Ведь нет защитников тебе

*** Я прежде никогда не бывал в горах. В частности, в горах Западного нагорья. Снега тут нет, лишь холодные острые камни и песчаные насыпи. Если сыпет крупка, её сдувают вниз, в ущелья, сильные порывистые ветра. С межсезонья не бывает здесь теплых ветров, разве что Вахрава не пошлет их в качестве своей прихоти. Негостеприимные, пустые, бескахирные места, почти нет привычной растительности, лишь чахлые травы, лишайники и заросли бородатого мха. Облетевшие тонкие ветки видны на дне русел горных рек. Вероятно, по этим кривым, едва заметным тропам не ходят даже гайвариски, опасаясь сломать лапы. Говорят, где-то в недрах этих гор дремлет лава. Иногда на высоком горизонте, из-за крутых спин скал видно, как курятся далёкие сопки — то сильнее, то слабее. Один раз мы видим газовый гейзер и маленькое озеро желтоватого кипятка. В середине Снегостава мы вступили в обширные степи Западного нома, потом поднялись на нагорье и теперь уже неделю идём по перевалам и подъемам. По территории разнообразных птичьих царств. Нас никто не беспокоит. В зависимости от погоды, если не налетит метель, ещё через несколько дней мы доберёмся до деревни, где живет Шохонг Хвостохлыст. Морису плохо от перепада атмосферного давления, Нельг крутит от местной воды с непривычным минеральным составом. А я свободен, немного вне закона, проебал больше, чем мог приобрести, мне скучно, и я выпендриваюсь и достаю наших проводников — Брасику и Мускари. Яни скачет по тропе взад-вперед, вскарабкивается на валуны, пытается склевать худосочные ягоды, забравшись на косогор. Но особенно бесяче для провожатых, когда тарка легко и непринуждённо идёт задом наперед перед мордами едва плетущимися, скрупулёзно выбирающими дорогу тарками остальных. При этом я на всех смотрю, видимо, очень самодовольно и насмешливо. Ведь в головы чужих тарок я влезать не собираюсь. Не буду я ломать мозг и тратить огромные силы на эти фокусы. Яни хотя бы привыкла: всю информацию о дороге, рельефе и его опасных подвижках ей представляют мои сенсоры в удобной для восприятия форме. Я достаю этих двоих ещё и потому, что они умудрились здорово обидеться на меня (и почему-то только на одного меня). За то, что после получения приглашения от сестер Гисек и Шохонг, я не побежал сразу, теряя сандалии, по указанным координатам. Нельг и Морис захотели посетить родную деревню, те места. Посмотреть, как там сейчас живут кахири. Конечно, мы знали — с большой долей вероятности там уже кто-то жил. Разоренные из-за бедствий и набегов деревни не платят налоги и получают бесплатные ритуалы в течении семи лет. Так что склонность кахири к заселению разрушенных местностей довольно высока. Так можно сбежать от кредиторов и начать новую жизнь (если только тебя не запомнили как следует в лицо). Мы потратили на путешествие туда относительно немного времени, сезон гайварисков ещё не начался. Удивительно, что в своей деревне Морис и Нельг нашли некоторых уцелевших земляков, успевших уйти в леса до нападения. Это они похоронили останки погибших, когда ушли и бандиты, и удуг-улы. Долг говорит о том, что за взятые у жителей деревни деньги на обучение, аохиджиты обязаны каждый год бесплатно подновлять здесь ритуалы в знак благодарности. В общем, Брасика и Мускари оскорбились. А может просто не на шутку испугались задержки по времени — что их догонят в пути и сожрут шестиногие. Или им не понравилось, что я не пошел в одиночку, а воспользовался правом взять своих двоих учеников. Тем более, они бы померли от скуки на зимовке. — Секретные агенты под кодовыми именами «Брасика» и «Мускари», — тарка шла задом наперёд, и я мог отлично видеть их непробиваемые, но вполне недовольные лица. — Ведь кто же по правде станет так называться? Тренированные ауры и вёндхо, ни следа лишнего на поверхности. Прямо как у дуумвиров. Долго, наверное, это приходилось тренировать? Совсем недавно вы были пушечными дулами, через которые снуют шальные снаряды чужой магии. Это тяжело и трудно, к этому надо привыкать, этому надо долго учиться… Вам ведь гораздо больше лет, чем вы притворяетесь, верно? Такие невозмутимые, диву даёшься. — Обычные, — сквозь зубы цедит Брасика. — Ха, обычные, да? — ухмыляюсь я. — Ну-ка, Морис, скажи, ты девственник? — Ты издеваешься? — громко возмущается он из хвоста колонны. — Я что, похож на героя-любовника? Мне нечем больше заняться? Я, может, не как ты! Я, может, хочу свою единственную любовь повстречать. Нельг найдёт свою, и мы вместе поселимся в соседних домах в одной деревне. Нельг сосредоточенно кивает, подтверждая его слова. — Вооот, — переключаюсь обратно на секретных агентов. — А вы не смущаетесь. Я не так хорошо вижу кйонды, как Наала, но вам лет по тридцать, скорее всего, так? — Мне приходится напоминать себе о том, что ты изобрел дочерей Эггерта, — признаётся Мускари. — Или украл. За этим читается угрожающее «а не то бы я тебя…» — Чтобы украсть и заставить работать, тоже нужны мозги, — аккуратно подмечаю я. В этот момент дискуссии о плагиате мои оппоненты обычно затыкаются. Справа от каменистой тропы, кое-как проходящей по крутому откосу, простирается узкое ущелье глубиной прыжков пятнадцать. По его дну ущелья змеится порожистая горная речка. Морис вздыхает так громко, что это слышно в голове колонны да поверх шума воды. — Раньше Дею приходилось извиняться за нас, за поведение, за сломанные вещи, а теперь по ходу придётся нам за него, — сетует он. — Простите, он просто измеряет разность потенциалов ноосферы вокруг вас, ну или интенсивность поля вёндхо… Смотрит на реакции, видимо… — Честно сказать, я начинаю терять самообладание, — говорит Мускари. — Это всё потому, что в диалог не вступаете, — с ходу определяю я. — Это напрягает, да. Ведь я-то говорю. — Мы не любим болтать, — отрезает Брасика. — Это очевидно. — Вы не говорите, потому что боитесь выдать мне себя. Или какие-то особые гисечные тайны… Но разве это имеет смысл теперь? Вас в том числе готовили для столкновения с шемами. Выдержать их ментальную бомбардировку и ничего лишнего не показать. У вас там есть весьма хороший шем, он поверх ваших разумов защиту навязал. Я такой никогда не видел. Не боитесь, что рано или поздно кто-нибудь спросит об её природе? Сомневаюсь, что я один способен её видеть. Что ещё… ну, хоть вы и постоянно вместе, я не считаю, что вы лесбиянки. Вы и не сёстры. Разбег пара лет. Вот как много можно сказать о себе, даже если ничего не говорить. — Может, они не хотят, чтобы ты всё это знал, ты не подумал? — произносит Нельг. — Но я и так знаю! — удивляюсь в ответ. — Если бы я чувствовал себя лучше, то чего-нибудь сыграл бы, попробовал на ходу, — горестно сообщает Морис. — И тогда бы он отстал. — Но выпендриваться бы не перестал, — уверяю с удовольствием. Яни перепрыгивает с камня на камень, не спросив моего разрешения. От неожиданности я едва не откусываю себе язык. — Это она сама, честное слово! — Если ты так же пристаёшь к Танкреду Совещателю, неудивительно, что из палатки в тот раз доносились такие вопли и грызня. — Мускари! — одёргивает её подруга. — Это невежливо! Я бросил ему на стол нашивки центуриона почти сразу после подписания мирного договора. Он разозлился, я разозлился в ответ, и так получилось, что следом нам снесло крышу и мы переспали. Первый раз в кахирских телах, не особо их замечая на самом деле. А потом поругались снова, но я был отпущен и не посажен в тюрьму, куда вполне способны засунуть из соображения сохранности кадров. Можно сказать, мне повезло, но я не знаю, что случится дальше. — Как будто он вежлив! — возмущается Мускари. — Ты хоть представляешь, насколько меня всё достало за эти два года, а в особенности он? Чтобы было совсем понятно, она указывает на меня пальцем. — Держи себя в руках, а то никакая пелерина тебя не спасет, — строго выговаривает Брасика. — А имеет ли теперь что-либо вообще значение после того, как его пригласили? Официально! — Он ведь смотрит, Мускари. — И на тебя смотрит! — Почему вы так пугаетесь? Я не собираюсь вам вредить. Я просто очень любопытен. Ваши разумы неестественно напряжены, круглосуточно. Не очень здоровое поведение, и слишком энергоёмкое. — Чтобы навредить, необязательно делать это намерено, — с долей язвительности отвечает Брасика. — И мы сами решим, что важно, а что нет. И на что стоит тратить силы. — Если вы защищаете что-то важное, зачем мне это портить? — Не знаю, почему сёстры уверены, что ты поймешь. — О. Теперь ясно! — заключаю я. — Недовольство вовсе не относительно меня, вся соль в том, что вы начали сомневаться в компетентности и неколебимости убеждений ваших моральных лидеров? Не волнуетесь. Перед тем, как быть неожиданно приглашённым, я наслушался от них порядочно о том, какая я мразь, тупая тварь и низкопробный подонок. При таких эпитетах, очевидно, меня хотят использовать самым грязным способом за неимением достойных альтернатив. Ну, как было с дочерями Эггерта… Кровавые сопли и токсические отравления с моей стороны и многочисленные жертвы с другой. Я сделал выбор в пользу собственной сохранности и разработки изобретения. Ужасно чудовищно. Брасика мрачно смотрит на меня, но об осуждении, вероятно, не думает. Сёстры Гисеки курировали проект Дочерей и о жертвах тестирования тоже не заботились. — Как можно воевать и строить машины одновременно? — наконец, осведомляется она. Скорее, риторически. — В области сложных магических архитектур эти области пересекаются, — смазанно объясняю я. — А махать жезлом меня в монастыре научили. Они решают промолчать. Я пытался упростить, но чувствую даже со стороны, как это неестественно прозвучало. Обучение маханию палками в монастыре ещё никому, кроме меня, не помогло сразиться с Грестеном и выжить. А создание схем и деталей машин — это далеко не магическая теория. — Вы думаете, я как-то надурил, обманул ваших лидеров, чтобы проникнуть к вам? Что я на самом деле за другую сторону играю? — я даже хмыкаю от этой мысли. — О нет, ребята, что бы ни сулил дуумвир, нельзя быть на его стороне. Трахаться — это не значит доверять или принадлежать. У него и так слишком много власти, чтобы давать ему в руки судьбы малочисленных и беззащитных. Думаете, мне нравится этот традиционалистский кахирский феодализм? Что, думаете, купил себе тарку, забыл, как жил в нищете? Да муржым там плавал! — Думаю, их недоверие объясняется проще, — ехидно присоединяется Морис. — Ты просто мерзкий тип, который до неприятного много знает о том, о чём приличные кахири умалчивают. — Лучше играй на своей укулеле. — Цитре, мерзкий тип! Мы оба смеемся. *** Нельг вытягивает ладонь, на неё планирует легчайший, бесформенный серый комок. — Пепелинка, — сообщает она, поворачиваясь к остальным. — Сопки совсем рядом, — успокоительно поясняет Мускари. Я тоже вглядываюсь в дымные следы на небе. — А ночью я слышал, как земля гудела и будто камни пережёвывала, — добавляет Морис. Пепла действительно слишком много. — Здесь всегда такой сильный запах? — осведомляюсь я. — Так и должно быть? Ладно, если потряхивает, но если всегда так воняет и сыпет пепел? Вся одежда в саже, не отмоешь. И подвижки, между прочим, уже третий день как минимум. Вы уверены, что это стандартная ситуация? Я чувствую скрытое напряжение и неуверенность в их движениях, когда хади собирают свои спальники и приторачивают сумки к таркам. — А мы не потерялись? — не отстаёт Морис. — Мне кажется, мы прёмся прямо к действующему вулкану. — Нет, — немного резче, чем нужно, отвечает Брасика, держа тарку под уздцы. — Мы движемся аккурат по маршруту, о чём свидетельствуют полные тайники на привалах. Пернатые курьеры пополняют их для путников из нашей деревни. Мускари, дай карту. Из тубуса промасляной кожи та достаёт карту, тоже сделанную из куске кожи. Садится рядом со мной, расправляет её на коленях, а Брасика склоняется и ведёт пальцем по извилистой красной нити посреди концентрических овалов гор и синих рек. Кроме того, на карту нанесены разнообразные знаки без разъяснений. — Мы дойдем до точки «Ромео», а там подождём вестника. Он передаст, безопасен ли дальнейший проход и сколько нам надо подождать, если опасно. В таких условиях, думаю, они его пришлют. — Вы построили город на вулкане? — поражаюсь я, усмехнувшись. — И используете лайвахирский фонетический алфавит для обозначения точек? А, точно: наверное, это пернатые используют авиационные обозначения для пунктов-маяков. Она поднимает строгий взгляд поверх карты, игнорируя непонятную ей часть болтовни: — В деревне горячая земля и тёплые воды. Нет зимы, в большинство долин не задувают ветра. Извержения редки и мы их контролируем. Это не восставшая плоть Вахравы. Ничерта они не знают, как бы не делали вид. Или, может, не совсем осознают опасность. Привыкли к дыму с детства и не боятся. — Редко — это как? — склоняю голову набок. — Раз лет в пятьдесят, наверное, — пожимает плечами Мускари, сворачивая карту. — Мы не успеваем забыть, как справляться. — Понятно. — Это называется «соваться в пекло», — неожиданно веско добавляет Нельг, вскакивая в седло. Судя по её лицу, она не поверила ни единому их уверенному слову. Большой вопрос, что контролировать проще — разошедшуюся Вахраву или стихийные тектонические процессы. *** К вечеру мы доходим до точки условленной встречи, и становится видно, как от низких чёрных туч отражается оранжевое зарево. Это не закат. Пепел сыпет всё плотнее, подвижки пород мельче, но чаще. Низкие неравномерные звуки идут по скалам, и тарки волнуются. На них пришлось наложить заклинания. Теперь, судя по всему, Брасика и Мускари уже не против, а даже рады, что я иду вместе с ними. Как-то незаметно я поменялся с проводниками местами. С одной стороны — обидно, что такие гордячки меня используют, а с другой стороны — им это неприятно, как раз потому что гордячки. Однако такой характер лучше «услужливого киселя». Я ощупываю сенсорами местность, и определяю заранее, не возникнет ли камнепад, пока мы будем проходить мимо. Это не аномалии Вахравы, так что скалы не возражают против законов физики. В случае неожиданного толчка я смогу ненадолго придержать некоторые камни. По крайней мере, полагаю, что у меня на это хватит сил. Я выбираю безопасный путь по тропе, и все тарки идут по следам, нога в ногу. На посту вестового не оказывается. Мы останавливаемся, хотя я бы не стал стоять в таких обстоятельствах. Кипящая вода где-то неподалеку бередит чувства аохиджита, даже если я не могу с точностью сказать, где и насколько она далеко. Все порядком насторожены, с тарок не слазят. Проводники обеспокоены больше всех, скрывают это и молчат. В хорошенькое же место и время они нас завели! — Вы уже видели извержение? — спрашиваю я. — Нет, не доводилось, — отвечает Мускари. — Хорошо. А сколько у вас пожарных резервуаров в деревне? Какого они объёма? Или вы используете воду в озёрах? А сколько аохиджитов? — Нет, мы не знаем объём воды, — медленно произносит Брасика, задумчиво схватившись за подбородок. — Озёра, да. Сколько… аохиджитов может быть по-разному. — Но хотя бы примерно? Сколько монахов там может быть? Сколько из них не ученики? — Наверное, не больше пяти, — пожимает плечами Мускари. — Ёптвоюмать, — чуть прикрываю глаза с досады. — Надеюсь, вы ошибаетесь. — Но ведь для извержения нужны миллуиты? — замечает Мускари. — Их больше, скорее всего, — сомневается Брасика. — Никогда не пересчитывала. — Ладно. Мы, я так понимаю, близко ко входу в деревню, но я не вижу, чтобы кто-то эвакуировался. А это должно происходить. Хотя бы ценные вещи, семена и книги должны быть унесены в безопасное место, на всякий случай. Дети, опять же. Рядом с вулканом бывают выходы подземных газов, от которых задыхаешься. — Зона эвакуации с другой стороны седловины, — уже гораздо более чётко и уверено отвечает Брасика. — Ага. А почему? Потому что эта сторона небезопасна, да? — уже без всякого пиетета и вежливости наседаю я, обшаривая талслу склон над нами как можно выше и дальше. — Потому что в случае чего монахи перенаправят лавовый или селевой поток прямо сюда? — В конце концов я просто злобно гаркаю: — Почему вы нихрена не знаете?! Мы тут, Гайварово семя, просто сдохнем, а им вообще как будто наплевать. Супер, блять, психологическая устойчивость. Морис хотя бы мозгом понимает, когда надо бояться. — Где вход в деревню? Показывайте, — озлобленно командую я, прекращая даже насмехаться. — Вход они не завалят, обойдут. Как ни странно, там будет безопаснее, чем на линии огня. Быстрее, визгиньи дети! Легко сказать «быстрее», по удуг-ульим-то горным тропам. Только овцы тут пройдут. Но удивительно — спустя прыжков десять тропа перестаёт виться, становится шире и с неё исчезают зловредные камни. Тарки действительно могут побежать трусцой. Пепел валит и оседает на шкуре. — Как вы додумались вообще жить на вулкане? — ядовито шиплю я, буквально клокоча от досады. На самого себя в том числе. — Скрытно и никто не полезет? — Из духовных соображений, — буркает Мускари. — Тебе расскажут, наверное, — холодно добавляет Брасика. Обоим хади хватает хвалёной выдержки не реагировать явно на мои эмоции и интонации. Впрочем, они с ними вполне знакомы. — Если нас не прожарит, твою Лайелли, — добавляю я. — Надо было мне раньше про зоны эвакуации брякнуть, а то я, дурак, полагал, вы знаете, что делаете! Они растерялись. Они правда растерялись. Возможно, до сих пор до конца не поняли, что происходит и насколько это серьезно. Но я видел, как горит земля и плавятся камни. В моих снах было и такое. Всё сгорает заживо. — Ситуация изменилась слишком быстро, — с каменным лицом оправдывается Брасика. — Ваш дом в огне! — вскрикиваю я громко. — Ваше священное место, куда вы так не хотели меня пускать, сейчас покроется тоннами лавы! Думаете, я буду стоять и тупо смотреть на это? Снова тряхнуло всю землю под нами, две тарки почти оступаются на откос, и я придерживаю их плотными талслу. Не считая этого, мы почти без приключений добираемся до широкой площадки. Я всё боялся, что скалы разойдутся по велению миллуитов и нам на голову свалится лавовый поток. Два чёрных пещерных прохода возникают перед нами в толще красноватых скал, поросших тощим кустарником. Пепел идёт очень густо, оседает на волосах и одежде. Он теплый, и воздух вокруг будто тоже горячеет. — Что ты собирался делать, когда сказал, что не будешь тупо смотреть? — с напряжённым вниманием смотрит на меня Брасика. Я схожу с Яни. Морис и Нельг тоже спешиваются. — Мы пойдём внутрь, — я фиксирую на поясе фляжку с водой. — Любой аохиджит останавливает огонь. Как пройти через тоннели? Они стабильны? Они природные и высеченные в породе? — Вы идете внутрь? — удивляется она скорее инстинктивно, чем осознанно. — А если там уже нет воды? — Она есть. Я такой самоуверенный и импульсивный, Брасика, потому что кое-что умею и меня действительно трудно прикончить. Она вдыхает и выдыхает, насколько позволяет странно пахнущий воздух, беря себя в руки. — Я не знаю, природные или нет, но они выдерживали землетрясения гораздо сильнее того, что сейчас. А трясет каждый год. — Как трясет? Так, что у кахири почти не получается устоять на ногах, так, что даже на земле кидает из стороны в сторону? — Да, да, так бывает, — поспешно кивает Брасика. — И ничего не обвалилось там? — Нет. — Тогда карту мне. Вы ведь всё равно побоитесь туда зайти. Посмотрите за тарками. Я знаю, что карты нет. И прежде чем они озвучивают это, я терпеливо выговариваю: — Медленно и подробно вспоминаем путь или карту и, громко думая, передаем мне по связи. — Я пойду, — внезапно нервно выдает Мускари, спрыгивая с тарки. — Не могу так больше! Сплошное унижение! Мы что же… что же мы…! Она становится перед чёрным входом, оборачивается. Неподвижная Брасика остается с тарками. У неё нет заученного плана, как действовать в такой ситуации. Она просто застыла в ступоре. — Я могу пойти первым, — предлагаю, ступая вперёд и касаясь плеча Мускари. — Сенсоры чувствуют всю породу вокруг. Если я обнаружу ослабление или перенапряжение, мы успеем отойти. Она это знает, конечно. И что успеем выставить магически щит. И магией же пробьёмся, если что. Но всё это будет всё равно как везение после несчастья. Она решительно и испуганно мотает головой в отрицании, зажигая в ладони небольшое заклинание светоча. — Не положено чужим первым, — и делает шаг в непроглядный тоннель. Мы следуем за ней. Мы могли на самом деле вдрызг опоздать, и по ту сторону обнаружить лишь магму да сгоревшие дома, высокогорные луга, сады или… чего ещё там у них нахуеверчено? Остовы капищ и тела, припорошенные пеплом. Пещера изнутри состоит из чёрного вулканического камня, похожего на мутное стекло. Свет больше мешает: мерцает, отражается, трепещет. Мне проще ориентироваться в темноте. Раньше я был бы озадачен, но теперь примерно понимаю, откуда это ощущение. Не знаю только, по каким извилистым коридорам мне довелось ходить, не видя их глазами. Внутри горы звук подземных пластов и подвижек пробирает до костей, он идет со всех сторон. Стены едва ощутимо вибрируют, точно сухая горячая глотка огромного чудовища, однако сами стены ещё холодные. Мускари идёт быстрым шагом, непроизвольно крепче стиснув чуть оскаленные зубы. Ни она, ни её подруга не волновались во время осеннего наступления, ознаменованного большим числом погибших и раненых, ослепляющей и оглушающей канонадой. Теперь, испугавшись, одна действует дрожащими руками, а другая парализована. Увы, есть вещи, которые почти нельзя контролировать сознательно. Такое нет смысла осуждать. Надеюсь, я орал на них не слишком сильно. Мы блуждаем и поворачиваем внутри утробы горы минут десять, и, наконец, своды расступаются, впуская внутрь настоящий свет. Я выхожу в странный, почти инопланетный мир, наполненный дымом и паром. Падающий пепел напоминает терпко пахнущий, сухой снег. Дышать здесь можно только через фильтры. Фляжки с водой при нас, и мы тут же создаём водяные куполы вокруг голов. Дышать становится легче, вода не пропускает посторонние частицы и ядовитые газы. — Я пойду с вами, — кашляет Мускари. У неё глаза начинают слезиться. — Чтобы не было вопросов. — Возвращайся, противогаза для тебя у нас нет, — командую я. Это не дружеский совет. — Ничего с нами не случится. Мы надрезаем кожу и обагряем знак Аохиджи своей кровью, и он начинает работать в полную силу. — Чувствую всплески ритуалов и объём воды, — гулко говорит Нельг и указывает пальцем. — Туда. Мы бежим, не глядя под ноги, да и была бы возможность смотреть. Впоследствии мне было так удивительно, что никто не упал, не навернулся, а ведь было на чём. Лишь обостренные чувства аохиджитов, различающих местонахождение, количество и форму воды, позволяют ориентироваться в пространстве. Монашеский слух имеет гораздо больший радиус действия, чем любые сенсоры шема. А вот направление русла и стока лавы нельзя определить точно, сильный жар, кажется, идёт со всех сторон. Испаряется вода, брошенная на раскалённую породу, создаёт плотную завесу обжигающего пара. Чёрный базальт шипит и трескается от перепада температур. Из-за шипения не различить слов, из-за парового марева — фигур. Но всё равно, даже без этих органов чувств мы ощущаем все ритуалы остальных монахов и их назначение, все перемещения потоков и их конфигурации. Никто не спрашивает, кто мы и откуда. Не задумывается, не разглядывает наших лиц. Я просто говорю той монахине, что выкрикивает приказы громче всех: — Нас трое аохиджитов. На какой участок, какие ритуалы? Она отвечает, перекрикивая шум. Когда мы втроём присоединяемся к группе монахов, то довольно быстро становится ясно, что нужно делать. Миллуиты формируют лавовое русло, аохиджитам уготовлена роль охладителя. Гасить пламя там, где оно зажигалось от температуры, и из раскаленной лавы делать обычную каменную породу и шлам, не давая ей переступить очерченных кем-то незримых линий. Огромный вал стенок русла всё растёт и растёт вверх и вширь, магма всё порывается выйти из берегов, и аохиджиты, выстроившись в цепочку, всё ведут и ведут из озера воду, льют и льют без жалости, создавая целые небесные облака водяного пара. Не было это стандартным извержением, раз потребовалось столько сил и ресурсов, и экстренных планов (если, конечно, так у них не выглядит план). И не нравится мне, что оно пришлось на мой приход. Кахири склонны видеть в таких вещах знамения. Я чувствую, как над нами парят рараиты, пытаясь очистить воздух и развести воздушные массы, чтобы нам, внизу, было, чем дышать. Чую, как стараются миллуиты, терзая пласты неподъемных и своенравных пород, пытаются повернуть и углубить огненное русло. Слышу даже юлалинов, что пытаются уберечь посевы защитными куполами и резистентными покровами на растениях и почве. Старания сотен кахири должны были рано или поздно увенчаться успехом. Оглушающий грохот знаменует тот момент, когда служители Великого Лиса проламывают тысячелетние скалы, расшвыривают вокруг сотнелситовые камни, как исполинские игрушки, прорубая сток для русла через сплошной горный массив. Избыточная магма, заключённая в жёлоб с высокими стенками, получает выход и просто продолжит течь, пока не изольётся сама вся. Может, для этого потребуется несколько дней, а может — неделя. С помощью рараитов пепел должен осесть и развеяться, унестись с попутными ветрами, а не покрыть коркой травы, посевы и дома. Уже нельзя понять — село ли солнце за вершины плотно обступающих долину гор, или это всё ещё кружит пепел. Багровый свет медленно текущей лавы теперь освещает ночь. Дышать становится легче, горячие ветра развевают волосы и смутные крылатые тени реют над таинственным горным поселением. В рассеивающемся тумане становятся видны лампы и магические огоньки вдалеке — скорее всего, в окнах каких-то построек или на дорожках. Знак Великого выдра успокаивается, ощущения воды притупляются. А боль, к которой я так и не успел привыкнуть, и которую пока не удалось до конца вылечить, снова впивается в мышцы. Их печёт огнём изнутри, словно они хлебнули протекающей мимо магмы. Самое прискорбное, что охлаждать их нельзя, будет только хуже. Надо ждать, пока жар пройдёт сам, и обычно на это не требуется так уж много времени. Отдышаться, поспать как следует. Я опускаю голову, вижу обычную траву под ногами и, опёршись на талслу, аккуратно сажусь, где стою. Не всё ли равно. После того боя с Гретсеном мышцы воспалились от перегрузок или что-то типа того. Это было на самом деле ожидаемо. Боль для того и дана живым существам, чтобы заранее осознавать последствия своих действий для здоровья. Магия и лекарства мышцам постепенно помогают, но выздоровление тянется и тянется. Напрягаться попросту запрещено, пока все окончательно не заживёт. Я не всегда это соблюдаю. А ведь позволены лишь медленные упражнения и растяжки… Со стороны бой с Межмиром, наверное, выглядел легко и прошёл как будто без каких-то критических последствий. Я же был в сознании после, крови нет, даже щупальца заштопаны. Они же не знают, что мне пришлось сделать. Думаю, не существует ещё кахири, что мог бы отключать системы самозащиты организма сознательно. Можно упиться наркотиками и прочим — да. Это воины делают, чтобы быть в ярости и не чувствовать боли. В следующий раз я поступлю точно так же. Химия действительно спасла бы меня, снизила урон, повысила силу и нечувствительность до определённого предела. С другой стороны, хватило ли бы мне этого предела? Но что уж теперь… Это произошло слишком внезапно, чтобы заранее подготовиться и принять столько сильных стимуляторов. К тому же, всегда трудно соблюсти баланс. Часто кахирские наркотики, повышающие мышечную силу и реакцию, существенно снижают реакцию умственную и иную сообразительность. Их надо комбинировать с лайвахирскими синтетическими, и то не факт, что результат будет именно тот, что нужен для конкретного боя. Разве можно было предсказать всё, что стал делать Гретсен? Идеальных веществ не существует. Ну, кроме тех длительнодействующих лекарств, что вкалывают себе лайвахирские солдаты. На одной дозе они живут год, а то и два, чувствуя себя при этом чуть ли не суперлюдьми. На нас это не действует. Ни в какой физической форме. Усталость — очень неприятное чувство. Когда-то я переживал, чего это у меня она не наступает? Видимо, всему свое время и у каждого свой запас прочности. Я ужасно устал от путешествия по горам, от слов, от решений — идти вперед или оставаться на месте, дышать и смотреть, терпеть боль или отдаваться ей в крике. Устал от чужих и знакомых мест, от неизвестных кахири и от тех, кого бы я лучше не знал. И, конечно, выжат этим изматывающим рывком, что бросил вызов моим силам монаха. Не слишком-то много воды я способен контролировать за раз, тут я был слабым звеном. Однако с паршивой овцы — хоть шерсти клок. Какую-то помощь оказал, но вымотался совершенно. Руки не поднять. И потому что нет сил, и потому что больно. Я оглядываюсь по сторонам. Рядом Морис и Нельг — выглядящие немногим свежее меня. Наша одежда из оранжевой стала чёрной. Также рядом сидит несколько местных монахинь, ещё более закопчённых, чем мы. Сейчас для полноты моей измученной картины бытия не хватает только драматического диалога с возмущённой жрицей. На тему того, что это мы, незнакомцы, тут забыли и кто нас пустил. И вообще — взять под стражу. Крупная аохиджитка с начисто обгоревшими усами и ресницами смотрит прямо на нас. Возможно, это даже та самая, к которой я обращался в самом начале. Она утомлённо усмехается: — Ну, добро пожаловать! *** Будят меня голоса. Они проходят мимо и исчезают. В темноте ночи не было видно, где нас уложили спать, и не самое хорошее это было время, чтобы что-то внимательно разглядывать сенсорами. При свете дня всё всегда становится другим. Я впервые вижу дома не из привычного красно-жёлтого глиняного кирпича, не из брёвен, не с деревянными полами. И практически совсем без мебели. Стены очень толстые, локтя полтора, их большие прямоугольные камни идеально подогнаны друг к другу. Светло-серые, как зола, которой удобряют грядки. Такие же на полу. В узких и широких проёмах окон, расположенных друг над другом, нет рам и обработанных пузырей, и тем более стёкол. Кто-то завернул камышовые циновки вверх, оставив проёмы открытыми яркому солнцу и ветерку. Запах извержения и копоти всё ещё ощущается, но теперь его перебивают другие запахи. Жилья, еды, больших пространств холодной воды, цветов. Цветов — в самом начале суровой горной зимы. Я поднимаюсь на ноги. Мориса и Нельг рядом нет, но переживать не о чем. Такие нигде не пропадают. Циновки для сна лежат на каменных возвышениях вместо привычных деревянных остовов. Кто-то начал вести тонкую полоску орнамента под самым потолком, сложенным из жердей и травяных плит, но не закончил работу. Здесь мало кто заботится о защите от холодов и суровых ветров. Они заботятся лишь об одном — об постоянных землетрясениях. Такие крепкие стены тряси, сколько хочешь — не упадут. И лёгкая крыша, которая никого не может убить. А отсутствие мебели… здесь серьёзная нехватка древесины. Вот и обходятся, чем есть, импровизируют. Лучше пустить с трудом добытое дерево на лопасти водяной мельницы, чем на какой-то глупый шкаф или стол. Ниши в стенах заменяют привычные хранилища для утвари, и один тяжеленный каменный сундук хранит одежду от пепла и пыли. Как раз в нише сложены наши испачканные робы, а рядом лежат чистые туники. Я облачаюсь в одну и подпоясываюсь. Во второй маленькой комнате — группа высоких разрисованных кувшинов, утопленных по самое горлышко в углубление пола. Тщательно обложены сеном и птичьим пухом от столкновений между собой. Внутри кувшинов — зерно, масло, сушеное мясо и копчёные насекомые, соль и приправы. Печи в доме нет, как и камина. Значит, у них общие уличные печи. По состоянию вещей можно сделать вывод, что это не гостевой домик. Сюда кто-то недавно переехал, хотя дом этот очень старый. Я откидываю подвешенную циновку на входе и выхожу наружу. Дом стоит на склоне, очень высоко. Внизу простирается широкая и глубокая долина, заключённая в чашу гор. Лестницей вниз громоздятся крыши других домов, задрать голову — такие же домики уходят вверх. Извилистая дорожка, сложенная из серых камней, связывает постройки одного яруса между собой. Она неширокая, не более прыжка-полутора, и никаким ливням её не размыть. Примерно через равные промежутки ярусы соединены между собой крутыми лестницами. Как каменные водопады, те расчерчивают склоны от самого гребня до зеленеющего дна долины. Вернее, оно было зеленеющим. Сейчас его поперёк пересекает багровое лавовое русло с чёрными отвесными стенками-жёлобом, а листья деревьев ещё не стряхнули с себя налёт пыли. Внизу уже появляются монахи, следящие за работой ритуалов, и кахири, чистящие местность от огарков, пепла, камней и прочего. Лава вытекает с перевала на востоке (наверное, там находится ещё одна горная долина) и стремится на запад. Помешкай мы немного на тропе к входным пещерам, и русло прошло бы как раз по нам, стремясь излиться в глубокое ущелье. Вулкан затих, медленно исторгая из себя лаву, и столб его пепла направлен вертикально вверх. Долину уже не засыпает серым дождём, оттого половина её освещена ярким утренним солнцем, а на вторую ложится тень от пепельного столба. Закрываю глаза и поднимаю пальцы вверх, чтобы почувствовать ветер и сконцентрироваться на запах и звуках. Движение воздуха слабое, он едва прохладный. Горячие воды и пары гейзеров греют землю, ладони-горы защищают эти места от ледяных ветров. Самоё тёплое место Вахравы, равновесие которого тщательно блюдут постоянно живущие здесь монахи. Теперь я примерно могу понять неуют и озлобленность Брасики и Мускари. Их выдворили из этого места к нам, в холодные, печальные, жестокие земли. Где всё глупо и кувырком. Где кахири для кахири — человек. Но это место не напоминает мне монастырь Кровостока. Никого из там живущих не отпускало ощущение, что мы заброшены всем миром, отрезаны, лишены. Что на нас всем наплевать. Мы не были самодостаточны. Впоследствии я скучал по Кровостоку в минуты слабости, но уходил без сожалений. Сейчас, насколько я знаю, он не так пуст. Из-за войны очень многие старшие монахи со своими учениками покинули центральные области Восточного нома и ушли в монастырь. Все комнаты заполнены под завязку, стоят новые корпуса и галереи, новые площадки для тренировок. Я думаю, не схитрила ли аббатисса Мерод, использовав всё, что произошло? И то, как мы смогли храбро пережить хотакерап. И как убили махуту, заодно выпустив анатомическое пособие. Забытое место вновь стало на слуху. Я очень этому рад. Восточное океанское побережье очень красиво в сезон бурь. У него суровая красота, в отличие от красоты этой практически рукотворной долины, даже лава не пугает. В узкой клумбе цветёт синим настоящая сборыника, а от ярких красок и пониженного атмосферного давления почти рябит в глазах. Любой счёл бы это место райским уголком, которому не ведомы заботы внешнего мира. Но рай возникает только там, где трудятся и не крадут — ни плодов чужих трудов, ни чужого времени. И где не воюют. Поселение быстро оживает. То тут, то там движутся фигуры кахири — с корзинами, кувшинами, инструментами или просто маленькими расшитыми сумками на боку. На многих — широкополые шляпы от солнца. И у многих мех и чешуя в чёрных пятнышках пепла — не успели вымыться. Разнообразие видов не беднее, чем в любой оживлённой столице. В деревнях или племенных поселениях такого никогда не увидишь. Значит, здесь, в укромных изолированных местах, расположен целый город? — Дей! Наконец проснулся, — зовёт Морис, поднимающийся по ближайшей лестнице с нижнего яруса. За ним идёт Нельг с булочкой в зубах. — Как себя чувствуешь? Я резко вспоминаю, что мышцы должны болеть, и их тут же пронизывает тянущей прикостной болью. — Блять, спасибо, что напомнили, — злобно ворчу я, принимая растирать ногу сбоку. — Мне сказали, что против таких недомоганий как раз есть у них средство — горячие солёные озёра! — с энтузиазмом первооткрывателя рассказывает Морис. — Правда, иногда они воняют… Но, в общем, надо сидеть в них и прогреваться несколько часов каждый день, и любая ломота в теле пройдёт, будто и не бывало. — Вы всем о моих болячках разболтали? Ну, спасибо, удружили. Боюсь представить, что ещё они успели растрепать. — Болтун — находка для шпиона, — нравоучительно сообщаю я Морису. — Да они такие радушные и совсем не агрессивные, как обычные кахири везде, — возражает он. — Ты бы и сам всё рассказал, вот увидишь. Пошли, я покажу, как у них выглядит кухня. Ты не поверишь, как тут всё организовано! Они топят сухими какашками! — И как бы я жил без твоих комментариев?.. *** Мне сообщают, что все, кому надо, встретятся со мной сегодня вечером. Максимум – завтра утром. Интересно, конечно, нахрена им так затягивать, но, может, у них какие всенощные бдения или ритуалы, которые нельзя прерывать. Допытываться, что, зачем и почему, я не стал. Этот день я успею употребить с пользой. За столами под открытым небом, около круглых огромных печек с пекущимися внутри кашами и лепёшками, сидят самые обычные кахири. Они без труда отвечают на все заданные нами вопросы, нет никаких старейшин или уполномоченных по делам гостей. — Что это за белый инструмент? Он из настоящего пластика? — любопытствует одна хади, тыча Морису за спину. — Да, — горделиво отвечает он, перевешивая чехол вперёд. — Это лайвахирская цитра, но зачарованная по-нашему. — Мы будем рады новой исполнительнице, — девушка отворачивается от Мориса и склоняет голову в сторону Нельг. — Нам редко доводится услышать стили внешних песен. Хочешь прямо сейчас сходить в музыкальный дом? Послушать наши песни и поведать свои. Нельг, хоть и немного растеряна обращением, но тут же отвечает: — Хорошо. Конечно, я пойду. Обрадованная хади весело хлопает в ладоши и внезапно хватает Нельг за руку, тянет за собой. Некоторые девушки помоложе тоже вскакивают со своих мест и обещают привести с собой друзей в честь такого культурного знакомства. Впрочем, убрать за собой тарелки и кружки они не забывают. Похоже, объединяющая важность дорогущей цитры явно не преувеличена. Жаба начинает душить чуть меньше, и все пляски с починкой на Хайклоу становятся почти оправданными. У той адари, что остаётся сидеть напротив, задумчиво жуя маринованное овечье сухожилие, подпалённые жаром усы и брови, как и у меня. Я решаю обратиться к ней. — Адари, раз у меня есть время до вечера, могу я поисследовать близлежащие долины? Что запрещено делать? Есть ли места, куда нельзя заходить? — Ну, — откладывает она обгрызенный кусочек и расслабленно пожимает плечами. — Ходить можно везде. Правила, как и везде — не заходи в чужие дома, если не пригласят, не рви растений. Хотя от одного яблочка, конечно, не убудет с нас, но незнакомое в рот не тяни, а то прихватит, не дай Вахрава. И, это… — внезапно поднимает она кривой палец вверх. — Чуть не забыла! Если вздумаешь пристать к кому красивенькой, как у вас в городах принято, или гадость сказать какую похабную, то готовься быть избитым. — С этим проблем не будет. Я не по девушкам. Ну, в основном. Но уточнять я не стал. — Тогда смотри. Мы сейчас в долине Нотемсар. За день ты успеешь сходить в Рисовую долину на юге, куда течёт отсюда река, и в ещё одну за ней. Обернешься к вечеру. Либо в долину Гейзеров на востоке, откуда идёт лавовое русло, и ещё одну долину за ней. Два маршрута, выбирай. — А тарка в любой пройдёт? — Вполне. Ноги болят? Мориса надо за язык к пальме подвесить. — Последствия перелома. Надо поберечься, — вынужден пояснить я. — Это всё из-за ваших холодов, — уверенно замечает она. *** Их спокойствие удивляет. А что, если я разведываю наилучшие способы нападения на эту местность? Хотя это и правда смешно. Никто не пройдёт незамеченным по этим овечьим тропам, плотно контролируемым птичьими племенами. И даже если им будет наплевать, какая армия там пройдёт физически? Её размер будет гораздо меньше, чем число здешних воительниц. И, что важнее — все уверены, что кого попало сюда не пустят. Никаких шпионов и предателей. От озёр на дне долины Нотемсар отходит тоненькая нитка реки в сторону Рисовой долины. На ней медленно проворачиваются колёса маленьких мельниц, равномерно лопатят редкие буруны. Вдалеке расступаются отвесные скалы, и в относительно узком промежутке между ними видны разноцветные ленты горных террас, яростно отражающих свет. Это заполненные водой сельскохозяйственные поля, только засаженные или уже готовые к жатве. Яруса крохотных полей идут с самых вершин гор до низа, делая гору полосатой и пёстрой, нарезанной на части неширокими уступами. Я решаю направиться именно туда, в Рисовую долину. На многих площадках уже работают кахири, по тросам вверх и вниз скользят корзины. Изредка запускаются ведёрные системы подъема воды, приводимые в движение тарками где-то на верхних площадках. Мы с Яни идём по берегу речки. Я инстинктивно ожидаю, что вода в ней будет такой же холодной, как и все прочие воды на нашем пути. Но её частично питают геотермальные источники, а не только тающие снежные вершины. С высоты мне казалось, что расстояния по дну совсем небольшие, игрушечные, но на деле оказывается, что та адари была права. Если я вздумаю везде сунуться и поблуждать, то времени едва хватит. Встречающиеся на пути кахири немного удивлены, отчего я не везу никакой груз, но на тарке. Сообразив, я сажусь в седле боком — это укажет на то, что я ранен и мне трудно идти самому. Мельнички на берегах сменяются садами. Кроны закрывают небо, окружающие горы и вездесущее солнце, уже надоевшее слепить глаза. В пятнистой тени хорошо. Плоды так вкусно пахнут, что к обеду я срываю несколько фиолетовых продолговатых персиков. Яни тут же съедает несколько павших плодов с земли вместе с мелкими косточками. Расстояния между деревьями становятся меньше, стволы — старее и морщинистее, местность идёт на подъём, на поредевшей траве всё больше прошлогодних плодов. Некоторые остались на ветках и темнеют по соседству с цветами. Вскоре наступает момент, когда проехать на тарке становится труднее, чем двигаться без. Я привязываю её к стволу и иду дальше. Мне хочется посмотреть, насколько далеко простирается сад. Увидеть тот момент, где он дичает и переходит в настоящий лес, а может быть, обрывается ущельем или пастбищем. Коренья складываются в естественные ступеньки, облегчающие подъём. Листья и цветы проводят по гриве и ушам, точно прохладные невесомые платки. Я натыкаюсь на скалу, покрытую мхом. Иду вдоль неё, изредка касаясь кончиками пальцев ее сырого прохладного бока. Она обрывается так же внезапно, как появилась, разорванная неширокой расселиной. Это словно пещера, у которой снесло свод. Деревья рядом с ней настолько стары, что уже и не пытаются цвести. Дорожка из плоских камней вьётся вверх. Что за пахучие лианы, усыпанные огромными розовыми цветам, обрамляют вход? Я не чувствую ни чьего присутствия впереди, вокруг лишь тишина и глухое спокойствие ноосферы. Треск насекомых, звук ветра, шелестящего листьями. Вот расселина становится пологой, а ступени превращаются в ровную дорожку. Морально подготовиться к атаке я не успеваю, но тело реагирует быстрее. Острый кончик меча от моего горла отделяют лишь вовремя выпущенные когти. Серая голова напротив рычит мне в лицо и толкает в грудь. Я отлетаю к скале, не споткнувшись и не потеряв равновесия благодаря талслу. Следующий тычок изогнутым мечом я тоже скользяще принимаю на когти и отвожу в сторону. Это шем. Я понимаю это не тем, что анализирую вёндхо и сенсоры, а тем, что звонко отбиваю первую пробную атаку чужих щупалец. Масса моих талслу больше, чем масса атакующих, и энергии удара оказывается недостаточно, чтобы поколебать или сдвинуть их щиты. Я выхватываю нож. Он у меня всегда с собой, и вовсе не на случай, если я не смогу прожевать какой-нибудь жилистый кусок мяса. Надеюсь, у меня получится успешно использовать его против гаддарэ и чтобы меня не покромсало на куски. Я приглядываюсь к противнику, что отскакивает на некоторое расстояние, примеряясь ко мне. Это пожилая адари из племени, вероятно, крыс. Судя по фигуре, она не выглядит очень уж профессионально воительницей. Значит, у меня есть шанс и с ножом. Резкие движения всё ещё вызывают боль, но это можно перетерпеть. Чужие щупы таятся под непрозрачными покровами, что-то затевают, но не дают рассмотреть себя и свои особенности. Она учуяла меня, а я её — нет. Это территория принадлежит ей, и шемовских сил у неё, скорее всего, достаточно. Нужно держать наготове ментальные щиты, а талслу — в боевом порядке. — Ты кто такой? Чего здесь забыл? — отрывисто выкрикивает она. Судя по всему, в этом закутке нет больше никого, кроме неё, иначе уже сбежались бы. — Один из отряда того? — Бросаться на кахири и метить им в шею — очень плохо, адари, так и убить можно, — хладнокровно и малость издевательски сообщаю я. — А если бы я не среагировал? Глаза её вспыхивают от гнева: — Ты что с рощей сделал?! Сломал все защиты, все священные кольца, чтоб прорваться сюда? Так я и знала, что нельзя вам верить! Она бросается снова, одновременно и физически, и на вёндхо. Не знаю, о чём она думает. Переносит кйонду в лезвие меча, но её кйонда слаба, и мой нож не выскальзывает из руки при столкновении. Вместо этого, дополнительно выпростав когти, умудряюсь вывернуть её меч из рук, откидываю подальше. Взамен по мне словно тараном прилетает. Талслу вздрагивают под щитом, приняв на себя внезапно усилившуюся энергию и проникающее поле атакующего разума. Я чувствую, как заворочались, заскрипели швы в местах, где соединила разрезанное Лалута. Хоть бы не лопнули и не разошлись от такой бомбардировки. Вёндхо заживает гораздо медленнее, чем срастаются кости и плоть. Единственный оптимальный выход для меня — это задавить шема физической силой до того, как она задавит меня ментальной. С какой стати на меня вообще напали? Та тетка сказала, что я могу ходить везде, и я не почувствовал вранья. Теперь моя очередь бросаться. Боль ограничивает мои движения и прилагаемую силу, но адари оказывается немного слабее меня, а веса наших тел примерно одного порядка. Поэтому, ввязываясь в неравный рукопашный, она делает ставку на то, в чем имеет преимущество: техника и сила сенсоров. И, боги, она вгрызается ими в меня изо всех сил. А я в ответ скручиваю её, опрокидываю наземь, придавливаю собой и смыкаю руку на серой шее. И хорошо, что я тренировался, был готов к этому — к разделению внимания. Я способен действовать одновременно и в физическом бою, и быть полностью вовлечен в битву вёндхо. Это тяжко, и требует особой концентрации, практики. Ведь я не собираюсь машинально сворачивать ей шею первым же движением, втыкать нож в сердце или раскалывать череп. Я даже убрал свой нож. Я хочу лишь немного придушить её, чтобы она потеряла сознание. Адари тянется телекинезом то к гаддарэ, то к ножу, и пока мне удаётся мешать намерениям схватить оружие и зарезать меня. На щиты сыпятся удары, от которых у меня всё краснеет перед глазами. Острые, хитрые крючья и дрели пытаются отыскать брешь в моей обороне или проделать дырку самим. От боли мои пальцы слабеют на несколько секунд, и шем делает вдох. Чужие сенсоры тоже слабеют на эти секунды. Она втаскивает их в тело, чтобы не дать моей ладони до конца перекрыть трахею или артерии. Я не сжимаю руку обратно, как будто инстинктивно опасаясь нового удара по разуму. Её талслу хлопают по щитам, скребут, не раздирая, и от этой нестрашной атаки я уже не морщусь. Это патовая ситуация. Если я начну душить сильнее, она начнёт сильнее лупить меня по щитам. Кто кого пересилит, если мы решим не останавливаться и поднажать? Она меня вскроет и вырубит, или я её? Пока никто не решается начать это проверять. Вернее, я знаю, что произойдёт. Если она меня вскроет, то я мгновенно сломаю ей шею. Я уже не буду ждать или осторожничать, а вот она не сможет убить меня так же быстро. Но и она ждёт, не давит до конца. И не отступает. В процессе борьбы мы упали между огромными кадками с посаженым в них кустами. Ветви с белыми цветами и розоватыми листьям зависают прямо у нас над головами. И я вдруг понимаю, что вместо того, чтобы смотреть в лицо своему противнику, адари всё это время осмысленно смотрит на них, словно там стереофильмы показывают. И стереофильм этот, оказывает, весьма интересный. На лице распростёртой подо мной кахири расцветает беспредметное изумление. Я не выдерживаю и гавкаю: — Чему ты так удивлена? Что ты высматриваешь наверху? Там ничего нет. — Как нет? — возражает она. — Разве не через них ты сюда вломился? Интересно, она вообще отметила, что я держу её настолько слабо, что она может говорить? Настаёт моя очередь изумляться: — Через деревья? Ты сумасшедшая? — Значит, прокрался, — серьёзно заключает она. — Мимо деревьев? — я не знаю, смеяться мне или сердиться. — Охрененные охранники! Что за ерунду ты несешь? — Не придуривайся, всё ты знаешь! — Как я могу всё знать? Отпусти меня, и я уйду подобру-поздорову. Спрошу в деревне про бесноватую старуху, на которую наткнулся в закоулках сада. Я рискую отпустить её и встать на ноги, отойти как можно дальше назад. Она не кидается. — Бесноватую? — недоумевающе и слегка оскорблённо переспрашивает адари, усаживаясь. И снова отвлекается на цветущие ветки. Это выглядит так, будто эти кусты сами её отвлекают, а она рада бы сосредоточиться на моей персоне. Воспользовавшись временным умопомрачением, осторожно и медленно иду назад, не выпуская её из поля зрения. Шем всё ещё смотрит на ветки, и постепенно лицо её приобретает очередное обескураженное выражение. — Кольца не разрушены, — бормочет она. — И они тебя отлично видят сейчас, но не вопят о вторжении. При мне ты не смог бы их обмануть. Тогда как… стой! Но я уже рванул вниз по склону. — Ты же Налла-пама? — кричит она вслед. — Держите его! И кто собрался меня хватать? Яблони? Не останавливаюсь, скача на четырёх между чёрными узловатыми стволами. Трудно предсказать, какие неприятности меня ожидают в этом племени с неизвестными законами и табу. Может, и никаких, ведь сумасшедшие есть везде, пусть даже и шемы. Но меня не оставляет тревожное чувство полной неправильности происходящего. Я добегаю до места, где привязал Яни к кустам. Не собираюсь её здесь оставлять, и телекинезом быстро распутываю узел уздечки. То же самое сверхъестественное предчувствие заставляет меня сперва хлопнуть тарку по заду, прежде чем забираться в седло. Она тут же взбрыкивает, странно клекоча. Ага, понятно. Если бы сел, то мигом оказался бы на земле и не факт, что целым. Я вынужден толкнуть Яни вперед мысленным приказом, а сам бежать рядом. Уже не так быстро, как несся бы один. Старая роща редеет, переходит в новую, стволы светлеют. Я надеялся, что сумасшедшая за нами не погонится, по крайней мере, не побежит так далеко. Отвлечется на очередной там цветочек или былинку, остановится с ним поболтать. Выходит вовсе не так: из-за упрямства тарки расстояние между ней и мной сокращается. В молодом саду тарка перестает ерепениться, и я вскакиваю в седло. Оборачиваюсь. Прыжках в пятнадцати, глубоко дыша, останавливается сумасшедшая, опирается рукой на ствол. Хоть фехтовать не умеет, физическая подготовка есть. Однако меня ей уже не догнать. — Лечиться надо! — кричу ей. Отвратительно обидное чувство, когда на тебя накидываются ни за что ни про что, а права избить противника до кровавых соплей у тебя нет. Тем более, она уже порядком стара для подобных состязаний. Это была бы стыдная победа. — И ничего я не ломал, — добавляю напоследок. — Просто гулял! Она, видимо, слишком запыхалась, чтобы ответить мне, и лишь с досадой прикладывает ладонь ко лбу. Я подстегиваю Яни, и мы уезжаем. *** Все мои вещи находятся в седельных сумках, ничего достать или снять я не успел. Поленился и не зря. Только роба аохиджита лежит в том доме, где нас оставили погостить. Если что, невелика потеря. «У вас все в порядке?» — осведомляюсь у Мориса и Нельг. «Да», — удивленно отвечают они. Ведь такой вопрос значит, что именно у меня точно не все в порядке. Свинья грязь найдет, как говорят лайвахири. «Ухо востро. Можете сходить проверить тарок под каким-нибудь предлогом?» «Что, уже? — разочарованно тянет Нельг. — Всё так плохо?» «Не знаю. Я ещё не понял. Но попал в довольно двусмысленную историю». Обычно признаки безумия и перцепционных искажений видны на структуре вёндхо невооруженным глазом или сенсором. В случае с той адари мне могли помешать плотные ментальные щиты. И это тоже странно. При болезнях вендхо иметь такую стойкость и подготовку? Разве что предположить, что крыша уехала совсем недавно, но глобально. Разве так бывает? На полукруглом поле первой террасы я замечаю работающую адари. Она опустила руки по локоть в воду и ловит в иле жирных водяных тараканов. Проезжая мимо, я всё-таки решаюсь аполитично уточнить некоторые моменты. — Скажите, пожалуйста, а в той плодовой роще кто-нибудь живет? Садовница, например? Адари выпрямляется, уперев руки в поясницу, смотрит на меня порядком насупленно. — Там живет богиня. Я успеваю закрыть губы ладонью, прежде чем они беззвучно произносят крепкое ругательство. — Спасибо, — уже вслух говорю я.- Издалека очень красивое место. Я предполагал, что дело может обернуться чем-то неприятным, но не думал, что в первый же день умудрюсь вляпаться до такой степени. До максимальной. Уже не особо заботясь о том, как это выглядит со стороны, я пускаю тарку рысью. *** Я не сомневаюсь, что найду способ обойти лавовое русло, разрушившее прежнюю тропу. В долине Нотемсар я встречаю Мориса и Нельг. Новости, вероятно, распространяются медленно, но никто не делает попыток нас остановить. Словно и правда ничего не произошло, но мне всё равно мерещится во взглядах, провожающих тарок, что-то смутное и невыразимое. Ничего не значащие завихрения на поверхности биотоков… Что-то настолько слабое, что я не могу определить, это всего лишь моя фантазия или реальность. Где-то в глубине души я ожидаю увидеть каких-нибудь воительниц у пещерного выхода из долин, но там никого нет. На той стороне зимний ветер проносится по площадке над лысым ущельем. И даже свет солнца, кажется, здесь совсем другой, менее жёлтый. На валунах, закутавшись в меховые плащи и воротники, сидят Брасика и Мускари. Порывы играют с их косичками. У них с собой ни сумок, ни оружия. — Что вы тут делаете? — замечаю я, накидывая капюшон на уши. — Не очень живописное место для прогулок. Выражения лиц у них довольно меланхоличные, если не сказать унылые. Если бы им приказали задержать меня, то вооружили бы, да и сами по себе они стали бы злые и яростные. Типа — пустили козла в огород. Мы к нему всей душой, а он старушек душит под кустами. — Ну да. Так себе тут снаружи место… — кисло соглашается Брасика. — А ты что, уже домой собираешься? — Выходит, что так. Она вздыхает как-то особенно печально, словно склонённая тяжкой думой. И как я должен это интерпретировать? — Ну, говори уже, — не выдерживаю я. — Неприятная история получилась, — Брасика поднимает голову на меня, немного прищурясь от негреющего солнца. — Тебя, получается, чуть не убили, да? Нет, связь у них работает прекрасно и быстро. Все те якобы случайные взгляды — вовсе не плод моего воображения. Все уже всё знали. Морис беспокойно переглядывается с Нельг. — Меня сложно убить, как показывает неумолимая статистика. А что, всё же поступил приказ добить? — чуть усмехаюсь я. Конечно, они не станут этого делать. Нельзя сначала говорить, а потом нападать. К тому же, даже сайских патронташей у них с собой нет. Они обезоружены как будто демонстративно. У Мускари становится совсем уж мучительное выражение лица, и она выдаёт: — Это… по ошибке. — Тебя просят остаться, — твёрдо заканчивает за неё Брасика. Но до того, как я с лёгким сердцем бросаю «нет, я не вернусь»… — Что произошло, Дей? — прямо спрашивает Нельг, нахмурившись, пока Морис прилагает довольно безуспешные усилия, чтобы прочитать несказанное по лицам хади. Гиены чувствуют, что это не мой обычный конфликт. Здесь что-то не так. Брасика и Мускари, хотя должны быть в курсе, нелогично хотят услышать мой ответ. Ладно. Я отвечу. — Я забрёл в сад в Рисовой долине, и там на меня напала пожилая менталистка. Ну, то есть, она едва не прирезала меня безо всякого предупреждения. По всем внешним признакам сумасшедшая, разговаривает с растениями, но явного повреждения вёндхо мне заметить не удалось. Я не хотел убивать её, поэтому отступил. Яни что-то мешало выйти из рощи, она сопротивлялась. Интуиция меня редко подводит, так и оказалось — адари явно какая-то большая шишка. Я не собираюсь ждать, пока нас всех троих убьют… или чего там положено для нарушителей неписанных правил, о которых никто не удосужился предупредить. Мы найдём путь в обход лавового русла. — Но сад… — в замешательстве встревает Мускари. — Тот сад находится в долине Вечного упокоения. Это третья долина от Рисовой, да ещё и влево! — Вы считаете, что это сейчас имеет какое-то значение? — я саркастически приподнимаю бровь, трогая тарку вперед. — Никто не собирается вас убивать, правда, — Мускари останавливает Яни, быстро поднявшись с камня и положив руку ей на грудь. — И я должен в это поверить? — Дай мне плашку, — сердито просит Брасика у подруги, требовательно протягивает руку. Та нехотя отдаёт ей изрисованный линиями заклинаний магический передатчик, круглый, из керамики. — Нам нельзя этого делать, но я не понимаю, как ещё… Она нажимает большим пальцем на середину, запитывая устройство от себя. По плашке пробегают искры подключения. — Неужели ты не понял, что это не просто сад? — не унимается Мускари. — Ты не увидел ифритов? Это такие души, они там везде, так и кишат. Мы их, конечно, зовём по-другому, но… — Сад с ифритами? — едва не рассмеявшись в голос нервным смехом, уточняю я. — Та роща — место упокоения наших предков, — не отреагировав на насмешку, поясняет она. — Их души остаются активны и после захоронения, и защищают то место от посторонних. — Наверное, я должен в сотый раз повторить: я никого не видел. Ни душ, ни хрюш, ни ифритов, ни мармитов. Нихрена я там не заметил. Но зато я могу задать закономерный вопрос: как выглядит то, что я должен был увидеть по вашему мнению? — Этого просто не может быть, — теперь повышает голос даже Брасика. — У тебя же демонические глаза! Ты способен видеть всё. Я поворачиваю тарку и свешиваюсь с седла так, чтобы глядеть хади прямо в лицо, и чтобы она смотрела в моё. — Деточка, так оно и есть. Я вижу инфракрасное и ультрафиолетовое, я вижу альфу, бета и гамма, я вижу чёртов атомарный спектр излучения нашего солнца и любого другого предмета. Всё от статического электричества до искажений реальности Святого Коума. Я вижу ваши атма и тепловое излучения тела, ваши вёндхо, колебания всей ноосферы Вахравы; все магические излучения, телесные и природные, нити, звуки, все их разности потенциалов и точки концентрации на предметах. Ваши кйонды со всеми изгибами, просвечивающие через неплотные физические оболочки. В самый солнечный день я вижу излучения далёких звёзд и различаю спектр каждой. Даже их относительные скорости и движения относительно нашего мира — я чувствую, как через Вселенную несётся планета, раскручиваясь, точно мяч для игры. И тысячи тысяч других вещей. Знаешь, как выглядит гравитационная волна? А реликтовый пучок? Сколько и чего нужно знать, чтобы понять, что это одно, а это — другое? И ничего не перепутать. Мои цвета не совпадают с вашими, но я научился называть только видимые цвета и так, как вы их воспринимаете. Из-за этого обилия информации тяжело видеть какие-то конкретные предметы, потому что их тупо перекрывает излучениями, полями, вихревыми токами. Меня круглосуточно окружает бесконечный неструктурированный хаос! Поэтому я отключаю львиную долю всего этого добра, чтобы просто видеть ваши лица. Чтобы. Просто. Лица. Ваши. Видеть! Закончив, я выпрямляюсь в седле и возвращаю выбившиеся волосы обратно под капюшон. Биотоки Брасики становятся мертвенно-бледными, но не из-за испуга, а из-за ещё сильнее возросшего груза ответственности. Опущенная плашка подрагивает в её руке, переливаясь кольцевой иллюминацией. Воцаряется молчание. Уж не поверю, что кто-то тут испытывает глубокое чувство вины или стыд. Делаю ставку на корыстную мотивацию. Через десяток секунд собеседник на той стороне плашки откашливается. Брасика приподнимает ладонь. В ущелье завывают ветра и слышен треск камней. — Волос… — раздаётся из магического контура. — Часть волоса, посланная на Хайклоу для генетического анализа, распалась на атомы после прохождения портала. Оставшаяся часть магическому анализу не поддаётся. Радуга… Никто не видел никакой кольцевой радуги ни в означенный промежуток времени, ни в другой. Я молчу. — Меня зовут Шохонг Хвостохлыст, в миру Бестла Гисэки. Я не разгадала твои загадки, Деймос Чёрная змея. Стоит ли говорить, что я узнаю этот голос. Это та бесноватая. — Сёстры действительно беспрепятственно пропустили тебя через все Врата и кольца к Святилищу. Я сама наблюдала обратный процесс. Мускари вздрагивает и смотрит на меня так оторопело, будто я превратился на её глазах в махуту и станцевал хотч. Брасика моргает обескуражено, но более сдержано, её челюсть движется так, словно сама хочет что-то сказать в обход мозга хозяйки. Жаль, не могу взять в толк, чем это их так пробрало, а то может присоединился бы. — По ходу, им прям сильно надо, чтобы ты остался, — заключает Морис, почёсывая ухо. — Мне интересно, как они собираются компенсировать моральный ущерб. — Я думаю, не нужно уходить, — доверительно сообщает Нельг, подъехав и коснувшись моей руки. — Сейчас зима, нам придётся карабкаться через горы новыми путями, а ты ещё болен. Верить им не нужно, но можно договориться. Я молча, зло дёргаю тарку назад, к чёрным пещерам. Мне всё это не нравится.