Полагая, что это безотказная система и потому сработает, как обычно, как на неё не дави. Ограничений для него как будто не существует. Наверно, мне надо было лучше объяснять… Или же в такие моменты, когда потоки шайе радостно бегут по его каналам, в момент эйфории, этого странного и не всегда краткого всесилия, он забывает о том, что есть пределы моих возможностей и объёмы, которые я не всегда могу обеспечить. А должен. Потому что иначе горлышко заклинания высосет его атма, начнёт разрушать душу, пластать и рвать её в клочья. Меня изо всех сил дёргает эта требовательная разность давлений между практическим вакуумом горлышек заклинаний и моими резервами. Я, пошатнувшись от неожиданности и слабости, едва умудряюсь устоять на ногах. Бьёт наотмашь, тянет за собой, как частый гребень за волосы, но я всё ещё в сознании. Лишь от резкого, без предупреждения, перекачивания энергии, всё на несколько секунд сереет перед глазами. Наверное, энергетический вакуум цепляет и мою собственную жизненную энергию. Из-за этого я не сразу могу среагировать на дикую ситуацию, лишь глупо таращась всеми своими заторможенными щупальцами. Из серости меня вышвыривает в какофонию картечи, свистов и коротких взрывов. В узком проходе все заклинания Мориса — бьющие, огненные, парализующие, ослепляющие, режущие — выбивают крошево из кирпича, расшвыривают по переулку непонятные ящики, корзины, тряпки. Крошево злыми осами врезается и в нас в том числе, но Морис в яростном, радостном запале не замечает их. Он попал во всех кахири, и сзади, и спереди, я чувствую кровь и стоны, их всех посекло. Не надо было столько магии, совершенно не было в этом нужды! Может, он боялся, что не справится один, если не воспользуется этим преимуществом в силе, если не успеет нанести первый удар по ним. Он легко доказывает своё превосходство над противником, и ему это нравится. А кому бы не понравилось. Пахнет огнём и электричеством, частицами оболочек сгоревших заклинаний, осколочной пылью. Я плохо чувствую токи кахири спереди и сзади. Они живы или уже нет? Повержены? Морис слишком разошёлся, и, к сожалению, я не могу остановить его уже начатые заклинания посередине. Не могу прекратить подачу топлива, пока все запущенные системы не развернутся, не выгорят, иначе нанесу ему невосполнимый ущерб. Однако если он сейчас направит свои оставшиеся заклинания в кахири, которые даже замахнуться на него не успели, не то что расчехлить свои сайские патронташи… — Нет! Морис, нет! — наконец, получается у меня вернуть контроль хотя бы над голосовыми связками. — Нельзя убивать без суда! Переулок светится от магии, она отражается и стреляет, куда попало, куда Морис и не собирался никогда стрелять, а он и не замечает. Слишком много шайе, за которой никто не следит, и удовольствия от текущего через него безудержного потока магии. Мне почти не пошевельнуться, но природная защита и протохитин спасает меня от случайных попаданий, отражённые тени заклинаний стекают как искры по одежде и шкуре, по волосам. Шелур всё-таки слышит меня и в последний момент отводит секущие плоскости в сторону от столкновения с лежащими телами. Изумлённо оборачивается на меня. Поток прекращает бить с такой неистовой силой. Как только я чувствую свободу, то выпрастываю плотные талслу и придавливаю грабителей к земле за горло, чтобы, если они ещё не потеряли создания, заставить их его потерять. И заодно проверить, насколько сильно им досталось. Вот двоих уже не спасти. Морис вздрагивает, смотря на что-то, и я понимаю, что такая концентрация сработавших заклинаний и поляризованной шайе концентрирует случайные противоположные заряды на кончиках сегментов моих сенсоров, и он видит их. Чуть голубоватое свечение гнездится на сгибах, очерчивает сегментарный контур. Сенсоры толщиной примерно с торс ребёнка, а на концах, где расположен хватательный и самый чувствительный воспринимающий инструмент, расширяются ещё сильнее, как удуг-ульи пасти. Правда, самое пугающее в них при таких габаритах, насколько я могу судить — это их длина. Пожалуй, лишь увидя их, Морис приходит в себя и почти адекватно смотрит в мои злые глаза. — А меня, укуси тебя Гайвар, спросить не забыл?! — кричу я. — Меня чуть наизнанку от твоей эскапады не вывернуло, душами наружу! Я что, бесплатная вода в реке, которая не убудет? И двоих-то ты прикончил, — я тыкаю в тела пальцем. — Что городским ташам объяснять будешь? Ты на нас глянь, у нас вся одежда в дырках прожжённых от рикошетов! И тебе срочно придётся пойти и подрихтовать раны тех, кто ещё жив, чтобы они не сдохли здесь через минуту и потом всё-таки доковыляли до своего логова. Вперёд! Там венозное кровотечение и травма головы. Он шокирован скорее с физической точки зрения, это определённо. Он автоматически добредает до двух грабителей. Мои талслу, удерживающие кахири в пограничном состоянии, всё ещё видны ему. Многолапые захваты ещё раз проходят через тела, локализуя ранения и определяя степень их серьёзности. Морис никогда не занимался экстренной медициной и не умеет сходу определять, что, где и как. Конечно, в первую очередь в таких случаях запускают громоздкое диагностическое, чтобы оно подсказало состояние и последовательность действий. Но он понимает, что это дополнительная магия, пропущенная через меня. И упущенное время. Морис колеблется, но прежде чем он задаёт вопрос, я через вхождение льену делаю пометки на его зрительной карте, подменяя своими сведениями долгую работу диагностического. Ему остаётся лишь следовать пометкам и указаниям на различных частях тела бандитов и бандиток, и раздербанивать второй браслет, с лечебными бусинами. Новые волны шайе совершенно сбивают его с толку. Ему страшно, и при этом эти потоки энергии всё равно доставляют ему удовольствие, от этого никуда не денешься. Но разве можно радоваться, когда смотришь на чужую раздробленную конечность? Причём радоваться вовсе не тому, что она скоро заживёт, например. Когда он завершает и потерянно возвращается ко мне, я привожу в сознания подлатанных кахири. Они дезориентированы примерно так же, как и Морис. Видимо, в подобном их состоянии всё-таки виновато одно из взорвавшихся заклинаний или их неудачная комбинация. Через мою оболочку вёндхо оно пробиться не смогло или же я быстрее оправился. Я щёлкаю пальцами, чтобы несчастные нападающие обратили на меня внимание. При временной слабости их разумов вовсе неудивительно, что они слушаются моего приказа, будто болванчики. — Даже если вы, ублюдки Зель-Зель и Тилла-читы, объединились, это не повод под шумок попытаться общипать весь город, — строго, враждебно выговариваю я. — Да ещё так бездарно! Второй раз за день! Вы в своём уме? Сёстры Гисеки такого не простят никому. А я им скажу, будьте уверены, и ваши кости даже на дне реки не найдут. А теперь хватайте своих мертвецов и поспешайте: лечебные заклинания на вас будут работать лишь сорок минут. И они действительно убираются, шипя сквозь зубы ошеломлённые ругательства. Вывод, к которому придут их боссы, будет прост. Раз не добили оставшихся и даже помогли им не умереть, то те двое кахири были убиты чисто случайно. Меньше всего мне сейчас хочется развязать войну между мафиозными группировками. Даже если их скорее можно назвать бандами, они могут доставить немало неприятностей Гисэки, которые сейчас сосредоточены на войне дуумвиров и Глав. На пыльной мостовой остаются большие натёкшие пятна крови, неглубокие сколы и подпалины. Морис медленно выравнивает дыхание, пытается облизнуть пересохший рот. Если такая насильственная и интенсивная перекачка энергии сказывается на мне, то и на нём тоже. И тут я замечаю кое-что, вернее, отсутствие кое-чего. Склоняю голову набок. Со спины Мориса торчат одни ремки. — А где твоя лютня? Его переносица дёргается так, будто он собирается чихнуть, но это вовсе не чих. Он оглядывается, и теперь я вижу. Инструмент тоже посекло заклинаниями и отбросило в сторону. Трудно сказать, почему так вышло. Если только в цитре случайно не расположился локальный фокус для шайе из-за особенности зачаровки. Теперь уже поздно определять. Защитный кожух разорвало. Я вижу, как спиралями поднимаются вверх порванные струны, половина от общего числа. Корпус цитры раскололся, все выступающие части изменили своё положение друг относительно друг друга. Если бы она просто упала на камень, то максимум выщербило бы ямку на поверхности её корпуса. А здесь — это определённо воздействие магии. Пожалуй, это становится последней каплей. Морис громко, удивлённо всхлипывает. Удивлённо — потому что не ожидает от себя такой реакции. Он думал, что совсем разучился, но его дёргает мышечным спазмом где-то в центре груди, в центре живота, сжимает горло. Иногда лимбическая система делает всё за глупый разум, доведённый до ручки. Когда реакция на такое уже не гнев, а бессилие, не нужно быть гением, чтобы понять, что корни у всего этого гораздо более глубоки. В таких случаях рано или поздно плотину прорывает, чтобы ты не умер. Морис уже убивал, и не раз, и ран понавидался, и нельзя сказать, что всё из-за чьей-то смерти в частности. — Морис, нет ничего непоправимого, — я протягиваю к нему руку, и он вовсе не против того, что я кладу её на плечо. — Мы её починим. Это будет не так сложно, как ты думаешь. Мы попросим фирму-производителя сделать новый корпус или спаять этот, а Саа перезачарует. Или, если хочешь, возьмём новую. Он не отвечает, потому что с голосом у него пока не получается совладать, и ниже опускает лицо. Чтобы, боги, направить стекающие слёзы и сопли строго вниз. Мне кажется, я никогда не видел его плачущим. Он больше меня вымахал, но всё равно вдруг пытается спрятать голову у меня на груди. — В любом случае, это была самооборона, и никто нам ничего не сделает, — продолжаю я. — Раньше — кто угодно мог, а теперь нет. — Помнишь тот момент, когда тебя украли кахири Изиля Хосира? — глухо, очень стараясь звучать нормально, проговаривает он куда-то мне в ключицу. — Наверное, похоже было… Но вспомнил он это только сейчас, а не в момент нападения. Или, сознательно вспомнил только сейчас. Такое тоже может быть. Вокруг грязные лужи, в одной из них лежит разломанная цитра. Дорогая и красивая, зараза. И явно не подлежащая никакому восстановлению. Плотность заклинаний была запредельной, лишь аэродинамическая труба в виде этого узкого переулка между двумя высокими и прочными зданиями спасла всех остальных на прилегающих улицах, кто проходил мимо. Рикошеты снижали силу каждого последующего удара-срабатывания заклятия, а масса домов была достаточной, чтобы поглощать какую-то часть энергии совершенно безвредно для себя и перенаправлять её в землю. — Мы все должны были быть мертвы… — всхлипывает Морис, обнимая меня. — Нас с Нельг должен был разорвать краборукий махута. Лалуту должны были убить клиенты или она бы покончила с собой очень скоро. Уиррен обязательно умерла бы под завалами, а Саа убили бы наёмники. Майлу давным-давно растерзали бы бандиты, поймав в погоне. И Ансельм… — А про Наалу и Хутарга что скажешь? И про остальных? Он замолкает, и лишь чуть глухо ноет. — Обещаю, с вами всё будет хорошо, — вынужден сказать я. — Но разве мы не должны быть мертвы? Выменяли у судьбы, а она… — Это не так работает, и не стоит тебе переживать об этом. Вместе с Юкосе, Майлой и Лоуренсом вы с Нельг скоро уедете в Ар-Асеже. Здесь оставаться больше нет нужды, и воевать больше не нужно. — Как так? Его слёзы мгновенно высыхают. Он резко поднимает голову, чтобы ошеломлённо посмотреть мне в глаза. — Уходить? — Морис, ты ведь сам только что говорил. Тебя убьют на войне. Если ты пойдёшь — тебя убьют. — Но так нельзя! — Льзя. Лучше скажи мне, за что ты воюешь? За что ты собрался сейчас воевать? За компанию — разве это ответ? — Остальные за деньги воюют. Профессия такая. — Да. А ты? Конечно, не сформулирует он сейчас. Никто не сможет сделать это мгновенно, только если специально не готовился. — Скажи мне причину, — спокойно повторяю я. — Мне всё равно, какая, пусть даже это бравое желание повеселиться или любовь к убийству. Главное, чтобы она была настоящей. Он закрывает глаза в согласии. — А что будем делать с цитрой? — Попробуем… — он шмыгает носом. — Починить. — Ладно. Завтра же найдём Тахиру. *** Жиззи смотрит на меня, я смотрю на Танкреда, Танкред (с испытующим прищуром) — на Жиззи. Солнце уже почти село. Шатёр, сильно (и я бы сказал, чудом) нагретый за день, открыт с двух сторон, и ветер с остатками тепла гуляет по низу, шевеля кисточки подушек. Чуть раскачиваются под потолком несколько подвесных магических фонарей. — Ну? — громогласно не выдерживает Танкред, уперши пудовые кулаки в колени. Я его понимаю. Я тоже ждал целый день. Нервничал целый день. — Посредственность… — поморщившись, скучающе тянет Жиззи. Так, словно даже на отвращение к испытуемым сайникам ему сил тратить жалко. — Сопляки и соплежуи. Чуть стресс небольшой или что необычное — и они уже сразу балласт. Никакой выносливости. Хороши чувырл по селам пугать. — А вместе с координатором их проверить не желаешь? — номаскус коротко стреляет в меня глазами, и тут же возвращает их обратно на своего сая. — Не-а. — Что ж, — со вздохом подытоживаю я, едва не хлопнув в ладоши. — Так и запишем. Мало опыта, ещё недостаточно обучены, к реальному бою не пригодны… Оба собеседника поворачивают на меня головы. — А чегой-т он такой радостный, карро? — вопрошает Жиззи, недовольно прищурясь. — Потому что он и не хотел их совать в пекло, дубинушка, — участливо и одновременно досадливо сообщает ему Танкред. — Бля. — Ну, я пошел, — встаю с подушечек, оправляю края оранжевой туники. — Стоять! — вскрикивает Жиззи как потерпевший, выставив вперёд руку, чтобы усадить меня обратно. — Я не все сказал! Танкред с усталым вздохом подпирает лоб ладонью. Думаю, он привык. *** Мы с Жиззи выходим из шатра. Стемнело, пологи задёрнули и зажгли огни снаружи, а Танкреда адъютанты уже успели выдернуть по какому-то новому поводу. Теперь Жиззи при параде, не то, что в начале дня. Выступающие гребни чешуи над глазницами натёрты пигментом с мелкими, сильно блестящими частицами, которые лайварихи называют шиммером. Цвет — зелёный с индиго, ползёт и теряется где-то на затылке, словно широкое птичье перо. На золотистой чешуе такие цвета смотрятся хорошо, учитывая, что кое-где он и золотистым шиммером себя щедро покрыл. В сочетании с бесконечными тонкими браслетами из металла на запястьях и кольцами в самых неожиданных местах лица — образ выходит сногсшибательный. Использовать непригодные для нанизывания магии, абстрактные украшения — верх самонадеянности и привилегированного положения. С его статусом это прямая демонстрация силы. Лучший сайника Танкреда и определённо тот, кто верен сюзерену и никогда не перенаймётся к кому-нибудь другому. И Танкред это отлично знает. Слишком давние знакомые, чтобы что-то менять. Естественно, с карро его никогда не связывали любовные отношения, и я имею ясное представление, почему. По сути Жиззи не ненавидит меня лично, и он никогда не говорил мне типичных оскорблений. Он сам спал, с кем хотел и сколько хотел, и не испытывал по этому поводу никаких беспокойств. Он знал, что я такой же. Мы вряд ли и парой слов перемолвились за всё время, но эта общность чувствовалась и без слов. Мы тут как будто в одной лодке, и точно знаем, что друг с другом никогда спать не будем. Наверное, на посторонних мы, стоящие рядом, производим неизгладимое впечатление. У меня — грубая монашеская роба, поверх чёрный плащ со знаками Наксатры. Махутова рубашка спрятана под робой, а белую маску я не взял. В общем, более унылого наряда, чем мой, трудно придумать. И рядом — это сияющее высочество с покрашенными в дитхизинскую лазурь когтями. — Куришь? — предлагает кайлихири, глядя на зеленеющее небо над палатками и другими шатрами армейской ставки. Фиолетовые, резкие облака походят на ножи, разрезающие стратосферу. — Ты же знаешь, что нет. Монахи наркоту предпочитают есть. — Глупости какие… — он роется в карманах юбы поверх расшитой туники, протягивает жвачку из дроблёной хелиззечки. Закуривает свою самокрутку и затягивается. Я разжёвываю травяной комочек, приклеиваю его к нёбу. Там он и остаётся. — Резерв глубокого левого фланга, сайская ставка — не слишком ли круто? — сомневаюсь я. Он с кислой мордой обращается на меня. Вынужденно отвечает, выдохнув дым в сторону уголком рта: — Не. Их не убьют. Особенно, если ты не налажаешь. Поддержки вам дали достаточно. — Вы уже разрабатывали заклинания против юдегов? Они есть на вооружении сейчас? — Зачем? — удивляется сайника. — Сам говорил, маловероятно, что Гретсен станет хоть как-то помогать Четырёхглаву и посылать своих немногочисленных солдат на смертоубийство. И далеко от Муйпайни ему топать. — Верно. Но он может прийти из любопытства. Посмотреть на нас. Жиззи колеблется несколько секунд, а затем вспоминает, из каких источников я могу знать такие особенности психики врага. — Ясно, — натурально дёргает бровями Жиззи от неприятной информации, вздыхает и тушит табачную трубочку коротким уколом шайе из указательного пальца. — Учту. Ты теперь заместо Шохонг, так что… — …поставьте меня в чистое поле, и по мою душу припрутся самые жуткие удуг-улы Вахравы, — заканчиваю за него. — Ну, не такой уж наш карро и жуткий, — выдаёт он сухой смешок. Хелиззечка начинает действовать, хороший сбор. Мне хватит. Я сплёвываю её в траву.