Ведь нет защитников тебе

*** «Грядут смерть и страдания. Эвакуация невозможна». Я поднимаю голову, скидывая остатки поверхностной дремоты. С белого неба тихо планирует снег. Разрозненное, много раз отражённое от гор эхо приносит далёкий, едва слышный призыв Зимних богов. Вездесущий трубный глас здесь так слаб и вибрирующ, так короток, что я не уверен, не приснился ли он мне. Каменную чашу с чёрным вулканическом песком на дне когда-то давно заполнила бирюзовая солёная вода, источающая подземный жар ядра планеты на поверхность. Но не так, чтобы всё живое в ней сварилось. В долину Гейзеров, не окружённую защитой гор со всех сторон, всё-таки приходит зима. В холодные дни тут выпадает снег, но он недолго держится на тёплой жёлтой земле, рядом со множеством мелких горячих озёр. Мне повезло. Когда я открыл глаза, вокруг меня осталось только белое, дым и бирюза. И в глубокой тишине лишь вопль богов заставил планирующие снежинки вздрогнуть. Одетые листьями невысокие кусты превратились в белые холмы, согнутые тяжестью вниз. Снег покрыл мою гриву, уши и лицо. Руки, которые я положил на берег, чтобы не уйти на глубину, а на них опустил голову — остались чёрными, и смотрелись чужеродно на фоне всего. Тело, погруженное в горячую воду, не остывало, даже если высунуться. При такой температуре я больше не чувствовал боли, ни всяческих пульсаций сосудов, ни внезапных уколов растревоженных нервов, и гравитация казалась будто в два раза слабее из-за солёности воды. Мне сказали провести здесь минимум три часа, но я специально не следил за временем. Без боли и судорог, в тишине, без единого разума в поле действия сенсоров так спокойно, что не заснуть было бы просто кощунственным поступком. Сказания всегда верны. Не соблюдаешь — и получается всякая гадость. Когда ты приходишь к ведьме-ведунье, сперва должен потребовать горячей воды для омовения, потом воды питьевой и особой еды для гостя. Чтобы ведьма тебя не съела. Видимо, я перепутал порядок. Мне некуда спешить. Я совершенно не хочу отсюда вылезать. В этом чудном месте, где переплетается жар и холод, нет нужды принимать наркотики, чтобы уловить нездешние сны и видения. Может, что-то всё-таки есть в самой воде. Анестетик? Невидимая магия? Железное сердце планеты в деревне святой Лореляй ведёт себя совсем не так, как в других местах. Магнитные линии полей, по которым кахири ориентируются на местности и определяют маршруты, искажены. И я прошёл по кривой из одной долины в другую, будучи уверенным, что иду прямо. Вот и весь сказ о моей пространственной ошибке. Аборигены даже не подумали, им в голову не пришло, что прочие кахири знакомы с иной формой магнитных линий и думают, что они везде примерно одинаковы. Где жидкое железо их меняет, особенно без нашего ведома, мы путаемся. Интересно, мне дадут проспать тут до вечера? Или ликарки придут забирать меня до темноты? Так же, как и вчера, я просто игнорирую голод, хотя этого нельзя делать в моём состоянии. Но покой дороже. Я опускаю голову обратно на руки и смотрю, как вместо белого пепла планирует наземь снег. *** Мне снился сон, что сегодня ночью бог летящих фотонов, бог видимого света — умер. В тёмном языческом храме, подвешанном на грозовых облаках под самой кромкой мира, собрался весь пантеон. Слева догорал жёлтый расплавленный закат, точно струящаяся ткань. Справа горели угли и белые искры далёких звёзд. Он лежал на постаменте из сложенных вместе терпких дров, накрытый погребальным полотном. Защищённый со всех сторон от взглядов. Вот его супруга, второй супруг, и детёныш-подросток. Бог тени, уравновешивающий его, такой же старый, смотрел на бездыханное тело. Он не был убийцей. Никто не был. Зал, крышей которому служит небо вселенной, был молчалив и тёмен, наполнен богами, полубогами, жрецами, аватарами и проводниками воли. Так же молчалив и тёмен, как вереница планет внизу, под нашими ногами — лишь контуры материков в рыжем или фиолетовом мареве. Меня отделяет пара шагов от смертного ложа. Видимо, это служит причиной обратить внимание. Больше никто не позволяет себе приблизиться, все скорбят издалека, из синих теней. — Кто ты и зачем пришёл сюда? — спрашивает бог Темноты. — Какое право у тебя есть находиться так близко к тому, кто держал светила на своих плечах столь долго? Мир покосился с одной стороны на другую. Мир исказился. Я достаю белоснежный лист договора. — Это он призвал меня на пороге своей гибели, — отвечаю бесстрастно. — Смотри же: вот его подпись. Хочешь знать, о чём контракт? Бог Лучей попросил меня держать равновесие вместо него, пока не найдётся или не вырастет замена. Наш разговор слушают все, кто находится в межпространственном зале. Зале, в который нет входа и из которого нет выхода. Бог Теней удивляется: — Проводник, которому поручили такое? Разве ты способен взвалить на себя такое, да ещё если дающая сторона мертва? Кто же согласится? Как твоё имя? — Это проводник День-Ночь, — вздрогнув, определяет мать всех маленьких животных, супруга бога видимых Светил. — Он призвал его… Зал пантеона колышется в беспокойстве, летят голоса и шёпотки, языки пламени колеблются от дуновения невидимого ветра. Никто не хочет, чтобы я остался. Не в этой форме. — Моя задача — обеспечить равновесие, — без выражения говорю я. Я смотрю на детёныша бога Солнца, чьи жёлтые вены светятся под прозрачной кожей. Он едва достаёт мне до плеча. Я смотрю на детёныша бога Тьмы, в чьём теле пульсирует фиолетово-чернильная, тёмная энергия и материя, перетекает друг в друга и друг через друга. Он чуть ниже и моложе, чем дитя Света. — Что же. Ты займёшь место нашего Светлого бога? Станешь регентом его детей? — недовольно, почти гневно вопрошает бог Тьмы. — Я способен на это, — негромко произношу я, вставая напротив него. — Потратить время. И беспечно жить с вами. Но я больше не хочу. Я больше не могу. Мне надоело играть с вами в бесконечные игры. Знаешь ли ты, чего я лишился и никогда больше не обрету? Знаешь ли ты, что за предопределённость ждёт меня впереди? Когда ваши миры и жизни погаснут, когда ваши силы дотлеют… Почему я должен на это смотреть? Может быть, мне стоит схлопнуть всё прямо сейчас? Но тогда придётся всё начинать с начала. Когда у меня была надежда, я жил, а теперь — уже нет. И ничьё дитя не способно больше тронуть струн моего сердца. Я достаю тысячу своих рук и когтей и мгновенно разрываю бога, стоящего напротив меня. От хозяина Теней не остаётся тела, лишь обрывки призрачных тканей. Зал пантеона остаётся неподвижен, лишь вскрикивает маленький детёныш и тёмная материя внутри него изливается слезами. Тем, что можно было бы ими назвать. Застывшие от ужаса детёныш Света и мать мелких животных. — Равновесие восстановлено, — говорю я. Пару шагов, чтобы взять за конечность молодого бога Света и привести в центр. Потянуться, чтобы взять молодого бога Теней. Всё ещё шокированные, теперь они стоят и смотрят друг на друга, вместо того, чтобы задирать голову и пялиться на меня. Своими руками я соединяют их вечно меняющие форму ладони вместе. Они понимают. Я выпрямляюсь: — Договор завершён. Оплата произведена заранее. Все условия соблюдены. Но я ничего не чувствую. Золотой туман развоплощения охватывает меня, и в этом лишь одно облегчение — тысяча взглядов пантеона перестаёт на меня смотреть в немом ужасе. Если ты ничего не запоминал — то и нечего будет забывать. *** Снова голод становится невыносим. С этими мышцами то ли из-за воспаления, то ли еще из-за чего, нет сладу. Тело постоянно требует энергии и гораздо больше, чем раньше. Я зол из-за того, что это требование настолько ультимативно, что мне придётся покинуть горячее озеро и отправится на поиски мяса. А ведь завтрак был вполне себе основательный. Мокрая шерсть облепила тело. Вода стекает вниз струйками, и когда она остынет, станет так же холодно, как голому ящеру. Я собираюсь поскорее найти полотенца и комплект высушивающих заклинаний, но замираю, бросив случайный взгляд на свое предплечье. У меня нет привычки пристально себя разглядывать. Только если что-то не совсем так, как я привык. Поворачиваю рукой и вижу, как вплотную к коже перекатывается мышца. Не была она раньше такой объемной и плотной. А что же все остальные? Но сперва лучше бы высушиться, и лишь потом отважится провести физическую диагностику. Мех, особенно с подпушком, действительно скрадывает контуры. Я сажусь в позу для медитации на теплый плоский камень у пруда и запускаю небольшую проверку интересующих меня систем. Через несколько минут я получаю информацию. Мышцы и правда увеличились в объёме. А если увеличивается сила, которую они выдают и воспринимают, то упрочняется крепление мышцы к кости. И сами кости становятся прочнее, ведь им приходится принимать нагрузку на себя, когда мышца работает на пределе. Я боюсь, что не ошибаюсь… и поменялась структура в принципе. Не может так возрасти вес скелета без существенного роста всего тела в длину. И не бывает, чтобы просто так наросло столько лситов мышечной ткани. Срок для этого очень короток, а я не мог проводить полноценные тренировки. Обычный организм тратит лишнюю энергию на построение совсем других материй, для сражений не пригодных. Разница в итоговом весе выходит довольно ощутимой, а я ничего не замечал. Хорошо, что и Яни на это изменение, в общем-то, оказалось всё равно. Я воевал с махутой, но панциря не приобрел. Мне приходилось драться с Наалой, чистой силы мышц не хватало, я использовал сенсоры, но никаким дополнительным мясом не обрастал. И били меня, и кости ломали, но ничего не вызывало такой сильной адаптационной реакции. При снятии нагрузки организм возвращается в исходное состояние, а не продолжает подстраиваться. Тем более, такими темпами. Не от этого ли всё у меня ноет и голод временами просто адский? Что такое в нём, в этом Гретсене, что заставило меня отреагировать на чисто физиологическом уровне? *** Пока я не привык к местной магнитной навигации, в Долину Упокоения я иду с провожатой. Вызвалась почему-то Мускари. Занятно и почти необъяснимо. Она много раз видела меня в бою, как я провожу суды, как обучаю, но её мнение обо мне изменилось лишь после того, как мы ломанулись к вулкану помогать её деревне. Хади ведёт меня по саду, пронизанному солнцем. Мы никуда не торопимся, хотя, очевидно, нас ждёт Шохонг. — Вот первые врата, — останавливается Мускари в ничем не примечательном месте, как будто совершенно произвольном. Никаких меток. Задирает морду вверх, чуть улыбается, любуясь чем-то. — Можешь посмотреть моими глазами, — вдруг разрешает она. — Так ты поймёшь, что нужно видеть? — Вероятно. Я попробую. Я активирую спящую льену и посылаю стандартный пакет для установления физического моста посредством вёндхо-структур. «Запрос на подключение к физическому источнику. Запрос на считывание информации со зрительной коры. Разрешено. Установление соединения. Первичная настройка. Подгрузка данных». Я не пытаюсь сразу наложить наши видения реальности друг на друга. Требуется сперва увидеть, на что похоже её. У мира обычного мало градаций. Он похож на нечто нарисованное слегка абстрактно, широкими одинаковыми мазками, плоскостями, глухими формами. Будто картина. Именно картины я и остальные видим примерно одинаково. Мускари специально для меня смотрит в самое, по её понятию, характерное место этого кладбища живых кйонд. Кйонд, которые сохранили верность и принципы. Которые, возможно, помнят даже себя. Красный, оранжевый, малиновый туман курится за контурами листьев и веток, словно порошок мелких специи, брошенный на поверхность воды. — Их отчего-то плохо видно сегодня, — сетует Мускари слегка смущённо. — Хуже, чем обыкновенно. Словно они прячутся. — От меня. Я понял. Я закрываю глаза и на всякий случай прячу сенсоры под блокирующие их энергию тета-щиты. Я пока не знаю, из чего сделаны эти существа и к чему уязвимы. Но есть вероятность, им не по нраву отражённые или остаточные излучения демонических глаз. Размытое рыжее лицо быстро проносится в переплетении вечно цветущих ветвей, бросив на нас взгляд. Мускари не успевает рассмотреть подробности или черты. У меня появляется идея, довольно глуповатая, честно признаться. По памяти подхожу к низко нависшей ветке яблони, легонько касаюсь тёплой тёмной коры. — Посмотри на меня, — прошу спутницу. Она оборачивается. Мне не в новинку наблюдать себя со стороны, но продолжать двигаться и не терять ориентацию в пространстве. На ветке белые мелкие цветы с красными прожилками, очень нежные на ощупь. По всему дереву проходит неощутимая пальцами, но видимая Мускари дрожь — частички красноватой пыли волнообразно появляются и исчезают, а затем большая их часть внезапно начинает куриться над веткой, которой я касаюсь. Красная пыль, словно своевольный цветной дым, но более прозрачная, окутывает ветку всё сильнее, поднимается вверх округлыми клубами. Замерев, я с изумлением вижу, как клубы складываются в силуэт кахири, размытый и неконкретный. По изгибу носа и челюсти можно только сказать, что это потомок племени хищников, но вот кайлихири он или шёрстный, уже не угадаешь. Сформированное из струящейся пыли лицо глядит прямо на меня, и я не чувствую в нём озлобленности или недовольства. Может, любопытство и спокойное внимание. Я бы сказал, что она даже улыбается — давно погибшая женщина. Из тумана формируются её пальцы и кисти, и они кладёт их поверх моих в непонятном поглаживающем жесте, словно одобряя мой интерес к безымянной яблоне. Я не собираюсь открывать глаза, чтобы проверить, спугнёт ли это её, спрячется ли она испуганно в материю обратно. А ведь мои когти, судя по всему, не вызывают у ифритов интереса и не пугают. Я пытаюсь сосредоточиться на тактильных ощущениях. Должен ли я как-то ощутить это прикосновение? Или меня ждёт огорчение — только кйонда может почувствовать прикосновение кйонды? Похоже на то. Или же она специально проходит сквозь материю бесплотным духом. Она не задевает ни единой моей шерстинки или голой кожи. Ифрит, выполнив то, что намеревалась, неторопливо растворяется в воздухе, скорее всего, переместившись и затерявшись в плотной листве на вершине. Красные пыльные контуры редеют, и я решаю, что можно прозреть и отключиться от чужой зрительной зоны. — Ну как? Видел? — взволнованно произносит Мускари. — Да. — Они действительно не ненавидят тебя. Боятся глаз, но пропустили не из страха. На её месте я бы тоже до последнего не верил в такую фантастику. — А что означает жест, который она сделала? — спрашиваю я. Мускари двигается дальше по тропе, выше по пологому склону. — Не думаю, что в этом заключен какой-то глубокий смысл. Просто коснулась. Наверное, решила поближе посмотреть на незнакомца. У нас ведь не бывает чужаков. — Так уж не бывает? — с сомнением ухмыляюсь я. — Если кто-то находит пару, то остается с ней снаружи. Мы никогда не раскрываем, откуда родом. Так мы и сохранились до сих пор. — До какой же степени причина веская, что допустили меня сюда? — Не знаю, — она легкомысленно пожимает плечами. — Может, конец света. Ха. Она даже не подозревает, что, скорее всего, дело обстоит именно так. — Теперь ты определил, как их увидеть? — уточняет Мускари. — Вполне. Я понял, как настроиться. Только им не нравится, когда я их вижу. Те мёртвые кйонды в глубинах Равитрамайны были черными, с тёмно-зелёным, нездоровым отливом. Не с такой зеленью, что у живых кйонд или недавно запечатанных в телах умерших. Их туман не имел мелких фракций, в отличие от этих порошков из раздробленных красок. Только левлит ответит на мой вопрос. Как именно надо было захоронить тела, что именно проделать с кйондами, чтобы они сохранили в себе так много, не потеряли разум. Хотя, возможно, разум такой же силы присутствовал в кйондах Равитрамайны, и этот разум говорил им не пускать нас, стращая, пугая, принимая чудовищные формы. Что, если красные ифриты, когда злятся или хотят не пускать, меняют свое излучение и становятся точно такими же, как те страшные морды? Ставлю на то, что всё ж нет. Здесь всё сложнее. Те точно не были упокоены, а эти — прошли через все обряды и похоронены в родных местах рядом с подругами. Это фактически какой-то аналог загробного мира, жизни после смерти. Никогда они не будут выглядеть, как те опухшие рожи, не находящие себе пристанища. Ифриты живут в живом, поэтому и сохранили свою прижизненную форму. А что можно сохранить, соединившись с камнем в абсолютной темноте и тишине, на такой огромной глубине? Их точно никто не хоронил. Мускари — одна из тех, кто имеет право пройти через все «ворота». Мы доходим до скалы и поднимаемся по горловине святилища к площадке наверху. Кадки с кривыми деревьями, каменные столы и лавки, высокая беседка, валуны. С трудом заметные проходы, извилистые повороты к другим площадкам в глубине. Естественный лабиринт. Услышав наши шаги, из-за одного из таких поворотов показывается Шохонг, теперь уже ничем не вооруженная. На ней летняя туника из кобаци и неброские сайские браслеты на щиколотках. В первую очередь она удивленно моргает на Мускари: — О, ты его проводила? Не думаю, что он заблудился бы во второй раз. — Я проследила, чтобы он не навредил саду и ифритам, — с непробиваемым выражением ауры и биотоков отвечает та. В этот момент я всё понимаю и тоже стараюсь не выдать эмоций перед шемом. Она ведь врёт Шохонг. Та вовсе не просила вести меня. Мускари решила сделать это сама, чтобы мне было легче и комфортнее снова идти туда, где на меня напали исподтишка. Она посчитала, что случившееся очень сильно напугало меня, раз я решил тут же свалить из деревни, и мне требуется поддержка. Что я буду бояться и тревожиться, а с ней мне будет гораздо спокойнее. В чём-то она оказалась права. Я не ожидал от неё такого проявления доброты и участия. Надо сказать спасибо, хотя ей вовсе не хотелось, чтобы план раскрылся. Мускари уходит, и я остаюсь с Шохонг вдвоём. Я отчаянно пытаюсь вспомнить, отчего когда-то давно, будто в прошлой жизни, хотел поговорить с ней. Поделиться тревогой о пришествии могущественного незнакомца, об неуловимых, но роковых изменениях мира, о предчувствиях гибели, о предупреждениях и просьбах древних богов. Но я столкнулся с Гретсеном один на один и мой страх исчез. Моё желание найти помощь, чтобы разобраться в этих неподъёмных и всё равно недостаточных знаниях, погасло тоже. Всё, что меня привело сюда — любопытство. Не ожидание каких-то новых тайн или ответы на загадки прошлого. Нет, я просто хотел посмотреть, как они живут и почему прячутся, и что же на самом деле связывало кречета Зейде Дед с сёстрами Гисэки. Оказалось всё просто: они были землячки. Мне не перед кем заискивать или уважать за здорово живёшь. Мне уже ничего не надо. Так ведь? — Ну, и как будешь объясняться? — спрашиваю я беспечно и, естественно, нагло. — Может быть, я и не достоин нормального кахирского обращения, но намерен, знаете ли, его получить. — Я ни о чем не жалею, — задирает острый подбородок Шохонг. — Хотя ты трусоват. — Немного смелости нужно убить того, кто слабее, — я вытаскиваю когти наполовину, демонстрирую и прячу. Она явно знает или спокойно понимает сейчас, что они неорганической природы. — Большая смелость нужна не обращать внимания, что подумают другие, пока ты спасаешь близких. Я здесь не один. Ошибусь я — пострадают они. — Не очень-то умелые они у тебя воины? — произносит она, всё так же внимательно и чересчур серьёзно рассматривая меня. — Им наречено быть скальдами, — с немного замаскированным вызовом отвечаю я. — Я старался научить их выживать в нашем мире и не быть пленниками своих домов и оград. Но не я выбираю их судьбу. Шохонг едва заметно кивает. Ума не приложу, это в знак того, что считает мои слова достаточным оправданием для побега или просто показывает, что приблизительно понимает мотивацию. Она поворачивается, делая знак следовать за ней. Мы доходим до уширения каменной площадки и прячемся от яркого солнца в старой деревянной беседке с соломенной крышей. На столе стоит горячий чайник и пиалы. Запах знакомый и незнакомый одновременно. Что там внутри налито? — Ты точно перехотела меня резать? — уточняю я перед тем, как усесться напротив. — Ифрит погладила меня по руке, у меня есть свидетельница. — Перехотела, — буркает она, наливая себе пиалу. — Может, стоит всё-таки выставить охрану у входа? — ехидно предлагаю я. — Или хотя бы заборы какие-нибудь? — Очень смешно. Она задумчиво и сумрачно пьёт, глядя на меня, а я не притрагиваюсь. Определяю по косвенным признакам защищённого вёндхо, что её внешняя серьёзность вызвана отнюдь не скептическим отношением ко мне, а некими внутренними мыслями, которые она не прекращает обдумывать. — Ты чуть менее похожа на своих сестёр, чем я ожидал, — нарушаю я паузу. — Что-то неуловимо не то, поэтому я не смог узнать тебя в лицо. Она снова замечает моё присутствие, несколько раз моргает, будто просыпаясь от дремоты. — Ты когда-нибудь пробовал чай? Напиток из заваренных листьев лайвахирского растения Camellia sinensis. — Ах вот что это такое, — я, наконец, узнаю запах. Знание об этом затерялось где-то в бездонной памяти призраков. — Откуда он здесь? Не мутировавший, я чую. — Мы выращиваем наркотики для лайвахири, — не покривив душой, прямо объясняет Шохонг. — У них нет почв, а мы смогли вырастить. Кофе, какао, имбирь и прочее. Но не волнуйся: чай для кахири абсолютно безвреден. — Вы выращиваете им не наркотики, а еду, — коротко бросаю я. — Ну, я не все виды назвала, — чуть пожимает она плечами и наливает мне в пиалу дымящийся чай. — И, как по мне, столько денег платят только за наркотики. Я заглядываю через край. Это ферментированные листья: цвет тёмный, красноватый, а не оттенок зелёного. Я решаю малость подождать, а не обжигать язык. С кахирскими рецепторами это, поди, будет та ещё горькая погань. Или, может, наоборот, сладкая? — Ладно. Я, пожалуй, начну, — произносит Шохонг со вздохом того, кому сейчас предстоит не самая простая работа. — Мы хороним прах наших сестёр в земле, и над каждой высаживаем крепкий саженец, чтобы с помощью левлита кйонда умершей перешла в дерево и продолжила жить в нём. Ифриты никогда не спят и охраняют это место от посторонних. — Мне доводилось видеть мёртвые кйонды, — добавляю я, потому что собеседница делает крохотную паузу. — Они выглядели омерзительно, как разложившиеся трупы, и опасались нападать на меня, хотя хотели. Не знал, что бывают другие. — И почему же оба вида боятся тебя, Налла-пама? — Шохонг впервые усмехается, и в глазах её внезапно тоже мелькает усмешка. Не задумывался об этом, мало ли странностей со мной творится? — Пожалуй, можно спросить об этом у ифритов? — отфутболиваю обратно. Шохонг выглядит уже не такой сосредоточенной и напряжённой, как в начале. Она снова отпивает из пиалы. На белом дне плещется красно-коричневая жидкость. — Тебе, наверное, что-то уже рассказали про врата? — Нет. — Нет? — удивлённо приподнимает она уши. — Впрочем, Мускари это не специально. Их тренировали никогда не говорить про деревню и её части. И даже когда уже можно и нужно, им это даётся с большим трудом… — она внезапно снова усмехается, отчего у неё появляется забавный прищур. — Какой, должно быть, дурой ты сейчас меня считаешь… Но сумасшествие уже можно вычеркнуть, да? — А со «старухой» что сделаем? — Хм… — она подхватывает шутку и делает вид, что задумывается. — Пожалуй, это преждевременно. У меня нигде с утра не болит. В отличие от тебя, между прочим. Я фыркаю. — Тогда слушай, почему я не дура, — продолжает она, выставив указательный палец вверх. — Первые врата стоят в напоминание о том, зачем нужна наша святая, почему к ней взывают и почему её называют презрительно «Королевой шлюх», хотя в каждой из её рук обоюдоострый клинок и отрубленные пенисы врагов. Врата задают паломнице безмолвный вопрос: как же так вышло? Сильный властвует над слабым. Нам природой дано маленькое тело, а потому сильные забирают себе все ресурсы — наши и окружающего мира. Они могут получить на эти деньги право на знания, и мы остаемся глупыми впридачу ко всему. Но зато есть бонус: работать приходится всегда больше всех. — Люди говорили, что огнестрел всех уравнял. Прекрасная мечта была, — надеюсь, она поймёт мою фразу. — Сперва оружие надо купить, а откуда у слабых деньги? — с невесёлой усмешкой замечает она. По ауре, замаскированной паранджами вёндхо, я всё равно вижу: она сейчас охвачена ровно и жарко горящей яростью. — Так оно и работает — спираль, углубляющаяся с каждым витком, и уже не вырваться из этого замкнутого круга. Начинается с небольшого физического преимущества, а заканчивается подавляющим преимуществом абсолютно во всех сферах. И изменить этого… насколько мне известно, невозможно. Святая Лореляй дает нам силы не опускать руки. Мы должны биться. Мы верим, рано или поздно "огнестрел" будет и в наших руках тоже. Мы не люди. Когда тебе дается магия, она не смотрит, кто ты такой. Перед ней все одинаковы. Ты прошёл через первое кольцо, значит, тебе известно всё, что сказала. К тому же, ты осознаёшь, что не должны кахири так жить. Сколько раз за всю свою жизнь она произносила этот монолог? И сколько раз безуспешно? И всё равно гнев исподволь озаряет её душу, тлеет на дне чёрных глаз. — Не стану с этим спорить, — произношу я. — Всё так. Она кивает с некоторым облегчением. Я закутан в собственные покровы не до такой степени, чтобы она не могла ощутить, что я вполне честен. Она сама не закуталась сильнее, хотя определённо имеет представление об уровне моей перцепции. — Все жители нашего поселения могут пройти за первые ворота, но за вторые могут пройти лишь кахири, в глубинах тел которых живут репродуктивные органы. Или жили. Или находятся их остатки или недосформированные части. Не все из долин могут преодолеть эти ворота. Ты видел, мальчики у нас хоть относительно редко, но рождаются. Трудно не заметить такое соотношение, однако о природе явления я не задумался: рассчитывал, что Морис и Нельг всё равно выведали бы за меня. — Так повелела Вахрава, — поясняет Бестла. — Она даровала нам тепло, близость огнедышащих вулканов, некоторые патологии рождения и вылазки за самыми красивенькими хэми, летней ночью задремавшими в полях. Про фей, что настигнут и совратят девственника, неосторожно заснувшего за пределами деревни, слагают легенды уже сотни лет. У девственников чаще всего ещё нет срамных заболеваний. — И они симпатичнее, — добавляю я. Шохонг сбивается с мысли, а полупрозрачные кончики ушей её немного краснеют. Вряд ли адари её возраста способно такое смутить, тут скорее сыграла внезапность бесстыдного комментария. И какое-то предчувствие настойчиво подсказывает, что она не перестаёт видеть, сколько мне лет на самом деле, вне зависимости от моих поступков и репутации. Потому ли, что в её голове нет установки, железобетонных штампов «все дети и подростки — тупые», «молодые неопытные, ничего мочь и знать не могут»? Она видит меня. Без когнитивных искажений? После того, как умудрилась так сильно ошибиться? А я вижу её? Нет. Но увижу? Шохонг откашливается и возвращает свой естественный цвет. — Третьи ворота преодолеет лишь та, что прочувствовала проклятие нашего рода на своей шкуре. Та, что отважилась ступить во внешний мир и столкнулась с его законами и опасностями. Почувствовала не на словах, а на деле. Это наш обряд совершеннолетия: чтобы стать женщиной, девочка должна выжить год за пределами долин. Когда она вернется, то пройдет через сад предков и встретится со Святой. Закончив, Шохонг пристально смотрит на меня, ожидая реакции и снова машинально поднося пиалу к губам. — Считаю, ифриты в принципе не проверяли меня, — прямо говорю я. Она ставит посуду на стол и без особого выражения на лице тянет руку к моим волосам. Наверное, помня предыдущий опыт, я должен был отдёрнуться или хотя бы шарахнуться в сторону. Я должен был предположить наличие угрозы, ведь шем не всегда показывает свои намерения, даже будучи открыт. И я в принципе не встречал незнакомца, от которого не шарахнулся бы, вздумай тот так внезапно протянуть ко мне свою загребущую конечность. А если бы пришлось терпеть прикосновение, то я бы, естественно, напрягся. Но ничего во мне не вздрагивает, ни единая молекула адреналина не выделяется дополнительно, ни на секунду не ускоряется сердцебиение. Я спокойно наклоняюсь чуть ближе, и Шохонг выпутывает из моих волос застрявший там маленький красный бутон. Не думаю, что она каким-то образом специально навела на меня иллюзию безопасности или сгенерировала какое-то ментальное поле, как умею я. Она потянулась машинально, потому что в её глазах я ещё действительно ребёнок, и она просто привела меня в порядок. Ведь мы установили, что она больше не сумасшедшая старуха. В священную обитель без предупреждения вошёл какой-то чужой мужчина. Жрицы обязаны защищать то, что за их спиной, даже ценой собственной жизни. Для подобных обстоятельств она справилась с ситуацией более чем достойно. Только если бы к ней явился реальный убийца, всё было бы кончено очень быстро. Бестла-в-миру рассматривает цветок, видимо, определяя, от какого куста я его подцепил, а затем выкидывает. — Нельзя пройти сквозь сад, не коснувшись ни единой ветви, — произносит она. — Даже если они прячутся от тебя, ифриты проверяют всех в каждое посещение, без исключений. Не пропускают кого-то по старой памяти, ведь кахири способны предавать свои убеждения или менять их. Например, хади в глубине души может понравится положение дел за пределами долин. Понравится быть рабом, прислугой, всегда на вторых ролях. Она подумает, что всё, чему мы учили — это ложь, а правда в том, что от природы мы должны быть рабами. И скажет, что это хорошо и вполне справедливо. Что иметь хозяина, пусть и жестокого, гораздо лучше, чем бороться против всего мира непонятно зачем. Ведь всё и так вполне неплохо. Такая не пересечёт не только третьих, но даже первых врат. Так что я повторю свой вопрос. Как же по этому пути до святилища прошёл ты? Я пожимаю плечами: — У любой системы бывают сбои, в этом нет ничего удивительного. Если бы вы поставили ещё одним защитным кольцом преграду от кахири мужского пола, я бы не прошёл. Почему вы её не поставили? Это ведь логично. Примечательно, что Шохонг не находится с ответом сразу, в первые несколько секунд. Это говорит мне больше, чем если бы я получил какие-то комментарии. Поэтому я не даю ей вставить слово. — Есть только одно объяснение, почему это не сделано специально. Такой фильтр не пропустит и женщину, у которой по ошибке частично сформированы тестикулы или ещё какие-нибудь не те первичные половые признаки. Судя по твоим словам, такие особи в этих горах рождаются чаще, чем в других областях Вархравы, но всё равно их число должно быть довольно малым. И, мне кажется, недостаточно существенным, чтобы ради них делать эти более сложные разрешающие фильтры, подвергая опасности самое дорогое. Разве только… разве только это не необходимо для того, чтобы сюда смогла попасть сама жрица богини. Она явно не ожидает от меня подобных внезапных рассуждений, но это вовсе не выбивает её из колеи, в отличии от прошлого моего, случайного комментария. Забавно. Она приподнимает бровь слегка иронично и даёт мне закончить. — А на счёт меня… — я деланно разочарованно вздыхаю. — У меня тупо нет опыта для прохождения третьих врат. Нету и всё. Чай в достаточной степени охладился, на поверхности сформировалась плёнка из эфирных масел. Я пробую напиток, а плёнка разбивается и трескается, как льдины на реке по весне. У него вкус сладкой молодой древесины. — Любопытно, что ты знаешь о существовании таких отклонений и учитываешь их в статистике, — невозмутимо отмечает Шохонг. И вот теперь её щиты не дают мне проверить, волнуется на самом деле она или нет. Но если не волнуешься, зачем их затемнять? Я мог бы надавить или выдумать какую-нибудь провокацию, но и я сам не хочу быть слишком откровенным. С ней не выйдет игры в одни ворота.  — Гораздо важнее, для чего меня позвали сюда ифриты, — я меняю тему на более важную. — Ведь есть ещё один способ пройти через все врата, о котором ты не подумала. Шохонг приподнимает уши вертикально в знак некого удивления, насколько её круглые уши на это вообще способны. Я объясняю свою догадку: — Инфриты разумны и имеют представления о намерениях и убеждениях индивида, если все твои слова правда. Если здесь, в святилище, вдруг станет кому-то плохо, он будет мучиться от боли или умирать, не в силах получить посторонней помощи… ты думаешь, ифриты не пропустят к нему врача, будь он хоть тысячу раз невежа? Вашу жизнь они ценят больше, чем правила. На их месте я бы ценил. А правила, устанавливаемые для защиты богини, не должны приводить к её сме… — я осекаюсь, потому что хочу закончить «к смерти». Когда эта идея приходила мне в голову, у неё не было такого окончания. Язык мой — враг мой, и он так редко ошибается. Я застываю, но Шохонг не пугается моим догадкам, даже если они очень близки к истине. Возможно, очень горькой истине, о которой не хотелось бы ей думать. Она улыбается уголком рта, словно своим мыслям, открывает посудину, которую я принял за второй уродливый чайник, и берёт оттуда несколько цукатов. — Почему ты готов исполнять волю безликих существ? — как бы между делом спрашивает она такую важную вещь. Это звучит почти как «ты что, дурачок или альтруист, чтобы так делать? Вроде нет, так в чём подвох?». — Это делать вовсе необязательно, никаких договоров не пописываешь. Зато, исходя из их желаний, слов и мотивов можно получить много интересной и редкой информации. Если бы с нашим миром было всё нормально (в плане физики, а не общества), узнавать было бы нечего. Боги и другие существа, безликие и ликие — идеальные индикаторы для оценки состояния системы. А у нас очень шаткая система, вот что я скажу. Когда мир клонится к своему физическому разрушению по тем или иным причинам, на него часто слетаются стервятники. Что не упрощает задачу по стабилизации ситуации, а подчас делает улучшение практически невозможным. В зависимости от того, какого полёта стервятник ступит на корчащуюся в агонии или тихо загибающуюся землю, определяются шансы на выживание. Не пустить падальщиков или быстро разобраться с ними — один из главных пунктов конечного выживания. — То есть главных пунктов помощи богам. А боги хотят сохранить этот мир целым? Даже Зимние? — рассуждает Шохонг, вовсе не воспринявшая мои слова как шутку. Возможно, как абстракцию. Или всё-таки как правду, которую чувствует и она тоже? — В первую очередь — Зимние. Как бы невероятно это не звучало. Это еретическое утверждение не вызывает в ней протеста и даже удивления. Надо это запомнить. — Мой вопрос остаётся в силе. Нет ни одной причины тебе выслушивать невидимые просьбы ифритов. Это не желание абстрактных знаний, — она внимательно смотрит мне в глаза, отслеживая реакцию. — Ты определённо хочешь всё исправить. Нет, не так. Ты собираешься всё исправить. — Ладно, — нервно взмахиваю я руками и хватаю затемилкенный орешек из глиняной баночки. — Во-первых, из жалости. Боги и иже с ними реально очень жалко выглядят, если вынуждены просить. Они сломаны, стары, немы и бессильны. Во-вторых, кто сказал, что я на самом деле способен им помочь? Ох, вряд ли. Я просто кахири. Бестла-в-миру грызёт цукат, покачивая головой в такт своим мыслям. Я добавляю: — Ифриты используют для коммуникации совместную кйондовую вибрацию, насколько я смог определить. К сожалению, мне нечем воспринимать её напрямую, но, кажется, они понимают мою ограниченность. Могла бы ты перевести для меня? — Не уверена, что получится, ифриты говорят индивидуально. Они многого не захотят сказать через меня. Мы попробуем, если не найдем другого способа. Конечно, она в курсе всего, что знают обо мне её родные сёстры. И сейчас она думает о том, как, должно быть, тяжко жить без кйонды среди кахири. Искажения махутовой рубашки позволяют маскировать этот недостаток от посторонних, да и только. Она вдруг тянется через стол и обхватывает своей розовой ладонью мою руку, накрыв сверху: — Извини. Это не о том, что она напала. — Об этом просто забыть, глядя на тебя и твою манеру, — признаётся она мягче, чем говорила раньше. — В нас с сёстрами осталось мало милосердия, работа такая, но я не буду отмахиваться. Не знаю, что за страшная травма заставила тебя забыть детство и дом. Не эти ли глаза и лезвия в этом виноваты? Они чужие для тебя. И я знаю, что ты умеешь жить без зрения вовсе. Но не бывает кахири живым без атма и кйонды, а ты точно не удуг-ул. Наши ликарки должны осмотреть тебя как следует, а не поверхностно. Я всё ещё чувствую настойчивую боль в твоем теле и повышенную температуру. И ты, судя по урчанию в желудке, очень хочешь есть. — Ох, стыдно-то как, — беззлобно ворчу я. — Я принесу мяса и лепёшек. Она уходит и возвращается с бутылкой. Конечно, на подносе есть ещё большой и тяжёлый чугунный горшок, но здоровенная бутылка вместо обещанных лепёшек впечатляет меня сильнее. Руки у неё крепкие, нести всё это так непринуждённо! — Алкоголь? Так рано? — изумлённо провожу я сенсором через материал сосуда. Бестла раздражённо цикает зубом, словно её поймали с поличным. Но она ведь и не пряталась. С грохотом опускает поднос на столешницу. — Я уже старая, мне можно. — Обычно вместо настоек я использую наркотики, однако врач запретил мне и то, и другое. Она невольно улыбается, а потом и вовсе смеётся, что больше напоминает равномерное похмыкивание, чем смех. В чугунке — мясо с кореньями, и не на донышке. Многовато для одной, чтобы перекусить на денёк. Горячее. Меня терзают смутные сомнения, что это приготовлено не в обычной печи, а на подземном огне, на каком-нибудь участке лавы. В комплексе святилища, вероятно, не одна такая площадка, сразу выходящая к пресловутой «богине». Богам отводят огромные места, а не узкие теснины. Деревья эти в кадках хотя бы — за ними ухаживать надо, но Шохонг не похожа на садовницу. Похожа на управительницу наркокартеля, отвечающую за своевременные поставки на продажу. Здесь явно должны быть ещё работники и служители. — Почему сегодня здесь никого нет? — спрашиваю я, пока она наливает себе из бутыли в ту же самую пиалу из-под чая. Шохонг телекинезом вручает мне палочки, и я принимаюсь выуживать мясо из горшка. — Потому что выходной. И, думаешь, позволили бы тебе сидеть тут со мной, чаи гонять? — мрачно отвечает она. — Развонялись бы. Вот почему такие замшелые консерваторы — именно молодое поколение, а? Это они мне столько времени в уши пели… не сказать ещё хужей… чтобы я тебя не привечала, и всякие гадости и страшилки, если приглашу. Я из вредности воспользовалась своим правом, но вот ты погляди! — она злобно усмехается куда-то в сторону. — У них почти получилось меня надурить. А я-то думала, какая я убеждённая и неподдающаяся. И вот, от страху да от наветов набросилась и почти убила. О, как они были бы счастливы, если бы ты уехал! — она закатывает глаза и выпивает залпом те пару глотков, что налила. — Так что если ты полагал, что тут тишь да гладь да божья благодать, тебя ждёт суровое разочарование. — «Консерваторы»? Какая у вас форма правления? — Мы принимаем коллегиальные решения в зависимости от компетенции, скажем так. И есть я, бойкая старая кровь, которая всё ещё хочет мир изменить, и они… клуши, мать их за ногу. Они хотят, чтоб мы забились в нору, жили здесь в изоляции день за днём, век за веком. Всё же прекрасно! — с непередаваемым сарказмом закатывает она глаза. — А я хочу заявить миру, что мы из себя представляем. Что мы воительницы и учёные, ликарки и саи, что мы лучше их. Что мы можем всё, и заберём у них всё. Отряд валькирий, полностью сформированный отряд валькирий я хочу отправить в Восточный ном. Я не прошу их учить, мы всё умеем сами. Но эта политика якобы невмешательства и скрытности… — Шохонг досадливо качает головой. — Куча наших безымянных воинов там, в полях. В финальной битве этой осенью их погибло не меньше полусотни. С тем же успехом можно было бы собрать отряд, и вместе они бы всем фору дали, и потери были бы меньше! Потому я всерьёз хочу организовать этот отряд. У тебя репутация того, кто делает странные вещи, невозможные вещи, и это срабатывает именно потому, что странное. Но отряд валькирий должен быть отдельно от Наксатры, не одно и то же, ясно? А эти твари мне говорят: Зейде Дед умер, сиди в тени, неподходящее время, хрю-хрю… А мы с сёстрами наоборот, поднажали и продолжили завоевание нелегального рынка, влезли в заказы дуумвирата, настроили паритетные связи с Танкредом. Мне говорят: возник южняк этот сраный, невидимые юдеги, непонятная лайвахирская хрень, начнётся кровопролитная война! Сиди и не рыпайся! А я говорю — если изобрести тактику, оружие против юдегов, то только мы сможем бить его. Мы станем уникальны, незаменимы, неоспоримы, мы покроем себя славой. Мы проложим путь, по которому пройдут за нами тысячи, десятки тысяч, гордо подняв голову. Понимаешь? Я не прошу изобретать оружие, у нас есть куча ученых и магических инженеров. У тебя есть исследования и ценные наблюдения, которые они могут интерпретировать. Ведь на Гретсена и юдегов ты смотрел, я полагаю, полным спектром, не так ли? Конечно, стыдно, что я ем во время такой речи, но, увы, я ем. Шохонг на это обстоятельство всё равно, она для того её и принесла. Так что на вопрос я просто киваю, а она вздыхает о своём и выпивает ещё. — Да, я знаю, тут тёплое местечко, не то, что внешний мир. Зачем вылезать, покорять какие-то горы, обнаруживать себя, привлекать внимание, что-то кому-то доказывать, кого-то убеждать, закрывать бордели, убивать сутенеров… И вот здесь у нас происходит извержение вулкана-матери, отрезавшее несколько долин друг от друга лавовым руслом! — она со всей дури хлопает рукой по столу так, что посуда звякает. — Безопасно? Везде опасно! Везде нужно бороться и выживать. Я ненавижу сидеть и не видеть никакого прогресса. Роза и Жасмин борются за всех нас там, снаружи, а я борюсь здесь против этих косных взглядов того, у кого и так всё хорошо. Им не надо взваливать на себя проблемы внешнего мира, всяких юдегов, но разве этому учили нас наши предки? Очень долго нас не касалась ни одна война. Наши воительницы всего лишь вариант профессии… Но я заявляю, что пора заявить о себе. Пора вылезти из шкафа так, таким жутким ночным чудовищем, чтобы все от страха обделались. Мы не можем вечно поддерживать сепарацию. Мы должны атаковать. А они как сверчки — зачем, зачем. Да потому что так жить нельзя. И наша богиня тому подтверждение. Они тоже хотят врасти в камень, да? И ведь её уже не выколупать, не вылечить! Богиня вросла в камень? Это растение? — Надо рискнуть и освободиться. А они считают, что валькирии убьются и покроют себя позором, и заодно выдадут наше местоположение. И все сразу принципиально придут нас насиловать и грабить по этим горным буеракам. Наконец, она выдыхается, высказавшись, выплеснув свою ярость, досаду и злость, огромную жажду действий, решимость и твёрдую убеждённость в том, что всё получится, как задумано. — Чтобы поручить отряд валькирий, вовсе не обязательно было меня звать, — осторожно отзываюсь я. — Мне нужно было посмотреть на тебя, поговорить, чтобы убедиться в твоих намерениях. И чтобы ты увидел меня. — А во-вторых, я не состою больше в армии нома. Я сдал нашивки Танкреду. Зачем мне отряд и куда я с ним? Мне не нужно больше воевать. Гисеки выполнили обещание найти хорошие и безопасные места для всех, за кого я попросил, так для чего мне ещё раз рисковать своей жизнью? Шохонг глядит на меня без улыбки, то вверх, на вёндхо, то в глаза. — Хорошо, мы справимся с интеграцией в военное сообщество без тебя. Но ты же хочешь разобраться, что с юдегами, и придумать, как их одолеть? — Зачем? — Разве не об этом… — она замолкает на секунду, то ли подбирая слова, то ли изо всех сил прислушиваясь к чему-то неосязаемому и едва уловимому. — …разве не об этом просили тебя… давая тот странный волос, принадлежащий… стервятнику Гретсену? Просили… Зимние боги? Шем. Вот он, настоящий шем. Или нечто большее? Она прислушивалась к ноосфере? К моим словам, сопоставляя несопоставимое? Но об этом я умолчал. Как она догадалась? — Не удивляйся, — слабо усмехается Шохонг. — Да, обычный шем делает предположения, исходя лишь из фактов. Строит теории и гипотезы на основе того, что знает. Но я вижу и чувствую то, чего не чувствует больше никто. Будущее, а с ним частенько и прошлое. Я вижу зависимость вещей между собой, их скрытую мистическую логику. Меня ведут предчувствия, тончайшие информационные следы на ткани мироздания, таинственные знаки. Я не все способна прочесть, но карты никогда не ошибаются. Как течения воздуха чуют пернатые, как рыбы ощущают течения воды, так мои души и разум, словно камертон, чувствуют и подхватывают колебания мира, его нелогичные законы. Ифритам известны вещи, недоступные смертным. Они зачем-то привели тебя сюда. Я стараюсь не показать, что немного ошарашен этой речью. Её мироощущение слишком сильно похоже на моё, за тем лишь исключением, что моё, скорее всего, острее. Я вступал в прямой контакт. И как же, должно быть, страдает она, ни разу не получив контакта и подтверждения своих бесконечных смутных предчувствий! — Слишком много надежд, возложенных на одного, никогда не оправдываются, — сурово напоминаю я. — Все видят во мне лишь то, что хотят видеть для своей выгоды. Что видишь ты? Как и твои сёстры? Три безумных демона, захватившие тело ребёнка? Нежное, слабое, миролюбивое существо, несчастный порабощённый, вынужденный сопротивляться из последних сил и страдать, и чудовища — в одном теле. Как они там выразились… воин, изобретатель и путешественник? Я собираюсь добавить что-то ещё, но понимаю, что уточнение прозвучит бессмысленно. Шохонг остаётся спокойна, только в глубине её глаз проскальзывает печаль. — Богиня помогла нам с сёстрами родиться, — почти отстранённо произносит она, покачивая пиалу в пальцах. — Множественные патологии. Нас смогли частично разделить для более-менее самостоятельной жизни. Может быть, столько ошибок было из-за атма, что дала нам богиня. А может, ошибки были причиной, из-за которой в нас были вложены эти атма. Жасмин — политический инженер, Роза — экономический инженер. А я — социальный. Она поднимает взгляд на меня и смотрит в демонические глаза в упор так долго, как только возможно. — Когда ты изобретаешь, разве не чувствуешь, будто ты соломинка, через которую льётся безграничный поток знаний тысячелетий? Какое это, должно быть, счастье, видеть, что у твоих трудов есть плоды. Как воплощается в жизнь то, что ты сконструировал в разуме. Атма ли магического механика? Нет, я не буду задавать вопрос, как получилось, что ты такой. Почему всё не так, как должно быть, зачем какой-то злобный демиург собрал тебя, точно мозаику из самых противоречивых частей, которые медленно убивают тебя изнутри и заставляют мучиться. Я не буду видеть ни жертву, ни палача, ни невинного ребёнка. Скажи мне, кого я буду видеть? — Неправильно, — я наставляю на неё когтистый палец. — Надо всегда докапываться до истины, какой бы она не была, и никогда не удовлетворяться тем, что уже есть. Если бы я нашёл этого пресловутого демиурга, я бы его корявые руки ему же в жопу засунул. Я бы накостылял богам и самому солнцу, если бы они провинились. Лишь ты сам — мера всех вещей. — Поэтому они разговаривают с тобой? Даже ифриты пытаются. Я на секунду прикрываю веки. — Не только. Морриганы, адоптеры, гайвариски и древние огромные машины, управляющие городами. Кого я ещё забыл? Ах да, сонмы призраков. Почему-то прямо сейчас это осознание ложится на плечи неподъёмной тяжестью, словно на мой позвоночник внезапно опёрлось само небо. Нужны сотни паучьих лап, чтобы выстоять и не согнуться, а у меня всего четыре. Каждый следующий шаг труднее предыдущего в разы. — Ваша богиня жива? — наконец, задаю я главный вопрос. — И она молчит. Дай мне её увидеть. — Именно это я и собиралась сделать, пока тут никого нет, чтобы мне помешать, — она опрокидывает в себя последнюю пиалу с алкоголем. Я замечаю, что бутылка пуста почти наполовину. — Пошли. Она напоминает мне адари Хинто, что всю жизнь обслуживала машину Всезнающего Эггерта в Ар-Асеже. *** Каменный лабиринт под открытым небом. Ниши для свечей и ламп, вырубленные в грубых неотесанных стенах, старые кадки с цветами, с приправными травами, с острыми плодами-специями; с кустами камелии, из которой добывают людской чай. Многочисленные закутки и пещерки, непросматриваемые из основного коридора. Дышащие то водой, то солью, то подземным жаром, то льдистым холодом, то сухостью свитков из бумаги и кожи. Словно кто-то взял и понавтыкал здесь порталов, ведущих в разные места. Входы в пещеры — низкие и узкие, и пол сразу уходит вниз резким спуском. Сомневаюсь, что здесь есть организованный подземный этаж, ведь многие пещерки не стоит соединять между собой тоннелями, по крайней мере без магических барьеров и изоляции монашеским ритуалом. На стенах появляется жёлтый и голубой мох, пышные ползучие растения постепенно скрывают под собою камень. Влажность и запахи меняются. Центральная тропа лабиринта, стиснутая с двух сторон, приводит в лес. Не сад, очень уж он дик и хаотичен. Под ногами внезапно оказывается почва и трава, а сверху над нами раскрывает свои широкие ветви ярко-зеленые, мощные деревья. Различные ореховые и сиропные виды, все из них подобраны с кронами строго зелёного цвета в период вегетации. Через траву ведут узкие тропинки. Эта площадка гораздо больше входной группы святилища. Густая растительность скрывает истинные размеры, но думаю, здесь с сотню прыжков в поперечнике. Я могу ошибаться как в большую, так и в меньшую сторону. Нет надоедливых, перебивающих друг друга красок и разнобоя листьев, как везде. Глубокий монохром тёмной и светлой зелени, золотистые насекомые-опылители создают особое мистическое ощущение от этого места. Кое-что не даёт мне покоя. Тронные залы обычно декоративны и хорошо проработаны. Никто не стремиться придать им естественный умиротворяющий вид. У меня только одна мысль: находящийся тут не может отсюда выйти по каким-либо причинам, и он находится здесь уже очень долго. Неужели Шохонг выразилась не в переносном смысле? Мы доходим до маленького домика Юлали, поддерживающего здесь экосистему, и тут чёрт дёргает меня посмотреть вверх. Сенсорами. Через деревья. И я вижу то, чего не должно существовать в природе. Цепочку переходящих, а, вернее, последовательно застрявших друг в друге вёндхо, бесконечным кольцом развернувшуюся по небу. В вёндхо почти начисто отсутствует ментальный ток. Они мертвы. Но мертвы недостаточно, чтобы растворится в небытие, или же есть что-то, что привязывает их до сих пор. И самое страшное, что я понимаю, каким противоестественным образом образовалась эта жуткая цепь. Мёртвая мать рожает живое дитя, дитя становится матерью, умирает, рожая живое дитя, и так без остановки. Меня скручивает под какой-то псевдоосиной, и я выблёвываю в траву всё, чем успел пообедать. Я выстраиваю талслу в защитное построение глухими чешуйками наружу, чтобы закрыться от увиденного. Ни одно сияние вёндхо не должно проникнуть внутрь этого купола. Но если я подойду ближе… Похоже, мне придется изменить видимые частоты. Опять. Это каждый раз тяжело и путает меня, я вынужден затрагивать сложные, потайные области, которых касаться не должен. Ментальные отклики Шохонг тоже для меня исчезнут. Свет противоестественной, мёртвой, застывшей цепи льётся на меня, и я чувствую его кожей, даже если не вижу — так, будто по мне стекает струями прогорклое рыбное масло. Вдруг что-то заслоняет этот отвратительный поток, глубокая тень ложится на меня, накрывает вместе с сенсорным коконом. Я поднимаю голову — надо мной распростерся блокирующий щит, его квадратное, тонкое и прочное полотно колышет ветер ноосферы. Этот щит требует многих знаний и усилий, и я не видел, чтобы кто-то создавал его так легко и быстро. В первую очередь быстро сообразив, что именно он нужен. Надо мной стоит Шохонг, наклонясь и пытаясь определить мое состояние. Я предпочитаю начать абстрактно матерится вполголоса. — С тех пор, как я к вам пришел, со мной постоянно какая-то неведомая ебанина происходит. И что мне не нравится — я эту ебанину абсолютно не контролирую! — Очень сильная эмоциональная реакция, — почти сочувствующе, но не чрезмерно, проговаривает Шохонг. — Вплоть до физических последствий. Она протягивает мне невесть откуда взятое полотенце. Видимо, она притянула его телекинезом из расположенных рядом помещений в скалах. — Мне стало противно, — морщусь я, вытирая лицо и вставая на ноги. — Ты же отдаешь себе отчет, что это за цепь и как она образовалась? — Да… я знаю, — спокойно признает Бестла. — Я молоко-то в лайвахирcком мире пробовать не могу, а тут… это! — Это… — она снова пытается читать по моему разуму, и на этот раз в её глазах всё же мелькает испуг, когда она дочитывает. — Нет! Это не принудительно. Она не пленница, никто не заставляет её. От сердца отлегает самую малость, почти достаточно, чтобы можно было снова свободно дышать. — Но это всё равно отвратительно и выглядит очень нездоровым. Уроборос какой-то. — Практически. Как ты себя чувствуешь? Слышу, пульс уже стал замедляться. Когда совсем придешь в себя, пойдем дальше. Или я выдаю тебе лопату и ты успокоишься во время уборки. — Предпочту оставить уборку на потом, а то ещё раз скрутит. Тем более, издалека я буду ощущать хребтом весь шлейф переходящих разумов в вышине. Ну его к чёрту. — Я подержу щит для тебя, — добавляет она. Заботливо. Этот приём весьма энергоёмок и требуется концентрация, чтобы поддерживать паранджи постоянно за пределами своего разума. Похоже, это единственный встреченный мною шем, что понимает шема. Лалута как обычно не в счёт. Она не спросила, почему я так среагировал, не посмеялась, не удивилась, не ужаснулась, не оскорбилась. Наверное, много работала с детьми в свое время: она очень снисходительна к окружающим в том, что касается мелочей. А может, я просто хочу видеть в ней что-то хорошее. Я в достаточно степени собираюсь с мыслями, чтобы описать поточнее: — Чувствовалось, будто нокаут от ментора-шема, когда его атакующие сенсоры прилетали до того, как я успевал выставить блок. Тоже временами блевалось. — Понимаю. — Ладно, кажется, я вполне готов к последующим потрясениям. Бестла ведёт сквозь деревья, и её розовый бесшерстный хвост стелется вдоль узкой тропы. Впереди сквозь листву проступает очередная скала и тёмная дуга высокой пещеры, освещенной в глубине магическими светильниками. Но в глубину нам не надо. На нагретом солнцем камне у входа, на мягкой подушке в медитативной монашеской позе сидит оно. Если бы я отчетливо не ощущал, что оно живое, подумал бы, что это проекция или хитроумная статуя. Солнечные блики мешают видеть. Синяя и голубая змеиная кожа у кайлихири в лимонной тунике. Длинные, ещё более синие, перламутровые перья, торчком растут из её плеч и рук до самых запястий, поднимаются по шее до затылка. Глаза полуоткрыты и сосредоточены ни на чем, как бывает в долгой молитве. Я моргаю в солнечном свете, и всё идёт тёмными, пустыми пятнами. Синяя кожа, торчащие перья. Черты лица, незнакомые. Я моргаю, свет ослепляет, я практически ничего не могу разглядеть. Талслу смотрят десятками глаз в полной темноте и пустоте, смотрят на неё, на фигуру впереди. Нет, не на фигуру. И нет — уже не смотрят, а воспринимают и определяют. Тихое дыхание, биение сердца, мышечное тепло на фоне тепла неживого, мерный ток крови и кйонды, перешёпот вёндхо, звук пульсации атма, запах перьев и тела. Перья и змеиная кожа, утраченное звено. Вот почему птичьи племена служат богине и не предают долинных кахири! Мы и пернатые должны были быть версиями друг друга. Вот как выглядит голубой цвет, кто бы мог подумать! Я никогда не представлял цвет, да и как я мог бы? Была только текстура. Пальцы касаются материала подушки, колена, прикрытого туникой. Касаются пальцев чужой раскрытой ладони, очень гладких, словно у ребенка, с длинными коническими ногтями без заусенцев — того, кто ничего не делает руками, даже не берет кисть. Пальцы чуть сжимают мои в ответ, немного держат. Я не могу знать, видит ли она меня, смотрит ли. Она отпускает, и я касаюсь внешнего контура перьев, от запястья до плеча. Боги упаси ухватиться. Не было такого никогда, лишь короткие обнаруживающие прикосновения к выступающим частям. Нет смысла дотрагиваться по-другому, это ничего не даст. Я пытаюсь понять нужное соотношение наших ростов, когда мы сидим. Исходное. Это практически невозможно, и приходится смириться. Плечи, кости плеча и шеи. Теперь мне кажется, что она точно смотрит, потому что голова повернулась на меня — я ощущаю вибриссами неглубокое дыхание. На затылке мелкие перья, которые можно угрожающе поднять дыбом. Однако это не самое главное. Какое у неё лицо? Я снова касаюсь её ладони, и она удерживает мою правую руку. Некрепко, но держит. Второй я аккуратно отслеживаю контуры вытянутого черепа, челюсти, носовых изгибов и выпуклостей надбровных дуг, уходящих по бокам головы к затылку небольшой горной грядой. Теперь я могу в уме построить трёхмерное изображение и полюбоваться на него, изучить. Выхваченные прикосновениями из пустоты расположения других предметов, их температуры и текстуры также надежно зафиксированы в крохотной карте местности, в несколько шагов шириной. Талслу говорят, но талслу… информация с них… это совсем не то, что органические органы восприятия. Чего-то остро не хватает. Я провожу вдоль маленьких ушных отверстий. Точно. Тот звук! — Где твой звенящий ободок с сережками? — спрашиваю я, и эта нехватка ощущается будто несоразмерно трагичная потеря. Глобальное изменение, которого быть не должно. Уходящее. Проходящее. Как моральная смерть. Я помню звон, сопровождающий каждый шаг и поворот головы. Но она молчит, как же я могу определить, быть уверен? — Как звучит её голос? — мне хватает духу оглянуться на мягкую шерсть. Шерсть пахнет так, будто она с тонкими волокнами и серая. Шохонг, да, Шохонг подходит, и её рука проскальзывает по моей, вытянутой в сторону, передавая сформированный сен-образ и воспоминание в нём. «Вхождение, закрепление», — слышатся фразы. Такой неподходящий и строгий тон! Я знаю, все меняются от жизни или опыта, от бед и страданий, особенно тона и тембры. Звучит так судьбоносно и важно. А обычной болтовни нет? Она больше не болтает. — Как её звали? — Мы называем Лореляй. — Но оно же ненастоящее. Я спрашиваю о настоящем. Гели… гели… Что дальше? «Кс» или «тропо»? Ни то и ни другое? Я замолкаю. Набор глупых букв. Когда вспоминаешь слова, их остаточные отзвуки в памяти так не похожи на исходник. Там может не быть ни «гели», ни вообще буквы «г» и «кс». — Но серьги где? — очнувшись, снова выпытываю я. — Это было золото, латунь и стекло. Лёгкие камни. Бестла отмалчивается. Свет такой яркий, разбивается о поверхности мириадами брызг, лупит будто по всем спектрам сразу, но это не причиняет боли. По пустоте вокруг начинают ползти широкие пятна, словно масло, расходящееся по поверхности воды. Я встаю, и гладкие голубые пальцы проскальзывают по моей ладони, в самом конце уже не пытаются держать, выпуская. Нет такого племени, архиоптериксы. Она единственная. Я не хочу знать, почему. Я отчаянно не хочу знать, почему. Потому что знаю. Эта ядовитая мысль заставляет мир вздрогнуть. Вздрогнуть так, что он подпрыгивает дрожью тарки под моими ногами. Боги, я хочу вытащить это из своей головы и… Сенсоры уперты в землю, и как много сил требуется, чтобы преодолеть этот белый туман. Я моргаю, пытаясь выползти, раз за разом, вытолкнуть себя в лес. Сенсоры извиваются напряжёнными кольцами, как червяки с отрубленной головой, повышая концентрацию поля моего вёндхо и натяжение ноосферы до максимума. Так, что в этом поле не остаётся ничего иного, кроме меня. Я никогда не доводил влияние ментальных полей до ультимативных характеристик, и сейчас я вижу предел не в себе, а лишь в том, чтобы не навредить миру вокруг. В том, чтобы не вдавить ноосферу так, чтобы довести до разрыва. Чтобы не впечататься в неё с такой силой, что оставлю незаживающий отпечаток. Я останавливаюсь, когда слышу треск псевдоматерии. И выдыхаю. Лес передо мной зелёный и тенистый. Я усилием воли убираю последние блики, которых быть не должно. Пусть всё снова имеет оттенки и проекции, существующие контуры. Я буду им верить, они реальны, даже если каждое из них не осязать специально. Не нужно мне муслякать каждое из них физически! Я устраиваюсь под ближайшим деревом, потому что мне нужно время. Приходится убрать из травы под собой крупные опавшие орехи. И только почувствовав, что я более-менее пришёл в себя и вижу, я обращаю внимание на Шохонг. Которая, я полагаю, даже не шелохнулась с тех пор, как мы пришли к богине, лишь отвернулась от неё ко мне. Она менталист, и мне знакомы подобные их взгляды. Нет эмоциональной оценки происходящего или каких-то ещё ненужных проявлений. Её разум и сенсоры находятся в состоянии метаанализа. Состояния максимально эффективного и широкополосного получения точных многомерных данных и их записи с параллельным предварительным анализом. После того, как все данные будут получены, потребуется повторная, более тщательная расшифровка и интерпретация. Любопытный выбор среди прочих равных реакций. И мне настойчиво кажется, что Шохонг сознательно оттягивает момент выхода из этого состояния в обычный режим размышлений. На некоторые вещи безопаснее смотреть лишь с рациональной точки зрения. Я полагал, она абсолютный мистик, концентрирующийся лишь на ощущениях ноосферы. Это не так. Наконец, равномерные обороты её вёндхо, стучащие, как мотор, прекращаются и возвращаются к естественному фону, что я бы охарактеризовал дисгармоничным шумом волн. Эмоции она по-прежнему не дает считать и не даёт понять направление мыслей. Мне нужно что-то сказать? Вряд ли я скрывал хоть какой-то процесс в своем разуме последние минут двадцать. Позорище, конечно, и преступная недальновидность. — Что это за язык? — вдруг спрашивает она довольно нейтрально. Так усердно скрывается, как же иначе! — Ты же мне отвечала, — недоумеваю я. — Я распознавала, что ты просишь, по параллельным смысловым откликам. Они шли дубляжом. Не помню, чтобы я специально выбирал другой язык. — Предположу, что это древнекахирский. Язык до разделения племен. Мне внезапно мерещиться слабый страх в Бестле или её опасение. Или догадка, что пугает, но не тем, что эта догадка ужасна. — Я… имела возможность считать процессы, — осторожно уведомляет она. — Даже не хочу знать, что ты увидела. Поражён только, почему не оттащила. — Ты понимаешь, что сейчас произошло? Она не у меня хочет узнать эту информацию. Нет, она сама хочет мне сказать. — И понимать не хочу. — И не собираешься задавать вопросы про богиню, — констатирует Бестла. — Потому что больше не хочешь знать на них ответы. Я ловлю её взгляд своим, недовольным и колючим: — Хватит на сегодня. — Я свожу тебя ещё только в одно местечко. — Я. Никуда. Не пойду. — Хорошо. Тогда я сама принесу тебе одну вещь. Сиди. Бестла спешит развернуться и потрусить к пещере за спиной сидящей богини, словно я возьму и удеру. Что она задумала? Боги, когда это закончится? Только сейчас я замечаю, что на камне рядом с кайлихири стоит кувшин с водой и миска с сушеными овощами и фруктами. С непонятной торопливостью Шохонг возвращается, держа в руках лубяной ларец. Он зачарован, на нём есть даже несколько монашеских печатей. Она плюхается в траву рядом, кладет ларец на колени и раскрывает его в мою сторону. Среди фиолетового бархата, который она отодвигает, я вижу нечто тусклое и весьма непрезентабельное. Толстая дуга, чем-то напоминающая древний машинный солион. Они круглые, так что, скорее, его половинку. Бестла поднимает изукрашенную резьбой дугу, зацепив одним пальцем, с металла что-то люстрами свисает по бокам… И щёлкает по ней, заставив дёрнуться и покачнуться, мотнуться из стороны в сторону, огласив рощу звоном-шелестом множества тонких металлических чешуек, нитей стекла и камней. Наверняка Бестла отлично замечает, как резко бледнеют мои биотоки, хоть я из последних сил держу лицо. — Я не склонна считать это трюком или уловкой, как решили бы все мои товарки. Я умнее их всех. Этот ободок с серьгами по бокам, — она снова встряхивает его с некоторой долей безжалостности по отношению ко мне. — Украшение нашей богини. Оно настолько древнее, что мы ещё не обосновались здесь, когда она его носила. В то время, когда она ещё могла ходить, она надевала его в последний раз. Можешь назвать дату, высеченную на нем? Даже если это дата чьего-то рождения или смерти, нанесённая после изготовления, это дает разброс не более, чем в сотню лет. Она поворачивает украшение ко мне изнанкой — той частью ободка, которым он прилегает к голове. — 351 год от прихода Вахравы, — произносит она. — Этой вещи четыре тысячи лет, охари Дей. — Хм… и как же ты намерена это объяснить? — нахально, но, увы, порядком уставше ухмыляюсь я. Лучшая зашита — это нападение. Но Шохонг просто не реагирует на мои подначивания, заканчивая: — И я боюсь представить, о чём ты не говоришь. Она опускает дугу на бархатное ложе. Я зажат в угол, и у меня нет психических сил уже ни на что. И всё равно я не могу оставить последний удар за кем-то, кроме меня самого. Я скриплю клыками и выдаю последнюю ослепительную догадку на сегодня. — Ифриты поставили такую систему ворот вовсе не ради меня или тебя, или ради ещё десятка безымянных кахири. Они сделали это только ради богини. В безумной надежде на то, что когда-нибудь она проснется, сможет встать и выйти. Шохонг смотрит на меня так, будто я только что наживую вырвал ей вибриссу из мохнатой щеки. — У меня уже есть с десяток идей, как привести её в чувство. Твои консервативные товарки об этом исходе догадывались заранее, а это не в их планах. Ведь когда богиня проснётся, разве обрадуется она тому, что вы забились, как сомы в нору? Почему история Нотемсара ни разу не рассказана правдиво за эти четыреста лет? О, они не имеют представления об истинных намерениях богини, и ты не имеешь, но её возвращение означает лишь одно — фактическое лишение власти всех остальных. Ведь что может быть выше воли богини? Поэтому подумай хорошенько, точно ли ты хочешь, чтобы я выполнил желание ифритов. Пути обратно уже не будет.