Ведь нет защитников тебе

*** - Мы снова таскаем трупаки, - кряхтя, жалуется Морис. - Это не трупак, его оглушило, - невозмутимо отвечает Нельг. - Как бы нас не оглушило. - Раньше думать надо было. - Он заливает меня кровью! Изо рта течет. - Может, легкое пробило. - Да знаю я! Солнце поднимается в небо. Небо, которого не видно с земли из-за дыма, подтёков шайе и преломления света на многочисленных защитных куполах. Дырявых, содрогающихся от столкновений со снарядами и от неравномерной подачи энергии в нитях. Купола держатся хорошо. И если лопаются, то не целиком, и вскоре снова заращивают сегменты. Дей был всё-таки прав: их приработали. Саи-лекари на то и были саями, чтобы никого с поля боя не таскать. А у них двоих даже носилок не было, не хватило на все бригады. Будь они более впечатлительными, было бы, наверное, тяжело. Но пока кто-то из новобранцев блевал в кустах или жаловался на то, что таскать слишком тяжело, они вполне справлялись. Мёртвых и больных они видели в избытке около Клариссы, помогали сажать на её узкую кушетку всяких, иногда неадекватных. Тяжёлых повреждений вёндхо с сопряжёнными травмами было особенно много во время дитхизиского восстания. Конечно, многие умирали. - Может, мы чем-то поможем здесь? - спрашивали они у окровавленных саев-хирургов в медицинских палатках. - Не мешайте, сопляки, вы ничего не умеете, - был неизменный презрительный ответ. Морис злился, Нельг пожимала плечами: взрослые всегда себя так ведут, оттого все кахири так плохо живут на Вахраве. Дей, между прочим, думает так же. Поток раненых неизбежно увеличивается, когда битва перетекает в самую напряжённую стадию. Места в защищённых шатрах заканчивается, класть кахири становится некуда. Раненых притаскивают уже не санитары, а боевые товарищи. Врачей перестаёт хватать, почти все из них ушли к офицерским палаткам, бросив рядовых на произвол судьбы под небом холодного Дождея. И в один прекрасный момент Морис и Нельг переглядываются и опускаются рядом с телом окровавленного кахири, чтобы оказать ему первую помощь. Больше они не возвращаются к линии фронта, не таскают. Они молча колдуют вдвоем среди рядов кричащих и стонущих тел, лежащих на сырой траве неровными рядами. Хирургам нет до них дела, а то бы Морис с удовлетворением тыкнул их мордой в свою полезность. Перед ними не стоит задачи вылечить, стоит задача сделать так, чтоб сразу не умер. Или лучше вообще не умер. Но довести дело до конца нет ни времени, ни практических знаний. И они не имели права потратить все силы и заготовки на кого-то одного. Надо было экономить. Собственная шайе скоро закончится. Они снова переглядываются, отлично понимая, что собираются сделать. - Дей скажет, если не сможет помочь нам, - оправдывается Морис. - Если у него самого бой начнется или ему будет тяжело нас тянуть. - Я думаю, да. Скажет, - подтверждает Нельг. - А пока попросим. - Ага. Нельг знает обо всём, но никогда его не осуждала. Не рассказывала Дею, пока тот сам не почувствовал, как Морис злоупотребляет чужой энергией и использует магию в избытке, где это вовсе не надо. Сейчас ему будет тяжело. Текущая по каналам сырая шайе ощущается безграничной и свободной, и это доставляет сильное, временами даже острое удовольствие, которые трудно сравнить с чем-то ещё. Испытывать такие ощущения, глядя на рваную рану или ожог, противоестественно. Нельг всегда была спокойна, хотя, может, ей тоже нравилось ощущение силы в руках. Только оно приносило ей спокойствие и уверенность, а не восторг и эйфорию, как ему. Всё дело в его голове, может, в самой её химии. Он вырезал из себя ужас. И его отсутствие позволило такому случится. Будь он в порядке, страх не дал бы ему провалиться в этот допаминовый шторм. Но удовольствие обуздать проще, чем страх. И он выбрал этот путь. Бежит очередная группа воинов с раненым на спине. Они отчаянными взглядами оббегают площадку с телами, вычленяют санитаров, и сразу несут едва дыщащего товарища к ним, кладут едва ли не на руки. - Вылечите её, пожалуйста! – взвывает таш с окровавленными ушными раковинами. – Спасите, не дайте умереть! - Мы попробуем. Нельг, закончишь с последним, а я пока начну. Кровоостанавливающее. Поиск переломов и внутренних кровотечений, изоляция и фиксация. Обезболивающее. Согревающий щит. Заклинание за заклинанием, поток за потоком. Конечно же, он выдержит, разве есть какие-то другие опции? Просто нужно следить за лицом и грозно стискивать зубы. При таком количестве дел просто невозможно переборщить. Чем больше, быстрее, тем лучше, тем меньше мёртвых и больше живых. - Самое страшное – это холод, - поясняет Морис двум ташам. – Если кто-то может наложить дополнительный согревающий щит посильнее, это поможет ей дождаться госпитализации. Шатры переполнены. Но у ташей нет таких умений и кончилась шайе, они не смогут даже активировать заполненную заготовку, если бы она у них была. Они снимают свои плащи и накрывают раненую кахири. Вдруг какой-то из дежурных лекарей всё-таки навещает крайние западные шатры медицинской площадки. Он выходит покурить прямо с той стороны, где хозяйничают Морис и Нельг. Самокрутка выпадает у него из пальцев от увиденного, он сразу разражается угрожающими воплями: - Вы чем это там занимаетесь, а?! Кто разрешил? Мародёрствуете, барвужьи выкидыши, или ещё чего похуже? Лечите там? Ну сейчас я вам покажу, где визгины зимуют! Он резво стартует и подбегает, откуда только силы взялись. На середине пути двое ташей перехватывает его поперёк туловища так, что тот вскрикивает от боли. - Дядя, не мешай, они вон уже скольким помогли, - мрачно говорит ему косматый таш с жёлтыми передними резцами. - Да у них никакого образования нет, загубят! – упорно вырывается лекарь. - Зато у них, в отличие от тебя, шайе есть, чтобы лечить! – осаживает ящер с окровавленными ушами. - У тебя скальпель да нить остались вместе с пилой! - Да не может такого быть, чтобы у них не закончилась! - Дядя, заткнись-ка, а, - зубастый чудом удерживается от того, чтобы не отвесить лекарю оплеуху. - И делом займись. - Но-но! – врач вырывается, одёргивает одежду. - Сами-то чего не на поле боя, лбы здоровенные? Струсили, отсиживаетесь? Потому так много вас и гибнет! Они перепираются ещё какое-то время под грохот канонады, а затем расходятся. И на лугу остаются только раненые и умирающие под открытым небом, мёртвая тишина или шипение боли, да пара послушников Аохиджи. Но долго так продолжаться не может. Слышно, как в ближайшем лесу идут на запах крови удуг-улы. Их прерывистый вой и тявканье становятся слышны в промежутках между громкими, отрывистыми звуками с линии фронта. Совсем близко. - Надо позвать кого-то, - встревоженно вглядывается в лес Нельг. - Должны быть охранники у медотрядов, и где они? - Должны, как и дежурные левлиты. Оставайся, смотри за лесом, а я схожу. Морис думает, что им всё-таки кого-то дадут в помощь. Ведь полевой госпиталь – важный объект, охрану на него должны были выделить пропорциональную его размерам и числу палаток. Если бы только кто-нибудь из декурионов у центральных палаток обратил внимание на его просьбы! Он подходит к ташу, выставляющему периметр вокруг шатров по северному краю и спрашивает: «Где я могу найти отряд для защиты западных палаток?» Его просто посылают и даже грозятся кулаком. Морис, чертыхаясь, отыскивает декуриона, важно беседующего с врачом, что отдыхает в перерывах между операциями. В центре лагеря особенно сильно пахнет сырым мясом и кровью, а ещё внутренностями. Ветер подхватывает запахи и уносит в окружающие леса, к удуг-улам. Морис спрашивает декуриона прямо, потому что времени в обрез, и некогда тут рассусоливать. Его посылают снова. Когда он возвращается к западной оконечности, то замечает, как рядовой сай-таш закругляет границу внешнего периметра лагеря так, что их с Нельг палатка и поле с кахири оказываются отсечены от общей защиты. Зачем? Нахрена? Морис вскрикивает злобно, матерится, на чём свет стоит, ведь как так можно? На этот раз он посылает сай-таша сам, а когда этот бугай замахивается, Морис смело расквашивает ему нос и подпаляет сырой шайе его морду. Их драку, которая обязательно перешла бы в более серьёзную потасовку, останавливает молодой левлит. Или же он просто молодо выглядит, ведь на шее у него висит потёртый схаргл старшего монаха. И рядовой сай-таш, испугавшись, не продолжает драку у него на глазах. - Я пойду с тобой на западную окраину, - спокойно произносит монах. – Чую, там много мёртвых. Я попытаюсь скрыть их присутствие от удуг-улов и выслушаю их последние воли. Но если звери прорвутся, я отступлю. - И на том спасибо, брат левлит, - кивает Морис. – Мы бы тоже ушли, как эти трусы, но не так нас воспитывали. Сбежать всегда успеем. - Я не первый раз такое вижу, - монах степенно идёт рядом с ним. – Полевые госпитали в конце войны всегда такие. Наплодят падальщиков на годы вперёд, бить – не перебить. Зови меня брат Юмий. - А где подмога? – Нельг оглядывается на них, подняв голову от полуготовой ловушки. - Никого больше не будет, - мрачно отвечает Морис. – Я принёс наше оружие. - Понятно… Пока ты ходил, я выставила периметр. - Против кого? - Кахириедов. - Мне кажется, тенемоты тоже здесь... И барвугами уже пахнет, чуешь? - Главное, чтобы давад не было, против них не выстоим. - Они в таких условиях не подходят никогда, опасаются сильной магии, понимают всё. Я поставлю ловушки от неорганических, хорошо? Заметив левита, раненые начинают беспокоиться. Это глупо, считать его вестником смерти, ведь левлиты присутствуют и при рождении жизни. Но таш, лежащий с краю ближе всего к периметру, вдруг громко взмаливается: - Ребятки, миленькие, не дайте им меня сожрать, оттащите вглубь… - Если мы каждого таскать станем туда-сюда, то ловушки не успеем выставить, и ты сдохнешь, - грубо обрывает его Морис. - Возьмите тогда мою заначку с заготовками. Да, патронташ свои забрали, да не весь! Возьмите у всех, кого с полным приволокли. Всё берите! - Идиот! – кашляя, сипит на него сосед. – Как думаешь, на сколько у этих дохляков хватит магии? - На сколько нужно, на столько и хватит, - бурчит Нельг. - Мы из Наксатры, слыхал о такой? – бросает Морис. - Пиздите. - Дядя слепой, не видит нашивок, - язвительно заключает Морис. - Лучше давай дальше работать. Луг с кочками и высокими колючими растениями простирается на двадцать полноценных прыжков, если считать от последнего раненого и до первого куста с розовыми ягодами. С ягодника начинается подлесок, а дальше лиственный лес. Всего на прыжок выдаётся вперед золотистая зубчатая нить периметра обнаружения, и с ней соседствует голубоватая нить пробоя, отпугивающая нечистых болезненным ударом. На два-три прыжка от нее хаотичными кляксами растекаются ловушки. Воткнуть бы заточенные колья в землю в качестве защиты, но нет ни времени, ни готового материала. Со щелчком срабатывает первое заклинание на дальних рубежах, слышится громкий высокий скуль удуг-ула, которому откусило длинные ложноножки. Нечистые не бегут, а подкрадываются, и многих всё равно заметно в высокой траве. Надо вовремя посылать по ним дополнительные мотивирующие снаряды, заставляющие зверей держаться на расстоянии. Они выдают себя ещё и тем, что изредка разные виды перегавкиваются, перетрескиваются, перебормачиваются между собой. Злобствуют ли, договариваются ли? Кто знает, понимают ли они друг друга, умеют ли передавать сложную информацию? Обидно, что чудовища не трогают друг друга в таких обстоятельствах, а то передрались бы за добычу и сами померли. - Смотри, тенемот крадется, - показывает пальцем Нельг. - А там два марвасника, - Морис указывает в противоположную сторону. - Вот стая визгинов, слева заходит. - А это бабушкино ухо там? - И змеегрыз, и глагир... - Твою мать, с детями, злой. Слава Восьми монахам, следов давад действительно не заметно. - Их так много. И они такие уродливые даже издалека, - морщится от запаха Нельг, метко подпаляя шкуру молодому барвуге, что решил прокрасться справа. - Думаешь, заклинания выдержат? - Смотря сколько раз в них боднут. Число циклов срабатывания ограничено зарядами аккумуляторов. Удуг-улы, как пишут в учебниках, попытаются отыскать самое слабое место, поэтому менторы советуют создавать «слабые» места искусственно, в удобных для обороны местах. Морис и Нельг оглядывают длинную, изогнутую линию периметра и огромное количество кахири, которые не смогут даже уползти, если оборона не выдержит. А им придётся всех бросить и отступить, чтобы их самих не убили. По лугу ползёт едкий запах палёного хитина и жёлтой удуг-ульей крови, смешиваясь с запахами открытых ран. - Что-то давно не приносили раненых, - тревожно отмечает Нельг. - Видимо, началось наступление, не успевают. - Мне страшно. - Это так ощущается адреналин, - подбадривает Морис. - У тебя не так. С этим поспорить Морис не может. Он знает о своих украденных чувствах, но он сам попросил, и это правда к лучшему. Тело ощущает радость и лёгкость, но его разум сильнее. Читает литургии левлит над очередным телом. Кто умер или чьё время на исходе – разве всем поможешь простым набором заклинаний? Монах запоминает их последние слова, последние завещания родным, необходимые имена и адреса. Левлиты всех помнят, каждого. Левлиты собирают таблички с трупов воинов, чтобы вместе с посланиями погибшего отправить родным. Тысяча умерла – тысячу будут помнить до обряда очищения. Тогда тяжёлая память об уходящих в ночь покинет монаха навечно. Но они могут оставить себе память о тех, кого не хотели бы забыть, поэтому никто не знает, какой груз несёт на себе каждый конкретный левлит. Внезапно затарахтела оборона южных палаток, какое-то чудовище прокричало от ярости или боли, залилось рёвом и трубным свистом. Именно в этот момент их настигает послание по льену, которого они опасались: «Нельг, Морис, доплетайте последние аккумуляторные с запасом или забивайте все свои заготовки, через десять минут я отключусь». - Значит, и у них началось, - шепчет Морис. Не отвлекаясь на удуг-улов, они в спешном порядке пытаются наполнить аккумуляторы всех доступных заклинаний, которые только могут им пригодится. Бусины сыпятся из рук, теряются в траве. Гиены делают, что могут. На южной окраине гремит взрыв, и через пару секунд почти абсолютной тишины самой сердцевиной кйонд чувствуются движение чего-то большого. Значит, не добили, значит -просто отпугнули. Вонь палёного хитина становится сильнее, и крупный удуг-ул вползает в поле зрения, обходя по дуге западный периметр. Действительно здоровенный, ниже махуты, но длиннее его. Тело в виде кольчатого веретена, многочисленные кривые ноги под животом и такие же во множестве растут на спине. С заднего и с переднего конца вверх торчат длинные шеи, на которых, как на перископах, торчат глаза и эхолоты. Его подбили, в некоторых местах подпалины и от них струится пар, но он живее всех живых. Хотя бы потому что кого-то уже сожрал – из его приёмного отверстия в основании шеи наполовину торчит торс какого-то кахири. Руки зажаты где-то внутри горла чудовища. - Это кто? – мрачно глядит на переступающую тушу Нельг. - Это же мюнха! – удивлённо восклицает Морис. - Точно тебе говорю, мюнха. - Ему нужно отрезать шеи, очистить рот от мёртвых тел и бросить внутрь глотки либо подожжённый спирт, либо разрывное заклинание. - А как его отпугнуть, где-нибудь сообщалось? Мюнха не инертен к магии, но у него слишком толстая шкура, чтобы замечать все комариные укусы обычных ловушек. Он прёт по полю, не замечая ничего, прочие удуг-улы разбегаются в разные стороны. Ловушки лопаются под его ногами, а он лишь порыкивает от боли, поводя головным концом и оглядываясь стебельками глаз. - Он их все на себя собрал, тварь! – зло сжимает кулаки Нельг. - Он сейчас нам всё снесёт к чёрту, и в пролом хлынут все остальные! - Что будем делать? Мюнха дезориентирован атакой у южных палаток, но очень быстро приходит в себя. Голова кахири в железном шлеме начинает шевелиться. Его рот раскрывается неестественно, механически, и издаёт такой звук, будто кто-то пропускает воздух через мёртвое тело, пытаясь воспроизвести кахирскую речь, словно на сложном духовом инструменте. Хотя почему «как будто»? - Оодайте мне трууупыыы… - громко исполняет мюнха. С набором произвольных, нелогичных интонаций, сильно растягивая гласные, так как согласные чужими связками и челюстями воспроизводить сложнее всего. Те раненые, что ещё находятся в сознании, разражаются матершиной, у кого на какую громкость хватает остатков сил. Мюнху посылают, обещают грохнуть, застрять у него поперёк горла, поносят самыми затейливыми словами. - Иди к Гайвару на муржым! – присоединяется Морис. - Зачееем вам трууупы… - мюнха разворачивается, замирает пугающей горой прямо напротив Мориса, на осторожном расстоянии охранного периметра. – А мне нужныыы… Морис приглядывается и узнаёт рожу того, с помощью которого коммуницирует монстр. Из зубастой дырки свешивается тот воин, с которым он посрался на границе палаточного лагеря. - Вот тебе судьба и отплатила, - бормочет он себе под нос, а удуг-улу кричит: - Уходи отсюда, а то мы тебя убьём! Ты не вернёшься домой в свой мир, мы не можем тебя вернуть! И ничего не сможет! - Тогда я возьму саааммм… Мюнха делает медленный шаг вперёд. - Если он раздавит периметр, нам крышка! – Нельг обнажает меч и водружает над собой магический щит. - Я выхожу наружу, я его убью. - Этими зубочистками? - вздыхает Морис, доставая свой меч. Он не может остаться: у них есть шанс, только если они будут вдвоём. Да и не умеют они сражаться по отдельности. Левлит Юмий, прервавший литургию на середине, смотрит, как они перешагивают нити и оказываются снаружи. На лице его написано недоумение и ужас. Он знает, что они не вернутся. Зачем сунулись? Это как раз тот момент, о котором он говорил – пора уходить отсюда, но никак не ввязывать в бессмысленную битву. - Эй! – зовёт он, чувствуя злое бессилие. – С ума сошли? Срочно обратно! Они не реагируют на оклики. - Надерите этой личинке задницу… - едва слышно хрипит умирающая кайлихири у его ног, пуская кровавые пузыри. - Нельзя спасти всех, - опустошённо выдыхает левлит, глядя, как они занимают симметричные позиции около монстра. Мелкие, но всё равно опасные удуг-улы притихли в траве и в кустах, и даже не подумывали приближаться к кахири и мюнху. Было бы очень удобно накинуться сейчас со спины и откусить голову вкусному кахири. Но мюнха – из тех, кто не соблюдает привычный паритет, установившийся у медицинского лагеря. Он с радостью убьёт даже нечистых, что попадутся ему под руку. Огромный монстр разворачивается на них двоих, чуть приподнимает тело, чтобы выставить вперёд острые, короткие ножки. Между Морисом и Нельг достаточное расстояние, чтобы он призадумался, за кем гнаться в первую очередь. Он выбирает Мориса. Ближайший высокий стебелёк напрягается и прицельно плюётся паралитическим ядом. Если бы Морис не знал об этой особенности, то, вероятно, охота мюнха была бы удачной. Но плевок становится сигналом синхронизированной атаки, Морис – заходит справа, Нельг – слева. Быстрее, быстрее! Он пробует ударить по основанию одной из ног чудовища, по суставу, пытаясь прорубить твёрдый хитин или оставить хотя бы зарубку. Меч едва не увязает, едва не вырывается из рук. Мюнха взбрыкивает, ощутив укол, и лягается сначала в одну сторону, затем в другую. Морис прицеливается и посылает разъедающее заклинание в метку, оставленную мечом, и быстро отбегает от линии, по которой секут острые ноги. Хитрость срабатывает. Мюнх делает именно то, что должен: вскрикивает чужим ртом от боли и перекатывает по земле, как колбаска. Теперь на земле оказываются его спинные ноги, а повреждённые – сверху. Подпалины, нанесённые ему южными отрядами, оказываются в прямой доступности. Мюнха бросает на Нельг. Морис, практически не целясь, швыряет в развернувшуюся задницу удуг-ула заклинания в надежде попасть по свежим ранам. Шаровые молнии расцветают на кольчатой шкуре, и задний стебелёк, вздрогнув от боли, ударяет прицельно по обидчику, оставив вмятину в мягкой земле. Морис успевает отскочить от траектории, вслед ему летит порция яда. Отдельные капли попадают на одежду, но кожа остаётся защищённой. В задней пасти мюнха нет кахири, он снова прыгает, поворачиваясь на Мориса. Теперь очередь Нельг атаковать нечистого, отвлекая от брата. - Маленький вшивый задирааа… - говорит чудовище, замахиваясь на Мориса поднятыми ногами. Нечто, напоминающее острые копыта, врезается в землю, удуг-ул бросается в погоню за ним. В спину ему снова летят жгучие заклинания Нельг, но на этот раз он не отвлекается в твёрдом намерении догнать врага. И ведь догонит. Даже если Нельг вскочит ему на спину и скрутит стебелёк, он закончит начатое, а потом стряхнёт её. Чтобы добраться до уязвимых частей тела мюнха или в достаточной степени ранить и измотать его, нужны усилия целого отряда бесстрашных и умелых воинов… Нельг прыгает на утыканную ногами спину, пробуя уцепиться, но глазастый стебелёк сносит её в прыжке, и она катится по земле. - Твою Лайелли за шиворот! Что ещё она может придумать? Хоть льену между ними работают исправно. «Морис! Беги к палаткам, отступаем, он на тебе зафиксировался, не могу отвлечь! «Не могу свернуть!» - следует отчаянный ответ. Мюнха приподнимает передние ноги ещё выше в воздух, напружинивается, замедлившись на секунду. Собирается прыгнуть! Настигнуть одним прыжком! Огромная горящая ракета бьёт в округлый удуг-улий бок и взрывается разящими осколками и дымом перегоревшей шайе. - Что? – машинально шепчет Нельг, а руки уже находят заполненные заклинания на поясе и изо всех сил кидают в обгоревшую рану, образовавшуюся на боку мюнха. А следом, даже не опомнившись, она бросается вперёд, чтобы отрубить ноги нечистого, повреждённые у основания. Краем глаза она замечает фигуры сай-ташей, перепрыгивающие линию периметра. И росчерк меча где-то наверху. Что-то похожее на шланг шлёпается на траву. Сердце заходится в груди, когда Морис понимает, что не сумеет оторваться от обезумевшего зверя. Секунды спрессовываются в одно-единственное мгновение, а затем рассыпаются оглушительным, влажным хлопком почти у него над головой. Он оглядывается – массивное теле мюнха затормозило чем-то, мотнуло в сторону, инерция пошатнула стебелёк. Всё, что он может и что должен сделать – на крыльях адреналина рвануть вверх, оттолкнувшись от земли, от острых подогнувшихся коленей нечистого, взмыть ему на спину и рубануть по длинной тонкой шее… И постараться увернуться от фонтана едкой горячей крови, выстрелившей в небо из разрезанных артерий. Оказавшись на земле, краем глаза он замечает, что теперь с Нельг они вовсе не одни. С невероятным духом и силой в брюхо мюнху бьют трое сай-ташей, отсекая лапы, пережигая вонючую кровь, не давая зверю встать и атаковать. Он всё ещё плюётся в них из уцелевшего стебелька, но вот и ему приходит конец. Голова зажёванного кахири тянет к Морису одну чудом освободившуюся руку и стонет прохудившейся флейтой: - Не убивай… помоги… помоги, монашек, я же ещё живой… Мориса сразу разбирает злость: - Врёшь, жопа тарочья, дохлый ты! А если бы и был живым, с радостью вырезал бы я тебе кишки! Он хватается за мёртвую руку и дёргает изо всех сил. Не поддаётся. Как авторы руководств представляю себе действие «очистить ротовое отверстие»? Надо же туда бомбу сунуть. Заклинательный шторм стихает, сменившись скрежетом металла о хитин. Морис бросает руку и отпрыгивает от мюнха как можно дальше, и инстинкты его не подводят. Мюнха засасывает в себя воздух, напрягается и перепрыгивает через себя снова, переворачиваясь. Спина становится брюхом или брюхо становится спиной? Здоровые ноги приподнимают его над землёй, неповреждённый бок оказывается перед лицами воинов, уже решивших, что удуг-ул почти повержен. Только вместо того, чтобы продолжить атаку, мюнха разворачивает морду в сторону леса и стартует. - Он сбегает, - неверяще констатирует Морис. Удуг-ул вовсе не заходит на круг очередной атаки. Не оглядывается, капает кровью из пробитого бока. – Нет, ребята, поглядите, он действительно сбегает! Нельг? - Я здесь, - она устало подбредает к нему по перепаханному лугу. – Вроде живая. В отличие от них. Она машет в сторону шатра, и Морис оглядывается. Весь передний край периметра снесён в процессе боя. И несколько десятков раненых, что лежали ближе всего к краю, - насмерть раздавлены, посечены копытами разбушевавшегося мюнха. От некоторых остались лишь фрагменты тел. Над ними с застывшим выражением лица стоит левлит Юмий. - Восемь Великих… - выдыхает Морис. Кто же им помог? Неужели пришла охрана лагеря? Как бы не так! Три воительницы, тяжело переводя дыхание, смотрят вслед убегающему нечистому. Одна из них, едва шевеля руками, вкладывает гаддарэ в заплечные ножны и идёт к ним. Прочие удуг-улы, конечно, разбежались, но Морис окидывает поле осторожным взглядом. - Тебе как обычно не было страшно? – тихо спрашивает Нельг, вытирая сопли, выступившие от холодного воздуха. – Меня трясёт. - Мне тоже неприятно, поверь. Чувствовать близкую смерть я вполне могу. Рыжая воительница подходит к ним, хлопает обоих по плечам, отчего они едва не падают (включая воительницу). - Молодцы… - у неё осипший голос. - А где остальные таши? - Здесь только мы, - произносит Морис, безуспешно вытирая об одежду ладонь, которой пытался вытянуть мертвеца изо рта мюнха. - Удуг-улы утащили? - Нет, адари, - твёрдо глядя ей у глаза, отвечает Шелур. – Это значит – с самого начали до конца здесь мы были только одни. Это наши ловушки и наш периметр, трупаки удуг-улов – тоже наших рук дело. И даже подавляющее большинство лечебных заклинаний на раненых. Не верите – спросите левлита. Вдруг мир перед глазами делает оборот, а затем стремительно возвращается на место. Морис хватается за голову и приседает в траву: - Ох, твою мать… - Адари, а вас послали нам на помощь? – спрашивает Нельг, перехватывая эстафету и положив руку ему на макушку. Не из добрых побуждений, а чтобы самой не шататься. - Нет, - полуудивлённо отвечает сай-таш. – Мы принесли раненую и увидели… это. - Уважаемые, - слышится поставленный, невозмутимый голос подошедшего Юмия. – Прошу вас принять на себя оборону западных палаток. При моём свидетельстве вас не запишут в дезертиры, не волнуйтесь. А этим брату и сестре пора на покой и заняться собственными ранами. Они потрудились достаточно. Ну, теперь поднимайтесь, брат, пойдёмте-ка… Он крепко хватает Мориса подмышку и понуждает встать на ноги. - Я сам… - бормочет он. Нельг вкладывает за него меч обратно в ножны и берёт за руку. Потом они замучаются это отчищать с металла, но сейчас вообще не до этого. Он только сейчас отмечает, что солнце заслонили тягучие, тёмные тучи. Только бы не дождь, этого ещё не хватало тем, у кого нет крыши над головой. - Адар левлит, они обманывают? – напоследок спрашивает воительница. - Откуда у них может быть столько магии на всё? - У них эмблемы Наксатры под плащами санитаров, обращаю ваше внимание, - сдержанно отвечает Юмий. – Там рождаются сайники. Он идёт с ними вместе к шатру, но помочь больше не пытается. Гиены устало опускаются на циновку у центрального шеста шатра, пододвинув с неё кого-то бездыханного. - Прекращайте это дело. Я про неуместный альтруизм, - строго произносит левлит, зависнув над ними. - Никогда не прибегайте к нему, за всё берите плату. За всё, что вы сегодня сделали, вам заплатят как обычным санитарам, что отсиделись в кустах. Морально, может быть, и хорошо, пока вас кто-то обеспечивает, как сейчас. А вот когда вы станете сами по себе – никогда не работайте бесплатно, не играйте в глупое самопожертвование и благородство, что бы вам не говорили. Иначе вы умрёте с голоду и от морального истощения. Ваш труд нагло крадут, прикрываясь красивыми словами о чести и долге, а сами воры потом смеются над теми, какие вы простачки. Вы меня поняли? - Да, адар Юмий, - отвечает Нельг. – Но как же бедняки? - Вы сами – бедняки. Не помогайте другим, пока себе не помогли. *** - Ты ему что, стимуляторов дала?! – возмущённо восклицает Морис. - У него температура тела была двадцать девять градусов. Двадцать девять! – доказывает Лалута. - Всё равно нужны были успокоительные, и только потом алкоголь! - Они же усиливают друг друга, Гайвар тебя покусай, - шипит она. - У него – нет, только согревают. - Ну-ну. Спирт я давала, и глюкозу тоже, с водой. - Ну, тогда держитесь! – саркастически хлопает ладонями Морис. - Напряжение на пике, а вы вдогонку быстрой энергии дали… Он своё тело ещё сильнее угробит сейчас. - Тебя там не было, и ты не видел его состояния, - угрюмо заявляет Лалута, почти обидевшись. - Другого выхода просто не было. - Прекратите, оба, - Нельг единым движением разводит их в разные стороны. Морис хватается за голову, поворачивается вокруг своей оси с протяжным, отчаянным стоном доведённого до ручки кахири. Доведённым клинической тупостью окружающих. Промычавшись, он останавливается, выглядывает исподлобья на разозлённую Лалуту, сложившую руки на груди. - Неужели правда, что Дей дрался с Гретсеном? – тихо спрашивает он. Ерден просто кивает. - Не думаю, что мы бы помогли, - размышляет Нельг, опустив уголки рта. - Мы бы помогли после драки, а теперь посмотри, что он творит! – Морис тычет пальцем наружу, из шатра. - Точнее, похрен, что он творит, меня волнует, чем это ему обернётся потом. - Поспит и всё пройдёт, - успокаивает то ли себя, то ли его Нельг. - Дея не запекло, ему не оторвало начисто все сенсоры с головы, он не впал в стазис… Что ещё я упустила? - А вот что ты упустила, мы вспоминать не будем, всё равно не случилось. Так что да – отделался он удивительно… легко. - Уложите его поскорее спать, - наказывает Лалута. - Мне нужно заняться повреждёнными талслу. Это было абсолютно логично – после невыносимо длительного боя, когда всё тело адски болит от невидимых повреждений, принять первую помощь и немного оклейматься, а затем отправиться в госпиталь к настоящим саям-хирургам. Уже не очень логично при этом побеспокоится, где в медицинском лагере находятся знакомые санитары, и совершенно нелогично припереться прямо туда с огромным количеством вооружённых кахири. По следам на пограничной полосе и магическим отпечаткам вынюхать мюнха и выяснить, что девяносто процентов всех заклинаний на данной территории совершены всего двумя кахири с помощью его донорской энергии. За пределами логики - тут же начать искать и на месте чехвостить всех, кто допустил, что на охрану западной оконечности лагеря и лечение сотни раненых было поставлено всего два санитара. И кто постановил отрезать эти шатры от основного периметра, фактически отдав кучу профессиональных воинов на растерзание стаям голодных удуг-улов. Больше раненых погибло не от нападения мюнха, а от того, что им не была оказана профессиональная помощь, не сделана небольшая, но нужная операция. От того, что им не хватило места в тёплом шатре. Центурия Наксатра была резервной и в боях не участвовала. И это был бы не Дей, если бы оставил их отдыхать. Лагерь у западных палаток закипел работой. Таши сортировали убитых и раненых, причём последних по возможности сортировали по степени тяжести повреждений, разбивали новые палатки и зачаровывали их от влаги и холода. Саи, обладающие хотя бы минимальными представлениями о врачевании и полевой хирургии, исполняли свой гражданский долг, пытаясь сохранить жизнь оставшимся. Ни у кого из центурии удивлённый Морис не обнаружил стандартного выражения «это не моя работа, за что мне всё это?». Они с Нельг даже не обиделись, что их разбудили после часа поверхностного, беспокойного сна и тоже проверили на наличие скрытых повреждений и сотрясений. Дей приказал, и его таши реально притащили едва ли не за шкирки всех четырёх почтенных декурионов и главных саев-лекарей. И, вопреки ожиданиям, он вовсе не стал просить лекарей о лечении для себя. Вероятнее всего, он просто забыл, что ранен и ему нужна основательная помощь. Дей сидел верхом на Яни, грея перебинтованные пальцы в глубине её подпушка, а стоять не мог из-за сломанной кости. Ни маски, ни протохитина не было, чтобы не мешать целым гирляндам лечебных и вспомогательных заклинаний на нём. Энергия вёндхо - на полном нуле, и по идее он не мог «продавить» окружающих кахири. Только на деле выходило совсем не так. Наверное, мало кто понимал, есть ли у Дея полномочия делать то, что он делал. Он был в такой ярости и невероятно уверен в себе, что никому не пришло в голову ему перечить, да и не получилось бы его переорать. Тем более, с его словами крайне сложно было спорить. - Преднамеренное убийство и покушение на убийство воинов из своего стана, оставление в опасности одного и более лиц, саботаж, неисполнение профессионального долга и военного устава, преступная халатность в самой её циничной форме. Всё это тянет на смертную казнь по законам не только военного времени, но и мирного. И, между прочим, никто не снимал с меня обязанности по поддержанию порядка в областях Восточного нома и вынесении обвинительных вердиктов! Дею было наплевать, что он, скорее всего, снова ускоренными темпами зарабатывает себе врагов. И не потому, что он такой весь из себя правильный, а потому что после поединка он был зол, как тысяча дезиваров, из-за зашкаливающего адреналина и неизвестного количества наркотиков и спирта на голодный желудок. Ему искренне хотелось до кого-то доебаться по полной и успокоиться. «А ведь это действительно был полный пиздец, - признаётся себе Морис, оглядывая поле боя с нечистыми. - Удивительно, как здесь сразу все не сдохли». Он сам бы с удовольствием наорал на эти должностные рожи, но не мог, а потому с удовольствием наблюдал за происходящим. Дей сразу заключит их под стражу или в «книжечку запишет»? Лекарей Дей отпустил с присказкой «я вас запомнил» - всё-таки поток раненых начал возобновляться с окончанием битвы. А вот декурионов – и правда под стражу, а их декурии – обратно в работу. - Мелкий выскочка, тебе это с рук не сойдёт, - шипит напоследок сай-хирург. - А вам же как-то это дерьмо сходит? – не стесняется Дей мерзко его передразнить. - И кто теперь тебя лечить будет, а? – интересуется Лалута. - Как-нибудь разберусь. *** Этих подонков увели, хотя они наверняка свято верили, что гордо сами ушли. Я не собираюсь оставаться в армии Танкреда хоть центурионом, хоть кем ещё, поэтому и беречься незачем. Лучше поставить на место тех, кто этого заслуживает. Интересно, они поняли истинную причину своих проблем? А вот левлит, внимательно смеривший взглядом меня, а потом задумчиво глянувший на шатёр, кажется, всё понял. Это обычная месть. Спирта, кипящего в крови, вполне хватило на этот последний бросок. Выплюнуть всё это напряжение из себя… Напряжение не каких-то нескольких дней наступления и даже не нескольких месяцев войны. Напряжение и холод ожидания, пробравшегося в мои внутренности и душу – всё бесконечное время с того момента, как я увидел гало. Теперь я посмотрел пришельцу в лицо. Теперь я вижу, с чем я столкнулся. И, боги, как же хочется кому-нибудь свернуть шею за всё моё бесплодное беспокойство, за глупые догадки! Незнание – как цепи на руках и ногах, но даже самое страшное знание – освобождение. Кошмар, неостановимое и неуловимое пламя – я вышел к нему и я остался жив! Он не умнее меня, может быть - сильнее, но точно не умнее. Когда-то давно он любил думать, но потом ему это явно наскучило, и он перестал. Лучше бы подремал в стазисе, чем бродить по мирам, где попало. Энергия выгорает слишком быстро, как магний, мир начинает глохнуть и останавливаться, залипать в произвольных точках. Теперь уж точно – я переделал все свои дела. И ближайшие сутки, а то и двое, ко мне лучше не подходить. Правда, ритмы входа в сон ещё не запущены – в таком состоянии автоматика не работает. Голова ясная, никаких галлюцинаций – стимуляторы должны воздействовать на внутренние системы. Или их попросту недостаточно, чтобы перебить мою сегодняшнюю ярчайшую реальность. Со злонравными идиотами покончено, и осталось самое сложное – спуститься с Яни, чтобы, наконец, добрести до какой-нибудь циновки и печки. Талслу уже не воспользуешься для опоры, а движения приносят сильную боль, не говоря уже о том, насколько трудно эти движения инициировать. Мышцы и нервопередающие системы в ужасном состоянии. Я тоскливо поглядываю вниз. Вот же визгиньи кишки. Не хочу, чтобы меня кто-то видел в настолько беспомощном, дурацком состоянии. И как я собираюсь…? - Я тебя сниму, - Наала совершает поистине стремительное движение, чтобы я не успел возмутиться. Хватает меня за талию, наклоняет на себя, выдернув из седла и, слава Аохиджи, не перекидывает через плечо, а осторожно ставит на ноги. - Не красней, - поучительно добавляет она. – Ты не представляешь, какой стыд испытывают сейчас те, кто вынужден был тупо стоять и смотреть, как кое-кто в одиночку воюет с тем лайвахири вместо них. Она вручает мне плохо сделанный посох, чтобы я опёрся при ходьбе. Два моих, видимо, и на это уже не годились. Я собираюсь схватиться, но тут же инстинктивно отдёргиваю пальцы. - Это оружие Межмира, - потрясённо и немного обиженно произношу я. - Я подумала, пригодится, - пожимает Наала пушистыми плечами. Ей нет нужды носить никакие плащи и меха, пока ещё осень. - Как по мне – это уже обычная палка. Нет в ней ничего особенного или опасного. - Давай. Я его потом торжественно сожгу к чёртовой бабушке. - Палку или Межмира? Из шатра вынесли все трупы и заново затопили крохотную железную печку, подновили заклинание распределения теплого воздуха. Главные лекари соизволили прислать бригаду медиков и забрать на операции экстренных больных. Всё идёт, как и должно было идти с самого начала. В шатре подготовлена свободная циновка, для большего тепла и мягкости кто-то пожертвовал свои меховые плащи. Рядом лежит бурдюк с водой и мешочек с какой-то едой. Умом я понимаю, что это и правда необходимо. Через пару часов иммунитет упадёт на обратном витке, и если я не успеют прогреться до самых костей, то мне настанет вирусный конец. Ну, или не конец, но я точно чем-то заболею. - Ну что, устроились? – Горензия откидывает полог и заходит внутрь. – Как соседики? Он снова несерьёзен в своей роли ехидного старика-простака. Кого он обманывает, боги. - Молчаливые, но дышат, - отвечаю я. - Их наверняка вдосталь напоили сонным отваром, чтобы не таскать утки. Вернее сказать – тормозящим метаболизм отваром. Лалута знает рецепт. - Всегда так делают, - Горензия склоняется над мордой какого-то храпуна и зажимает ему нос. Тот дёргает им, вырываясь, но храпеть перестаёт. – А вы бы предпочли, чтобы вокруг были безмолвные мертвецы? Он смотрит на меня, оценивая эффект своей шутки. Воспоминания во мне это вызывает далеко не радужные. - При всём моём уважении, - отвечаю мрачно. - Я видел много мертвецов, и спокойных среди них не было. Когда-нибудь доводилось наблюдать, как бьётся кйонда под монашеской печатью? Горензия перестаёт добродушно улыбаться. - А она разве бьётся? - Если рядом я – да. Безусловно, он догадывается, что я имею в виду вовсе не одного мертвеца и вовсе не единственную ситуацию. По несказанному, по глазам и по голосу. Он перестаёт валять дурака на время. Внешняя поверхность вёндхо начинает, наконец, соответствовать внутреннему содержанию. У него очень удачная адаптивная маскировка, а может, он и правда такой кахири, но со мной у него не получается. Всё-таки я чертовски хороший шем. Горензия откашливается, присаживается рядом, раскладывает патронташ с медицинскими заготовками. - Я подновлю заклинания. Я смотрю на его склонённую голову и нити, накрученные на указательные пальцы, когда он колдует над моей сломанной костью. Свет пробивается лишь через прутья печки и из светильников со свечами на деревянных жердях. Тлеют благовония, перебивая все прочие запахи. - Горензия, ты что, центурион? – внезапно спрашиваю я. - Меня разжаловали, - коротко отвечает тот, безо всякого смягчающего тона. Он поднимает взгляд от «гипса». - Не из-за тебя. Я хочу спросить «а из-за чего?», но не думаю, что ему будет приятно рассказывать об этом. Но как только я всё же склоняюсь к тому, чтобы выяснить всё раз и навсегда, в шатёр заглядывает рыжая голова Лалуты. Она оглядывает картину и видит, что я ещё не сплю, а значит, к работе она пока приступить не может. Для этой процедуры нужно, чтобы мой вёндхо был погружён в настоящий, полноценный, естественный сон. - Знаешь, ты мне должен огромную контрибуцию за то, что я для тебя делаю, - заявляет она, понимая, что усну я только к ночи, и ей придётся бодрствовать, да ещё занимаясь таким ответственным делом. - Всё, что попросишь, - отвечаю я. - У меня будет своя больничка. - Больничка? – удивлённо приподнимает брови Горензия. - Мадам, вы так угрожаете или предсказываете? - Иди к чёрту на муржым, старый мужлан, - шипит Ерден и исчезает в начинающихся сумерках. - Ещё раз так обратитесь, и она на вас нападёт с ножом, - спокойно уведомляю я сай-таша. – Пока вы будете спать. - Шутите? - Не говорите ей того, чего бы не сказали своему центуриону, и всё будет в порядке. Её сердце достаточно твердо, чтобы приводить в исполнение смертные казни через длительные пытки. Горензия издаёт неопределённый звук и добавляет: - Но она же, эээ… вёндхо-хирург? - Поэтому и хочет «больничку», а не «пытошную». На этот раз сай-таш пару раз фыркает от смеха. Он уходит, а я пытаюсь отыскать позу для сна, в которой меня не настигнет внезапный мышечный спазм. Ощущение внутреннего тепла так и не возвращается. Эта невозможность согреться напоминает мне ледяные океанские волны, посреди которых я впервые открыл глаза. Шепотки и крадущиеся шаги заставляют меня открыть их в очередной раз. Морис и Нельг, кто бы сомневался, устраиваются у центрального шеста, рядом со мной. Нельг ложится на живот, подпихивает под стопку бумаг кожаный задник сумки, сосредоточенно и торопливо готовит перо. - Где вы достали бумагу и чернила? – спрашиваю я Мориса, расчехляющего свою покоробленную трегорину. - Забрали. После выволочки все стали щедрее и покладистее. Они знают, что это мы не побоялись выйти против мюнха. А теперь шшшш… Говори потише, не отвлекай Нельг. - Да я в курсе. Морис смотрит ей через плечо за быстрой вязью строчек. Пальцы его зажимают струны, пока что не извлекая звук. Он выбирает ритм, а через пару минут к нему присоединяются звуки пробных нот. Отдельных, но постепенно слипающихся между собой в куски. Я не понимаю музыку, и вряд ли отличу хорошую от плохой. Я знаю, что они вдвоём делают и что пытаются создать, но не могу почувствовать это правильно и полноценно. - Как заснёшь, мы всё время будем рядом, так что ни о чём не беспокойся, - говорит Морис, не прекращая перебирать пальцами, практически прижавшись к резонатору ухом. - Ляжем чуть позже. Он знает, что трегорина не помешает мне заснуть, но здесь кругом другие кахири. - Музыка им только на пользу, поверь, – сообщает он. - С ней и помирать легче, слышал, так говорят? Нельг почти целиком заполнила широкими строфами первый лист. Вычеркнула один, пририсовала кружочек и стрелочку. Морис прекращает смотреть на текст и уходит в свой собственный процесс, в слух и вибрации. Нельг замирает с пером в руке, напряжённо слушая его. - О чём это будет? – любопытствую я, когда пальцы Мориса застывают над струнами на пару секунд. - Всё о том, что мы сегодня с Нельг пережили. Холод, мюнха, умирающие. Эпическая и красивая песня о кахири, которых некому защитить. И о том, как страшно было защищать. А также ещё одна песня, простенькая, задорная и злая – о том, как ты распекал этих равнодушных сволочей. Добавим, как смешно они оправдывались. Нельг в подтверждение оттопыривается указательный палец, путая лайвахирские жесты. - Как думаешь, разве смогли бы мы сочинить такое, если бы сиднем сидели в безопасном скучном городе? – продолжает Морис, зажав ладонью струны. - Это нужно нам, а ещё тем, кто услышит наши песни. Газеты и доски объявлений гниют под дождём, а хорошие песни – никогда. Они расскажут о том, о чём не принято говорить или о чём никто вообще не подозревает. Я сам это только сейчас понял, так что не думай, что я раньше просто выкаблучивался, когда не мог тебе ответить. Иногда самое очевидное осознать сложнее всего. - Призвание, это, конечно, хорошо, - замечаю аккуратно. - И я даже, наконец, могу успокоить себя, что никак не влиял на выбор, как какие-нибудь сумасшедшие родственники. Только на песнях не заработаешь на обмундирование, чтобы в пекло соваться и выживать там, добывая истории и приключения. Но, как я полагаю, вы не хотите просто стоять в стороне наблюдателем и ничем не рисковать? Морис открывает рот, чтобы ответить что-то умное, но закрывает и задумывается. - Это брат Юмий вам мозги вправлял? – догадываюсь я. - Откуда ты знаешь? - Он мне нажаловался. - А тебя в альтруизме тоже обвинял? - Я его спросил, а чё он тогда сам на западное поле припёрся, и он замолчал. - Дезивар покусай, а я не догадался! - Хватит болтать! – злится Нельг. - Я пишу. *** За завесой плотных серых туч солнце миновало зенит, во все стороны от обоих лагерей двигались обозы. Подписи на документах ещё не стояли, но никого это уже не волновало: воины, получив жалование, постепенно уходили домой. На постах оставались лишь те, кто уйти пока не мог. Левлиты, исполняющие свои обязанности по погребению и рассылке печальных писем родственникам. Полевые госпитали, решающие, куда и как переправлять раненых. Дежурные отряды, осуществляющие охрану поля боя от падальщиков и мародёров. Чтобы полностью свернуть компанию, всем заплатить и осуществить всю логистику, потребуется несколько недель. Потому лагерь всё ещё полон снующих туда-сюда кахири, еда готовится, жаровни и костры горят, и кто-то орёт на комендантов, выбивая себе законную компенсацию за потерю пальца или уха. Линии фронта больше не существует. Противокавалерийские заграждения из кольев, утыкавшие рвы, активно разбираются на дрова. Кахири ходят через перепаханное магическими снарядами поле друг другу в гости, группируются по племенам, начинают заочно сватать своих сыновей и дочерей… Группу мрачных синих людей все обходят стороной, поглядывая с неудовольствием, но, отвернувшись, быстро забывают об их присутствии. Зима на носу! Нужно торопиться завершить все свои дела, найти последние, всегда огромные осенние караваны и прибиться к ним, чтобы дойти до родных мест с вырученными деньгами. И на эти деньги успеть оплатить зимнюю границу от слуг Гайвара и Лайелли, и все остальные благословения на год вперёд. Может, кто-то украдкой и замечает изумление на холодных бледных лицах людей, наблюдающих за тем, как недавние враги, без промедлений готовые убить друг друга, теперь выбирают вместе наиболее безопасный маршрут до верхней долины Далонны в северном номе. Никто, никто не враждует, когда приходят шестилапые, иначе они заберут с собою всех до единого. Правитель Карзо-Тара и округа Муйпайни, избранный президент юдегов, сидит в шатре вместе с кахирскими военачальниками Тройственного союза и Чертырёхглава, и их адъютантами. Он успел привести себя и одежду в порядок, чистые волосы убраны в высокий хвост, на шнурованных сапогах нет дорожной грязи. Он выбрал себе единственное сидение, подходящее под человеческие стандарты – какой-то одинокий сундук. Остальные кахири занимают шкуры и подушки, переговариваются негромко, подзывают слуг с напитками и закусками, просят подкинуть угля в жаровню. В соседнем звукоизолированном шатре собрались непосредственные лидеры армий, дуумвиры и Главы конфессий. Принимают решение об условиях мирного договора или просто зимнего перемирия. Никому не известно, что они решат, и как долго они собрались этим заниматься. Гретсен ковыряется под ногтями кончиком короткого гнутого ножа, закинув ногу на ногу, но ему быстро это надоедает. Он оглядывает разношёрстное общество, темы бесед которых ему совершенно неинтересны, и громко произносит, абсолютно не заботясь о том, будет ли его кто-то слушать и кого он перебивает: - Господа, у меня для вас есть интригующая загадка. Под названием «знаете ли вы этого кахири?» На него поворачивается довольно много голов, а ближайшие разговоры стихают. Вероятнее всего, отвечать ему примутся адъютанты, но ему всё равно. Он продолжает с лёгкой небрежностью: - Тощая такая, драная чёрная кошка, словно своих котят защищающая. В белой маске, сделанной из коленки достойного представителя развитой галактической державы. В оранжевом платье и корсете из шкуры кахириеда. По профессии лоа, скорее всего, и весь покрыт синеватыми щупальцами. Ах да, кажется, центурия, груши околачивающая на обочине нашего поединка, звалась Наксатрой. По шатру прокатываются сдержанные и не очень сдержанные смешки. Межмир не улыбается. - Так с кем я дрался, господа? Новые разговоры, возродившиеся из смешков, чуть затихают, чтобы узнать продолжение истории. С подушек поднимается молодой кахири, не так сильно расфуфыренный, как прочие. Вероятно, даже не адъютанат, а вспомогательный персонал ставки или лагеря. Кахири чуть склоняет голову в вежливом жесте и чётко отвечает: - Покойного звали лоа-шем-таш Деймос Налла-Пама. Межмир молниеносно возвращает нож в ножны на предплечье, опускает на пол шатра оба сапога и отрезает ледяным тоном: - Я не спрашиваю имена покойников или безумцев. Молодой кахири бросает осторожный взгляд по сторонам в поисках поддержки, но никто больше не вызывается. Замолчавшие военные с любопытством, а некоторые - с внезапно возникшим напряжением, смотрят на него и Межмира. Сам вызывался, самому и расхлёбывать. - Это кошка? – Гретсен без всякого стеснения начинает засыпать его быстрыми вопросами. - Это гиена, насколько я помню, из каких-то кочевых племён… - Это женщина или ребёнок? - Это молодой хэми, он мужского пола и совершеннолетний. - Какого уровня шем? У вас для всего есть уровни и стаж. - Я не знаю, господин. - Может, не помнишь? - Нет, уровень не указывается для менталистов, которые официально не наняты шемами в центральные ставки. Гретсен цокает языком. - Маг? - Никак нет. - Ладно. Спасибо. Межмир усаживается обратно на сундук и погружается в свои мысли, больше не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Впрочем, когда дуумвиры и главы выходят из совещательного шатра и объявляют сроки и условия перемирия, он слушает внимательно. После духоты с привкусом трав холодный воздух действует отрезвляюще. В окрестностях вертится множество различных кахири, ожидающих результатов переговоров. Гретсен выцеливает в отдалении троих своих людей и идёт к ним. Под ногами внезапно просвёркивает что-то объёмное и голубое, и он едва не спотыкается, но вовремя останавливает сапог. Этого раньше здесь не было. Он прослеживает взглядом толстую голубую гофро-змею, что вьётся, проходя через предметы насквозь. Энергетический импульс длится всего несколько мгновений, а затем змея бесследно растворяется в невидимом спектре. Он успевает заметить место косого разреза, клейкие радиальные нашлёпки и фиксирующие швы поверх него, крепко соединяющие края двух отдельных частей щупа. Направление вряд ли определишь правильно, но хозяин этого добра должен быть неподалёку. Межмир оглядывается, всматриваясь в одинаковые морды, обряженные в пёстрые некаталогизируемые наряды. Нет, он не определит. Надо пустить по гофре внешний импульс и отследить, докуда дойдёт искра. Он смотрит вниз, но невидимая щупальца успела уползти, прочем, оставив слабый след в ноосфере. Взгляд сам собой натыкается на разукрашенного, как павлин, ящера в цветных мехах у высокой палатки. На конце его длинной, инкрустированной драгоценными камнями трубки курится что-то отъявленно наркотическое. И Гретсен не обратил бы никакого внимания на невзрачную фигуру рядом, если бы ящер с явным удовольствием не точил с ней лясы. Что-то чёрное поверх, новая оранжевая роба взамен сгоревшей – всё, что он успевает заметить. А потом оно смотрит прямо на него. Зелёные демонические глаза. И нет, это не отраженный свет. Это свет, идущий изнутри. - Он глядит на тебя, - озвучивает очевидное Жиззи. - Мне показалось, или он тоже споткнулся? – с сомнением говорю я. - Тоже?