Ведь нет защитников тебе

*** Конец лета, Черноягод 4036 года от прихода Вахравы. Столица Чандо, округ Муйпайни На Чандо медленно опускается сухая, пропитанная терпким запахом цветов ночь. Безучастные пальцы привязывают тощие запястья к железному изголовью. Окна во флигеле ратуши, предназначенном для высоких гостей, накрепко убраны портьерами. Часть комнаты, где стоит огромная кровать, ярко освещена, а прочие углы погружены в неестественно глубокий мрак. Мощный, широкоплечий кахири, стоя на коленях над распростёртым телом, выпрямляет спину и бросает нерешительный взгляд во тьму, сквозь которую с трудом угадываются очертания человека, сидящего в кресле. Партнёр лежит на животе. Молоденький хэми, пробно поводит кистями, подтягивает колени ближе к груди, задирает хвост, дышит в подушку. Он выглядит немного напуганным или растерянным, но в гораздо меньшей степени, чем рослый и мускулистый кахири над ним. — Что вылупился? — сыпется резкое, как картечь, из темноты. — Делай, что приказали! Будто впервые, барвужий выкидыш. На белой с чёрными пятнами шкуре играют отблески магического света, кончик толстого хвоста нервно подрагивает. Ирбис приподнимает верхнюю губу, по привычке собравшись зло и вызывающе оскалиться, но неотрывный взгляд из черноты, различить которого он не в состоянии, заставляет отвернуться. — Мне наплевать, что прежде с тобой никогда так не обращались. Хэми держится лучше и смелее, чем ты, — у голоса прорезывает едкий, издевательский тон. — А казалось бы, бывший легат, столько апломба! Где он теперь? Выменян на жизнь. Это не та магия, которой можно сопротивляться. Это нечто, забирающееся в душу. Забирающееся под кожу на шее, чтобы задушить в любой момент огненным жгутом. Уммоли тянется, чтобы взять две пластинки защитных заклинаний для секса, сложенных небольшой кучкой у изголовья. Одно он применяет на себя, другое на мальчика на кровати. Сухой треск похож на то, как ломают тонкий хворост. И отдалённо — на то, как перещёлкиваются между собой челюсти гайварисков, когда они разговаривают. Затылок мальчика гладкий, лишь из точки между ушей растёт пучок плотных мелких косичек, унизанных разноцветным бисером. Руками пошевелить он не может, лишь, изогнув кисть, снова указывает на заклинания. Он опасается замечанием нарушить тишину, но его профиль достаточно выразителен, чтобы до Уммоли дошло, что он что-то забыл. — Кто ты по национальности? — снова раздаётся небрежное из темноты. — Хорь, — собрав всю волю и выдержку в кулак, отвечает хэми. — Сколько лет в публичном доме? — Полтора. — Боишься, что в очередной раз порвут? — Д-да… — на этом воля заканчивается, заменяясь хорошо замаскированным, скрученным в тугой комок страхом. Куда он клонит? Ирбис приглядывается к незнакомым пластинкам, пытаясь по цвету определить хотя бы тип воздействия. Зелёные, жёлтые, голубые с прожилками… — Ну, поглядим, насколько умел твой кавалер, — вновь раздаётся из темноты. Почти неестественно кахирски-чёткое, без всяческого акцента. — Запрещаю подсказывать. Хотя этот кусок мяса, кажется, твоей судьбой и благополучием вовсе не интересуется. Теперь вы оба равны, кусок мяса на куске мяса. Один знает об этом давно, другой ерепениться перед осознанием. Убил бы обоих. Тело под Уммоли ощутимо вздрагивает. Тогда он поспешно демонстрирует две дополнительные пластины, подсунув тому их почти под нос. Получает поспешный кивок, прежде чем мальчик прячет лицо обратно в подушку. — Поднимай свой жалкий агрегат и трахай, — в нетерпении выговаривает человек. — И пять минут, к которым ты привык со своими кокетками, меня не устроят. Сделай хоть что-нибудь стоящее. Уммоли знает много ругательств и искромётных речевых оборотов, но не может выплюнуть ни одного. Словно ледяная рука привидения касается шерсти между лопаток, холодит его плоть до самого сердца и гасит весь мысленный огонь. Гордость забилась в дальние уголки разума, и на поверхности осталась масляная плёнка страха с солёным привкусом. За возмущения и выступления сейчас могут казнить, хотя он в это не верит: его красноречия попросту не хватит, чтобы настолько сильно оскорбить предводителя юдегов. А вот у того достанет ума, чтобы раскатать и смешать его с дерьмом, окунуть в такую клоаку, какой он не видел. В его власти зазубренная стрела, что безошибочно угодит в самое его естество, ранит и засядет там навсегда. Межмир скажет то, от чего он никогда не избавится, что прилипнет к его атма и вёндхо, как клеймо скота. Что-то такое про него, чего он знать бы не хотел… Он разрушит его до основания, до самых костей… навсегда. Хэми ещё сильнее прижимает хвост к спине. Из мягкого, уже расслабленного отверстия сочится наведённая магией прозрачная смазка. Он так сводит бёдра вместе, что видны лишь два аккуратных шарика мошонки с натянувшейся на них бархатистой кожей, а член скрыт. Это, впрочем, совершенно неважно. Не стоит обращать внимания. Главное, чтоб у него, Уммоли, встал. Он крепко обхватывает ствол, закрывает глаза и начинает работать рукой, чувствуя, как постепенно тот горячеет и наливается кровью. Член удается завести на одну треть, прежде чем он чувствует инстинктивное сопротивление. Привязанные руки натягивают верёвки, сжимаются в кулаки, а дыхание становится отрывистым, частым и хорошо слышным в глубокой тишине комнаты. Ирбис толкается снова, медленно, но верно продавливается внутрь, подтягивая мальчика к себе за бёдра и плечи. Почему этот человек сидит в темноте? Почему он на них смотрит? Его речь сейчас так непохожа на то, как он высперенно и торжественно говорил перед толпой несколько дней назад. Умолли никогда прежде не занимался сексом так — ничего не чувствуя, кроме парализующего страха и напряжения. Он двигался, мало понимая, что именно делает, что находится вокруг. Световые пятна светильников на сетчатке, непроницаемая чернота. Жужжание под сводом черепа, попытки концентрироваться на ощущениях и не думать больше ни о чём. Концентрация удавалась не очень, зато мыслей действительно не было, кроме повторяющейся по кругу молитвы Уссщеиту, чтобы у него не упало. Он мог поклясться, чем угодно, что за такую ошибку он лишится если не головы, то члена уж точно. Или руки. Но, каждый раз опуская взгляд вниз, он с облегчением видел, что член его не подводит и стоит, как надо. Главная трудность будет как раз кончить, когда человек прикажет. Кому ещё удавалось сделать это под глумливые насмешки и угрозы убийством? Извращенцу? Но если бы Межмир хотел увидеть таких, ему бы их доставили. — Хэми старательно, но безуспешно делал вид, что стонет от удовольствия, а не от боли, — саркастично констатирует человек. — А ты и не понял, да и не умеешь различать. Трахает, как собака, без единого проблеска осознания в гляделках. Твоё лицо, как дубина, такое же тупое и деревянное. Да что там, ты весь — как дубина. Умолли сглатывает, хотя нет слюны, и осторожно замечает: — Если вы недовольны, так почему бы не нанять профессиональных актёров, а? — С чего ты взял, что я их не нанимал? От их соплей, вздохов и излияний тянет блевать и в сон одновременно. Ирбис затыкается и снова опускает взгляд на то место, где его тело соединяется с телом хэми. Вздрогнув, он замечает розоватые разводы крови на светлой коже ствола, но останавливаться не имеет права. Не имеет же? Кажется, хэми крепко закусил подушку челюстями и окончательно затих. Что, если из всех пластинок ему нужна была лишь одна — обезболивающая? Внезапный порыв ветра поднимает шерсть дыбом на затылке и спине. Это Гретсен бесшумно переместился, встал со своего удобного кресла. И сейчас находится прямо за ним. — Можешь убить его? — раздаётся с академическим интересом. Близко. — Что? За что? — оторопело выдаёт Умолли, инстинктивно попытавшись извернуть шею, чтобы увидеть лицо говорящего. Конечно, у него не вышло. Он машинально прекращает фрикции и даже не замечает этого. — Тебе приказали, — бесстрастно объясняет человек. — Но почему? — ничего не понимая, вопрошает кахири. От жалости, и не только к самому себе, от невиданного унижения на глазах почти выступают слёзы. — Он сделал всё, что вы приказали. Он всего лишь безобидный мальчик, хоть и проститутка. Не будьте к нему так жестоки. — Согласен умереть вместо него? Умолли давится воздухом. Нет! Кто в здравом уме согласится умереть вместо какого-то незнакомца? — Скучный. Бесхребетная амёба. Ни единой мыслишки в волосатой голове. И ты был генералом? — издевательски, насмешливо говорит разочарованная тьма. — И что ты делал? Та кошка за тебя всё делала, но с ней я уже разобрался. Она даже не была занятной. В круг света, слева от кровати, входит фигура Гретсена. Кожаные штаны, расстёгнутая сверху простая рубашка, ни одна волосинка не выбилась из причёски. Умолли не видит ни единого признака эрекции. А по непроницаемому лицу без единой кровинки невозможно прочитать, что он думает и вообще думает ли. Лишь в глазах — искреннее презрение, ненависть, гнев, отвращение. Желание убивать. — Проваливай. Вон, — бросает он. Кахири застывают, подавленные чужой волей настолько, что уже не понимают, к кому обращение. Одному уйти или обоим? — Оба, идиоты. Пока не заставил одного убить другого и трахать его тёплый труп. А я к этому, поверьте, очень близок. Его голос, глубокий и выразительный, ровен и холоден. Умолли и хэми, имени которого он так и не спросил, расцепились и поспешили убраться с глаз долой. Гретсен, не глядя вслед, щелчком пальцев перераспределяет свет в комнате, делает его более мягким и приглушенным, равномерным. Отдёргивает портьеру, закрывающую узкое окно-бойницу, по случаю лета лишённую заполнения из мелких стекол. Внизу мерцают редкие жёлтые огни, очерчивают контуры центральных улиц, дугу крепостной стены. Глухая ночь, все спят, но небо на горизонте окутано предчувствием зелени рассвета. Кажется, что в тиши вот-вот вскрикнет первая проснувшаяся птица, да чихнёт удуг-ул. Он стоит, сложив руки на груди и отрешённо поглаживает подбородок без единого признака щетины. Всё вокруг выглядит мёртвым или тем, что собирается умереть. Настало время как следует поработать. То, с какой лёгкостью это захолустье было завоевано, говорит о том, насколько легко его будет отвоевать обратно. Укрепления и противоосадные машины в негодности, а пограничные крепости превратились в гнезда для диких тварей. На что похожи военные заводы, и курсы подготовки бойцов и лекарей-саев хамру? На что похожи жалкие обрезки плодородных полей и выпасы худого скота? Что производит, что добывает Муйпайни? Ничего? Где они достали таких неподготовленных, непородистых тарок? И где все отчаянные головорезы, бандиты и уголовники, так и мечтающие проявить свой талант в маргинальной армии восставших отщепенцев? С таким тылом дела не ведутся. Камин догорел. В комнате запахло сладким седым пеплом и прозрачным дымом. Слуга, больше не слышащий треска дров и звука воздуха в трубе, стучит в дверь и заходит спустя десять секунд, как и обговорено. Впервые за несколько часов Гретсен меняет положение, всем корпусом развернувшись в сторону вошедшего. Слуга смотрит вперёд-в-пол, сложив руки на переднике. — Позови моих четверых, — отрывисто командует человек. — И пускай на конюшне оседлают пятерых свежих тарок. Кормленных. Повыносливее. Мы скоро выезжаем. — В ночь, господин? — Какая ночь, болезный? — он слабо приподнимает в улыбке верхнюю губу. — За окном уже светает. *** Месяц Сухолист 4037 года. Столица Ивазорима, округ Муйпайни Поля деревень и ферм в Муйпайни колосились зерном. На грядках сероватой земли проступали круглые цветные бочка налившихся за лето корнеплодов. Поздние чёрные ягоды на тонковетных кустах привлекали диких птиц и летучих удуг-улов, а урожай беготнёй и криками охраняли ребятишки. В Муйпайни было тихо. Скоро должна была начаться жатва и изнурительная подготовка к зиме. Именно осенью собирались годовые налоги и оплачивались монашеские благословления, чаще длительностью тоже на год. Соглашение между дуумвиратом Южного нома и Правителем Карзо-тара Гретсеном Межмиром было подписано и вступило в силу. Мирный договор, договор о сотрудничестве. Бледные тени юдегов были безмолвны и неагрессивны, не жадны ни до еды, ни до насилия, ни до денег. Мятные ростки трепетали на ветру вдоль дорог и в прочих произвольных местах. Теперь весь округ Муйпайни — три городские столицы, двадцать мелких городов, сто пятьдесят деревень и еще сотня загибающихся крохотных поселений, почти разрушенных удуг-улами, принадлежали одному человеку. Никто не знал, чего ожидать от него. Если не впился в глотку сразу — не значит ли, что не вопьется после? Но и он, и юдеги так мало походили на настоящих лайвахири и были больше демонами, что давало нелогичную надежду на лучшее и на хоть какие-то изменения. Повозки, загруженные строительными материалами, сновали по дорогам. Раздавался звук киянки и молотков. В пригородах, на специально оборудованных полях — резкий треск не вовремя вырвавшейся из заготовки магии да шипящий звук удачного заклинания. Стук и звон, клёкот тарок. Рабочие в столицах спокойно отрабатывали свои смены, выставленные по дитхизинскому прошлогоднему пакту. Курились кузнечные и доменные печи. Строились печи и странные корпуса в предместьях и около некоторых деревень. Желающих помогать было много — всем хотелось заработать на дрова к зиме. Холодные ночи Сборыня и Сухолиста, пронизанные ветром, сменялись днями, жарко припекающими солнцем остывшую землю. Цветы разбрасывали свои семена. Кто же суетился? Беспокойство не проходит, оно перемещается, перепрыгивает с одной цели на другую, как чёрт. С больной головы на здоровую, со здоровой на больную. С того, кто всю жизнь беспокоился — на того, кому всю жизнь было сладко за счёт других. *** Одинокая тарка подъезжает к вратам Ивазоримы на закате. Часовые подбираются тут же, окликают, просят показать лицо. Всадник откидывает капюшон, защищающий от пыльного ветра и яростных, косых лучей нависшего солнца. Чёрный хвост тяжёлых волос соскальзывает на спину, точно упругий хлыст. Юдеги не носят чёрные волосы. Лайвахири не ездят в одиночку на тарках. Часовые таши замолкают и поспешно расходятся в стороны. У городской ратуши — пятиуровневой башни с двумя подземными этажами, его ожидает группа встречающих. Кахири, по одежде которых можно сказать только то, что они не богачи, вытянулись в цепочку и поклонились ему, пока он спешивался. Вероятно, слуги. Или служащие ратуши? Абсолютно не важно. Один пытается забрать его тарку до того, как Гретсен отстёгивает от седла меч и одну из небольших седельных сумок. Осознав свою оплошность, кахири застывает от ужаса на месте. Гретсен смеривает его равнодушным взглядом и поворачивается к кавалькаде, стоящей между ним и входом в здание. — Адар, уважаемый, где же ваши спутники? — удивляется тот из служек, что выглядит смелее и умильнее прочих. — Неужели вы приехали один? — Да, — бросает Межмир. — Все уже в сборе? И, получив короткий кивок, командует «ведите». В большом зале с высокими стрельчатыми окнами собрались представители аристократии конгломерата Ивазорима, всего около тридцати. Гобелены на каменных стенах изображали сцены охоты, в немногочисленных тонких шкафах хранились старые договоры и документы. Рамы окон шли до самого пола, и из них сильно сквозило, особенно зимой. Настолько, что архитектору пришлось предусмотреть фигурную площадку с подушками для сидений в центре комнаты, около огромного камина. Высокий стол стоял на полу, обтекая возвышение. Но там, где люди сделали бы круглый или овальный стол, кахири сделали дуговой. И по дуге они заняли места, свободных не оставив. У такого стола нет почётного места председателя или места на отшибе, свою исключительность так не докажешь. А если он занят весь, то появляется нюанс. И Гретсен не стал ставить резной стул, что ему принесли, в центре между сходящимися руками дуги, будто он преступник. Он отнёс и прислонил его к шкафу, беспечно заложил ногу на ногу. Теперь кахири придётся прилагать усилия, чтобы вести с ним диалог, и сильнее прислушиваться к его словам из-за расстояния. Нет, сам он неудобств испытывать не будет, ему их всех прекрасно видно. И трёхногая жаровня рядом. — Вы все получили моё предложение и, конечно, успели обсудить подробности между собой, — вместо приветствий и лишних слов произносит правитель Карзо-Тара, и его ровный голос слышится в каждом уголке зале. — Да, подтверждаем, — после непродолжительной паузы отвечает один из наиболее богато одетых кахири. Он явно колебался, не начать ли с официальных расшаркиваний, но решил, что стоит принять правила игры. Никакого истинного уважения он, естественно, не испытывает. — Тогда озвучивайте свои мысли и предложения, а я послушаю. Рывком Гретсен встаёт и с задумчивым видом, сложив руки на груди, принимается медленно расхаживать по залу под настороженные взгляды аристократов и промышленников. — Из-за войны почти в каждой отрасли проблемы, — откашлявшись, начинает кахири, встряхнув в руках заготовленный коллективными стараниями листочек. На его носу чудом держаться настоящие лайвахирские очки из линз с диоптриями. — Мы отдали большую часть наших воинов, саев и специалистов в войска дуумвиров и конфессий. Точнее, они сами ушли за заработками… Кахири бросает взгляд на человека. Гретсен, обходя огромный стол вокруг, глубокомысленно кивает головой, словно сочувствуя такому положению дел и предлагая продолжать речь. — У нас мало денег, у нас нет ресурсов. Ни материальных, чтобы их добыть и продать, ни кахирских, чтобы что-то изобрести и произвести. Мы очень бедный регион, — печально вздыхает кахири с сожалением в подслеповатых глазах. — Плохая земля, плохие пастбища, неурожаи. У наших предприятий многие годы сплошные убытки, в лучшем случае работаем в ноль, — На этом месте остальные промышленники согласно гудят. — Старые работники умирают, оборудование устаревает, его нечем чинить и заменять. Мы физически не можем ничем вам помочь ни в строительстве, ни в модернизации, ни в организации курсов. Я бы сказал, что мы фактически все здесь на грани краха, разорения, голода, переживаем за свои семьи. Нам самим очень нужны налоговые льготы! По-хорошему не с нас нужно требовать, повышать платежи и нормы на такие астрономические величины, а освобождать от налогов на многие года, давать дотации на развитие предприятий. Только так можно помочь развитию региона, другого выхода просто нет. Гретсен останавливается как раз в центре, между сходящимися крыльями стола. Теперь повышенное внимание его почему-то не смущает. — То есть вы утверждаете, что не вы, предприятия и заводы, должны кормить регион, а регион должен кормить вас? — У нас очень бедственное положение, мы ничем не можем вам помочь… — как мантру повторяет кто-то слева. Внезапный, требовательный стук кулаком дверь в наступившей тишине звучит подобно грому среди ясного неба. Некоторые от испуга подпрыгивают на месте. Никто не говорит ни слова, но все автоматически начинают прислушиваться. Конечно, у дверей поставлена охрана, и тут же раздаются их разозлённые голоса: — Кто ты такой? Нельзя сюда, проваливай! — Постойте, я гонец из Чандо, у меня срочные ужасающие новости! — визгливо, панически верещит кто-то неизвестный. — Ты знаешь, кто за этой дверью? Адар Гретсен и благородные адары Ивазоримского конгломерата. Подождут твои новости. — О нет, я не успел… Все благородные адары Чандо жестоко убиты после такого же совещания! Я спешил их предупредить об опасности, о, Вахрава, что делать! Таши ему не поверили. — Всё равно ты не войдёшь внутрь. Проваливай. В плотной, застывшей тишине все присутствующие слышат каждое слово гонца. Входить и официально докладывать уже нет никакого смысла. Руки кахири как по команде тянутся к заготовкам заклинаний, браслетам и ханджарам, но схватить они их не успевают: страшный приступ удушья накрывает всех до единого. Они хрипят, хватаются за горло, пытаются нащупать то, что их душит, но не находят. Однако умереть или серьёзно повредиться им не позволяют: то, что душило, медленно отпускает, и аристократы, обескураженные, снова могут вздохнуть. Поглядев на соседей, они обнаруживают на их шеях тонкие золотые удавки. И на своей — тоже. А концы магических нитей — зажаты в кулаке человека, стоящего перед ними. Неужели он смог незаметно всё это навязать, накинуть на них, как аркан, пока бродил вокруг, будто тенемот перед случкой? — Ну-ка не дёргаться, — хмуро произносит Гретен. — Я это не люблю. — Что же, вы нас бесчестно уничтожите, как поступаете со всеми своими противниками? — храбро, рассерженно спрашивает один из кахири, вытирая нос и рот. Если бы человек их различал… Но он не собирался этого делать. — А как же ваши россказни о честном бое? Межмир с нечитаемым видом разглядывает золотые блики энергетических нитей, накрученных на его пальцы. — Я не хочу управлять нищим регионом. А именно вы сделали его нищим, — он нетерпеливо вздыхает. — Что же, я вас понял. — Убив нас, вы сделаете только хуже! — даже с удавкой на шее, кахири в очках осмеливается назидательно погрозить пальцем. — Мы храним слишком много конфиденциальной информации обо всех финансовых перемещениях, о многих особенностях нашей деятельности. Без этой информации все предприятия за один день пойдут ко дну, а работники разбегутся. Гретсен будто не слышит этих заявлений, хотя паузу выдерживает. — Разменивая жизни на экономическое развитие, вы не получите ни развития, ни населения, — произносит он. — Если я вас убью, что, ваши дети, получившие наследство, с радостью будут служить мне? Нет, они попытаются отомстить. Вот почему вас важно уничтожать целыми семьями или семейными кланами. Сотрудничать вы со мной не хотите. И даже если сейчас начнете лебезить и соглашаться под угрозой смерти, грош цена такой верности и союзу. Пожалуй, самым лучшим будет изгнать вас из земель народа Карзо-Тара и земель племён Муйпайни. Я даю трёхдневный срок. Кто не успеет — пусть пеняет на себя. Гуманное, мягкое решение для таких типов всегда будет проявлением слабости. Однако они им воспользуются. Вот встаёт первый и декламирует с чопорным лицом: — Семья Индо уходит из региона. — Семья Пабукабах тоже уходит. — Уходит семья Нултус. Один за другим они произносят официальные формулировки отказов. И всего лишь с одного за раз Гресен снимает золотые удавки. Аристократы выходят за дверь и почти бегом бросаются к тарочникам, чтобы успеть вернуться домой и собрать вещи. Возможно, кто-то очень глупый попробует объединиться за дверью и дать отпор Гретсену, пока он без свиты. Чтобы эта гениальная мысль не укоренилась в их головах, он активирует удавку ещё раз, когда они запрыгивают в седло. Вспышка страха и ненависти слышна даже отсюда, со второго этажа. Кахири уходят, стол пустеет. К его удивлению, остаются три до смерти напуганные фигуры, с нервно дрожащими пальцами. Один из них, рыжий толстый кахири пытается сидеть с каменным лицом, но у него неистово дёргается нижнее веко. Больше никто не роняет слов отказа. Гретсен снимает арканы с их шей. — А вы чего же, господа адары и одна адари? — разворачивается на пятках человек, рассматривая их слегка насмешливым взглядом, сложив руки сзади на пояснице. — Вот ты, рыжий, говори. Толстяк приглаживает длинные украшенные косы, хотя в этом нет нужды, и неожиданно слабым голосом произносит: — Мой единственный дом здесь. У меня нет на руках средств, чтобы купить недвижимость в другой области, пока я не продам текущую недвижимость. А за два дня я её не продам… Да и где я найду покупателей? Купцы не вкладываются, выжидают… Он затихает, глаза его беспокойно двигаются, не глядя ни на что — он перебирает варианты в голове, пытаясь обуздать эмоции. — А у вас что? — небрежно бросает Гретсен. Он подтаскивает высокий человеческий стул и осёдлывает его задом наперёд, сложив руки на резную спинку. — У нас аналогичные проблемы, господин… президент, — тихо бормочет пятнистая адари. — Все наши доходы поступают с этих земель, мы не сможем даже арендовать жилье в другом округе. Родственников у нас там тоже нет. Можете ли вы дать хотя бы отсрочку на выезд? — Что ты умеешь делать? — скучающе бросает Гретсен и внезапно начинает буквально сыпать быстрыми вопросами. — Какая у тебя профессия? Какая профессия и образование у твоего мужа, жены, детей, братьев? Твоих слуг, наёмных рабочих? Что ты производишь? Труд, материальные ценности? В каком объёме? — Мне составить список, адар? — побледнев всеми биологическими излучениями, бормочет пятнистая кахири. — Это долго, скажи словами, сейчас. Остальных это тоже касается. В глазах присутствующих брезжит осторожное понимание, к чему клонит человек. К хорошему это будет? Или обернется тем, от чего лучше было бы сразу сбегать на удачу? Пока оценить не получается. Логика привычного кахирского дуумвирата Межмиру не свойственна. Хвастать или прибеднятся, чтобы отпустил? А если убьёт, раз бесполезен? В таких случаях даже универсальная срединная политика может подвести. Гретсен выслушивает всех троих аристократов без комментариев и лишь в конце заключает: — Я подумаю, что с вами делать. Ждите ответа завтра. Пришлю письмом. Он легко встаёт со стула и идёт к выходу. — А если мы не пригодимся? — взволнованно вскакивает на ноги третий, речной кайлихири. — Вы же не собираетесь убить нас, как прочих, в Чандо? Гретсен оборачивается, насмешливо цыкает языком. — Гонец немного обознался. В Чандо казнили двадцать барашков на какой-то там праздник урожая, а не высокопоставленных кахири. Но довольно легко спутать, верно? — и он широко усмехается, покидая поле боя как победитель. В коридоре уже нет и следа охранников. Там остался лишь тот самый низенький гонец. — Прошу следовать за мной, — чуть наклоняет он голову в приветствии, уверено глядя на Межмира снизу вверх. Из-за роста кайлихири кажется юным, но по косвенным признакам, например, по состоянию чешуи и зубов, видно, что ему уже немало лет. — Я приведу вас в хорошую гостиницу, которая не оскорбит ваш вкус. У этого ящера раньше был кожаный воротник на затылке, как у всех пустынных. Его либо срезали из-за излишних повреждений в бою или из-за болезни, либо купировали специально. Гретсен заводит руку за его шею, чтобы нащупать основания спицевых лучевых костей, всё ещё выступающих из черепа. Гонец терпит процедуру без удивления или возмущения, продолжая спокойно на него смотреть. Гретсен кивает в знак согласия с его предложением и следует вместе с ним к тарочникам. По-настоящему важные вещи редко ускользают от нечеловека. Никогда рядовой кахири не будет так запросто говорить с ним. Изображая, конечно, услужливость, но взгляд его остаётся себе на уме — внимательный, хитрый, умный, расчётливый, совершенно его не боящийся. Он не пошевелился от его, безусловно, смертоносного прикосновения. Он согласен рисковать. Межмир нанял кахири из Тени Муйпайни, чтобы провернуть изящный финт, без лишних усилий обратить ситуацию в свою сторону. Это совпадало с интересами Тени, и они были теперь на одной стороне. Но он всё больше убеждается, что помогать ему, изображая полоумного гонца, вызвался не просто какой-то там исполнитель. Исполнитель боялся бы его, как и любой другой. Нигде среди коридоров и комнат не обнаруживается ни одного служки. Пусто даже у тарочника, где стоят всего две осёдланные тарки. Гонец продолжает свою суетливую, приторную речь, дополненную пристальным взглядом, в котором слишком много разума для подобных интонаций: — Мы готовы исполнить любое ваше желание, даже если оно окажется непростым или очень непристойным. Нас это не смущает, — гонец отвязывает поводья обеих тарок. — Если вы попросите приготовить вам кахирского ребёнка в яблоках, мы приготовим. — Я не людоед, — холодно отрезает Гретсен. Он зажимает в руке поводья, продолжая рассматривать кайлихири перед собой. — Это приятно слышать… — снова чуть наклоняет голову гонец, также не торопясь запрыгивать в седло. — Но всё остальное — пытки, убийства и иные сексуальные игрища для души нас вовсе не удивят. Просто озвучьте своё желание, и я распоряжусь. Кто бы мог подумать. Этот небольшой, прыткий пожилой кахири перед ним — хозяин всей Тени Муйпайни собственной персоной. Маловероятно, что он ошибается в своём предположении. — Хм, — криво ухмыляется Гретсен. — А вы занятный малый… Умеете вести дела. Но о них стоит говорить в более приватном месте. Пожалуй, туда мы сейчас и направимся. От постных рож местных аристократов что-то разыгрался аппетит. — С удовольствием вас провожу, адар президент. Вы убедитесь, что мы, шискены, самые верные ваши сторонники. *** Первые два этажа этого то ли ресторана, то ли гостиницы, то ли странного борделя, сложены из старых острых камней из ближайшей шахты. Серый раствор между ними не вызывает доверия, но проходя через низкий дверной проём, Гретсен поражается толщине стен — больше метра. На случай чего? Осады? Магической бомбардировки? Цепочка магических конденсаторов внутри, сейчас отключённая, вполне отвечает на его вопрос. Возможна как полная изоляция помещений, так и атака подцепленными снаружи заклинаниями во все стороны. Крепость в крепости. Старая. Шахты давно стоят выработанными. Вытащенная из недр земли порода покрылась плодородным слоем и деревьями с руку толщиной. Тяжёлые портьеры, фиолетовый бархат, тканевые обои, позолоченные бра, столы и кушетки с многочисленными посетителями. Запах благовоний и наркотиков, мускусных духов и много раз свершённой несложной магии. Ещё — жареного мяса. — Не хотите ли начать с девочек? — услужливо предлагает Шискен, внимательно (как обычно) следя за его реакцией. — Они молодые кайлихири, очень похожи на людей. Или предпочтёте семейную пару? Они настоящие профессионалы и не боятся никаких экспериментов. На самом деле ничерта они не похожи. Кахири — это кахири. — Мне не нужно, чтоб было похоже на людей, — отрезает Межмир. — Выбери тех, кто не будет бездарно притворяться, этих комедий мне не надо. Пусть принесут мясо и кувшин с горячим чаем. Надеюсь, он у вас есть? — Конечно… У нас есть даже кофейные зёрна и зёрна какао, прямые регулярные поставки. А для развлечения я советую выбрать двойняшек кайлихири, в них больше искры. Всем их дуэт очень нравится. — Мы поговорим, когда я отдохну, — упреждает его мысли Межмир. — Я буду ждать, отдохните, как следует, — чуть склоняет голову Шискен. Он отворачивается, быстро, резкими и строгими фразами отдаёт распоряжения, и очередной провожатый говорит «следуйте за мной». Настанет момент, когда эту фразу скажет он сам, Гретсен, и никто не посмеет ему отказать. Кайлихири появляются в кабинете сразу после того, как накрывают на стол. Огромная кровать с балдахином больше похожа на сцену, чем на место для сна, а стол с креслом — на место в партере. Мясо пахнет божественно, в отличие от прочей вахравской еды. Гретсен отрезает маленький коричневый кусок поперёк волокон, осторожно пробует и тут же с отвращением выплёвывает на тарелку обратно. Вместе со слюной. Ладно, уши виновному он выдерет позже: две девушки уже начали представление. И несомненным плюсом является то, что их приучили не смотреть на клиента, если не поступит прямого указания. Чешуя одной натёрта синим перламутровым пигментом, второй — золотым и красным. Они залиты стимуляторами под завязку, оттого их желание несомненно и жгуче. Они концентрируются друг на друге и слишком хорошо знают, что нужно делать. Когда одна ложится на спину и расставляет ноги в стороны, становится видно, что хирургически её система клитора выведена наружу, из-под лобковой кости. У второй, очевидно, тоже. Только лишь ради того, чтобы возбуждение было видно со стороны, и сомнений не оставалось. Возможно, также это даёт дополнительные приятные ощущения, но магия показывает тянущую боль в исполосованном, плохо зажившем тазовом дне. Кайлихири лижут друг друга между ног, расположившись в позе 69, коротко постанывают, длинно мычат. Мышцы напрягаются, пальцы комкают простыни. Пару раз они с придыханием спрашивают, не желает ли он присоединиться. Кувшин с чаем остывает, пока он пьёт всего лишь вторую пиалу. В камине последний раз хрустят брёвна и гаснут. — Ну и пустые же у вас жизни… — без выражения констатирует человек, подпирая висок пальцами. — Лучше бы вы дружно спрыгнули с обрыва и насмерть, больше бы пользы принесли, кормя удуг-улов. Они не реагируют, делая вид, что не услышали. Гретсен встаёт, в два шага оказываясь у балдахина. — Что за хрень вы здесь творите? — спрашивает он. — Это что за спортивные ползанья под кайфом, исполосованные вы идиотки? — Что бы вы хотели бы видеть? — тут же отзываются они, шевелясь, как змеи. Зрачки, точно блюдца, без признаков сознания. — Мы можем показать практически всё, что угодно. Прежде, чем они скажут что-то ещё такое же бессмысленное, он с силой дёргает одну за хвост, другую за костяной воротник, отбрасывая их друг от друга на несколько прыжков в разные стороны. Обе громко вскрикивают от боли, валятся на покрытый коврами пол, прокатываются кувырком, словно упавшие со стола кружки. — Господин… — выдавливает одна. — Проваливайте! Свечи и магические светильники остаются гореть вокруг кровати, погрузив углы комнаты во мрак. Красной кривой пастью светятся угли в камине, контуров которого тоже уже не различить. Кайлихири убегают, и вскоре в темную комнату просачивается Шискен. Помолчав несколько секунд, разглядывая застывшую фигуру человека, он произносит: — На сегодня все? У вас наверняка испортилось настроение и мне не стоит предлагать иные варианты? Гретсен скашивает на него взгляд, пока не говоря ни слова. — Одной вы раздробили конец хвоста, когда схватили, а другой — смяли в кашу спицы воротника, — нейтрально добавляет Шискен. — Кто у вас занимается по-настоящему экстремальными практиками? — холодно интересуется человек. — Сперва мне нужно понять, где проходит ваша граница экстремального. — Я не буду отвечать. Предлагай. — Есть у меня один мастер на примете… У него много самых различных устройств и рабов. Мне потребуется время, чтобы найти его и привезти. — Это подойдёт. Кайлихири поворачивается, чтобы так же бесшумно исчезнуть. — Стой, — внезапно приказывает Гретсен. — Ты подал мне кахирское мясо, хотя я предупреждал. Думал, я не распознаю? В голосе человека не слышится прямой угрозы, но ноги Шискена слабеют от хлёсткого удара адреналина и прирастают к полу. Ирония в том, что стопроцентно и безусловно съедобным для людей мясом на Вахраве является лишь мясо кахири. Гретсен, сложив руки на груди, не спеша подходит к нему. Стук его сапог неожиданно гулкий, громкий, словно под полом разверзлась огромная пустота. — Твоя игра была занятна. Я терпеть не могу тех, кто меня не боится — ведь это доказывает их недальновидность и полное непонимание ситуации. Со мной нужно не приспосабливаться к новому строю и к новым причудам власть имущих, а кое-что другое. Мне обязаны служить. Мне. Лично. Вне зависимости от того, кто будет править этим местом потом. Вне зависимости от того, где я буду завтра и чем буду править завтра. Если у меня останется всего один корабль — ты будешь на нём. А если ты не способен выполнить моих условий, то ты мне без надобности. Если ты думаешь сохранить всё своё прежнее, улыбнувшись и склонившись, ты не получишь ничего, кроме смерти. Как думаешь, что я сделаю с тобой за эту несмешную шутку с мясом? Ящер, наконец, понимает, до какой степени всё всерьёз и до какой степени он облажался. Межмиру ничего не стоило и правда поубивать всех аристократов в Чандо. Он не сделал это не потому, что не мог или пожалел их, а потому что ему было лень. Всегда ровные и уверенные биотоки Шискена гаснут, верхняя плёнка ауры резко теряет краски и бледнеет. У него выбили почву из-под ног, и он, лихорадочно пытаясь заставить работать шокированный мозг, понятия не имеет, как выпутаться из переплёта. Его убьют. Или чего похуже. Для такого, как Гретсен, не имеет значения, кто он и как много знает, как много преимуществ он даст, будучи живым… Его волнует лишь оскорбление. — Люди едят кахири, — приглушённо выдавливает Шискен. Это аналогично глупому «я не знал, что вам нельзя». — А, так ты хочешь сказать, что я сраный лайвахири-каннибал? — вдруг ядовито шипит Межмир. — Со сраного Хайклоу, а вовсе не юдег из Карзо-Тара? А может, ты уверен, что все юдеги забивают вас и едят кахирское мясо? Шискен больше не способен вымолвить ни слова. А ведь всё шло просто прекрасно. Человек разговаривал с ним, принимал его предложения, был конструктивен; шёл, куда зовут… Он точно подписал бы соглашение, и тут случается такое! Кишки давадьи, а он стоит и даже не может вспомнить, кто посоветовал ему подать именно такие блюда. Как за одно мгновение всё, абсолютно всё будущее может пойти прахом? Глядя в безумные глаза этого существа, Шискен понимает совершенно чётко: договориться больше не получится. Этот человек неуправляем и никто, никто на всей Вахраве и Хайклоу не сможет понять, что творится у него в голове, и вразумить его. — Меня подставили, — наконец, врёт Шискен. — Тебе конец, — буднично констатирует повелитель Карзо-Тара, не повышая голос и не ярясь. Он протягивает руку ко лбу кайлихири, тот инстинктивно втягивает голову в плечи, чувствуя, что не может отойти в сторону, отвернуться… Пальцы, резко пахнущие чужеродной магией, окутанные неоново-синим, врезаются в его вёндхо, пронзая щиты, поля амулетов и магические покровы. — Теперь всё твоё — моё, — говорит Гретсен, убирая ладонь. Это вызывает вспышку дикой боли в висках. — Ты мне больше не нужен. Пойди и убей себя у всех на глазах. И этому приказу нельзя не подчиниться, будто он хуже, чем марионетка. Сколько лет своей долгой жизни он потратил на то, чтобы ни от кого не зависеть, ни на чём не попадаться. С ним считались все правители столиц Муйпайни, с ним договаривались военные чины. У него была власть — такая, которую можно потрогать. И, договорившись с новой властью юдегов, он лишь надеялся выжить и снова процветать. Он считал себя невероятно приспособленным и изворотливым, и он правда мало чего на свете боялся. А теперь все в борделе замирают, затихают, поднимаются со своих мест, со страхом, с ужасающим поминанием, с состраданием, видят, как и в каком состоянии он выходит на задний двор. Хитрейший, непобедимый, и, наверное, всё-таки слишком смелый. Нельзя было соваться к человеку лично! Они видят, как из неморгающих глаз его, не останавливаясь, текут слёзы. Его трясёт, шаг деревянен, неровен, но целеустремлён. В его кулаке зажат наточенный ханджар, а смотреть он может только вперёд. Задний двор — пустая лужайка, едва освещённая фонарями. Он останавливается, разворачивается лицом к фасаду и садится на колени. Свет, льющийся из окон, падает на его обречённую фигуру. Все выбегают на террасу, но не спускаются к нему, не окликают, лишь шепчутся, словно вокруг его натянута зона неприкосновенности и они прекрасно чуют её. Подойдёшь — умрёшь. На лицах застыл ужас, любопытство и изумление. Гретсен спускается во двор вместе со всеми, опирается локтями о перила веранды. Шискен перехватывает рукоять клинка и приставляет лезвие к своей шее. Подбородок задирается, будто это чужая рука угрожает ему. Челюсти сжаты, чтобы не выпустить наружу конвульсивные рыдания, а губы дрожат. В толпе ахают. Он приговорён к смерти. Он зажмуривает глаза, и слёзы стекают по лицу вниз. Лезвие надавливает на мягкую чешую и распарывает кожу. Лишь слабый звук, слишком сильный выдох, реакция на боль — вырывается из его рта. Он режет своё горло, и ни единым росчерком, а медленно. Он открывает глаза на мгновения, смаргивая слёзы, чтобы в последний момент увидеть огни, и снова с силой зажмуривает их от ужаса и безысходности, неизбежности смерти — он знает, что сейчас умрёт, и абсолютно ничего не сможет с этим поделать. Он перерезает горло до половины, и тёмное, почти чёрное в этом освещении — быстрым, широким потоком устремляется по его груди вниз. — Стоп, — безразлично командует Гретсен. Дрожащая рука с ханджаром замирает. Кровь из наполовину перерезанного горла заливает дыхательные трубки, булькает внутри лёгких, выступает на губах. Он дышит с надрывом, глубоко, плохо, словно действительно рыдает. Межмир встаёт над ним, по-прежнему держа руки надменно сложенными на груди: — Уль Фейрайр Шискен. Координатор всех нелегальных поставок в этот регион, всех банд, воров, жуликов, наёмных убийц, ростовщиков и сутенёров. Хитрейший знаток и умнейший хозяин. Великий, неподсудный кахири. Тень Муйпайни во плоти. Теперь с перерезанным горлом, на коленях — у моих ног. Впечатляющее, отрезвляющее, приятное зрелище. Шискен смотрит на него снизу вверх. Он не имеет никакой возможности сказать что-либо в ответ. Перед глазами всё расплывается от влаги, от темноты, от боли. Рука уже едва, из последних сил удерживает лезвие внутри его плоти. Кровь течёт из перерезанных артерий и вен без остановки. Человек присаживается перед ним на корточки, дарит ему короткую невыразительную усмешку, кладёт свою ладонь на его локоть и аккуратно отодвигает ханджар в сторону, опускает вниз. С пальцев Межмира срываются ленивые, сияющие золотые нити. Невесомыми лентами они выстреливают в воздух, вьются разумными воздушными змеями. Впиваются в края его раны и сшивают их между собой за считанные мгновения. Нерв с нервом, сосуд с сосудом, жилку с жилкой, каждую клетку — с клеткой. Кровь прекращает сочиться внутрь лёгких, покидает их, словно обратно заполняя опустевшие вены. Несчастное сердце, готовое остановиться, пропускающие, захлёбывающееся ударами, снова начинает биться чётко, как положено. Зря он так бесстрашно дал потрогать свою голову в самом начале. Тогда Межмир и подсадил в него… А он и не заметил. — Хочешь, верну тебе воротник? — внезапно спрашивает Гретсен. — Он был красивым или настолько ужасным и неудобным для наших холодов, что пришлось его удалить? Рот Шискена наполнен кровью, и всё вокруг пахнет лишь ей. Он медленно моргает. Межмир продолжает: — Впрочем, я знаю, что его зверски отрубили тебе в наказание за преступление, довольно давно. И с ним правда холодновато здесь, ведь он нужен, чтобы охлаждать кровь в горячей пустыне и саваннах. Но я восстановлю его, ибо эту часть тела отняли против твоей воли. Он снова простирает ладонь, и его палец проводит вдоль линии выступающих обломков костей на затылке ящера. Шискен жмурится, готовясь к очередному приступу боли, но боли нет. Он слышит самыми костями звук растущей плоти и удивлённо распахивает глаза: давно забытая тяжесть гнездится, ширится сзади головы; давно забытые нервные окончания появляются, чтобы ответить на прежде бесполезные призывы участков мозга. Он чувствует, как кожу там холодит ветер. Инстинктивно, неосторожно, необдуманно дёргает мышцами, чтобы сложить спицы, и они складываются. Шискен замечает, что всё ещё стискивает ханджар и отбрасывает его в траву, точно тот раскалён. Он тянется, чтобы пощупать вновь обретённый воротник. Настоящий. Живой. Он ощущает все прикосновения тем местом. Действительно отрос обратно! Что за магия, что за технология, что за божественная воля способна на подобное, на такой подарок? Шискен поднимает взгляд на наблюдающего за ним Межмира. Неужели его пощадили? Но разве повелителю Карзо-Тара ведома пощада? Вовсе нет. Кайлихири беспокойно проводит пальцами по шее: толстый сухой шрам там, где он вспорол себя, следы от нитей швов. — Я не понимаю, господин, — наконец, выговаривает он. — Тут нечего понимать, — сухо отвечает человек. — Я не люблю убивать без причины, хотя, как видишь, располагаю обширными возможностями для этого. Но новые особи растут и учатся слишком медленно. И как долго простоит империя, возведённая на страхе за свою жизнь? Не лучше ли быть благодарным за жизнь? Ведь я даю её даже тем, кто уже взошёл на погребальный костёр и обгорел до угольков. Жизнь и смерть, ум и безумие — в моих руках. Вставай, — он тянет его за плечо вверх. Позже, в выделенном ему кабинете на втором этаже, Гретсен рассматривает свои перчатки. Одна испачкана золотым, другая голубым. И на обеих — брызги крови. Со вздохом пренебрежения он снимает обе, бросает в весело пляшущий огонь камина. Вызывает быструю волну голубого пламени, чтобы продезинфицировать руки. Свистит — сразу приходит пожилая горничная. — Подкинь дров в очаг, — говорит он ей. — Здесь ужасно холодно. Она бросает быстрый взгляд на жаркий огонь, на запотевшие окна, но удерживает свои комментарии о бане при себе и принимается исполнять приказание. Вдруг это магический ритуал? Она даже зажигает две дополнительные жаровни около свежей постели. — Вы правы: снаружи идёт снег, — причитает она, хлопоча. — Не переживайте, в наших краях он падает на месяц-полтора гораздо раньше официальных чисел и праздника Первого снега. То выпадет, то растает — распутица. Но иногда успевает установиться снежный покров. Потянув за шнурок, Гретсен открывает внешнюю ставню. И правда — в зеленоватом свете едва зарождающегося утра планируют лёгкие снежинки. *** Месяц Сухолист 4037 года. Конгломерат Мабвира, округ Муйпайни Главное отделение Епархии миллуитов округа располагается в пригороде Мабвиры. Ухоженный (по сравнению с обычным состоянием дел в округе) комплекс небольших двухэтажных зданий с постоялым двором для монахов, складами и небольшим храмом. Здесь он считается крупнейшим среди прочих и потому был выбран в качестве места встречи представителей местных Епархий. Вернее, их заместителей, так как прошедший слушок про бойню в Чандо хоть и оказался неправдой, осадок оставил. Сразу всем местным главам собираться в одном месте вместе с новым правителем перехотелось. Конечно, если бы он приказал прямо, они были бы вынуждены явиться лично или сослаться на болезнь. Впрочем, заместители были ничем не хуже и прекрасно знали своё дело. А уж хорошее или плохое это дело, пусть каждый сам решает. Деревянные доски пола скрипят под сапогами с крепкой подошвой. Меж её рифлеными зубьями застрял влажный липкий снег, но люди не снимают обувь, когда входят в дом. Лишь кахири стягивают промокшие онучи, ремешки и кожаные галоши-облатки, чтобы потом спокойно пройти по мягкому ковру и усесться на подушечки перед огнём камина, за низеньким столиком, и как следует погреть ступни. Человек на ковёр не ступает, к огню не подходит. Ему приносят видавший виды человеческий стул с подушечкой на жёстком сиденье. Межмир скидывает кожаную куртку с мехом пятнистого бирвуджана кому-то на руки. Послушники приносят собравшимся в гостиной старшим монахам-представителям горячие отвары, сушеное мясо и орехи. Кажется, подходящей для человека еды никто не припас: по недосмотру ли или по злому умыслу. Если бы Гретсен обратил на это намеренное унижение внимание, то всю вину свалили бы на «пустоголового» послушника, которого потом показательно выпороли бы до крови. Пока что послушники зла ему не делали, но и допустить, чтобы его оставили голодным — непозволительно. Кахири исподволь, с едва заметной усмешкой в мерцающих глазах, поглядывают на него и закусывают. Тот из них, что приехал ещё утром, вполне мог распорядиться о еде для своего нового правителя. — Иди сюда, — небрежным жестом дёрнув пальцами, Гретсен зовёт тощего послушника в голубом переднике поверх красной робы. Тот подходит, стараясь не смотреть ему в лицо, но любопытство нет-нет да берёт верх. Послушник — не слуга. Говорить «что изволите, господин» не приучен, поэтому на его молчание Гретсен отзывается сам: — Есть людской стол? Если нет, поставьте несколько кахирских друг на друга. Не с пола же мне есть, как некоторым? От такого намёка удержаться было невозможно. Да и не нужно. Монахи наблюдают за диалогом, их разговоры затихают. — Хорошо, адар, я сейчас поищу, — робко произносит послушник Твердейшего Миллу. — Что у вас готовится на кухне? — вопросом Гретсен не даёт ему так просто уйти. Тот вперяет взор в потолок, вспоминая и вещает: — Каша с овощами, жареные овечьи лопатки с брюшками болотных цапп, темилковое варенье, рыбные печенья. Ещё есть множество сухих и закопчёных закусок из местных удуг-улов и насекомых. — Вот принеси-ка мне этого, и смотри, чтоб по дороге не остыло. И сухо-копчёных рассыпуху, а также что-нибудь с алкоголем. Настойка, как вы говорите? Послушник был достаточно то ли умён, то ли в жизни повидал всякое, но удивлённого слова не проронил, куда уж там предупреждать. Мало ли для чего человек еду просит? Может он не есть её будет. — Всё сделаем побыстрее, — обещает он, чуть кланяется и уходит. Все кахири упорно считают, что люди любят и требуют, чтобы им кланялись в качестве обязательных знаков коммуникации. Подчас это раздражает. Гретсен поворачивает голову на делегацию из семи представителей конфессий (ведь коумита среди них быть не может). Уведомляет насторожившиеся, тщательно скрывающие брезгливое недоумение физиономии: — Поем, согреюсь, тогда и проведём переговоры. Подтаявший снег кусками отваливается от рифленых подошв, растекается грязными лужицами. Вытянув и скрестив ноги, Гретсен наблюдает, как послушник городит столы нужной высоты. Затем другая послушница притаскивает поднос с дымящимися плошками и тарелками, и осторожно, чтобы не обрушить конструкцию, ставит всё сверху. Оба замирают. Взгляды обращаются на человека. К этому он давно привык. Он щёлкает пальцами, закрепляя неизвестной и невидимой магией между собой дерево столов, ей же подтаскивает к себе конструкцию ближе. Берёт приборы — палочки из металла. Ему ещё положили небольшой черпак, которым снимают пробу с блюд, потому что других ложек нет. В Южном номе кахири предпочитают лакать, используя язык в качестве ложки, или же пьют через край. Гретсен набирает суп в черпачок и задумчиво пробует. Проглатывает, подцепляет вместе с бульоном и кусочки чего-то непонятного со дна. — Знаете, мы по-разному воспринимаем вкусы, — начинает он. На пробу хрустит сушёной чёрной лапкой и откладывает в сторону. — У нас разные химические рецепторы и их соотношение. Например, эта каша покажется нам горькой и острой, но при этом пресной. От маринованых ножек насекомых часто немеет язык, в том числе и от этих брюшек. От алкоголя ломит зубы и щиплет рот, а у этих мышечных волокон странный вкус солёных жареных тряпок, которые зачем-то посыпали кардамоном и сахаром. Тяжёлые металлы, яды, плесневые грибки в опасной концентрации, даже радиоактивное заражение — всё это есть в вашей пище. Однако, если отставить в сторону смертельные добавки, людская пищеварительная система вполне способна разложить это на белки, жиры и углеводы. В вашей еде достаточно нужных людям минералов, витаминов и клетчатки, и перебора тоже не возникает. Юдеги прожили на Вахраве так много поколений… Мутировали вместе с вами милостью богини. Пожалуй, если пофантазировать со вкусом и способом готовки, к этому можно привыкнуть. Гретсен не торопясь ест свою еду, периодически рассматривая на свет ещё неизвестные ему закуски — или же сомневаясь в их качестве. Присутствующие отлично понимают непрямой смысл его речи. Вывод из этих эволюционных измышлений напрашивается ужасный и неутешительный. Ведь если юдеги больше не зависят от поставок неядовитой еды из Карзо-Тара (или на худой конец с Хайклоу), им не нужно заморачиваться с логистикой, боятся быть отравленными, искать не очень распространенные сорта зерна и растений, определённые части определённых животных. Если они не ограничены географией своей пищевой базы и не умрут с голода нигде, то легко пройдут по всей Вахраве! Пусть невкусно, но пища кахири их не убьет и даже придаст сил. — Мы очень рады слышать эту новость, — вежливо проговаривает юлалин. — Ведь нас безмерно огорчало, что мы в силу обстоятельств не могли оказать лайвахирским племенам достойный приём. Какая речь может идти о гостеприимстве, когда природа задумала для нас разные способы питания? Слова юлалина остаются без ответных дипломатических расшаркиваний. — Думаю, можно начинать, — постановляет человек, отодвигая свой стол в сторону. Дребезжит потревоженная посуда. Какая тут теперь дипломатия? Это понимает даже малец, приносивший ему напитки. — Пройдёмте в библиотеку, — предлагает представитель миллуитов. — Мы — кахири скромные, совмещаем её с залом для различных обсуждений. Заверения в скромности и бедности тоже не производят на Гретсена должного впечатления. Он видит следы от недавно снятых драгоценных колец и браслетов на шерсти и чешуе. Вместо дорогих серёг, племенного пирсинга и иных украшений вставлены самые простые, но отверстия уже оттянуты металлом и камнями. Хотя бы потрудились замаскироваться, за это стоит похвалить. Но упорное желание считать людей за идиотов их подводит. Повелитель юдегов садится с монахами за один стол, на кожаную подушку поверх тёплого ворсистого ковра. Ноги девать совершенно некуда и без защиты сапог слишком непривычно. Миллуит устраивается посредине, негласно беря на себя бремя ведущего переговоры. Он вынимает небольшую пачку мелко исписанных таблиц из папки и двумя ладонями пододвигает к человеку: — Мы хотели обсудить список ритуалов на предстоящий год, их объём, характер, стоимость и распределение по региону. Конечно же, всё с учётом ваших пожеланий. Я и мои коллеги всё подготовили для вас. Гретсен принимает пачку и принимает листать. Пробегается по строчкам цифр, небрежно держа листы на вытянутой руке и хмуря брови. — Почему так дорого? — строго глядит он поверх последней страницы и практически швыряет её обратно на стол. — Это на тридцать пять процентов выше прежних тарифов. Даже с учётом инфляции это слишком большой скачок. — Всё дорожает, адар, ведь была война, и сейчас идёт, — терпеливо объясняет миллуит. — На дорогах неспокойно, улуг-улы и разбойники, монахам нужна охрана. Заклинания потревожили баланс прошлых ритуалов, разбалансировали их. Придется не только подновлять, но и часто проводить заново. Гретсен досадливо, с лёгким раздражением оглядывает честные-пречестные лица представителей. Нельзя сказать, что он не ожидал подобного. — Вы врёте, — безаппеляционно заявляет он. — Но зайдём с другого конца. Гретсен берёт писчие принадлежности и переворачивает прайс чистой стороной. Жестом велит кахири наклониться и пододвинуться, чтобы все видели, и принимается быстро накидывать схемы и цифры. — Возьмём обычного крестьянина из деревни Чилучий муржым, и в целом эту абстрактную паршивую деревню. Вот его доход, вот его базовый расход, усредненная амортизация вещей плюс врачи, вот ваши старые цены. Поля, вода, граница, левлит, что там ещё… И смотрим, что остаётся, — Гретсен жирно обводит пером отрицательную цифру. — Крестьянин уходит в минус, если удовлетворяет свои базовые потребности. А вот что получится, если посчитать с новым прайсом… Как вам теперь размер минусовой циферки? Нравится? Работник сельскохозяйственной промышленности, фермер-частник не может заплатить больше. И платить столько же, как в прошлом году, он тоже абсолютно точно не может. Вы хотите, чтобы мои подданные умерли от голода? Или от капризов Вахравы? От гайварисков? Стараясь не показывать пренебрежение и недовольство, но всё равно пофыркивая, представители конфессий отодвигаются от схемы и красноречиво переглядываются. — Постойте, но ведь монахи тоже ваши подданные, — урезонивает человека пожилой аохиджит. — Нам тоже надо кушать и во что-то одеваться. Всегда можно доплатить нам разницу из казны региона, если простые кахири слишком бедны. Компенсировать недоплаченное. В глазах Гретсена мелькает опасная искра. — Хорошо. Он переворачивает прайс и снова быстро рисует цифры, целую таблицу. Несмотря на скорость, монахам приходится подождать несколько минут, пока он закончит. Буквы и символы ложатся одна к одной, без единого пятнышка. И ни разу Гретсен не задерживается, чтобы припомнить какую-нибудь деталь и подумать, словно он печатное заклинание. Наконец, он встряхивает несколькими страницами, высушивая чернила, и разворачивает их лицом к монахам. Настойчиво тыкает пальцем в крупные суммы. — Вот усреднённый годовой доход за последние три года каждой конфессии в Муйпайни. Безусловно, вы узнаёте, ведь с тайной бухгалтерией вы отлично знакомы. Признаюсь, здоровенные цифры, у меня армия меньше сжирает. Как же так? — Гретсен хмыкает, рассматривая вспыхнувшие тревожным любопытством физиономии, проверяющие таблицы и гадающие, откуда у него такая подробная информация. — Что самое удивительное: при таких доходах каждый раз в начало года вы приходите в ноль. Ничего не уходит в запас! Куда же исчезает, в какие каналы утекает, как обозвано в ведомости? А может, вообще не регистрируется, да? Вот так выглядит распределение ваших расходов по документам… А вот так настоящее. Он демонстрирует лист за листом. Левлит, видимо, больше всех остальных задетый за живое, отклоняется назад, мрачно вздыхает и сморщивает нос: — Зачем же вы оскорбляете нас, придумывая такие цифры, адар Гретсен? Это ведь неправда. И по меньшей мере неконструктивно. Давайте попытаемся договориться, исходя из более рациональных позиций. Межмир тоже откидывается назад, рот его дёргается в небольшой саркастичной усмешке, глаза остаются остры, веселы и холодны одновременно. Так смотрел бы убийца. Или охотник. — Хорошо, — его усмешка непроизвольно ширится. — То есть вы предлагаете, что кахири, платящие вам за ритуалы, должны жить в минус? — Уважаемый, вы утрируете, — старательно убеждает его миллуит. — Посмотрите, сколько неоправданных расходов вы им записали! И врачи, и затраты на детей, и на одежду, и на содержание пожилых родственников, и на эту… амортизацию. Ремонт то есть. Да зачем это простому кахири? Если у него будет остаток денег, он не в плуг его вложит, а пропьет или в карты проиграет. Ваших щедрот они не оценят, любить больше не станут. Ваша прямая поддержка — это монашество и аристократия. Неужели вам не всё равно на это отребье? — Конечно же все равно. Я думаю о другом. — Гретсен наклоняется ближе, опустив локти на стол. — Когда по весне придут дуумвиры, как думаете, кто останется защищать округ? Наёмники, аристократы, монки? Их арканом не удержать будет. А как заставить воевать тех, кто здесь живёт? Дать им то, что гарантированно отберёт дуумвир и жадная шайка проворовавшихся монахов. Свободу и благополучие. Из каждой семьи я возьму солдата на десять лет и бесплатно обучу его всему. Пусть у их семей появится плуг, врачи, дети и эта долбаная амортизация. И, поверьте, тогда им будет, что защищать. И при этом они будут уметь защищаться. Когда воюешь за себя, это совсем иное. — Вы плохо знаете кахири, адар, — строго произносит старый аохиджит. — Наёмники и регулярная армия — разные вещи. Регулярники разбегутся по домам при приходе армии дуумвира, струсят и сделают вид, что всегда были лишь крестьянами. Наемники всегда лучше — не только по храбрости, но и в том числе по качеству обучения, по талантам и способностям, по кругозору. И их, помните, набирать только из высшего сословия, где семьи могут позволить себе многолетнее обучение отпрыска в хорошей хамру. Миллуит коротко переглядывается со своими коллегами и почти устало озвучивает финальное: — Мы не уступим своих требований. Других монахов в Муйпайни нет. Предлагаю озвучить для крестьян старую таксу, а разницу с текущей доплатить из налоговой казны. Представители даже собираются встать. На губах Гретсена вздрагивает азартная, веселящаяся улыбка, будто ему и правда почти смешно. — Вы же не думали всерьёз, что я, как дурак, приду один? — произносит он. — Если вы их не замечаете, то это не значит, что их нет. Ведь юдеги — люди цвета зимы. У них нет ни кйонды, ни вендхо, ни атма, ни запаха, чтоб вы могли почуять. Они почти не дышат. Признаюсь, очень приятно чувствовать интеллектуальное превосходство. Жаль, вы этого никогда не испытаете. Шестеро юдегов, будто призраки в серебристых доспехах материализуются за спинами монахов — без шелеста, без звука, без порыва ветра — будто всегда стояли там на протяжении всего разговора. Излюбленным жестом они приставляют к шее каждого сбоку наточенный клинок. Монахи замирают, косясь на мечи. Их экстренные защитные и атакующие бусины, нанизанные на запястья, сегодня были дешевыми, показными, за исключением парочки. И не настолько они бойцы, чтобы атаковать из такого положения. Это не сельских бандитов и деревенщин пугать. — Как вам вообще пришло в голову считать себя хозяевами положения? — любопытствует человек, вставая. Он ставит ступню на низкий стол поверх документов, облокачивается на колено. — Главы не почтили меня своим присутствием, выставляют ценовые ультиматомы. Привыкли к власти и абсолютной безнаказанности? Руки дуумвиров сюда не дотягивались, и вы диктовали свою волю всему округу? Даже кахири из «Тени» Муйпайни очень вами недовольны… Да, это именно они дали мне информацию. Вы такие крутые монополисты, да? Я могу щелчком пальцев превратить вас в касту обслуживающих рабов за непослушание. Чуть обнажаются боковые острые зубы, да дёргается кисть в направлении монахов. Незримая печать тисками обхватывает их головы, взгляды вздрагивают, искажаются от кратковременной боли, а затем пустеют, засыпают, полностью потеряв интерес к происходящему. Юдеги опускают клинки и почти синхронно убирают в ножны. Гретсен берёт прайсы каждой конфессии, и, сидя верхом на столике, вычеркивает цифры и пишет свои, новые. *** Откинув шторку на окне дилижанса, адар Нултус напряжённо смотрит, не появится ли за очередным поворотом вестовой столб с надписью, а рядом с ним пост или постоялый двор. Он и его родные устали. Три дня сборов, и эта тряска… Её только какие-нибудь простые рабочие да военные могут выдержать. Наконец, он решается высунуться из кое-как обогретой кабины и, перегнувшись, спросить: — Кучер, скоро ли до границы? — Только к вечеру доедем, адар, не раньше. Он закрывает дверцу, выпустив наружу почти всё тепло. Отвратительно! Хмурится непогода, огромные белые тучи грозятся рассыпаться густым слепящим снегом. Или выльют ледяной дождь на тонкий, в палец толщиной, дырявый снежный покров. Земля замерзла, и колёса подпрыгивают на каждой неровности. Холод стоит адский. Вдруг кавалькада груженых доверху повозок замедляется и вскоре совсем останавливается. — Что там такое? — высовывается адар снова, ожидая увидеть поваленное дерево или заартачившую тарку. Но видит он лишь оскал на лице здоровенной юдежки за прозрачным забралом шлема. А оскал — от мышечного напряжения. Холодным, как снег, клинком она пронзает его грудь практически насквозь. Он задыхается от боли, сползает вниз. Слышит, как кричат его жена и дети в кабине и как вдалеке обрывается истошный вопль охранников, трещит одномоментно магия. Перед глазами всё стремительно темнеет, он не может вымолвить ни слова, вырывая из себя тяжёлый вздох за вздохом. Руки не слушаются, он никак не может нащупать лечебных заклинаний на своих запястьях. Крики и мольбы раздаются всё тише вместе с затихающими всхлипами, а потом всё вдруг обрывается. Гораздо раньше, чем юдеги возвращаются добить наверняка его самого. Ни одна из семей аристократов, получившая приказ за три дня выехать из Муйпайни, не выбралась из него. И больше никто никогда не видел их живыми. Разбойники. На послевоенных пространствах не продохнуть от разбойников, особенно когда повелителя нет дома. Исполняя долг сюзерена, он намедни уехал сражаться на стороне Южного нома, в объединённой армии дуумвиров и Четырёхглава. Кого винить, что он не уследил? *** Конец Снегостава 4037 года, столица Ивазорима, округ Муйпани. — Они заключили мир? — осведомляется Уль Шискен. — Временный, — коротко бросает Гретсен, отпивая крепко заваренный зелёный чай из маленькой пиалы. Сегодня праздник Первого снега, морозное ясное утро. Вой уже прокатился над полусонными полями и городами, многократно отражаясь от гор, лесов и крыш. Кахири суетились с самого утра, каждый дом курился дымом очагов и пах едой, везде завершались последние приготовления, тлели благовония и масла. Беготня, смех, перетаскиваемые украшения и звон мелких колокольчиков. На центральной площади установлены декорации, и Межмир, как повелитель Муйпайни, обязан присутствовать на празднике и наблюдать за мистериями из специально оборудованного шатра. Вместе с ним сегодня Котори в полном боевом облачении. — Нет ничего более постоянного, чем временное, — веско заключает Шискен, но непонятно, он за постоянный мир или всё-таки за междоусобицу. — Потребовали вашу подпись и кровь, адар президент? — Нет. Я был наблюдателем. — Жаль. Гретсен равнодушно пожимает плечами: — Это означает, что я не связан этим договором, только и всего. И что я могу напасть в любой момент. Поэтому мою подпись заведомо упустили из виду. — Но… вы же не планируете сделать это в сезон гайварисков? — внезапно раздаётся из-за спины. Гретсен разворачивается на Котори и молча приподнимает бровь. Котори, извечно преданный и никогда не рассуждающий. Идеалист, думающий лишь о цели. Впервые он осмеливается перечить или советовать ему без разрешения. И если раньше бы это пригодилось, то теперь почему-то немного раздражает. Его белое бесстрастное лицо сейчас непривычно взволнованно. Он явно верит в то, что говорит: — Пожалуйста, не делайте этого. Зимние боги — это не сказка. С тех пор, как вы убили гайвариска, вы больше ни одного не увидели, ведь так? Они не приходят в те места, где вы находитесь. Это значит, боги всегда знают, где вы. Гретсен коротко проверяет реакцию Шискена. Кайлихири помрачнел, посерьёзнел и опустил взгляд. Он больше не станет говорить ничего, что может не понравится его повелителю. Не осмелится сказать, что согласен с Котори. — Значит, они боятся меня и то, что я разнесу их слуг, — отвечает Гретсен. — Конечно, они понимают, что вы на это способны. И понимают, что этого нельзя допустить, — уверенно говорит Котори. Он знает, что перечит, и его может постичь суровое наказание, но не останавливается. — Даже последние дуумвиры признают, что нельзя убивать гайварисков, только если в этом нет острой необходимости. Проклятые боги всё видят и отомстят. Когда несколько лет назад племена гелад устроили набег зимой, по континенту косой прошёл хотакерап. Погибли и они, почти подчистую, и многие другие с ними. Ведь гелады наверняка избавлялись от гайварисков, но не давали ничего взамен — ни металла, ни жертвоприношений, и гайвариски взяли сами. Всё, что им нужно, из мёртвых деревень. И удуг-улы… тоже наказание. Было с десяток лет назад нашествие удуг-улов в районе Иннемских лесов. Там… правитель слишком много гайварисков решил убить. И поплатился. — Но шестиногие же не перепрыгивают даже ветхие заборы и не заходят в дома, — замечает Гретсен. — Как они отомстят? — Если внутри никого нет, то они заходят. Чувствуют всё, — путано объясняет Котори. — Значит, им можно приказать зайти и туда, где кахири есть. От взора богов мало что может укрыться. Даже под землёй. Даже под водой. Будьте осторожнее, господин, нарушая правила. Монахи давно могли бы освятить все торговые дороги, чтобы обезопасить их, но не делают этого. Максимум — ограждают столбовые участки вокруг перевалочных пунктов. Слугам Гайвара зимой нужен простор. Если вы перегородите их маршруты, то пожалеете, вас настигнет кара богов. Убивать невозбранно можно лишь удуг-улов и то, в определённой степени, иначе повредится экосистема. Тогда некому будет противостоять новым удуг-улам из Гнева Вахравы, не давать им занять ареал. К старым нечистым все привыкли, а вот к новым приспосабливаться — это кровь и жизни. Конечно, Лайели и Гайвари не жалеют нечистых — они слишком легко плодятся. Тем не менее, если вы решите вычистить всё от удуг-улов… слишком разойдётесь или слишком намагичите… то вызовете гнев Вахравы и откроете Горны. Наш мир не только жесток, но и чувствителен к переменам, к перекосу баланса. Нам нужно соблюдать правила, чтобы выжить. Хотя бы несколько десятков столбов вашим караванам зимой придётся пройти по незащищённой полосе поперёк маршрутов гайварисков. Гретсен не собирается ругать его или наказывать. — И это говорит мне юдег, всю жизнь проживший в Карзо-Таре, — спокойно отмечает он. — Человек, прошедший великую давнюю войну. — Я не могу молчать, господин президент. Это слишком важно. Уль Шискен едва слышно вздыхает, с самым нейтральным видом наливает себе крепчайшей настойки до верха и также старательно нейтрально произносит: — Жить в мире кахири — всё равно что сидеть на пороховой бочке. Залпом выпивает. Котори обращает на него пылающий синий взор: — Но это лучше, чем на Хайклоу — сидеть посреди радиоактивной пустыни в душном, тесном городе тысячи лет без единой травинки, развития и надежд на будущее. — Многие с тобой поспорили бы, — меланхолично произносит Шискен, успешно скрывая тихую грусть, которую хотел бы добавить. — Там хотя бы доживают до старости. Котори выдыхает, чуть умерив пыл. Слегка наклоняет голову в знак того, что понимает, что тот хочет сказать. Снова поднимает иссечённое магией лицо, и черты его заостряются жёстким выражением: — Больше — никогда, — с холодной яростью заявляет он. Больше никогда мы не вернёмся в застенки, в эти камеры, в эту клетку, будь то лес, будь то город в центре безжизненных песков! Нет, больше никогда мы не примем эту судьбу, пусть даже она гарантирует безопасность. Но отбирает будущее, свободу! Нет, мы лучше умрём. — Я понимаю, — печально улыбается уголком рта Тень Муйпайни, и вовсе не кривит душой. — Добро пожаловать в наш мир. Смакует уже вторую пиалку настойки. С самого утра. Гретсен без слов вынимает её из его рук и ставит обратно на стол. — Я не начну войну зимой. В округе и без неё дел невпроворот. Внизу по площади перед их шатром пробегает Рейнджи, одетая в костюм предка кахири, седые волосы выбились из-под нелепого шлема-маски. Вместе с ней, немного отставая, с визгами и хохотом несутся кахирские подростки в костюмах нечистых и древних монахов. Наверное, спешат на репетицию.  — Я думал, юдеги никогда не улыбаются, — замечает Шискен с хитрым прищуром. — Видимо, раньше не было повода? — А я не знал, что кто-то из нас захочет участвовать в мистерии, — приподнимает в удивлении бровь Гретсен. — И им с радостью позволят это сделать… Разве кахири не ненавидят людей? Уль пожимает плечами. — Да кахири и друг к другу не всегда… Однако мы все — дети Вахравы. Солнце минует зенит. К представлению всё готово, участники и зрители на местах, облепили крыши и балконы. На многих площадях свершается своё представление, чуть поменьше. Общим счётом мистерии сыграют в пяти местах Ивазоримы. Шатёр стоит на возвышении, но Гретсен всё равно встаёт, чтобы видеть, что происходит внизу. Гимны, воспевающие Вахраву и подвиги Восьми Великих, наполняют морозный воздух. Трещат барабаны и звенят щипковые трегорины; свистят, трубят духовые карминты и невозможными голосами воют струнные. И, конечно, эти бесконечные бесячие колокольчики. — Вы не верите в Вахраву? — миролюбиво, осторожно спрашивает Уль, стоя чуть позади. — Вы считаете, я идиот? — чуть резче, чем надо, разворачивается на него Гретсен. — Она под нами. Лежит, проткнутая насквозь гравитационными копьями. Не отвлекайте, пожалуйста. И отворачивается обратно. Кавалькада монахов проходит по пустому широкому кругу, выделенному в середине. В их руках — всего четыре огонька. Благодаря магии они сияют так, что если смотреть на них прямо, всё остальное кажется непроницаемым мраком. Гретсен поднимает взгляд на небо, чтобы дать отдохнуть сетчатке. Четыре чёрные точки выглядят, как космически тоннели, направленные на эту планету. Затейливо взывают трубы и голоса: начинается танец предков. Среди нелепо одетых фигур можно рассмотреть минимум пятерых юдегов. Гретсен коротко выдыхает, когда они используют сверхускорение, чтобы продемонстрировать некоторые свои уникальные карзо-тарские па. В высоком прыжке они изгибаются, вытянув руки, словно молодые веточки, пролетают над головами других танцоров лёгкими птицами. Всем вокруг это нравится. Незаметный никому актёр в белом стоит в центре. Одна маска — на лице, другая — на затылке, с улыбкой и злым оскалом соответственно. Никто не обращает на него внимания. Музыка и слова песен вдруг осекаются, все актёры, играющие предков, падают, как подкошенные. Пернатый кахири, чьи перья украшены красными и жёлтыми лентами, плотно покрыты краской, имитирующей языки пламени, взлетает над кругом лежащих тел. Оборот, другой, третий. Музыка следует за ним. Внезапно чёрный пернатый пикирует на огненную птицу с неба, актёры имитируют обмен ударов, и победа остаётся за красным пернатым. Но больше взлететь он не может: приземляется в центр, растопырив крылья в стороны. Две белые маски выбираются из-под него и мрачным, медленным шагом уходят со сцены, проходя мимо «трупов» предков. Когда белая фигура делает последний шаг за границу, раздаётся весёлый и угрожающий рык следующих артистов — нечистых, удуг-улов, давад и мантикоров. Этот бешеный танец все исполняют с удовольствием. Среди плясунов с десяток юдегов, в том числе подростков, но без костюмов нечистых. И в середине танца, который не менялся вот уже сколько сотен лет, вдруг встаёт огненная птица Вахрава. Взмахнув крыльями, она находит юдегов и надевает на них уродливые маски из шкур и рогов, заставляет их встать на колени и склониться, как узников. Одновременно в пляску врываются актёры, изображающие дуумвиров — восемь штук, и восемь Великих Монахов с дарами в руках. Со смехом и визгами «удуг-улы» дают себя прогнать, а огненная птица вновь встаёт, но на этот раз она поднимает юдегов на ноги и снимает с них маски. Так начинается танец современных кахири. К юдегам присоединяются танцоры в костюмах различных цехов, профессий и сословий. На расчерченном сегментами круге они поют, каждый, конечно же, перепутав своё место по сценарию. Знать стоит на месте крестьянина, таш — на месте кузнеца, торговец занял место боевого сая, а учитель — торговца. В общем, царит неразбериха, усугубляемая пляской и шумом музыки. Когда восемь дуумвиров пытаются всех построить, как положено, актёры только смеются и запутываются ещё больше. Остаётся загадкой, по сценарию так задумано или нет? Зрителям всё равно. Они подпевают гимнам, просят о тёплой зиме, о богатом урожае и об отсутствии болезней. Гретсен отходит и усаживается обратно в кресло. Юдеги танцуют с кахири. Они даже исполнили свою версию того, как Вахрава заточила их в Карзо-Таре. И добавляют, как были освобождены. Вахрава простила их и сделала племенем! Они явно делают вид, что тоже племя, будто всегда здесь жили. Поют песни на кахирском! *** Если искать того, кто всё это задумал, далеко ходить не придётся. Это седовласая Рейнджи. Для юдегов она считается уже пожилой, несмотря на полностью функционирующее тело — продолжительность их жизни раньше была крайне мала. Она приходит в обшитый деревом, прекрасно звукоизолированный кабинет в ратуше. Рейнджи всё ещё в костюме кахирского предка, в шкурах, перьях и лентах, пахнет выпечкой, ягодами и немного алкоголем. Однако размазавшийся грим с лица она всё-таки догадалась смыть перед встречей. Какой контраст между ней, сосредоточенной и застывшей в глубине длинного ящика, с тщательно убранными волосами и с оружием поясе! — Кто сказал, что вас примут как племя?! — в ярости восклицает Гретсен, даже не удосужившись начать издалека. Это бессмысленно. Он и так видит и знает всю цепочку событий. Обычно даже самые страшные проишествия не колебали спокойствия и уравновешенности повелителя. Глаза Рейнджи расширяются больше от изумления, чем от реального страха. Да и разве она не знает, что он не причинит ей вреда? — Как одна вскользь брошенная фраза могла так запутать вас, всех до единого? — продолжает повелитель, сумрачно поглядев на неё и оперевшись поясницей на край стола. — Она распространилась, как зараза, по всей популяции. Почему вы настолько наивны, стоит дать вам надежду? — Надежда на мир всегда привлекательнее, — бормочет Рейнджи. Гретсен скорее огорчён, чем в ярости, а значит, его можно будет успокоить. — Она никогда не оправдывается, — терпеливо объясняет он. — Мир без силы не приносит плодов и оборачивается угнетением слабого. Возможен лишь паритет. Я устал доносить это до вас. Это просто так выплюнул какой-то подросток кахири, чтобы спасти свою шкуру во время боя. Вам не стыдно? — Он играл по вашим правилам и выиграл сражение. — Это достаточное основание, чтобы верить его словам? Вот как это выглядит с вашей стороны? Если я поиграюсь и не убью противника, это считается моим промахом? Что же, тренировочные бои мне тоже стоит заканчивать смертью? Она пристыженно молчит. — Что же раньше вас не приняли как племя? — продолжает допытываться Гретсен. — А стоило им ощутить вашу силу, как они стали обещать, что угодно, лишь бы вы успокоились? Рейнджи отмалчивается. — Я знаю, о чем вы думаете, — уже более мягко произносит повелитель Карзо-Тара. — Нация, живущая войной, ничего не добьется, и я полностью согласен с этим утверждением. Чтобы с тобой считались, необходимо что-то производить, что-то иметь: технологии, земли, металлы, культуру, посевные поля с ирригацией, большие развитые города и дороги, порталы на Хайклоу. И нужно иметь это уже сейчас, в Муйпайни, а не захватывать готовое. И с этой задачей мы тоже справимся: найдём на этой земле то, чего никто не смог отыскать раньше. Тогда не придётся склонять голову ради того, чтобы тебя признали. Дружить — дружите, но не склоняйтесь, слышите? — Увы, в Муйпайни отродясь не было гельвиконны, — Рейнджи разводит руками. — Да и почва тут бедная. Что же мы можем поставлять? — А с чего ты взяла, что лишь это нужно миру? — усмехается Гретсен, и Рейджи только сейчас замечает на большом столе за его спиной стопку подробных карт местностей. — Если посмотреть дефицитный список Хайклоу, там сотни позиций — молибден, литий, платина, уран. Немало и в торговом списке номов. Этого тоже нет в Муйпайни? Или никто просто не удосужился поискать потщательнее? Она хлопает глазами, поражённая этой новостью. Если Межмир сказал, что тут что-то есть — значит, оно точно есть. — Передай моему передовому отряду, чтобы отдохнули и выспались. С утра выезжаем. *** Сложная конструкция из стальных посеребрённых стержней, витых керамических блокаторов и электродов торчит из расчищенной от снега земли странным частоколом. Магические аккумуляторы — бочонки из глины на кривых деревянных ногах, исправно снабжают все вспомогательные системы. Ток стремится по нитям, по проводам, по датчикам заклинаний, блуждает в почве, высвечивает пики и синусоиды на мониторах походных керамических дек. Десяток саев суетится, обслуживая непривычную схему. Толстый синий канат неизвестной им, но работающей магии, связывает длинные металлические стержни между собой. Пару раз стержни пришлось наращивать, чтобы забить в землю глубже — эхо магии не могло пробиться через слой твёрдой, как гранит, магнезитовой глины. Часть отряда юдегов охраняет периметр, а часть ищет следующее место для геологоразведки. Илмари стоит рядом с Межмиром, нанося на карту в планшете отметки и конечные частотные показатели. Впрочем, текущие ещё не были готовы, и оставалось только ждать. — Что вы на самом деле думаете о том кахири? — внезапно спрашивает Илмари. Он не уточняет, что за кахири — ни имени, ни обстоятельств. Но он так долго собирался с духом, что Гретсен даже не притворяется, что не понял его, и отвечает сразу: — Он ничем не лучше остальных. Очередной самоуверенный дурак с похвальбою на устах. — Злые языки говорят, что в следующий выбор на дитхизинской Арене Восточный ном в качестве кандидата выставит его. — Никогда они не выставят безродного сироту на суд Вахравы, чтобы он стал дуумвиром, — фыркает Межмир. — Вторая сила Восточного Нома сейчас — это последователи Зейде Дед. Мафиозная организация, фактически его Тень. Это мне Уль рассказал. Она лояльна Танкреду Совещателю, и в его интересах скрепить союз. Самое разумное дать им фактическое право и голос, иначе не избежать волнений. Сёстры Гисеки пойдут против дуумвирата, если он не даст им реальную власть. Но Танкред должен выбрать фигуру, лояльную и ему в том числе. Он выберет его. — Но в конечном итоге выбирает Вахрава, разве нет? — Танкред Совещатель знает о выборах то, что неизвестно нам. Ведь он на них был, и был избран. Господин, как вы считаете, а что будет лучше для нас? Бездонные чёрные глаза сдержанно вспыхивают. Гретсен сжимает губы в неудовольствии от того, что Илмари никак не прекратит диалог. — Нам не нужен такой дуумвир, — наконец, нехотя выплёвывает он. — Почему? — Он воюет со мной, а не за землю, в отличие от прочих. — Он сказал, что мы можем жить как сто семнадцатое племя. Вот Илмари и раскрыл свои самые потаённые мысли и надежды. Глупо ругать его за это. — Ты всерьёз думаешь, что кто-то даст вам жить спокойно среди кахири? Юдегам? — осведомляется Межмир. — Если бы у него был свой ном, то был бы закон. Нам была бы дана территория. — И очередная резервация, — кивает тот. — У нас уже есть Муйпайни, где вы живёте свободно, но это не конечные наши границы. Воцаряется молчание, прерываемое писком магии. Взгляд Илмари упрям. Ему довелось говорить с этим кахири напрямую. И это именно он распространил среди остальных юдегов эту идею. Мы завоёвываем чужие земли, думает он. Даст ли это нам свободу? Лучше ли наш порядок их порядка? Что мы безвозвратно сломаем на своём пути? — Илмари, скоро весна, — примирительно и слегка устало вздыхает Гретсен. — Мне не нужно ничего доказывать, ты сам увидишь. Вид мёртвых товарищей быстро вернёт твою голову на место. Хватит предаваться бесплодным мечтам, никто ничего не даст тебе и твоему племени просто так. Всё необходимо завоёвывать, доказывать и занимать. Только борьбой получают права. Это слова мальчишки — сегодня он обещает, а завтра перережет тебе горло. Мы должны быть сильными и строить надёжные каменные замки, а не воздушные. Он ведь покинул армию и поссорился с Танкредом Совещателем. Пропал. Его фигуру можно смело смести с доски. Мало ли таких. Забудь. — Это будет сложно, — юдег опускает планшет, смотрит вдаль, где теряется заснеженный лес. — Вы выпустили в него даже модифицированные печати, и ни одна не достигла цели. Вы даже касались его тела. — А знаешь ли ты, почему так вышло? Потому что не всё на свете делается ради победы. Иногда процесс куда важнее, в нём самый смысл. Допрашивай шпиона, а не убивай его. Победа, смерть — это конец любой игры. В переводе на простой язык: не все занимаются сексом только для того, чтобы побыстрее кончить и захрапеть. — Игры? — непонимающе повторяет Илмари, нахмурившись. Не то слово, которое он хотел бы применить к освобождению своего народа от столетнего заточения и нищеты. — Именно. И тот, кто не знает её правил и последствий — погибает. Посмотри: мы ничего не потеряли от того, что остановились на том холме и не прошли дальше. Задержка не позволила армии Четырёхглава победить, и они подписали мирный договор. Весной им по-прежнему будет не до нас. Они не могут воевать на два фронта, но стоит им закрыть один, то они обратят свой взор на Муйпайни и попробуют его отбить. Теперь понимаешь? Если бы я не повстречал того кахири, его пришлось бы изобрести. Но я не ожидал, что всё так обернётся и обрастёт слухами. Илмари начинает густо синеть от мгновенного приступа стыда: — Простите… Я был слишком глуп, но посчитал, что могу о чём-то судить… Я вас подвёл. — Я не собираюсь отбрасывать твои рассуждения. Если он станет дуумвиром, то может стать нашей точкой легализации. Он склонен к диалогу, в отличие от многих, и это сработало даже на вас. К сожалению, почти так же сильно, как мои собственные слова. Один из саев бежит прямо к ним вверх по холму, опустившись аж на четыре, из-под когтей взметается снег и земля. Он орёт радостно, выдыхая в небо облака пара: — Господин, посмотрите, скорее посмотрите на показания счётчика номер три! Кажется, мы нашли!