Ведь нет защитников тебе

*** - Всё началось не так, как нам хотелось в мечтах, - объявляет Танкред. Мрачным он не выглядит. По крайней мере, не показывает своего реального состояния, чтобы не вызвать приступа уныния у прочих. Во всей его мощной фигуре ощущается воинственная уверенность, замешанная на раздражении. - Внезапным скрытным манёвром мы надеялись перевесить чашу весов в нашу пользу, но на чём-то прокололись. Наши представления о текущей связи, слаженности войск и логистика оказались слишком далеки от реальности. Никаких больше неожиданных атак. Виновных будем искать позже. Если они выживут! – на этом месте он позволяет себя осклабиться. - Всего, чего мы добились – это привели войска максимально быстро и близко к стянутым сюда же войскам Четырёхглава, и ни один отряд, шедший обходными путями, не напоролся на их разъезды. Значит, как это ни неутешительно, придётся мериться силами в лобовом столкновении. Он бросает взгляд на карту, развёрнутую на полу шатра. Магическая карта местности, очень подробная, с рельефом и текущим расположением всех отрядов, своих и противника. На её обслуживании стоят целых девять магических лучевых проекторов. Танкред продолжает, сверля взглядом разноцветные точки городов: - Если мы отгоним противника от пограничного городка Большой Камфеди обратно на их территории, обратим в бегство, возьмём в плен часть войска, а лучше сайскую ставку – то это можно считать победой. Начнём готовить договор об окончательном, а не сезонном перемирии, чтобы закрепится на собственной же границе. Заходить на их территорию я не намерен. Это затянет войну ещё на несколько лет, стольких денег и ресурсов у нашего нома и лично у меня просто нет. Я впервые на таком мероприятии. И, пожалуй, я тут самого низкого ранга, единственный центурион. На совет не пустили даже слуг, которые принесли бы напитки или ещё чего, а от охраны вокруг всё было огорожено заглушающими заклинаниями. Лишних ушей быть не должно, когда говорятся такие важные вещи. Кто-то из присутствующих стоит, кто-то сидит на подушках, разложенных по периметру карты. Собрались командиры сайских ставок, командиры больших центральных турм, легаты, часть «ножа» Танкреда Совещателя, он сам собственной персоной и Эйли Половина, дуумвир Северного нома со своими легатами и воинами. Где сейчас находится Аара Безымянная и где стоят её войска, мне не сообщали. Вероятно, вся остальная обнажившаяся часть границы лежит на ней, на рараитах и присланных наёмниках из Западного нома. Если мы не закончим здесь быстро, то противник решит собрать часть сил в кулак, проскользнёт в обход и попробует ударить по незащищённым городам Восточного нома за нашей спиной. Даже если наша усиленная пернатыми монахами разведка и доложит в срок, добраться и помочь мы уже не успеем. Средний размер провинциальных легионов (даже если закрыть глаза на качество и типы их декурий) редко превышает пятьсот кахири. А вот легионы дуумвиров могут достигать полутора тысяч кахири, причём качество и опытность составляющих декурий невероятно выше. Дуумвирские сайские ставки достигают сотни объединённых между собою магов; подразделения связевого пункта иногда доходят до двадцати керамических дек, к которым прилагается соответствующее число сотрудников, их обслуживающих. Военные чины обсуждают лучшую тактику нападения, лучшее расположение манипул на местности; как и когда выдвинуться на позиции; сколько, кого и где оставить в резерве. Пока они перебирают различные методы, переставляют отметки по карте, я наблюдаю и не вмешиваюсь. Ни мной, ни моим мнением никто не интересуется. Жиззиэль первое время следит за мной краем глаза, а потом перестаёт. Может, по мне и не скажешь, но я внимательно слушаю, что они судят да рядят целых три часа подряд. Я вижу, как кто-то в уголке уже клюёт носом, и мне бы очень хотелось так же, после выматывающего путешествия-то. И страшно хочется есть. Мне приходится использовать тактики менталистов, чтобы быть в ясном сознании. Напрягает. Я уж думал, это никогда не закончится, но легаты и дуумвиры всё-таки умудряются остановиться на одном общем плане и схеме расположения войск. Слава Аохиджи, место нашей ставки не поменялось. Шатёр начинает быстро пустеть, и я облегчённо вздыхаю. Уходит Эйли Половина со своей свитой, и собираюсь было отчалить и я. С моей точки зрения, крайне мала вероятность, что Танкреду понадобиться сейчас моя помощь в чём-либо. Но когда я встаю с подушки, его взгляд тут же пригвождает меня обратно. Я снова вздыхаю и недовольно жду, когда останемся только мы с карро. Он складывает руки на груди, усаживаясь верхом на сундук. Голографическую карту пока не отключает, и она плещется между нами, будто разноцветное море на рассвете. - Что скажешь? – бросает номаскус. - Ты ни разу не возразил и ничего не предложил за всё время. Неужели нет идей? - Все мои рекомендации ты слышал заранее, - устало отвечаю я. Возникает непреодолимое желание вытащить когти на руках и, наконец, почистить их. – Необходимо обучение манипул антиюдежьему построению и выдача соответствующих комплектов заклинаний. Поясню, - поднимаю руку, прерывая его возражения. - При проходе по лесу мы учуяли нечто похожее на очень слабые юдежьи передвижения. Конечно, мы могли ошибиться, но обычно если кажется – это значит не кажется. Танкред приподнимает бровь, удивляясь и принимая это к сведению с максимальной мрачностью. - У меня нет претензий к плану, - заканчиваю я. - Думаю, это максимум, что мы можем сделать в подобной ситуации. А новости о беспорядках в столичных городах ты, думаю, и так знаешь. Тут я уверен - сёстры Гисэки с этим рубежом обороны справятся. - Что, в плане даже ошибок нет? – подначивает он с грустной усмешкой. Я никогда не упускаю возможность покритиковать, но на этот раз переменных слишком много. - Любой план становится ошибочным или победным в зависимости от обстоятельств, и ты тоже это знаешь, карро. Мы в плохой ситуации. Одно пшённое зерно на чашу весов противника – и он нас раскатает. И самому Четырёхглаву это прекрасно известно. Вот почему я думаю об юдегах. Как ни крути, сейчас это их союзники, и притом очень сильные, против них у нас мало что есть. На месте Четырёхглава я бы изо всех сил просил их отряд выступить в финальном осеннем сражении. Самое страшное то, что времени на передислокацию у синих людей было предостаточно. Вполне реально дойти из Муйпайни до этих мест за Сборынь и Сухолист. Можешь считать меня параноиком, но свою манипулу я ознакомил с принципами ведения антиюдежьего боя. И им было чертовски трудно, между прочим. - Хорошо, - кивает Танкред, задумчиво пожевав губами. Он подходит к управляющей деке и отключает голографическую карту. - Тогда расскажу вот тебе что: день назад сюда прибыли трое коумитов. Причём один из них твой старый знакомый, тот самый, с неправильной татуировкой. Они собираются следить за местностью. Говорят, что чувствуют грядущие изменения поля Вахравы, что здесь может возникнуть разрыв, особенно при сильной работе сайских артиллерий. Ту же информацию они озвучили Четырёхглаву. - Изменения поля Вахравы? – переспрашиваю озадаченно, хотя знаю, что вовсе не ослышался. - Но магия кахири не влияет на образования Горнов и ширину разрывов. - Возможно, у тебя неточные или уже устаревшие сведения. Я склонен верить словам коумитов. - Я тоже. И ты предполагаешь, что у Четырёхглава новая необычная разновидность магии, более сильно резонирующая с внутренней оболочкой Вахравы? - Маловероятно, - сумрачно фыркает он, выбирая подушку побольше и с удовлетворением разваливаясь на ней. - Шпионы ни о чём такое не докладывают. - Тогда вариантов остаётся немного: простое совпадение мест или всё же долбанная магия Гретсена Межмира. Ты ведь не оснастил манипулы и не провёл обучение? - Не было времени, а переоснащение очень дорогое. К тому же, это очень непопулярное решение, заранее заклеймённое многими легатами как паникёрское. Я даже не стал предлагать это всерьёз. - Ясно. - К тому же их сопротивление не единственная причина. У нас нет учителей, кроме тебя. В твою светлую голову это не приходило? Опальную легатшу я не считаю, как там её новое имя… - Великий Аохиджи, я просто могу разослать подробные инструкции для обучения! – не выдерживаю я, но эмоциональные силы покидают меня весьма быстро. - В любом случае, как мы выяснили, участие юдегов крайне маловероятно. Они должны избегать вмешательства в общие дела нома до последнего, чтобы сконцентрировать и скопить собственные силы. Им нет нужды рисковать сейчас, на исходе кампании, ещё и настолько далеко от Карзо-Тара. У них большие проблемы с перевозками активных бойцов, учитывая, что они пытаются делать это максимально скрытно. Берегут свои тайны от внешних врагов, от всех кахири. - Согласен. Танкред задумчиво и порядком напряжённо смотрит на меня несколько секунд, словно хочет ещё что-то добавить, но в итоге просто машет на меня рукой. - Ладно, иди, Бала Ахадга… Поговорим после сражения. *** На выходе из шатра меня дожидается Наала Рифа. - А что, теперь одному бродить опасно? – интересуюсь я, задирая на неё голову. Хоть мне и удалось за эти годы немного вырасти вверх, с Наалой невозможно состязаться на этом поле. - Нет, это им опасно, что ты будешь тут один бродить. Уставший, злой и в плохом настроении. Поцапаешься с кем не надо. - Ага, так это ещё и я виноват! Стремительно садится солнце и не менее стремительно холодает. Наступающая ночь молодого Дождея, конечно же, приносит морось, постепенно усиливающуюся до крупных, ледяных капель. Под ногами шуршит ещё не слежавшаяся, яркая сухая листва, изо рта вырывается пар. Хорошо, что разрешено жечь костры. Над нашими кострами силами сайник поставлены преломители света и развеиватели дыма. Огонь можно увидеть лишь с воздуха, а воздух над нашим лагерем контролируется собственными разведчиками-пернатыми. Конечно, никто не одобряет такое частое и плотное использование сложной магии для обычных бытовых нужд. Но, увы, жизнь меня приучила к другому: кроме магии в собственных телах и умения, у нас обычно не было ничего иного. Нет пакли для стен, есть лишь магия, чтобы эти дыры заткнуть. Нет плаща от ливня, есть лишь магический купол. Всё, как у настоящих кочевников. Хорошая возможность проверить, насколько правильно укреплён наш лагерь. Колья против вражеской кавалерии вкопаны под нужным углом и правильными полумесяцами. Постовые замечают издалека, периметры исправно выполняют распознавание – достаточно качественно сделанные и на нужном расстоянии. Замечаю пару ловушек. Всё сделано, как я просил. Что довольно странно, обычно все стараются халтурить и делать по-своему. Среди тьмы деревьев и кустов, только начавших облетать и потому всё ещё густых, пару раз резво мелькает силуэт в белом плаще. Кажется, с красным квадратом посредине. Медики? Среди большого скопления кахири сенсоры наружу я не выпрастываю. - Хм… - глубокомысленно отзывается Наала. – Какие знакомые кйонды. В общем, я морально готов к тому, что из-за кустов около палаток на меня с воплями выпрыгнут двое гиен. Они совершенно не думают о том, что после такого в глазах своих бойцов я буду выглядеть совсем уж несолидно. - Дей, смотри, мы записались лоа в медицинский отряд! – кричит Морис, воздевая руки вверх. Белые плащи с чужого плеча, с потрёпанными нашивками санитаров, надеты поверх чёрных наксатровских накидок и оранжевых роб аохиджитов. - Да он, наверное, в курсе, - предполагает Нельг, обламывая его радость. - Ага, конечно, в курсе я! – в лёгкой панике только и приходит мне в голову ответить. Я не проверяю, кто что делает и чем занят, куда направился, если только мне не приходят автоматические уведомления и геолокация по желанию спутника. Впрочем, Нельг убеждается сразу, что моё удивление неподдельное. К тому же, её в бок пихает Морис: - Мы же договорились держать в секрете, какое, чёрт, «в курсе»… Я отыскиваю местечки у ближайшего костра, где можно спокойно разместиться, только сейчас понимая, насколько промёрз под этим ветром. Там сидят таши из «Марвасника» и «Пустуха», на костре котелки с мясом и со сладким темилковым отваром. И с моими двумя балагурами все явно успели познакомиться, судя по повеселевшим рожам. За минуту передышки и молчания я успеваю справиться с бурей эмоций, которую в такие моменты лучше держать при себе. Я отговаривал, а они всё равно здесь, в самом пекле. Их могут убить, и я ничего не смогу с этим поделать. Разве они сами приняли такое решение? Они просто копируют за мной, и это ужасно. Я – скорее пример того, как поступать не нужно. – Но всё же лоа-сай-ташами, наверное, взяли? – нейтрально спрашиваю я, протягивая руки к огню. - Удуг-улы и падальщики любят атаковать хирургические палатки прямо во время боя, и на грохот им наплевать, когда так кровью пахнет. - Мы не боимся удуг-улов. И раненых тоже, - отвечает Морис, присаживаясь рядом. – Работу артиллерии тоже видели-слышали. За спиной под накидкой у него болтается накрепко притартанная старая трегорина. - Только не говорите, что Юкосе тоже увязался за вами. Лучше уж сразу получить все плохие новости разом. - Нет, он в городе, - качает головой Морис. - И вряд ли Майла смогла уговорить его поучаствовать в кровавых городских разборках. Так что, думаю, тоже максимум первую помощь оказывает. - А как у вас с экипировкой? Заклинаний хватит? Можно попросить Саа и Уиррен сделать несколько мощных бусин. - Да ну, как так можно! – возмущается он. - Их силы вскоре понадобятся для более важных дел. А мы будем в тылу. - С чего ты это взял? – хмыкаю я. – В каком тылу? Вы таскать раненых с поля боя будете, под свист заклинаний и стрел. И тыл... знаете, иногда одно название. - В принципе, мы к этому готовы, - вмешивается Нельг. – Мы наплели много заклинаний с аккумуляторами, у нас целиком заполнены патронташи и много браслетов на руках. - Вот-вот, - Морис закатывает рукава и суёт мне под нос свои мохнатые запястья с нанизанными на них нитками бус. Местами очень кривых бус. - Жопы себе не подпалите. Мой веский совет вряд ли удостаивается должного внимания. - Кстати, здесь рядом бродит кое-кто знакомый, - добавляет Морис. – Тебя искал. Скоро, наверное, учует, и придёт. - Ну, подождём. Выпьем пока горяченького. Что там в котле за отрава, дайте мне тоже… - Ей, костоправ, ты на инструменте играешь? – вдруг говорит Морису сай-таш из «Пастуха». – Поел нашего мясца, так сыграй, развлеки. - Вы, смотрю, тут в деревьях зачем-то прячетесь, так что голосить не буду, - ехидно отзывается тот. - Это он верно подметил, - ухмыляюсь я, и пыла поубавляется. Зарядивший к вечеру дождь принимается шуршать в листьях, колотить по магическим тентам, натянутым над кострами. Остаётся надеяться, что никто не поленился зачаровать от влаги свои палатки и рюкзаки. По крайней мере, мой спальник точно будет сухой. И, несмотря на наконец наступившую сытость и тепло, меня не оставляет тревога. В дождь любят приходить юдеги. Сегодня я буду спать по технике менталистов, частями, распластав свои щупы по всей роще из конца в конец. И неважно, если об них кто-то споткнётся. Впрочем, чтобы обнаружить присутствие гостя, которого пропустили часовые, не нужно напрягаться. По внезапно вскочившим на ноги ташам, спешно складывающими ладони в ритуальных жестах, можно понять всё и сразу ещё до того, как круг света очерчивает фигуру в тёмно-фиолетовых одеждах. Многие наверняка знают монаха, чей знак Коума нанесён не с той стороны тела. Гриниас Лорнхольд. Ни один мускул не шевелится на его лице, ни на моргание века не меняется застывшее выражение глаз, когда его взгляд останавливается на мне. Он быстро шагает вперёд, проходя мимо костра. Встав напротив, он опускает руку мне на макушку и принимается с непроницаемым выражением активно трепать мои волосы, пригибая уши. Я моргаю на него слегка озадаченно, а таши от изумления вообще забывают дышать. Однако законы и обеты коумитов непостижимы. Вдруг это такой загадочный ритуал, думаю они. Мне, впрочем, его поступки немного, но постижимы. Гриниас и не собирается скрывать от меня, насколько сильно он улыбается, насколько наслаждается прикосновением - внутри, на той тёмной стороне своей души, скрытой от всех, кроме Горнов и меня. Наконец, с чувством глубокого удовлетворения он прекращает трепать мою причёску и молча усаживается рядом. - Я тоже рад тебя видеть, Гриниас. Уж от его внимания ни один юдег, ни один Гретсен этой ночью не проскочит. И не пройдёт живым мимо его пляски. *** Третьего числа месяца Дождей в семь утра с рассветом пропели трубы. Звуки барабанов и духовых одновременно сигналили о готовности к бою и об обнаружении противника на нейтральной полосе. Через несколько минут вся центурия уже на ногах и в полном обмундировании, а всадники выводят тарок и паланкины за пределы рощи. Никто не спал раздетым и без патронташей на себе. Почти сразу оживает связь по манипуле и по всему войску в целом, посылая сигналы на передатчики. Связист уже сидит за консолью, и на неё начинают сыпаться общие сводки и первые приказы. Отдельные слова долетают до сознания, пока я вскакиваю в седло Яни. Талслу закрепляют шлем-маску на голове, распрямляют бусы заклинаний и подвешивают под их сень передатчик манипулы. «Враг…» «наступление…» «стычка по центру…» «…колонна Люцерна, артиллерийский огонь по готовности, вектор 206». «…огонь по позиции 226, ставка Анна, лобовой купол». - Связь, настройте фильтр! – гаркаю я в передатчик, умом понимая, что именно этим сай наверняка и занят сейчас. Земля под ногами вздрагивает, будто живая плоть. Яни ведёт от испуга, она припадает, но выравнивается. От дальнего взрыва вздрагивают даже кроны деревьев. С них сыпятся крупные капли вчерашнего дождя и жёлто-фиолетовые крапчатые листья. «Манипула «Копьё», держать позицию резерва». Наконец-то наши позывные, общие. Моей охранной центурии, входящей в состав «Копья», присвоено классическое «Наксатра», чтобы не путаться, но я путаюсь; а приставленной турме – «Когач». Наша ставка для узлов командования – ставка Хищник. Всего десять саев поддержки, включая Брасику и Мускари, один связист и две сайники. В небо взлетает Кэнги, влево и вперёд под прикрытием леса разбегаются разведчики. - Соблюдать маскировку, - сразу, без стеснения вступаю я. - Наксатра, позиция вдоль южной кромки, ставка – по западной кромке, вплотную к пехоте, на открытое пространство не выходить. Когач с севера, поддерживать визуальный контакт со ставкой. - Подтверждено, - отвечает турмалион Чара. – На открытом пространстве, не в поле зрения противника. - Подтверждено, - отвечает Икабья. Это не его юрисдикция, командовать ташами, так что ему всё равно. Он раздаётся собственные приказы. И все замирают, затихают, наблюдая через планирующие листья за вспышками на небе, за огненными, дымящимися следами, расчерчивающими горизонт медленными дугами. Слушая многократное эхо хлопков магических куполов, в которые врезаются снаряды, слушая гудящий воздух и гулкую дрожь земли под ногами. Следя издалека за частично видимыми с холма передвижениями легионов и отрядов, за крохотными фигурками, за брызгами кровавого солнца на лезвиях мечей и остриях стрел. Впереди – лысина пологого холма, лишь вдалеке оканчивающаяся очередным языком рощи. Слева – сплошной лес. Справа – война. Если бой развивается медленно, то ты можешь устать от одного только ожидания. Адреналин рано или поздно выгорает в крови. Мы на крайнем левом фланге, далеко в стороне даже от резервных манипул. Именно задние резервные манипулы зажмут врага в клещи, если он обогнёт по флангу манипулы первой и второй полосы и попробует ударить их в тыл. Самый распространённый приём боя. Наши войска так же попробуют обогнуть вражеские фланги. Страшно? Не знаю. Но я воевал против морригана и махуты. Опаснее ли их кахири? Очень скоро слух, раздражённый бесконечной канонадой, начинает подводить. И эти звуки и толчки, передающиеся по пластам земли… Они напоминают мне то, что лучше не вспоминать в такие моменты. Битву всех кахири против гигантского зверя-левиафана, в день и в год прихода Вахравы. Вспоминаю и как тот, кто остался. И как тот, кто погиб. Я помню тот зловещий мёртвый звук, пронизывающий гул, электрическую вибрацию от исполинской магической пушки. Самое лучшее оружие кахири – это они сами… Они опаснее морриганов, которых посадили на цепь. Мне очень трудно поверить в тот барельеф, в постулат о том, что именно воля Вахравы мешает людям завалиться сюда со своими атомными бомбами, с лазерами и боевыми беспилотниками, с пороховым разрывным оружием. Очень трудно поверить, не хочется верить, но у меня нет никаких доказательство обратного. Какой же силы должен был быть источник, чтобы провернуть то чудо и поддерживать его на протяжении тысячелетий? Может, глаза Вахравы сейчас так пусты и инертны именно потому, что выработали свой энергетический ресурс, пока были одним целым? Что, если они продолжают поддерживать исполнение того чуда, и оттого находятся в другой фазе, в другом состоянии материи? Архей? Да, я помню имя. Источник эпохи Архей, чудо инженерной мысли, идеальный инструмент непрямого терраформирования. Так ведь? Это единственный источник энергии, ничего другое не смогло бы так воздействовать на реальность. Им воспользовалось Вахрава, чтобы обезопасить себя. Время тянется. Бой и дым то затихают, то снова разгораются и поднимаются до небес. Часа через три я ощущаю, как Нельг и Морис запрашивают у меня дополнительную энергию для преобразования в шайе. Значит, в большом объёме начали поступать раненые? Или подошли удуг-улы-падальщики? И то, и другое? Пока я могу удовлетворить их запрос, но это ненадолго. Битва ползёт и разрастается. Нужно быть готовым. Дуумвирские ставки столкнулись лбами, будто два огромных промышленных молота, колотят друг по другу залпами. Над центром сражения кипит поток магии – изорванной или целой, словно там разбушевалось энергетическое, насыщенное излучениями всех типов, море. И его валы вскидываются, бьются и опадают сильнее любого морского шторма зимой. Наш собственный периметр вибрирует, будто от шагов исполина, бегущего навстречу. - Началоссь, - говорит в передатчике Кэнги, вместе с другими наблюдателями кружащий над полем на недостижимой для заклинаний высоте. - Кажется, турррмы противника пытаюссся обойти левый фланг. За ними идёт тяжёлая пехота. «Манипула «Копьё», приготовиться. Ставка Хищник, приготовиться к огню по команде», - рапортует связист. «Нельг, Морис, доплетайте последние аккумуляторные с запасом или забивайте все свои заготовки, через десять минут я отключусь», - отправляю по льену. В ответ чувствую мощный отток, и проходящая через меня энергия неприятно ускоряется. Что, если это всё-таки Архей обеспечивает нас энергией? Что ещё это может быть, даже если глаза Вахравы ощущаются неподвижными и инертными? Разве я смогу различить, где истина, если вижу лишь голые последствия, а не источник всего? Даже если я задам прямой вопрос Гайвару и Лейелли, их посланники вряд ли смогут ответить мне внятно. - Турррмы врага обошли фланг, атакуют наш второй ряд войссск с тыла... Большие потери. В бой вступают наши тыловые ррезервные манипулы… Пробуют зажать с двух сссторон. Холодное дыхание небес проходится по верхушкам дальних деревьев, словно кто-то погладил по кончикам перьев хребет тарки. Последствия смены давления от действия энергоёмких заклинаний? Тогда почему такого не было раньше? Кроны колыхнулись и замерли. - Кэнги, посмотри, что происходит с нашего левого фланга, - незамедлительно командую я. - Хоррошо. Через несколько десятков напряжённых секунд он снова выходит на связь: - Никакого движеньисса по базовым линзам. - Неужели совсем ничего, пусто? - Ничего не видно, даже лесс и трава неподвижны. - Тепло? - Отррисательно. - Кэнги, где виден ветер? - Не знаю… Шерсть на хребте сама собой встаёт дыбом, кровь бросается в лицо. - Линзы ноосферы, быстро! Я слышу, как он меняет их, перебирая клювом трос со стеклянными маркерами-бусинами. - Десять абберрраций в трёх столбах... – наконец, изменившимся тоном прокаркивает он. - Они идут к вам, но медленно, будто пешшшком. Великий Аохиджи, Великие Восемь и двое Зимних богов… Я резко, отчётливо понимаю, что происходит. Четырёхглав огибает наш левый фланг, пытается продавить оборону манипул второго и первого ряда, но угроза окружения слишком сильна, он увязает. И тут появляются эти юдеги с самого что ни на есть слева. Они явно идут на помощь манипулам... Синие люди в два счёта сломают оборону любых наших отрядов и ставок из тылового ряда. В этот разлом войдут воины Четырёхглава, и с большой долей вероятности этот прорыв принесёт им победу. А сами юдеги испарятся, исчезнут. Без поддержки Гретсена у них никогда не хватило бы смелости и изобретательности для всех своих эскапад и завоеваний, даже если бы проклятие Вахравы рухнуло само. Что этот нечеловек сделал с ними? Чем смог вдохновить, как смог обучить такой разрушительной технике боя за ничтожный срок в пару месяцев? Раньше под ними ноосфера не приминалась. Я стискиваю пуговицу передатчика так, что едва не ломаю его, и диктую послание: - Центральная ставка, угроза: юдеги в направлении два восемь пять, десять особей, предводитель не подтверждён, но вероятен. Идут на «Копьё». Мы пока не обнаружены. И переключаюсь на локальное: - Келфери, всем разведчикам вернуться к ставке. Тем, кто на линии юдегов, остановить движение, спрятаться и лучше даже не дышать. Гретсен, видимо, до сих пор не знает, что его синих людей видно на фильтрах искажений ноосферы, или не знает, как это устранить. Видно ли его самого через них? Каким способом можно обнаружить его самого? - Разрыв ирреальности, - внезапно чётко раздаётся рядом. Я оборачиваюсь. Гриниас стоит по левому плечу, ловко просочившись между талслу, и я понимаю, почему ему это удалось. Он смотрит прямо на меня, и от виска его поднимается вверх фиолетовое полупрозрачное пламя. - Гретсен Межмир виден на фильтре разрывов ирреальности, как и ты, - медленно произносит он. – Что это за существо? - Без понятия, - торопливо отвечаю я. - Не вмешивайся сейчас, это не поможет, переходи в нормальное состояние, - я говорю, а мой мозг параллельно обдумывает возможные варианты развития событий. - Он убьёт тебя или покалечит только ради того, чтобы со смехом полюбоваться, как ты будешь мучиться с печатью на своём упорядоченном, сложном, уникальном вёндхо. Я вряд ли смогу тебя вылечить. - А разве ты не уникальный? – возражает он. – Разве ему не будет интересно сломать тебя? - У него не получится. «Почему не получится?» - страдальчески застывает в его вишнёвых глазах. - Переходи в нормальное, прошу. Он тебя заметит. Старые тактики нихрена не сработают. Они никого не смогут защитить, когда юдегов столько и все они – на нас… Моя центурия поляжет, моя ставка погибнет, а за ними рухнет оборона всего войска Тройственного Союза. Может, «ножи» Танкреда и Эйли успеют что-то предпринять и спасти войско, вывести в ничью, но мы-то уже будем мертвы. Прятаться и пропустить его мимо? А он пройдёт этим пресловутым мимо? - Что ты собираешься делать? – после секундной паузы спрашивает упрямый коумит. Он желает сразиться с этими машинами смерти лично, чтобы защитить нас, а конкретно – меня. И только сейчас я с абсолютной уверенностью осознаю: он проиграет. - Посмотри на меня. Внимательно, - крепко ладонями стискиваю пылающую фиолетовым голову и смотрю прямо в глаза. – Я проведу его, как ребёнка. Наш разговор прекрасно слышат все мои декурии. Отпускаю. Он всё ещё колеблется. Я добавляю жестами: «Если успокоишься и дашь мне делать мою работу, то после я тебя поцелую». Сначала он вспыхивает от смущения, но потом по его вёндхо действительно прокатываются начальные алгоритмы «успокоения». Планета поворачивается с одной стороны на другую. Времени мало. - Связист, немедленно отдели центурию «Наксатра» от «Копья». Вычеркни её из реестра основного войска, а моё имя - из всех позывных армии. Мы атакуем юдегов отдельно. Кэнги, как далеко они? - Два сстолба… Каких богов надо благодарить, что они не ускоряются, хотя пора бы? Сердце бьётся слишком быстро, подготавливая тело к самому худшему. Но если сейчас все подряд начнут бодаться с моими приказами, у меня ничего не получится. Я не успею. - Сделано, центурион, - выговаривает связист. Он удивления я едва не теряюсь, но лишь на долю мгновения. Разворачиваюсь на свои декурии, рассыпанные между деревьями, и окидываю взглядом их обескураженные и порядком напуганные новостью об юдегах лица. Лишь лицо Лалуты ухмыляется и горит с присущим ей безумием и верой в то, что я способен разобраться, с чем угодно. - Теперь Гретсен Межмир столкнётся тут не с армией Тройственного союза, а с простой центурией Наксатра! – гаркаю я так, что у самого закладывает уши. - По правилам, как самый старший по чину я вызову его на поединок. Это его собственные правила, которые он не нарушает! Что, товарищи декурионы, у кого кишка не тонка встать за моей спиной антиюдежьим построение? А, сукины дети? Драться намерен я один! Я жду чего угодно, но не визга из передатчика на маске-шлеме. - Что? Так нельзя! Я должна пойти с тобой! Это Уиррен. Чувствую укол стыда: она отобрала плашку у самого связиста. Её слышат декурионы и таши, что стоят близко. И, конечно, вся ставка, как прежде слышали меня. - Или Саа должен! С тобой никого из наших магов, ни Лоуренса, ни Майлы… Ни Мориса и Нельг! Если бы ты взял их с собой… Ты должен был взять их с собой! Наверное, должен был. Разве кто-то из незнакомцев захочет выступить против юдегов? Если Гретсен не поведётся, то обрушит мощь всех своих воинов на единственную центурию… И она не выстоит. Кто тут готов умирать? Так же внезапно, как передо мной оказался Гриниас, из кустов возникает старый сай-таш Горензия. «Почему именно ты? Что тебе нужно?» – тоскливо думаю я, отсчитывая секунды в своей голове. Он ухмыляется и тянет за бисерную нить на моём шлеме, к которой подвешен передатчик. И громко, ехидно заявляет в него: - Вы что же, хади, совсем забыли? Вот же его маги, мы, целых четыре декурии! Неужели думаете, что только сайники на что-то способны, а обычные так, для виду? Он отпускает пуговицу передатчика, с хитрым прищуром глядя мне в глаза. А потом резко разворачивается, оглушительно присвистывает и выдаёт: - Вы что, оглохли, дармоеды? Слышали, что скомандовал центурион? Антиюдежье построение на поле перед рощей! Вперёд! Трое моих спутников вышли бы сами, несмотря ни на что и, наверное, никто не смог бы удержать Саа и Уиррен в ставке, и всё бы рассыпалось, но теперь… Почему мрачно, серьёзно переглянулись декурионы и сдвинулись с места? Каким образом вы приняли это решение? Что вы взвесили и на каких весах? Горензия, почему они послушали тебя, словно именно ты тут командуешь? - Турмалион, спешьте пару своих отрядов, сайская ставка остаётся за вами, - отдаю я последний приказ и отключаю звук передатчика. Я не был готов, если быть предельно честным. Я копался слишком долго, отговаривая одних, уговаривая других… Я не придумал, не предупредил всех заранее. Эта фора по времени – чистое везение, и больше такого никогда не повторится. Я указываю место, где нужно встать, чтобы оказаться ровно у них на пути. На том месте, где синие люди обязательно должны пройти, чтобы примкнуть к войскам Четырёхглава, увязших в наших позициях. Гриниас остаётся стоять безмолвной тенью, скрытый молодой порослью. Лучше бы он отошёл ещё дальше… Я выхожу вперёд, наконец-то расправляя и вытягивая талслу, давая им занять столько места, столько положено по природе. Сбрасываю в траву всё, что помешает мне двигаться, перевязи, плащи, даже обувь. Оставляю лишь сверхъестественную защиту из протохитина и белой костяной маски, предварительно отстегнув все нити бус – они помешают аэродинамике. Удуг-ульи вещи, вещи из чужих миров. Как мои глаза и когти. Бодрящий холод вцепляется в шерсть и гриву, но мне не холодно. В руке зажат прочный окованный посох. Центурия ощеривается щитами и копьями, окутывается магическими сетями и ловушками, врастает в землю корнями. Саи в середине берут наизготовку заклинания, поражающие большие площади на приличном расстоянии. Я почему-то не ощущаю в них страха. Ничего подобного на будто синхронизированных между собой аурах, напоминающих жёлто-синие твёрдые спинки жуков. В глубине застывшего, точно вымершего леса, слышится шелест опавших листьев под чьим-то бегом, шумное дыхание. Не знаю, чувствует ли кто-то ещё с такого расстояния, ведь мне помогают сенсоры. На равнину из кустов кубарем выкатывается разведчик, сбивается с шага, тут же видит построение и изо всех сил бежит к нам. Словно птица, что до последнего сидела на кладке и надеялась, что подкрадывающийся хищник её не заметит. А он заметил. - Это же наш! – кричит кто-то сзади. Дрогает куст. А спустя долю секунды что-то с мгновенной силой пригибает широкую полоску травы, будто с неба рушится длинная невидимая змея. И ветер… резкий, неестественный ветер достигает кончиков моих вытянутых талслу. Это спутная струя. Или то движение воздуха, что он совершает, когда его разрезает молнией… - Стрелы! – кричу я, но понимаю, чем всё закончится. - Отпугните тварь! Я едва успеваю сделать шаг и собраться талслу в точках опоры для прыжка, сильнее сжать посох. Таши едва успевают положить стрелы на тетивы, чтобы прицельными выстрелами отпугнуть юдега. Но уже поздно. Никто бы из нас не успел добежать. Муарный след конденсируется в чёткую фигуру юдега за мгновение до замаха, и меч на невероятной скорости опускается на спину беглеца. Судя по звуку, эхом отразившемуся от стены леса, юдег перерубает ему позвоночник. Меч, вытащенный из молча рухнувшего на полушаге тела, увлекает за собой неестественно крупные брызги крови. Это довольно быстрая, но мучительная смерть. Сенсоры говорят хотя бы о том, что разведчик успел потерять сознание от болевого шока. Центурия затаивает дыхание и не верит своим глазам. Чудовище оказалось страшнее и быстрее, и безжалостнее, чем все многочисленные рассказы и домыслы о нём. Фигурка, закутанная во множество слоёв безразмерной одежды и промасленный плащ, как обычно одеваются разведчики, успела отбежать к нам всего на три-четыре прыжка. Лучше бы продолжал петлять по лесу, там юдег никогда не сможет развить ту скорость, что доступна ему на открытой местности. - Адар Фенхель мёртв. Держать позиции, - коротко, без лишних переживаний командую я. Моя уверенность действительно успокаивает их. Не все с такого расстояния могут понять, кого убили. Я отталкиваюсь талслу от земли. Ускорение перехватывает дыхание – я не могу двигаться так же быстро, как юдег, и только протаскиваю собственное тело через воздух с некоторым ускорением и угловой скоростью. Совершив несколько оборотов вокруг своей оси, всё-таки устанавливаю себя ровно на ноги в конце. Это манёвр выносит меня на сорок прыжков вперёд и ещё немного, приближая меня к юдегу с опущенным мечом. Разбрасываю талсту в стороны, как спрут вытягивает свои щупальца в воде. Проверяю, видит ли их юдег. Его взгляд даже не дёргается в мою сторону. Ему всё равно на моё перемещение и он явно не видит, что теперь стоит посреди плотной паутины, которая будет отмечать каждый его шаг. Аккуратно подвожу сенсор к его телу вплотную, наталкиваюсь на необычный барьер, довольно плотно примыкающий к контуру его тела, одежде и предметам в его руках. На прикосновение юдег никак не реагирует. Нет рецепторов, значит. Делаю ставку на то, что это поле – имитатор кйонды, и, соответственно, изолятор чужих кахирьих кйонд. Но пробиваться или хвататься за барьер я не рискну. Оторвёт щупальцу – потеряю боеспособность. Где остальные юдеги? Стоят, скрытые лесом? А зачем этому надо было гоняться за одиноким разведчиком? Почему целый отряд синих людей совсем не торопится? Смотрят, как будут кахири сами справляться? Тогда для них и правда не имеет значения исход нашей грызни, они действительно считают себя наблюдателями. Как далеко остальные противники? Я не вижу и не чую. Что, если они вздумали просто обогнуть глупый отряд, что встал перед ними? Нет. Затей они движение, воздух их бы выдал, как и следы на ветках и поблекших травах, взметнувшийся мусор сухих венчиков цветов и листьев. Я надеюсь, что Гретсен не натравит на нас больше одного воина. Прежде он никогда не выпускал бойцов больше, чем необходимо и достаточно для изящной победы. Хотя о какой надежде речь… Я знаю, как добиться того, что нужно. Между нами всего три прыжка, какой-то десяток метров. Почти ничего. Неподвижная статуя юдега стоит над мёртвым телом, словно так и надо. Это юдег мужского пола, естественно, с белой кожей – всё, что было в них когда-то тёмным, давно выцвело. Для человека он невысок. Графитовые, тёмно-стальные доспехи древних людей из прочного пластика причудливо отражают свет, а распущенные волосы настолько белые, что будто сами излучают резкое голубоватое сияние в окружающее пространство. - Эй ты, лысая бескровная обезьяна! Я думал, он не отреагирует. Но внезапно он шевелится, выпрямляясь и поднимая на меня взгляд синих глаз. В них, ещё секунду назад непроницаемых и равнодушных, как стекло, проскальзывает неожиданное удивление. Не будь у меня сенсоров, я бы не заметил никаких эмоций на такой физиономии. Надо же, как быстро он привык побеждать и чувствовать чужой страх! А теперь к нему без страха и пиетета идёт маленький чёрный кахири. - Ты зачем убил моего бойца? – кричу я на него. - Зачем напал на мою центурию? Если бы только смелость удивила его. Подумаешь, дурачок нашёлся! Не в этом дело. Я говорю с ним на чистом юдежьем. С характерным акцентом, вероятно, но достаточно ясно и внятно. Все оскорбления он прекрасно понимает. И он явно в курсе, что число кахири, знающих его вымирающий язык, стремится к нулю. - Ты понимаешь речь, выкидыш синекрового осминога? – я указываю на него посохом, по-пижонски провернув кистью, чтобы только его выбесить. - Любишь убивать безоружных в спину, вас так в лесу учили? Лишь ярость и задетая честь заставит юдегов потерять рассудок и забыть о своей миссии. Не пройти равнодушно мимо нас, а захотеть остаться посмотреть на этот бой. Посмотреть, как в очередной раз собьют спесь с гордого кахири, который по-ксенофобски презирает синих людей. Несмотря на мои настоящие убеждения, я постараюсь сделать этот конфликт для людей интереснее того, что творится на поле боя. Юдег решает снести меня одним ударом. Он сразу срывается с места в глубокое ускорение. С самого начала этой истории я гадал лишь об одном: смогут ли демонические глаза разглядеть движения юдега, распрямляющего свою временную пружину. Да. Могут. Я вижу, как отдельные кадры его движений становятся для меня всё плавнее и плавнее, когда глаза резко задирают вверх частоту восприятия картинки. И эта дикая скорость получения информации синхронизирована со способностью зрительной коры головного мозга её обработать. Нет. Больно! Глаза режет, словно огнём, и короткий предупреждающий укол где-то под черепушкой заставляют меня резко зажмуриться и перейти чисто на талслу. Насрать на наглядное изображение! Лучше получать информацию о расположении объекта напрямую в вёндхо, минуя обходной путь в виде моста глаза-органический мозг–вёндхо. Юдег совершает манёвр, попытавшись обогнуть меня справа. Я ловлю его опускающийся меч, выставив посох, схваченный сразу двумя руками, даже не сделав шага в сторону. Юдег отскакивает, стремительно обходит с другой стороны. Я поворачиваюсь за ним. В этом поле у меня он как на ладони. Моё тело ограничено предельной скоростью движений, но участие плотных талслу позволяет включить нужную мышцу гораздо раньше. Удар, теперь со спины. Ещё удар - пытается запутать меня, поменяв направление захода в самом конце. Он бьёт сильно, и я не всегда могу увернуться, чтобы его удар пришёлся по касательной. Чаще всего я принимаю всю его мощь прямо на посох, уперевшись в землю талслу и перераспределив энергию по всем точкам опоры. Он сильнее Наалы и быстрее Хутарга. Хм. Импульс. Его величина не так уж и велика. И не соответствует тому, если бы я просто помножил массу юдега на его скорость. Где остальное? Масса точно верна, значит, его фактическая скорость гораздо меньше той, что я наблюдаю на самом деле. Секрет их невидимости не в дикой скорости. Для самих себя их скорость вполне нормальна, иначе человеческое тело бы не выдержало. Значит, говорят правду. Есть лишь один способ добиться такого искажения в текущих условиях. Они действительно изменяют величину своего собственного времени относительно всего остального плана Вахравы, а для этого нужны специализированные гравитационные взаимодействия и силы. Но гравитационные поля не простираются дальше ограниченного пространства вокруг них, иначе бы мои талслу сразу ощутили это. Значит, вокруг юдега – гравитационный пузырь с интуитивно регулируемыми характеристиками. Они практически вышвыривают себя в другой план реальности, чтобы задействовать принцип относительности величины времени в зависимости от положения наблюдателя. Как они приобрели эту способность? Что дало им её? Я знаю эту сказочку – проклятие Вахравы, полностью изолированный странный лес… Надо смотреть в корень. Что находится в Карзо-Таре? Что-то особенное. Важное. Похожее на гравитационный двигатель с пробитым баком, из которого сочится топливо, необратимо заражающее все объекты вокруг себя… Откуда там может быть гравитационная установка? То есть демонические глаза смотрят не на быстро движущийся объект. Они смотрят на объект, который физически сейчас находится в другом месте реальности, пытаются преодолеть искажённые магией принципы космических законов. Но разве это возможно? Впрочем… это неважно. Юдег не способен использовать настолько большие гравитационные силы и поля, чтобы полностью остановить мир вокруг себя. Его регистрирует и магия, и сенсоры. Наш кахирский мир, Вахрава, тоже не всегда выполняет все законы природы. Словно запыхавшись, юдег вдруг замирает на безопасном расстоянии в три прыжка. Сверлит меня напряжённым изучающим взглядом. Ему не нравится. Он не понимает, почему мне не тяжело. Почему моё дыхание достаточно глубоко и часто, но не похоже на жадное сипение загнанного зверя. Почему не дрожат от боли мои руки. Почему я предугадываю его атаку и не трясусь от гнева и безысходности. Даже больше – я словно совершенно не впечатлён. Он явно прежде не встречал таких, как я. И, естественно, я заранее отключил ограничители физической безопасности, а с ними болевые и усталостные уведомления. Но я здесь вовсе не за тем, чтобы вечность махаться и мериться силами с каким-то меднокровым молчуном. Остальные посмотрят-посмотрят на это дело минуты три и побегут в обход, на помощь Четырёхглаву. Я же собираюсь остановить их всех прямо здесь и сейчас. Отлично вижу лицо и форму человека, его доспехи и надписи на них. Память всех монахов, что были в заточении в Карзо-таре и сошли с ума – жива во мне. Надо лишь немного напрячь извилины. - Ха. А я тебя знаю! – громко, насмешливо фыркаю я. - Тебя зовут Илмари. Губы человека непроизвольно вздрагивают, он явно обескуражено моргает пару раз подряд. Вся его фигура в боевой стойке становится какой-то неловкой. Надо же, угадал! Такая большая шишка, и дерётся со мной. Правая рука своего милостивого повелителя. Я продолжаю давить: - Чего молчишь? Плохо знаешь юдежий? Может, подойдёт этот, а? – повинуясь глупому тщеславному порыву, я перехожу на язык древних лайвахири. Слишком много кислорода в крови. - Знакомые нашивки, Илмари! Я знаю этот отрядец. Пытали и травили нас четыреста лет назад. Но совсем недавно я держал в руках их расколотые полированные черепа! Я буду держать и ваши, если вы снова задумали то же самое. Слышишь, Илмари? Позови своего командира, Гретсена Межмира! Я вызываю его на поединок! Зови. Примерно на середине своей речи я со стопроцентной вероятностью определяю, что он понимает всё, что я говорю. У него отличная выдержка – молчать на все мои выпады. И он правда опускает меч долу, неохотно склоняет подбородок в кивке, и исчезает в движении. След на траве змеится в лес. Великие монахи, этот юдег действительно понимает утраченный древнелюдской? Он не должен его помнить! Он не должен помнить, как сражаться с кахири – так, как сражались его воинственные жестокие предки. Он не должен уметь носить их доспехи из прочного и лёгкого металлопласта. Он не должен создавать искажения в ноосфере Вахравы, но он создаёт. Я срочно должен поймать и препарировать разум одного из них. Оборачиваюсь на войско. - Поединок! – объясняю я, оскалившись. Наблюдая за сражением, они до последнего не верили, что я смогу заставить юдега отправиться за свои командиром. И теперь они думают разом только одно: это самоубийство. Не нужно быть телепатом, чтобы прочитать это на угрюмых лицах за частоколом щитов. Я проверяю состояние оружия: многие металлические пластины смяты, глубокие зарубки на деревянных частях. Уже ни на что не годится. Я отшвыриваю посох как можно дальше в сторону, чтобы не мешалось. И он идёт. Я чувствую это сразу, даже не сенсорами, а каким-то внутренним, ещё более глубоким и непостижимым образом. Страшный, резкий запах внезапно ударяет не просто в ноздри - в самую сердцевину моего сознания. Это действует почти как подсечка. Меня качает, я оступаюсь и едва ли не падаю, но вовремя опираюсь на талслу и выравниваюсь обратно. Волна запаха снова бьётся в меня, и на этот раз я заранее фиксирую себя, заранее ловлю и купирую необъяснимую мышечную слабость. Что это за чертовщина такая? Я поднимаю взгляд. На кромке леса стоит он, высокое темноволосое существо. Он не носит древние людские доспехи, как прочие юдеги. Его одежда обычная, прочная, из кожи и кобаци. Нет, я отлично вижу, что это действительно кто-то, имеющий под собой в основе базового Homo sapiens. Остальное, наносное, нечитаемое – следствие развития, которого я не могу себе вообразить. Этот запах принадлежит ему. И говорит мне лишь одну вещь, которую я принимаю с тяжёлым сердцем. Вот ты какой – «человечий дух» для ноздрей чудовища. Человечий дух с привкусом тысячелетий, от этого не менее сильный и однозначный. Я спотыкаюсь. Я спотыкаюсь от него на скользком кровавом мосту. Спотыкаюсь, потому что я… Я не чудовище. Из этой пары я вовсе не чудовище. Всадник мёртв! Слышишь? Всадника подрезало, уничтожило, он погиб, застряв в тугих стременах. Его разорвали, распотрошили, убили, убили! И он даже не попытался сопротивляться. На несчастном, тонком, хрупком мосту через бездну стою лишь я, я! Лишь я, слепое животное, к которому намертво прикреплено бездыханное тело давно погибшего чудовища! Ей, герой! С кем ты собрался сражаться, вколачивая по пояс в землю? С кем? Я – на мосту. Я уже на мосту. О, погибший всадник на слепой тарке! Мог ли ты знать? Теперь только я охраняю переход, больше некому. Охраняю то, что находится по ту сторону, за моей спиной. Но, боги, я самое лучшее, что ты мог выбрать из всех чудес Вселенной! Я – кахири. Плоть от плоти, дух от духа, разум от разума. Кахири, самое опасное и живучее существо на свете. Я обязательно справлюсь, по-другому просто не может быть. Я убью героя. Мир приобретает верх и низ. Чувство гравитации возвращается, мои ноги снова твёрдо стоят на земле. Немыслимый запах магии, чар, запах этого «бывшего» человека, не имеющий химических оснований, уже не так сильно щипает за нос. Я привыкну. Мост больше не оскальзывается под ногами. Герой родился. Герой пришёл. Но это ещё ничего не значит! Я смотрю в смуглое лицо нечеловека, что ровным шагом идёт ко мне по высокой траве. Мои талслу всё так же раскиданы в стороны, они сияют для меня, наполненные энергией вёндхо. По тому, как внезапно чуть приоткрываются его губы и как запаздывает очередной шаг, я определяю, что он их увидел. Возможно, даже сходу понял, что это. Отбросив колебания, он решительно входит в поле их действия. Я не решусь прикасаться к нему телекинезом. Он оторвёт их. Я держу все дальние сенсоры только в бесплотном состоянии, в котором к ним нельзя прикоснуться физически. В таком случае повредить их способна лишь ментальная атака другого телепата. По крайней мере, я надеюсь на это и готов рискнуть, как Гретсен был готов рискнуть и вступить в зону их действия. Он останавливается в трёх прыжках от меня, где прежде стоял Илмари, пробегается по мне ничего не значащим взглядом, ни на чём не задерживается. Я ему вовсе не интересен! У меня едва челюсть не отпадает от удивления. К чему тогда были все эти предостережения от случайных морриганов, зловещие знаки, пугающие видения? Он вовсе не охотится за мной, я для него не существую! С одной стороны – это до обидного разочаровывающе и даже злит. Нахрена я столько волновался? Нахрена волнуются Зимние боги? Гретсен не выглядит как безумец, который собрался истребить всех кахири. У него нет на это абсолютно никаких причин и мотивов, в нём нет ни ксенофобной ненависти, ни гнева на какое-нибудь загадочное трагическое происшествие. С ним без проблем справятся дуумвиры, как только перестанут грызться. И если друг друга на ноль не помножат в конце концов. Так в чём же дело, боги и высшие удуг-улы? Он не знает меня и не хохочет злорадно «Ага! Попался!» Я просто очередной кахири на его пути. Мне не хочется кричать ему с такого расстояния. Посмотрим, способен ли ты на то, на что способен я. Если нет – скажу словами. Я использую кахирский язык жестов: «Юдеги напали на центурию «Наксатра». Я требую ритуального боя командиров. Центурия не имеет отношения к остальному войску». В его чёрных глазах что-то мелькает. Лёгкая озадаченность? Он поднимает ладонь в чёрной перчатке на уровень груди и смотрит на неё так, словно она какой-то инструмент получения информации, типа антенны. Я мгновенно чувствую искажения информационного и магического поля. Потом он снова глядит на меня. Выражение сменяется чем-то вроде «я этого не ожидал, но передо мной внезапно поставили задачу». Несложную, но сам факт её появления доставляет определённое неудобство. Он не раздосадован – слишком мелкое препятствие, чтобы из-за него переживать. Всё-таки мои предположения не оправдались. Он не может мгновенно собрать контекстную информацию из ноосферы, как это иногда делаю я. Вдруг нечеловек поднимает обе руки на уровень груди и не очень ловко и довольно медленно, словно используя эти жесты в первый раз, отвечает мне: «Принято. Что на кону?» Я стараюсь сохранять спокойствие и не заматериться вслух. Мало того, что он понял всё, что я показал, так ещё и сразу согласился! Может, он всё-таки откуда-то узнал этот язык заранее? Если он способен понять всё по одной только фразе, то воздействие на ноосферу должно быть очень сильным. Значит, магия? А с помощью тех странных колебаний полей он проверил, есть ли Наксатра в военном реестре и не обнаружил её. Как хорошо, что я решил идти до конца в этом вопросе, а связист не заартачился и досконально выполнил мои указания. Гретсен посмотрел на консоль связистов в защищённой сайской ставке, и никакие естественные и искусственные преграды не помешали ему. Великий Аохиджи, он и правда задействовал такие силы, чтобы узнать справедливость моих намерений! Иначе бы просто отмахнулся. Да, ему не понравилось, что пришлось из-за какого-то меня нарушать правила и превышать установленные лимиты воздействия. С самым непроницаемым лицом (впрочем, что разглядишь под маской?), я отвечаю: «Если ты проигрываешь, то не вмешиваешься в битву и уходишь вместе со своим отрядом с поля боя безо всяких уловок. Если ты выигрываешь, я пропускаю твой отряд, куда бы он ни стремился». Это не совсем те условия, на которых по умолчанию предлагал каждому сражаться Гретсен. Обычно это борьба за территорию, и судьбы воинов с обеих сторон включены в сделку. Но моя центурия не имеет за собой никакой территории, она лишь охраняет проход. И, если быть строгим, нечеловек вправе потребовать взять в плен всю центурию в случае победы. Но я не потребовал сдачи его людей в обратной ситуации. Что он решит? Уже сама постановка моей фразы сообщает ему о том, что мне известны намерения прокравшихся сюда юдегов. А вот он не знал, то здесь есть резервная ставка, иначе с марша атаковал бы нас, а не плёлся пешком, выбирая момент поудачнее. «Вариант всего одной смерти. Это приемлемо, - уже более уверенно, но неторопливо показывает Гретсен Межмир. – Выбирай оружие». Моей смерти? Он не догадывается. Усмешка исподволь растягивает мне губы под прикрытием костяной маски. Я протягиваю руку и две плотных талслу в направлении своей центурии. Лалута с помощью своих щупов бросает мне новый монашеский посох, также окованный металлом. Талслу ловят его в полёте, вкладывают в мою руку. «Вот это», - сигнализирую я. Глаза, настолько чёрные, что словно не имеют зрачков, только сейчас с должным вниманием пробегаются по моей одежде. Но что он способен понять, когда даже племя и пол не в состоянии определить? Сомневаюсь, что ему не всё равно. Лишь оранжевая роба может поведать, что я, скорее всего, лоа, а прочие нашивки и знаки отличия целиком остались на сброшенных плащах. У нечеловека в арсенале имеется только холодно-режущее оружие в ножнах на поясе. Что он станет делать? А он решительно протягивает руку назад, повторяя мой жест. Я ожидаю, что соратники тоже кинут ему оружие, но его пальцы искрят чем-то рыжим, и вонь человеческий магии снова бьёт в нос. Через несколько секунд в крепкую ладонь приземляется сырой, очищенный от коры ствол молодого дерева, вполне ровный. Металл Межмир заменяет какой-то разновидностью упрочняющей магии, пустив её лиловой волной по дереву. Он не сказал ни слова, не сплёл ни нити, не использовал ни заготовок, ни артефактов, будто ему не нужны были никакие передатчики своей воли окружающему миру. «Условия победы?» - уже чуть быстрее показывает он, причём одной рукой. Он красуется? Или мне кажется? «По правилам монашеского ритуального поединка», - сообщаю я, на этот раз крутанув посох только чтобы проверить баланс. По тому, как недоверчиво изменяется его лицо, я вижу, что он знает, что это за правила, но не может поверить. Ведь я выдвинул такие серьёзные условия! Но совершенно не согласен за них умирать. Монашеский поединок не допускает убийства противника и нанесения ему слишком серьёзных, плохо обратимых физических повреждений – например, перелома позвоночника или коленного сустава. Поединок может длиться часами. Победу установить бывает сложновато, если оба противника одинаково хорошо подготовлены и никто никак не может вывести другого из строя. Большое искусство состоит в том, чтобы понимать, какую степень повреждения ты нанесёшь противнику, какой сложности перелом. Умение предсказывать последствия каждого своего удара и регулировать его силу. Повелитель Карзо-Тара, привыкший к отчаянным, эмоционально скомпрометированным кахири, что бросались на него от переизбытка праведного гнева, смелости, самоуверенности, глупости, из высперенного чувства долга… Они все стремились сами убить его, уничтожить. Они готовы были поставить свою жизнь, рискнуть ей, чтобы забрать чужую… По сравнению с ними я практически предложил ему партию в бадук. Я иду по тонкой грани, что отделяет настоящее сражение от умозрительного соревнования, на которое Гретсен не пойдёт. Насколько она тонка? Согласится ли он и на этот раз или, наконец, сочтёт такие условия неприемлемыми, просто бессмысленными детскими играми? Весь опыт наблюдений подсказывает мне: не в его гордом характере отказываться. Он всегда знает, что победит, при любых условиях. И его удивление быстро проходит, когда он вспоминает о том, что всё равно получит то, что собирается. «Хорошо, - кахирскими жестами говорит он. – Пусть будет так. Приступим». Все его юдеги остановили нападение. Показались, застыли у деревьев статуями, как обычно наблюдая за поединком своего повелителя. У подножия холма под нами кипит ожесточённый бой, исход которого отныне никто предсказать не способен. Резко, но уже знакомо вздрагивает земля, почти уйдя из-под ног, а воздух над нашими головами взрывается огненными следами летящих снарядов-заклинаний. И я, и нечеловек бросаем короткий взгляд на рощу, откуда всё это идёт. Вот и ввели в бой резервную сайскую ставку «Хищник». Лупит манипулы Четырёхглава по указанным координатам. Вот сейчас бы Гретсену ударить, загасить ставку, побежать дальше, и наша оборона бы рассыпалась, как картонный домик. Но – тут стою я. О чём он думает, глядя на такое положение дел? Надеется быстро справиться со мной и переиграть? Кстати, большой вопрос – так ли нужна ему безоговорочная победа Четырёхглава? Они отдали ему Муйпайни только потому, что не имели сил и ресурсов воевать в том медвежьем углу. Гретсен решает подойти сам. Я давно стою в положенной стойке, вдолбленной в меня мучительными часами тренировок Долса-Шина и Ансельма. Межмир гораздо выше меня ростом и эту разницу усугубляет стойка и рельеф. Он кажется просто огромным, и в ширину в том числе. Сначала он атакует легко и относительно несложно, на пробу. Двигается обычным образом, без сверхускорения, и потому я могу двигаться тоже. Юдега я не атаковал, не было смысла, не угнаться. А вот Гретсена, похоже, получится. Я, мягко говоря, не самый удачливый боец против кахири с кйондами, но с людьми в этом плане несколько попроще. Я не тешу себя иллюзиями, что Гретсен не раскусил меня в течение этой первой десятки обмена ударами. Он явно видит, что я кое-что умею, но далеко не мастер. Он мог бы насесть, почуяв слабость, засыпать меня молниеносными хитрыми атаками, но почему-то не делает этого. Так же, как в танце с Комо, пробует, изучает. Какой смысл в быстром сражении, ты же не сможешь им насладиться? Хотя в его интересах быстро расправится со мной и пройти. В оглушительном, звонком соприкосновении наших посохов я чувствую неизвестную, чужую магию. Она не пробует испортить материал моего оружия, не касается его. Это сугубо специализированное зачарование, ни больше, ни меньше. Этому нечеловеку всё равно, чем драться, хоть птичьими перьями. Его лицо вблизи выглядит настоящим, из плоти и крови, но мне сильно напоминает маску. Словно это не лицо, а просто нечто, что выглядит, как лицо. Что совершенно иррационально, ведь его чёрный волос не распался, будучи отделённым от головы, пронесённый в желудке Гижяиш прямо ко мне в руки. Если бы это всё было глупой маскировкой, предметы не были бы настоящими, материальными. Они бы разлагались в ничто, потеряв контакт с поддерживающей их магией. У Гретсена сильные мышцы и крепкие удары, он умеет обращаться с посохом. Это так похоже на тысячи моих бесполезных и изматывающих тренировочных боёв, что в какой-то момент, ощутив верный ритм, я машинально отвечаю контратакующий связкой. Естественно, я и не надеюсь пробить его защиту, не надеюсь нанести урон. Он со всем легко справляется. Атака необходима сама по себе. И Гретсен отбивает её, дёргает неприязненно хвостом на затылке, отступает на пару шагов. Хм, в чём дело? Ему больно или что? При следующем столкновении, по внезапно возросшей силе и скорости его ударов я начинаю подозревать, что и сам лупанул его примерно с такой же энергией. Совершенно не тренировочной энергией. Я же не слышу предупреждающих сигналов тела, пронизанного плотью вёндхо. Приходится усилить запястные кости ещё одной парой телекинетических талслу, но большее я вряд ли смогу себе позволить. Не хочу их всех по итогу запихать в свой организм, иначе всё расплывётся перед глазами, отдалиться, потеряет вкус и контекст – как в тот раз, когда я фехтовал с Наалой и был неосторожен. Это может закончиться не просто лопнувшими сосудами в глазах и носу, а кровоизлиянием в мозг. Мне всё ещё не слишком сложно и совсем не страшно. Я не ощущаю дыхания смерти на моем затылке, неумолимо сходящихся челюстей капкана. Но ведь должен бы? Великие монахи, а что, если Гретсен так осторожно подходит к границе моих физических возможностей, потому что боится нарушить правила и нанести мне какой-либо серьёзный урон? Он не знает, каково моё тело на прочность. Если он нарушит правила, разве это не будет автоматически засчитано за проигрыш? Я не ставил запретов на применение магии. Наверное, мог бы, но тогда бы я лишил себя возможности понаблюдать его колдовство вблизи – не чьими-то, а своими глазами. Рано или поздно, убедившись, что я не собираюсь использовать заклинания, он попробует сам. Он внезапно отпрыгивает назад, подальше от меня, чтобы дать себе фору для создания светящегося шара цвета марганцовки – видимо, само заклинание скручено внутри и раскроется при попадании. Демонстративно - чтобы я заметил, как он это делает и по какой траектории бросает в меня. Это некое подобие кахирской магии, нечто, замаскированное под неё. Гретсен заставляет шар работать по нашим правилам взаимодействия с материей и энергией. Но я же чувствую её вкус – заклинание заполнено вовсе не шайе. От этого шара я уворачиваюсь, провернувшись вокруг своей оси. Фиолетовые волны-разводы, вспыхнувшие и распространившиеся по воздуху, не пробивают протохитин моей защиты, лишь здорово подпаляют края взметнувшейся одежды. Сработавшее заклинание пахнет странно-стерильно. Чуждо. Так иногда пахнет Гриниас, когда его одежда насыщается безумием Горнов, впитывает свет и тьму другой стороны. На самом деле я даже не надеялся, что удуг-ульи, инертные к магии шкуры и кости смогут защитить меня от воздействия колдовства совсем иной, очищенной природы. Сразу же следом Гретсен, щёлкнув пальцами или чем-то зажатым в них, выпускает голубую сеть. Удивительно, но знакомую мне по структуре. Подробности плохо видно, но это точно не режущее и не парализующее. Я отпрыгиваю, потому что не уверен, справятся ли с ним когти или не смогут прорезать такие твёрдые составляющие. На когти нанизывается лишь небольшой, более тонкий конец развернувшегося заклинания. Оно лопается точно так же, как вся кахирья магия. Меня не задевает, лишь пошипывают оседающие искры неизведанной энергии на моих волосах и маске. На когтях остаётся странный привкус, который вскоре стекает по ним на землю, точно вода. Гретсен хмыкает, губа дёргается, словно он собирается усмехнуться. Я вопросительно склоняю голову к плечу. К лучшему или к худшему, взгляд его в этом бою становится вовсе не такой скучающий и отстранённый, как в бою с Комо. Не такой безразличный, словно он даже смотрит на того, с кем дерётся. И он не разгневан, как когда доказывал свою правоту и силу различным мелким чиновникам и легатам. Он должен вывести врага из строя, а не просто убить или покалечить. Но я чувствую, что он начинает забывать об этом обстоятельстве. Всё-таки то была усмешка. В итоге нечеловек приходит к выводу, что использовал недостаточно сильную магию, и, сделав пасс свободной рукой, выплёвывает в меня настоящий огненный шквал. Самонаводящийся, широкий и глубокий - не увернуться. Гораздо мощнее предыдущих, мои щупальца спешат убраться с его пути. Сразу уровень восемь, если внутри не спрятаны сюрпризы, потому что… почему нет, ему это вполне под силу. В дикой ярости и свете жёлтого огня я различаю выведенные тёмными тенями «кровеносные» нити плетения - энергетическую и нервную систему заклинания. На этот раз это так похоже по сложности и систематизации на нечто живое… А убивать я умею. Я чувствую одновременно, что никогда не видел ничего подобного и что много раз видел такое. У всего есть слабые места. Когти действуют почти механически, выпускаясь на максимальную длину на руках и на босых ногах одновременно. Посох приходится бросить в талслу. Огненный шквал погибает в корчах, словно от настоящей физической боли. Черные серпы, разорвавшие крепления Архея, без труда разрезают самые твёрдые каналы в сплошном, запутанном полотне колдовства. Как можно было сомневаться в них? Я стою, задыхаясь от нехватки кислорода, посреди выжженной до тла травы. Вернее, травы уже не осталось. Вот она – зелёная живая граница луга и чёрная, спёкшаяся земля под моими ногами – потому что в момент срабатывания я подпрыгнул в воздух. В меня бьёт резкий ветер, пригнанный сюда перепадом давления, уносит гарь и жар, и снова даёт мне, чем дышать. Я открываю глаза. Выражения моего лица он увидеть не может. Какова твоя реакция? Посох нечеловека опущен. Не хочу нападать сейчас. Если есть намёк на передышку, я ей воспользуюсь, дам хотя бы такой кратковременный отдых забитым мышцам и напряжённым плотным талслу. Моё дыхание окутывает облаком белого пара, а вот Межмир, кажется, вовсе не запыхался. Холодный воздух безжалостно высвечивает любые вздохи. Это последнее заклинание, построенное вовсе не по канонам кахирского мастерства, далось ему слишком легко. Вот ни на какую крохотульку не предел его магических сил и умений. Я чувствую… я чувствую что-то, больше напоминающее океан невозможной, безграничной, первородной магии. Океан – там, внутри него. А он сам – окно, через которое я вижу бесконечные мощные валы, не имеющие дна и предела. Если бы он захотел убить меня, он бы давно убил, и никакие когти не защитили меня. Что в таких случаях предпринимают? Кидают костяной гребень за спину? Или бритву монаха? Гретсен поднимает на уровень лица ладонь с перекрещенными пальцами – указательным и средним. На их пересечении загорается глубокий зелёно-чёрный огонь. Я, как создатель модели Дочери Эггерта, знаю тип этого излучения, видел его не раз. Это рентген для кйонды. Он безобиден. Я спокойно дают Гретсену полюбоваться на проходящие и отраженные лучи. Всё равно воспрепятствовать этому я не смогу, да и зачем? Он и так не ощущает никакого влияния моей кйонды на оружие, что не может не показаться подозрительным. Цвет огонька меняется на красный с яркой жёлтой бахромой по краям. Ага, и это просвечивает тоже? Сомневается. Он знает, что лишь кахири с сильной атма способен различать и ощущать структуры заклинаний. И, конечно же, Межмир не обнаруживает заметных признаков ни той, ни другой души. Я стараюсь не анализировать, насколько легко ему это удаётся. Для подобных исследований кахири вынуждены строить громоздкие, сложные аппараты. - Удуг-ул? – безмолвно, недоумевающе шевелятся его губы на общевахравском. Синий огонь зажигать смысла нет. Мой вёндхо легко виден невооружённым глазом. Я насмешливо качаю головой в знак отрицания. У него не получается с первого взгляда понять, как это работает. И это забавно. Межмир решает, что эту странность прямо здесь и сейчас разгадывать не имеет смысла. Он перехватывает посох. Передышка закончилась. Ему надоедает осторожничать, и он начинает давить. Сила и смелость ударов возрастает, он, наконец, начинает пробовать на прочность моё тело и умения, а опыт – на хитрость. На предельную, я бы сказал… Всё сильнее и сильнее. Не знаю, как посох не раскололся, по нему просто обязана была пройти трещина. И, словно этого ему мало, он вплетает в структуру боя свои мелкие заклинания, чтобы вырвать преимущество и добавить ещё один синяк к сотне существующих. Это уже совершенно нечестно. У меня нет времени разглядывать, какая основа у несущегося на меня сгустка энергии, где конкретно надо резать. Мне уже наплевать на сложность – я просто режу наотмашь, словно это огромные жирные мухи. Я осознаю, до какой степени мне должно быть сейчас больно. Сколько часов это уже длится? Наши тени изменили свой угол. Мои силы не бесконечны. Я хотел посмотреть на легендарного завоевателя, взглянуть в лицо тайне. Понять, в чём сыр-бор. Я не должен был потакать своим глубинным желаниям и порыву. Усталость в мышцах. Всё тело занемело окончательно - от холода, напряжения и полного обезболивания. Я мало что чувствую, и лишь сенсоры регулируют правильность нейропередачи сигналов. Но и они слабеют. Кровь в основании когтей, в пазухах сверху на пальцах. Складка совершенно разорвана, иссечена, обожжена. Когти разрезают заклинания, проходят через полотно, но нити, не потерявшие до конца силы и специализации, бьют меня по живой плоти. Энергия вёндхо тоже постепенно слабеет. Круг восприятия и поле воздействия талслу становится всё уже и уже, напоминая смыкающийся капкан. Нечеловек по-прежнему весел и бодр, а я уже нет. Почему я вообще ввязался? Надо было просто пропустить его! Какое мне дело до своры внизу? Он, скорее всего, даже не посмотрел бы в сторону нашей замаскированной манипулы, притаившейся в роще. По правилам я могу просто сдаться и прекратить, но… Как только бой закончится, то и прекратится действие правил, ограничений, не дающих Гретсену убить меня. Он обязательно воспользуется этой возможностью. Даже если я решу выйти в относительно хорошем состоянии, в смертельном поединке я обречён. А все, кто попытается помешать Межмиру меня прикончить, тоже погибнут. Разве не самым разумным было бежать без оглядки всем вместе и в принципе не вступать в эту авантюру? Но нет! Мне же понадобилось посмотреть, что такое Гретсен! Я просто не могу отсюда выйти. И в его глазах я читаю именно это. «Когда ты падёшь и поединок автоматически завершится твоим поражением, я всажу меч в твоё горло. Хотя бы в отместку за то унижение, за тот обман, что ты здесь провернул и устроил. Сухим из воды ты не выйдешь». Я не вижу способа выпутаться. Кто придёт на помощь, кто будет в силах его остановить и отогнать? Дуумвир? Глядя на него, я не могу, как надеялся, отыскать ни ответов на вопросы, откуда он пришёл, какого он рода, не могу определить ни его слабостей, ни уязвимостей. Бросаясь в этот дурацкий поединок, я только подставил сам себя. Я вспоминаю бои за Муйпайни и Прикарзотар, ночной штурм лагеря. Что будет дальше? Предположим, завоюет он всю Вахраву, но зачем? Дальше-то что? Наши посохи в очередной раз сталкиваются, но на этот раз мы не отскакиваем друг от друга. Упираемся в землю, чтобы надавить всем весом на противника, столкнуть его. - Что тебе здесь нужно? – мне приходится говорить ртом, потому что пальцы заняты. - Уходи с нашей земли. Юдеги будут жить среди кахири, как 117-е племя, их никто не тронет. Мы прекращаем давить одновременно, и никто не теряет равновесия. Гретсен отступает на прыжок, бросает взгляд в затянутое тучами небо, делает вдох. Усмехается так, будто я и правда сказал что-то очень забавное. Конечно же, судьба синих людей волнует его в последнюю очередь. Это лишь удачный инструмент. - Я это знаю, - шиплю раздражённо, чтобы он не принял меня за идиота. - Значит, и об остальном догадаешься, - внезапно отвечает он. Звук его голоса заставляет меня вздрогнуть. Какое-то противоестественное ощущение разливается по телу, поднимая шерсть вдоль хребта и на затылке. Нет, это не пугает. Может, дело в том, что я слышал его чужими ушами, а все уши слышат по-разному? Настало время и мне перехватить инициативу поединка. Долса-Шин не зря повторял, что вне зависимости от умений проиграет тот, кто лишь обороняется. Даже самому сильному воину приходится защищаться от самых нелепых атак. Не имею понятия, до какой степени нелепы мои, и трудно сказать, какую часть работы за меня делает поле вёндхо, подсказывающее, как лучше двигаться и как отклониться. Но на этот раз оно превосходит само себя, или же Гретсен тоже устал от этой бесконечной возни в совершенно истоптанной траве. Нет, конечно, пару десятков синяков я ему наверняка по итогу оставил, но что такое синяки, когда мой удар должен на самом деле дробить кости? Он схватился за свою палку неудачно. Иначе как это объяснить? Мой посох изо всех сил прилетает ему по пальцу, по первой фаланге. Звонкий звук превращается в глухой, чёрная перчатка в том месте теряет свою форму, становится плоской и влажной. Гретсен не вскрикивает, лишь испускает судорожный вздох и по лицу его прокатывается настоящая гримаса боли. Он отталкивает меня с максимальной силой, как можно резче и поспешнее. Я вешу меньше, и меня действительно откидывает. Талслу не дают мне покатиться кубарем, а когти ног вспахивают землю и вонзаются в неё, окончательно гася движение. Краска отливает от щёк Гретсена, он бледнеет, с едва заметной злостью перебарывая боль в покалеченной руке. Посох он держит здоровой ладонью, чтобы быть готовым к моей следующей атаке. Ведь обычно в таких случаях продолжают атаковать, чтобы закрепить преимущество, воспользовавшись слабостью противника. - Откуда ты пришёл? – Я не сдвигаюсь с места. Ветер треплет обгоревшие края моих одежд. - Почему народ морриганов возвещает твоё прибытие задолго до него самого? Ты им сделал что-то поганое? Он смотрит на меня, и в голове его роятся мысли, которых я распознать не могу. Передо мной стоит живое мыслящее существо. И нет никаких особых законов ни для него, ни для меня. - И что, в итоге ты получил, что хотел? Я думаю, нет. Он понимает, что я делаю, выбирая говорить в такой момент. И вопросы не проходят мимо его ушей, даже если он не собирается на них отвечать – а он не собирается. А кто бы стал? Возможно, но только возможно – на дне его чёрных глах мелькает что-то вроде ритуальной благодарности. Он выравнивает дыхание и поднимает кисть с раздробленным пальцем, чтобы наконец взглянуть на неё. Он не снимает перчатку. Я внимательно слежу за нечеловеком и током всех излучений вокруг него. И собственными сенсорами и глазами могу наблюдать за внезапным энергетическим вихрем, пришедшим изнутри его тела и окутавшим раздавленную кровавую фалангу. Ему хватает десятка секунд, чтобы упорядочить материю до исходного состояния. Кончик перчатки распрямляется, и нет никаких сомнений, что там внутри снова здоровый палец. Познавательно. - Удуг-ул, - уверенно констатирую я (хотя ясно, что это вовсе не так), конечно же, чтобы побесить его. Нечего было самому обзываться. Ему не нравится мой комментарий. Так же нерационально, как и то, что его совершенно не возмутило, что я использовал незнакомый ему язык жестов, хотя умею говорить. Сколько времени уже прошло? Всё так же работает артиллерия, но её залпы глуше. Крики воинов стали рычанием, а исход нашего поединка ещё не решён. Существует лишь два выхода. Кто-то придумает новую тактику, на которую у противника ничего не получится сразу сообразить. Или кто-то соберёт остатки сил для решающего броска, а у противника этих остатков уже не окажется. У Гретсена слишком много тузов в рукаве для одного маленького неравного боя. И после передышки он безо всяких предупреждений срывается в сверхускорение. Это внезапно, моё тело просто не успевает развернуться, должным, самым эффективным образом расположиться в пространстве. Или же я в принципе больше не смогу реагировать с нужной скоростью в физическом плане. Сенсоры предельно честно сообщают мне всё до того, как удар находит свою единственно возможную незащищённую точку приложения. Это моя голень. Я слышу хруст и усилием воли удерживаю, задавливаю крик внутри себя. Даже когда всё тело безнадёжно занемело до полной нечувствительности, я могу осознать, до какой степени это должно было быть больно. Падаю на траву, перекатываюсь в сторону от несущегося посоха, но ничего не свистит по воздуху следом. Разворачиваюсь, вскакиваю на три лапы, поджимая одну к себе. Надо вставать на две ноги, но правая… Гретсен неподвижно стоит в двух прыжках от меня. Медлит, терпеливо ждёт, закинув истекающий свежей смолой посох на плечо. Он даёт мне поблажку. Даёт время подняться или попробовать придумать, каким образом передвигаться дальше. Для меня не секрет - он собирается переломать мне все «разрешённые» правилами кости, обездвижить и закончить противостояние. Но и я ещё не всё сказал. Раньше я бы не встал. Просто не знал бы, что и как делать, но кое-чему меня в Эдельвейсе научили. Хотя мало шемов, кому приходилось бы практиковать подобное. Перелом закрытый, я фиксирую кости и обломки костей на положенных им природой местах. Но наступать всем весом… Подтягиваю к себе выпавший посох, но что, я из него костыль делать буду? А воевать чем? А если попробовать так? Перенести вес с ног полностью на щупы, упёртые в землю? Пусть фиксирующие точки проходят через мой скелет, от черепа до бёдер. А вторые фиксирующие будут расположены на земле. Плотные талслу смогут так работать? Не просто разовый толчок и остановка, а полноценные управляемые конечности на энергии вёндхо с двумя точками приложения телекинеза. Такая подвижная поддержка требует гораздо большего умения и концентрации. Мне хватит сил? И как долго я смогу так? Талслу напрягаются и приподнимают меня над сожжённой травой. Ещё пару секунд правильно выравнивают меня в пространстве. Трудно представить, во что превратится бой на посохах при таких условиях. Трудно описать, с каким выражением смотрит на всё это дело Межмир. «Что? Этот кахири научился летать? А с самого начала почему так нельзя было сделать? Если это возможно, то к чему был весь этот балаган?» Это удивление или досада? Слабое восхищение или раздражение? Вряд ли он знает, что долго я так не продержусь. Талслу я тоже… почти не чувствую. Но одно Гретсен понимает точно: в битвах на посохах смысла больше нет. Всё это время сражаться надо было именно с моими щупами. Почему мне так понятны все его действия и их скрытая логика? В его раскрытой пятерне формируется нечто, чертовски похожее на какой-то упорядоченный сгусток ментальной материи. Вернее, суррогата ментальной ткани, идентичного натуральному, с прекрасной адгезией. Сенсоры кружат на безопасном расстоянии, но прекрасно видно, что материя принимает форму определённой информации. Это печать, с помощью которой Межмир превращает кахири в письма. Собственной персоной! Что же. Последний аргумент? Нечеловек атакует меня, сближаясь. Хорошая попытка, только мой вёндхо просто не имеет плоских частей, граней, гладких искривлённых поверхностей. Все талслу задраны вверх от головы, и похожи на корону из пучка трав и веток, на сотню деревьев, выросших из единой точки. Длинные, протяжённые, они расползлись, развалились в разные стороны, будто кабели какой-то сложной системы. Куда ты будешь лепить? Я отпрыгиваю от его самоуверенного сверхскоростного выпада, настолько далеко, насколько получается. Метко запущенная печать летит в основание одной из толстых извилистых талслу. На вид со стороны она, может, и кажется гладкой, но при угрозе сразу встопарщивает дыбом острые частые сегменты, отбрасывая нахальную нашлёпку от себя. Отбрасывает так, что её разрывает ещё в воздухе. Она шлёпается на пепельную землю, и ещё один щуп раздавливает её окончательно боевой твёрдой частью. Я слышу свой смех сквозь кровь на языке, ледяном от постоянного вдыхания холодного воздуха. Сокращения мышц больше не могут согреть меня, лишь болезненным жаром пульсируют сосуды вокруг перелома. Гретсен уже не удивляется. Чуть прищурив глаза и облизнув губы, он напряжённо изучает образ вёндхо над моей головой - наверное, пытаясь определить центр, ядро, где должны сходиться все щупальца. Единственный вариант, который должен прийти ему на ум – это отрезать все сенсоры, чтобы найти ядро, обнажить его. Боюсь, это нарушит правила поединка и считается тяжким увечьем наравне с потерей конечности. Или он готов пойти на такое? Он знает, что потеря большого числа талслу мгновенно убьёт менталиста? Если он и не знал этого раньше, то определил сейчас. У него есть другой вариант. Конечно же, он намерен изменить конфигурацию печати. Он щёлкает пальцами, словно в нетерпении, и голубоватая амёба из искусственной плоти, появившаяся ниоткуда, на ходу отращивает тонкие ноги с насекомовидными крючочками на концах и собственно отдельные острые крючья для цепляния за сегменты. Как вошь, думаю я. Со вшами и власоедами мне доводилось бороться. Полуулыбка на губах Гретсена почти довольная, хитрая, дескать, вот как я разгадал твои уловки. Я абсолютно уверен, что он не осознаёт её наличия. Разве дают врагу возможность читать по себе, как по открытой книге? Он забылся. А на мне – маска. Мне отвлекаться не нужно. Печать резво прыгает сама, намереваясь приземлиться на ближайшую талслу и как по канату пробежать по ней до моего вёндхо, чтобы там впиться клещом в какую-нибудь чувствительную часть. Притвориться мной. Поверхность талслу не ощетинивается лохматыми острыми гранями. Нет, она максимально сглаживает и упрочняет свою поверхность. Ножки печати смешно оскальзываются на цилиндрических изгибах, она начинает бешено перебирать ими, пытаясь не свалиться. Щуп колыхается, сбрасывая с себя лишний груз, больно царапающий щиты на поверхности, пасует его другому щупу, что тут же раздавливает этого паразита о землю. Снова. На этот раз я хихикаю совсем уж паскудно. Я настолько устал и вымотан, что нервы уже ничего не могут выдержать. Наверное, это отчаяние. Дальность и обзор сенсоров снижается до каких-то жалких крох пространства. Чтобы сэкономить их энергию, я вынужден опираться здоровой ногой о землю. Гретсен серьёзнеет, выражение смуглого лица вновь становится строгим и задумчивым. Он приглаживает выбившуюся из причёски прядь, заводит обратно за ухо. У него ещё столько вариантов в запасе! В его силах выпустить одновременно сотню, тысячу таких нашлёпок с острыми крючьями, а то и с буравчиками, с клешнями и иглами. Возьмут числом, и никуда я уже не денусь. Но он так не поступает. Роняет посох, сжимает кулак той руки, что не пострадала. И мои демонические глаза различают, как в ней формируется сине-голубой серп, сконденсированный из той же псевдо-вёндхо-материи. Только такой же плотной, как загнутые резаки на концах моих атакующих щупов. Нет, не такой же. По цвету я вижу – гораздо плотнее. И острее. Он действительно намерен их всех срезать, будто распустившиеся цветы с грядки? Я покрепче стискиваю зубы. Очень малый процент мышц в теле ещё работает от прямого нейронного приказа, все остальные окончательно одеревенели от движений на пределе возможностей и нагрузок. Я должен собрать последние силы, но что у меня осталось? Я бросаю осторожный внутренний взгляд на секторы боли. Все красные. Датчики показывают минус десять тысяч, и это только прямые подсчёты. А сколько приходится на теплопотери, на всё остальное? Поле вёндхо фрагментарное и жидкое, и как скоро оно совсем угаснет? Остаются одни лишь сенсоры, боевые, впереди, подтянутые ближе к телу. Вытянуть дальше я их больше не могу - просто не подниму вверх или в сторону на таком расстоянии. И почему этот нечеловек выглядит так, будто совсем не устал? Будто здесь ничего не происходило? Это мираж, иллюзия, чтобы морально подавить противника? Гретсен поудобнее прихватывает призрачный серп и снова использует сверхускорение. У меня нет даже мгновения. Это происходит само собой. Крохотная, злая, ледяная струя выпрыгивает из земли, не тронутой огнём. Прозрачным червяком бесцеремонно бьёт Межмира по глазам. Нет подземных водоносных горизонтов под землёй, это возвышенность. Лишь почвенная капиллярная влага последних сырых дней, слёзы Вахравы, едва перешедшие в её кровь. Я не задумываюсь, насколько это жалко выглядит со стороны. В нынешнем моём положении, на такой скорости он отрежет мне все сенсоры, я и провернуться не успею. Но у него для навигации только глаза. Закройте их на мгновение – и он остановлен. Сверхускорение спотыкается, вывалив его обратно в обычный план реальности. Увенчанные когтями, круглые пасти сенсоров вцепляются в Межмира в попытках затормозить. В руки и в ноги, но отчаяннее всего – вгрызаются в этот короткий, но страшный ментальный клинок, дёргают, треплют, безуспешно пытаются вырвать. Вот теперь я ощущаю его ярость. Его лицо краснеет от напряжения, гнева или стыда. Он облит водой, мышечная сила пробует перебороть удерживающие силы телекинеза. Жаль, я не смогу повторно использовать кровь Вахравы – не думаю, что получится сосредоточится. Всё внимание принадлежит противостоянию мышц и слабеющих талслу. Ещё пара мгновений – и он окончательно перебарывает их тягу. Хваты соскальзывают, так и не пропоров магических щитов вокруг его тела. Первым рывком Гретсен освобождает именно руку с клинком, и совершает ей стремительный, яростный взмах вокруг себя. Рассечённые талслу лопаются и падают, как перетянутые канаты. Меня резко уводит в сторону, посох вываливается из рук, я теряю равновесие и оказываюсь на траве. Маска слетает с лица, провернувшись в петлях, и оказывается на затылке. Инертная боль в занемевших щупах попросту не доходит так быстро до мозга, и по мне прилетают одни лишь механические последствия. Талслу дёргаются вместе со мной – клинок подсекает некоторые, не успевшие убраться с его пути, ближе к концу или середине. Их обрубки и основания остаются торчать из вёндхо мёртвыми змеями. Тяжёлые, почти неподъёмные сенсоры, на которые попросту уже не хватает активной энергии, я пытаюсь быстрее подтянуть к себе. Все, что можно, спрятать внутри тела. Гретсен поворачивается на меня, изогнутый кинжал взят обратным хватом. Ему пришлось напрячься сильнее, чем он предполагал. Его дыхание учащено, краснота переходит в румянец, мокрые пряди волос выбились из причёски. Следит за уползающими щупальцами. Даже если он сейчас сорвётся вихрем, он не перережет их все - какая-то часть сенсоров сложена внутри меня, а у некоторых он не доберётся до самой толстой трети. У него есть только один выход: срезать щупы сразу у основания, у самого вёндхо над моей физической головой. Почему он медлит несколько секунд, глядя на чёрную взлохмаченную фигуру, поднимающуюся на три конечности? Прикидывает, есть ли у меня ещё какие-нибудь уловки в запасе и насколько они могут быть неприятны и опасны? Или он думает сейчас… вернее, ждёт, что я скажу, что сдаюсь? Он победил, потому что у меня нет больше возможности себя защитить и сражаться? Эта неожиданная мысль удивляет меня – а вдруг он и правда этого хочет? - Сука… - с досадой цедит Гретсен и сплёвывает на землю. Почему я не падаю без сил, почему не даю ему красиво завершить поединок? Так что ли? Для него бой становится чертовски неприятным. Небо покрылось пеленой низких облаков, на гриве оседает водяная пыль. Все краски померкли, и я надеюсь - не потому, что у меня потемнело в глазах. Я аккуратно ставлю на землю сломанную, но зафиксированную ногу, и теперь могу выпрямиться и освободить руки. С посохом я не удержу равновесия - знаю, не получится. У меня остались лишь средства обороны, предусмотренные природой – когти и челюсти, и опыт многочисленных «кошачьих» драк. По полю прокатываются странные звуки, лязг и возгласы. Я слышу, как перемещаются юдеги и так же внезапно останавливаются. В тихой паузе можно расслышать коверканный общеплеменной: «Не мешать сражению!» Понятно… всё-таки у кого-то (или сразу у всех) не выдержали нервы. Я не надвигаю маску обратно. Теперь мне понадобиться полный обзор глаз. Белое перевёрнутое лицо смотрит с затылка пустыми глазницами. Если я уберу все сенсоры из окружающего пространства, то никак не смогу узнать, с какой стороны и как двинется Межмир. Выставляю самые слабые и короткие талслу в неплотное поле вокруг меня, радиусом всего на один прыжок. Мала фора… Словно только этого и ждал, Гретсен уходит в глубокое ускорение, и я вижу, что магический щит вокруг его тела стал крепче, с видимым муаром. Он боится, что я снова плесну в него водой на излёте. Смешно, и я не уверен, что правильно контролирую мимику. Следами боли от клинка, распарывающего мои сенсоры, я чётко вижу его трек. Ему приходится зайти действительно близко, рискнуть, чтобы добраться... И ему не везёт - я перехватываю его руку с оружием за запястье. Регулировать силу мышц я уже не в состоянии, словно у пальцев теперь всего две функции - сжимать или не сжимать. Они схватываются на человеческом запястье, как тиски. Я знаю, что оно должно быть широким и крепким, горячим, но сперва оно мне кажется не таким уж и мощным, не больше, чем у невысокого Илмари. Инерция неудавшегося выпада закручивает Гретсена вместе со мной вокруг общей оси, я стараюсь сдавить и потянуть его запястье так, чтобы проклятый клинок, наконец, выпал и исчез. Инстинктивно толкаю и упираюсь ему ногой в живот, чтобы сильнее дёрнуть в распор. Его свободная рука оказывается на моей шее и сжимается с силой не меньшей, чем давлю я. Наугад вскинувшиеся когти распарывают магические щиты на ней, трахея пережата, и… Трубы. Далёкие нестройные трубы. Я встречаю его взгляд, или это он встречает мой? Пальцы чуть разжимаются, давая мне сделать вдох. Мои когти замирают над его незащищённым предплечьем. Мы слушаем, что говорят трубы. С той и с другой стороны фронта: «Сражение окончено! Всем прекратить огонь». Это не отступление какой-то из сторон. Не сигнал сложить оружие, дескать, мы сдаёмся… Это сигнал прекращения огня по обоюдному согласию. Грохот сайских ставок сходит на нет, в воздухе с треском догорают последние всплески шайе. Больше не за что бороться Гретсену, больше нечего охранять мне. Призрачный серп исчезает, я прекращаю давить нечеловеку на грудь грязной лапой. Мы отпускаем друг друга примерно одновременно. Чтобы расцепить пальцы на чужом запястье, мне приходится приложить сознательное усилие. Странно, что Межмир не вырывает руку нетерпеливо и нервно, а хладнокровно ждёт пару секунд, пока я справлюсь с непослушными мышцами. Юдеги выстраиваются на опушке леса. Повелитель Карзо-Тара, развернувшись, широкими шагами возвращается к своим. Я, удерживаясь от постыдной спешки, сажусь на сырую землю, где стоял, вытянув вперёд сломанную ногу. Медленно до меня начинают докатываться первые отголоски боли. Гретсен на мгновение оглядывается на меня перед тем, как окончательно уйти вместе со своими юдегами, удрать в свою еловую мятную глушь. У него не было времени осознать, и у меня не было. Наверняка он пытается сейчас проанализировать то, что было обыденным, ничего вроде не значащим, но произошло. Его вызвали на бой, обманули и он не победил. Синие люди исчезают среди деревьев. К сожалению, сил повернуть шею уже нет, но рука ещё слушается. Я поднимаю её в воздух над головой, объявляю стандартными армейскими жестами – «бой окончен, построению можно рассыпаться». И – «мне нужен лекарь-сай и лекарь-шем». Догадываюсь… Они не могли определить, не знали до последнего, проделал ли Гретсен со мной свою любимую фишку, которую проделывал со всеми, кто сражается с ним наедине. Но вот, я могу говорить. Никакого синдрома прикарзотарского выжившего. Он не смог поставить печать. У него не хватило времени попытаться сделать это иным, более сложным способом. Усталость наваливается единовременно. Неприятная легкость, слабость и дрожь охватывает всё тело, в особенности конечности и челюсть. Дрожу от холода? Я расслабляюсь, расслабляю все талслу, позволяю миру вокруг расплыться до полной нечитаемости. Я опускаю голову и почти без удивления вижу алые капли, падающие мне на колени. Не знаю, откуда она течёт. Отложенная боль усиливается незапланированно рано. Просыпается в кистях, во всех руках до самых плеч и даже дальше. Ноющая, тупая, огненная. В самих костях, в их сочленениях, в связках и мышцах. И, конечно же, бешено пульсируют сосуды на месте вспухшей гематомы около сломанной кости. Монашеский посох, символ Великого Выдра, лежит рядом. Дерево и металл его настолько слабы от бесконечных ударов, что вот-вот рассыпятся, расколются от дуновения ветра. Его нельзя больше использовать. Я вытираю кровь рукавом и закрываю глаза. - Ты улыбаешься, - тихо говорит Лалута. Стоит надо мной, в руках медицинская сумка. - Оскал? - Нет.