Ведь нет защитников тебе

*** Мне снился сон о глубинах космоса. Об огромных пространствах пустоты, рассеченных потоками излучении, сильными и слабыми волнами, и реликтовыми гравитационными трассами. Мелкие частицы ударяют о датчики и обшивку. Двигатели несут вперёд через бесконечно подвижные галактики и системы, словно солнечные паруса на глайдерах через пылевую пустыню — из никуда в ниоткуда. — Обнаружен корабль. Провести сканирование? Девяносто один процент получен. Сканирование начато. — Двигатели не работают, обнаружены системы органического жизнеобеспечения, по большей части неработающие. Простейшие формы жизни. Центрация энергии в одной точке. Резервуар. Хранилище. Подняться на борт? Восемьдесят процентов получено. Подняться на борт. Состав десанта? Первые десять. Запуск ракет-носителей. — Органическая форма жизни триста один подтип гуманоид. Подключить резервные источники питания к бортовым компьютерам? Девяносто получено. Запустить. Скопировать все бортовые данные? Восемьдесят семь получено. Скопировать. Начать качественное сканирование? Не требуется разрешение большинства. Начать. Возраст корабля — сорок тысяч лет. Точка запуска — квадрант три четыре ноля семь сто тридцать. Точка назначения — две тысячи три ноля восемьсот. Состав команды — четыре тысячи двадцать одна особь, мертвы. Время в пути до гибели — десять тысяч семьсот три. Потребитель энергии — хранилище генетических образцов для создания экосистемы. Забрать генетически образцы? Выбор оболочек расширится до четырёх вариантов. Семьдесят семь получено. Изъять образцы. Оставить корабль дрейфовать? Уничтожить? Похоронный обряд по установленным правилам расы? Дать ускорение к цели? Развернуть к исходной точке? Поставить оповещающий маяк на частотах расы и их языке? Восемьдесят процентов: обратное ускорение к точке запуска, оповещающий маяк. Создание маяка и текста на чужом языке, дублирование на универсуме и аниматронике. Просчёт безопасного курса до квадранта три четыре ноля семь сто тридцать. Маяк запущен. Установка завершена. Импульс подан, вращение придано. Возврат ракет-носителей. Получены данные и материалы. Потерь нет. Запуск двигателей. Набор ускорения. Возвращение на исходный курс. *** Когда мне тяжело, когда я в отчаяньи и когда растерян, я тянусь к тебе, будто умирающий в пустыне — к воде. Как тонущий тянется к соломинке. Я не помню, где это было, я не помню, когда. Всё смешалось, серебряннокожий кагр с глазами цвета розового льда. Эти воспоминания скорее чувств и ощущений, чем событий. Я погружаюсь в те времена, когда моё сердце было на месте, защищено и спокойно, что бы ни происходило вокруг. Наверное, это иллюзия, которая всегда покрывает идеальной глазурью былые времена, стирая прошлые тревоги и боли. Кажется, как же тогда было хорошо! И не было проблем. Умом я понимаю, что и те времена не были безоблачны и лишены горечи утрат. Фрагменты памяти воскресают, потревоженные тем, что происходит со мной сейчас. Тот несчастный мальчик в Шилувами, что попытался в толпе залезть мне в карман. Разве это уже не случалось? О, теперь я помню! Пахло специями. Лучи солнца пробивались сквозь плетение шляпы, оставляя на коже ровные ряды сияющих точек. Солнце выбеливало краски, высушивало реки, но люди упорно делали краски ещё ярче, и спускали воду подземными реками с высоких ледяных гор. Их тёмная, посеревшая кожа уже не боялась лучей этого светила-убийцы. Поэтому так странно выглядел холодный призрак посреди пёстрой толпы. Он вовсе не был кагром. Он называл себя потомком племени Великой змеи, обитающей высоко в горах. Не только общий облик, но и глаза его приводили в ужас — змеиные, зелёные, неморгающие. Почти неподвижное лицо. Это был я. Маленькая рука ребёнка коснулась бедра, пытаясь нащупать повязанный на поясе кошелёк. И я схватил её, развернувшись к вору. Но в тот раз я не сломал её, ощутив в ладони мягкие косточки. Не сломал, когда увидел его лицо. Из-за того, что увидел на нём. Да, не были его глаза ещё розовыми в тот момент, до того инцидента. Всё та же чернота, иссиняя чернота, как у прочих. И он, лет восьми от роду, смотрел на меня не со страхом, не с досадой от того, что его поймали, не с готовностью вырваться. Не с испугом отвращения, которое возникает в людях, когда они видят нечто абсолютно непохожее на них. Его лицо не искривилось болью — нет, он совершенно забыл, что его рука в безжалостных тисках моей. Он был поражён. Он смотрел так, словно узрел божество. Чудо. С его уст не мог сорваться ни единый звук. В шумной толпе я прочитал по его безостановочно дрожащим от слов губам: — Боги, как это красиво… Так красиво… Почему так красиво… Хлопали на раскалённом ветру ковры. В маленький оазис Онри заходил караван, неповоротливые животные кричали, издалека учуяв водопой. И всё, что делал маленький мальчик — это безостановочно смотрел туда, куда опасаются смотреть высокомерные, могущественные создатели миров, потому что им становилось слишком страшно. Перед тобой было то же самое, что и перед ними, Иче Лин. Но это вызвало в тебе не ужас, а в восхищение, заставившее забыть обо всём. О том, кто ты, где ты и что только что делал, об инстинкте самосохранения. Безликий сын змеи ничего не мог с тобой сделать. Он спустился с гор, оставив племя позади. Здесь давно не видели таких, как он, но помнили. А когда, так много и одновременно мало лет спустя, мы с тобой поднялись на родное плато, путь к которому я отлично помнил, как и все каменные столбы и надписи на тропах… Мы обнаружили лишь руины. Ни деревянных остовов домов, лишь каменные фундаменты, едва видимые под наростами трав и корней. А в центре дома, где я когда-то жил, прямо из очага росло двухсотлетнее дерево. Ты проверил… твои катушки магии были, как всегда, дотошны, изощрены и никогда не ошибались. Народ змеи, к которому я принадлежал, погиб сотни лет назад. Ни одного змеелюда не осталось, по крайней мере, в этих горах. А я помнил цветущие клумбы, и перья в чёрных волосах девушек, и зимние искрящие костры, и стада диких коз, словно это было вчера. Я помнил лицо матери и вкус её молока. Я помнил машину, скручивающую всю вселенную в крохотную точку, когда настаёт великая тьма. Я помнил собственную условную руку, подписавшую очередной контракт, что волею богов вырвет меня из вечного заточения, словно дайвера на поверхность океана ради пары глотков воздуха. Я всегда знал, зачем я здесь и что я могу то, чего не могут другие. У меня было и есть знание, которому здесь не место. Всё это было настоящим. И я спросил у тебя, как так может быть? Что ты мне ответил? Что? *** Сильва-Сильва… Сильва Фрост. Я беспокойно (и даже нервно) верчу письмо, которое никаким образом не могло быть доставлено в долину Лореляй. Через Лалуту я передал Сильве секретные данные, но ответила та отнюдь не через неё. Зачем ты это сделала, а? Да, естественно, текст зашифрован, его никто не сможет прочитать, кроме нас двоих. Но уже сам факт отправки говорит хозяевам долины о многом. Например, намекает на то, что я сливал кое-какую информацию. Иначе как бы она узнала мой адрес? Такая, как Сильва, не совершила бы глупость — личное письмо чужаку по тайным каналам связи. Но в письме она не пояснила мотивов своего поступка, не высказала конкретных опасений. Скорее наоборот — там было то, что погубит меня, будучи вынесено на суд общественности. Она хотела защитить меня этой информацией? Чтобы, узнав заранее, я предпринял меры, придумал отговорки и пути отхода? Я сжигаю письмо в пламени свечи. Лайвахирский пластик, выстраданный миллиардами генномодифицированных бактерий в чанах, сгорает с отвратительным мыльно-солёным запахом. В какое же положение ты меня поставила, Сильва. Многие очень захотят узнать, что же ты написала мне. Как получила пакеты от Лалуты и действительно нашла соответствующие записи в картотеках. Может быть, генетический и клеточный анализ для богини делала как раз ты. Кто знает? Однако как же тебе в голову пришло сверить её данные с моими? Я об этом даже не заикался. Сильва сравнила между собой показатели, и очень тщательно. И теперь всё, что я могу — это сделать вид, что этого никогда не было. И пластиковый пепел развеется горным ветром, словно вчерашний сон, как прошлогодние лепестки — навсегда, навсегда, и о них не вспомнят. Мои мышцы болят немного меньше, и я могу посвятить день (или несколько… или неделю) поддерживающим тренировкам. Снова воспроизводить в памяти характерные движения юдегов и самого Гретсена, чтобы понять или предугадать их техники в будущем. Чтобы приспособиться к ним и научить других. Ничего не ново под лунами — надо просто определить, какой из известных способов поможет не только защищаться, но и успешно атаковать. Я занимаюсь этим в одиночестве, очень надеясь, что никто за моими потугами не наблюдает. Морис и Нельг учатся стрелять из лука сутки напролёт. Этому я научить их не мог, а Моки даже не бралась. Нехоженные уголки можно найти даже в таких местах. Здешние теплолюбивые жители не станут шариться по заснеженным лугам на отшибах, а я умею спать на снегу. Травянистое плато, покрытое плотным слоем снега, зависло над отвесными горными грядами, ущельями и перевалами так высоко, что внизу видны проплывающие узкие облака. Не-аборигену тяжело двигаться и дышать в таких условиях. Я сложностей не заметил — системы перестроились автоматически и быстро. На фоне всего происходящего я даже не смог удивиться, только выдавить сардоническую усмешку. Днём сильное, слепящее солнце грело мою шкуру, а ночью я сворачивался калачиком около костра под защитой укромного закутка скал. Мне нравилось, что на меня никто не смотрит, а мои свободно расправленные щупы не касаются ничьих разумов. Лишь к исходу пятого дня я вижу в седловине перевала фигуру Бестлы, закутанную в шерстяное пончо, но совершенно без шапки и нормального шарфа. Хорошо хоть онучи накрутила. Наверное, если знать обстоятельства, можно расценить моё отсутствие в гостевом домике как некий побег. Однако еду мне приходилось брать на общественной кухне, так что все прекрасно знали, где я обитаю, и протестов не было. — Разведёшь костёр? — запыхавшись от ходьбы по сугробам, первым делом просит Бетстла. Комочки снега скатались и прилипли к краям её одежды. — Где тут можно у тебя погреться? Я указываю направление. — Оправдываешь титул варвара? — подкалывает она, уже сидя под навесом скалы и грея руки над огнём. — Зимой должен быть снег, — отрезаю я. — Скоро, кстати, сядет солнце. Похолодает. — Я давно не ходила любоваться закатом на Снеговой луг. С него иногда видны серные хвосты, жёлтые такие. Жаль, сейчас замёрзли и спят. В ответ Шохонг легко читает с моего лица скептическое «ври больше» и добавляет: — Нам недавно снова пришла почта с материка. С Хайклоу, в частности, тоже. Учитывая, как быстро она перешла к делу, внутри у неё всё так и зудело взять даваду за хелицеры. Шохонг лезет за пазуху и достаёт несколько вскрытых конвертов. Они замирают в её расслабленной руке, точно собранные и забытые кленовые листья для детского гербария. — Знаешь, я раньше и не задумывалась, а сейчас вот осознаю, — вдруг говорит она, так и не протянув мне письмо, словно что-то остановило её в последний момент. — Кахири буквально напичканы полезными мутациями. Мы адаптируемся к хотакерапу, к яду гайварисков, к травмам от удуг-улов, устойчивы к наркотикам… Так распространена эйдетическая память и невероятная синхронизация вестибулятного аппарата и тела. Талант к магии или хотя бы её минимальное наличие для кахири — норма. У нас пустую магическую спичку даже ребёнок способен поджечь. Разве бы мы выжили безо всех этих уловок на нашей суровой и опасной Вахраве? У людей всё не так… И я подумала: кто-то умный, примерно как люди-генетики, создали Гелиотис, чтобы она передала тщательно отобранные, сконцентрированные мутации всем остальным. Кажется, что её и ей подобных собрали в огромной колбе, как машину, по частями, или вырастили из одной большой клетки. Однако всё было не так просто, Налла-пама, а гораздо грязнее и логичнее. Сперва предки собрали колбу. Я вынуждена констатировать, что эта колба была живой. И, скорее всего, разумной. Одного диалога меня с Гелиотис, даже переведённого, было бы недостаточно, чтобы прийти к таким однозначным выводам. Первая, о которой мы говорили, вполне могла бы оказаться первым образцом. — Что в бумагах? — холодно бросаю я. Шохонг нервно вздыхает, видя, что на контакт я не пойду. С печальной обречённостью детектива она раскрывает конверт и протягивает распечатанные таблички мне. Конечно, это те самые. Я их уже видел, в зашифрованном виде. Чуть качаю головой, подтверждая, что мне нет нужды их изучать повторно. Бестла не показывает неприятного удивления и переходит на лайвахирский язык, который хорошо у неё удаётся: — Здесь сказано: определено родство по МтДНК. Нуклеотидный профиль митохондриальной ДНК передаётся от матери детям в неизменном виде. Впрочем, от бабушки тоже. У вас с Гелиотис этих профилей, кстати, несколько линий. Та, что передаётся племени, не совпадает. А вот вторая общая. В полном документе описано много дополнительных деталей, и я не все из них понимаю на должном уровне, а не на бытовом… В общем, это мать. — Тогда изволь больше не называть её «колбой». Мне удалось заставить её сильно покраснеть под серой шкурой и даже испугаться. Но холодею я от гнева вовсе не на неё. Неужели Сильва предала меня? Она рассказала всё им? За что, почему? Я ведь храню её тайну! Я не сказал даже Бестле! — Кто автор документа? — не узнавая своего низкого голоса, требую я. — Кто это передал? Пару секунд Шохонг молчит, смотря на меня с напряжённой осторожностью, словно я могу в любой момент на неё броситься. — Это я отправила твои образцы на сравнительный анализ, — признаётся она. — Мне нужно было подтверждение. И вот, святая Вахрава… — она вновь немного нервно вздыхает. — …я его получила. Значит, Сильва не делала ничего по собственному почину? Похоже на то. Выходит, у её лаборатории заказали анализ, и она, имея на руках мои данные, поняла весь расклад. Затянула время и на несколько дней раньше предупредила меня, как смогла. Пожар, полыхающий в груди, немного утихает. Всё не так плохо, как я подозревал. Несмотря на новости, способные разнести мой маленький мирок вдребезги, мне становится легче. Мой друг — по-прежнему мой верный друг. Что может быть важнее этого? — И что дальше? — практически остыв, небрежно спрашиваю я, подкидывая кизяка в костёр. — Если бы я была демоном, которому бы нужно было выжить, то я бы выбрала то тело, которое будет способно выдержать мой напор — как физически, так и психологически, и не сломаться. И уж я вряд ли бы оставила там живого хозяина. Она выжидающе смотрит на меня, но я не знаю, чего она от меня ждёт, каких слов. — Я внимательно наблюдала всю сцену… Сцену первого твоего контакта с Гелиотис. Я очень хорошо разбираюсь в токах вёндхо на всех его стадиях. Так что ты мог и не понять, что с тобой происходило тогда, но я поняла. Ментальные токи, что горели, когда ты помнил Гелиотис — фрагментарно, вкупе с весьма неприятным багажом в виде панического ужаса и невыносимой ярости… Эти воспоминания находились не в вёндхо, а лишь в органической части мозга, и мне знакома форма этих токов. Остатки с таким типом излучения и интенсивностью, такой характер их распределения в мозгу, похожий на кольцевую диадему… — она колеблется, с явным трудом подбирая подходящие слова. — Это воспоминания, способные остаться в мозге, по которому прошлась синяя волна смерти, если эту волну остановить, скажем, на середине процесса обнуления. То есть… Кахири по имени Мосс технически было мертво в момент соединения. Клетки тела ещё дышали, но всё дошло до той стадии, когда умирает мозг, теряя свои химические и электрохимические связи. Дошло до той точки, когда он размагничивается, утрачивая всё, что в нём когда-либо хранилось. То, по чему прошла волна, нельзя вернуть. Это не клиническая смерть, а настоящая. Остатки воспоминаний, скорее всего, совершенно случайно уцелевшая вещь. Я думаю о Дейнонихе, раскалённой пустыне, жёлтых специях и змеиных горах. О хитрой Дей-Каллисто с её божественными артефактами, весело и жестоко идущей к своей цели. О День-и-Ночь, отказавшемся от формы и игры. О снеге на угасших планетах, мимо которых, словно пуля у виска, просвистел звёздный апокалипсис расширяющейся материи, окончательный и бесповоротный. Галактики постоянно сталкиваются и иногда образуют то, чего не должны. Слишком рано. Время ещё не вышло, и я буду оттягивать его до последнего. Один контракт — одна жизнь, один безумный вдох. Два контракта — самоубийство. Самоубийство. Неужели ты так хотел, чтобы всё закончилось? Неужели боль была настолько невыносима? Где твоя искра? Где твоя искра, которая должна осветить путь, когда ты подойдёшь к тёмный вратам? Нет никого, кто придёт за тобой и спасёт. Спасти себя ты можешь только сам. — Так кто же это сделал? — я чуть высовываю когти, чтобы проиллюстрировать вопрос Бестле. — Есть у меня одна дерзкая мысль. Что, если бы мёртвого демона попытались бы реанимировать Гайвар и Лайелли? И искали бы подходящее тело в своих хранилищах? — Не поздновато ли избавляться от изменников и уничтожать Вахраву? — Например, они осознали, что Вахрава погибает и что её смерть погубит всех, — предполагает она, говоря про будущий коллапс с поразительным спокойствием. — Они не могли знать этого заранее. Предположим, расклад стал ясен лишь в последний десяток лет. Вот они и вызвали того, кто, по их мнению, поможет. — А это тело они сохранили, решив, что оно бракованное? — Логично! — Нет. Она приподнимает брови на мой резкий ответ. Я вздыхаю и не выдерживаю: — Ох уж эти боги, бесконечные боги, демиурги, уникальные артефакты, гениальные социальные инженеры… Великие планы по возрождению нации на радиоактивных пустошах, мёртвые дьяволы, мессии и реликты. Все такие из себя могущественные! И знаешь ли ты, как приятно рушить их незыблемые империи, бросив одну-единственную песчинку в жернова? Бросить рисовое зерно на чашу весов, стать крохотной иголкой, что тычком слабого острия ломает вдребезги закалённое стекло? Моя ярость перевернёт этот мир. Я всё сделаю так, как захочу. Нет той стены, которую я не смогу разрушить, нет той пустоты, которую я не смогу заполнить пламенем. Душа кахири не может умереть, как и его ненависть. Возможно, это тот глоток жизни, который был мне нужен. Та, настоящая боль, от которой хочется двигаться. Смысл существования. А не та, от которой медленно выгораешь изнутри и делаешь всё, чтобы умереть окончательно. Как ты думаешь, Бестла, возможно ли потерять искру, погаснуть, но вдруг снова обрести её? Это как горящая стрела, с размаху вонзившаяся в моё остановившееся сердце. И какая разница, что осталось от двух несчастных мертвецов, если в итоге ты видишь меня? И я вполне жив. Хотя, признаться, явно видел некоторое дерьмо и, гайваровы кости, я вполне способен выжечь себе память, чтобы забыть это навсегда. — И что же ты намерен делать со всей этой вселенской яростью? — не без иронии интересуется Шохонг. Не думаю, что она поняла мой ответ. Она решила, что я не отвечал вовсе. Ну и чёрт с ней, я привык. — Хотя бы создать средство против юдегов, которое я задумал, и протестировать его в полевых условиях. — И оно сработает? — Да. Ты показывала это письмо остальным? — я нетерпеливо указываю на документы, которые она всё ещё сжимает в пальцах. Бестла поспешно прячет их обратно за пазуху.  — Видели. Как бы я это скрыла? — ёжится она, протягивая руки к костру. Не от холода она так морщится. — Сомневаюсь, что они поверили. — Ещё бы! — тут она внезапно прищуривается, вытянув шею и уставившись в сторону седловины, хорошо видимой с её позиции. — Смотри-ка ты, идут. Вспомни говно, вот и оно. На позолоченной закатом, изломанной линии перешейка между двумя долинами видна кавалькада всадников. Кроме двух старейшин, которых я знаю по Облачному форуму, остальные вооружены. Хотя и у тех, впрочем, наверняка с собой миллиард заклинаний. — Кажется, Хизэ Хул и Ириотис, — Бестла поводит подвижным носом. — Могло быть и хуже. Итириос — та кахири, что в момент обсуждения приемлемости эксперимента по пробуждению выступала за автономию от богини, за то, чтобы не тревожить её и справляться самим. Хизэ Хул была куда менее радикальна. Тёмная, почти чёрная кайлихири с отрубленным хвостом, вероятно, бывшая воительница-сай. Они останавливают тарок у нашего скального навеса, спешиваются. — В новый день, адари, — хладнокровно говорю я их мрачным, строгим мордам. Они не подходят близко, замерев в полутора прыжках. Меня подобная презентация силы не напугала ни капельки. Это выглядит убого и глупо, я же и так на их территории. Побить меня собираются? Вот тоже, нашли, чем удивить. Мне казалось, у них больше ума и достоинства. Бестла чуть отгибает горловину одежды, многозначительно демонстрируя пришедшим белый уголок конверта. Прищур у неё сосредоточенный и насмешливо-хитрый, как обычно, но сейчас чуточку выразительнее. Чёрт знает, что она хотела этим сказать, но на ауре Ириотис я различаю оттенки презрительности и лёгкого неудовольствия. — На твоём месте я не была бы столь спокойным, — Ириотис переводит взгляд на меня. — Тебя подозревают в серьёзном правонарушении. Ты подговорил своего агента на Хайклоу, чтобы она подделала результаты генетических исследований. Есть мотив и возможность, есть преступный умысел. — Ах вот оно что, — в притворном удивлении восклицаю я. Вот же мразота. — И что же вы намерены делать? — Мы возьмём образцы тканей повторно и отправим в другую лабораторию, — объясняет Хизэ Хул, ставя на камень металлический короб с инструментами и колбами. Мне становится смешно: — Может, вам сразу сперму, для генетической наглядности? Она даже никому повредить не способна, единственный представитель моего вида размножается буквально почкованием. Или как оно там, партеногенез? Впрочем, произнеслось это не слишком-то весело, с привкусом истеричной горечи. Хотя сама ситуация, Аохиджи Великий, и правда забавна. Как же вытянутся их лица, когда они получат тот же самый результат во второй раз! Кого винить будут? Они дёргаются от моих слов, как от пощёчины, и бусина разрывного заклинания в меня летит без предупреждения. Оттолкнувшись от камней талслу и отпихнув Бестлу с траектории разлёта, я с ухмылкой разрезаю густое горящее полотно по направляющим. Лоскуты под действием естественной инерции шайе обходят меня, как течение реки — валун. Конечно же, на мне рубашка из протохитина. Ошметки заклинания с шипением вплавляются в пористый туф за моей спиной. Горящий кизяк из костра и искры подкидывает и ударяет о камень. Бестла, окутавшись собственными щупами, прокатывается по снегу, точно шерстяной клубок, и оказывается верхом на сугробе около ташей-всадниц. Те, тоже ошеломлёные внезапным взрывом, помогают ей подняться на ноги, ощупывают и отряхивают. Отмечаю, что Шохонг ничего себе не повредила. Вероятно, она успела бы отпрыгнуть сама, но на это я рассчитывать не мог. Разве я оставлю такое просто так? Меня что, можно беспрепятственно бить, а потом так же высокомерно ухмыляться, не рассчитывая на сдачу? Бывает удар плашмя кйондой, а есть отталкивающий удар плотными сенсорами. Если противник растерялся и не ожидает, то ему чувствительно прилетит. Я немедленно атакую в ответ. Разлетаются таши, две мерзкие адари и тяжёлые тарки. Вслед я закидываю им горячего пепла и раскалённого кизяка, чтобы были заняты. Я мгновенно оказываюсь около Ириотис, в одной руке — короткий нож, на другой выпущены когти. Первое — направлено к шее, другое около руки, сжимающей заготовку заклинания. Таши не бросаются в ответную атаку, шипя от огненного дождя: им не давали команды «ату». Да и я мог бы продолжать молотить телекинезом сверху. Поваленные и жалующиеся тарки пытаются встать, барахтаясь в снегу и нелепо вытягивая ноги и шеи. У них у всех на вёндхо шапки. Колпаки из вязи другого телепата, на которые сложно воздействовать, тяжело и болезненно взламывать. Я чувствительно стучу по этой крышке, словно по шляпке гриба-поганки с его окостеневшей вуалью. — Если вы думаете, что черепаху можно убить, только взломав её панцирь, то вы чертовски неизобретательны. Я могу взгреть это, даже не взламывая. А ваша магия… — фыркаю пренебрежительно. — Я обучал неуправляемых сайнику и реверс-сайнику, к подобным фокусам привык. Кто-то слева кидает крепкое заклинание из типа оглушающих, но я уже отпрыгиваю в сторону, взмахивая всеми вытянутыми талслу, поднимая в воздух плотные облака снега. Создавая непроницаемую, неприятную и мокрую завесу. Жители долин плохо приспособлены к зиме и её производным, они им не нравятся. Когда хлопья оседают и через них снова начинает пробиваться свет, в закатной тишине луга раздаются громкие маты Бестлы и витиеватые лайвахирские ругательства, с лёгкостью перекрикивающие ворчание прочих. В конце однозначных эпитафий начинают появляться и информационно значимые предложения: — Вы что тут устроили? Совсем с ума посходили! Что это ещё за детские выходки, вдесятером на одного? Вы там ебанулись совсем, а, Ириотис?! — и добавляет такое, что меня сгибает от нервного хохота: — И у нас в долине что, кизяк бесконечный? Кидаться им можно, да? Этот упрёк вводит в ступор даже виновниц. В своей бесконечной гордости вряд ли они полагали, что заклинание мне совсем не повредит. Думали, что не убьет, но в какой-то степени повредит и напугает, поставит на место. Я узнаю этот тип поведения: всё, что им нужно — это согнать с меня спесь. Но забыли про разлёт частиц после того, как я разрежу нити — они неизбежно попали бы в Бестлу. Как будто она такое проигнорирует! И как будто проигнорирую я. — Забирайте уже, что хотите, — привлекаю я к себе внимание, отряхивая снег с гривы. — Посылайте, куда хотите, и оставьте уже меня в покое. Если бы хоть немного задело Шохонг, я бы сцепился всерьёз. Вы ещё своих убивать начните, вот радости будет! — Если бы не ты, ничего бы этого не происходило в наших долинах, — замечает Хизэ-Хул, извлекая из сугроба ящик с инструментами. — Конечно, это же не ваши внутренние проблемы накопились, а я их все вызвал, — охотно соглашаюсь. С другой стороны, их нахальность можно понять. Первое время я избегал конфликта, и, увы, добром это никогда не оборачивается. И, чтобы спасать свою честь, приходится включать «время борзеть». Хизэ Хул закатывает глаза и достаёт экстракторы. Меня начинают терзать смутные сомнения, что подобными периодически проверяют и Гелиотис. Судя по сноровке.  — Только один вопрос: зачем это всё? — я просто так не сдаюсь. — Вот ты, Ириотис, разве не говорила — «пора самим всё решать, оставим богиню в покое»? Пусть эта древняя измученная женщина, наконец, отдохнёт. Давайте верить в самих себя, а не в неведомых спасителей. Так зачем же эти повторные экспертизы? Просто не поверь. Скажи, хлопни по столу кулаком — всё подтасовано нечистыми на руку заговорщиками. Не принимай во внимание, сожги и забудь навеки. Я — какой-то безымянный монах, и таким и останусь. Но ты зачем-то хочешь удостовериться. Однако ты размышляла, что будешь делать, если результаты анализов окажутся такими же, как в первый раз? Проигнорируешь? Тогда зачем они нужны? А если не проигнорируешь, то что? Что? Она выслушивает меня, и я чувствую, что мои слова всё сильнее и сильнее задевают её вёндхо. Только на этот раз она считает нужным не показывать эмоции и использовать выдержку — лицо остаётся почти неизменным. В отличие от излучений её биотоков и переливов на вёндхо. Они, естественно, нестабильны. У неё есть свой ответ на мою речь: — Мне лишь нужно убедиться в том, что ты не обманул нас. Что среди нас нет предателя. Это вопрос доверия, только и всего. — Кто бы говорил о доверии, — шипит Бестла. Ириотис могла бы разозлиться (не только в глубине души, там-то она в бешенстве) и вдарить сильнее. Или действительно скомандовать «ату» — я бы тогда не отмахался. Что её останавливает? Я замираю, медленно и тщательно рассматривая присутствующую делегацию полным спектром демонических глаз. В который раз кахири, уверенные в неприкосновенности своих мыслей и мотивов, оказываются раскрыты и просты, словно книга в картинках. Странное ощущение, но очень знакомое. — Да вас же трясёт от страха, — безжалостно определяю я. — Вы боитесь так, что поджилки дрожат. — Кто же тебя испугается? — усмехается Ириотис, сходу попадая в расставленную ловушку. — Одного? На нашей территории? — А я не сказал, что вы боитесь именно меня. Но, кажется, уточнять уже и не требуется. Бестла начинает хрипло, заразительно смеяться. Как она дальше полагает с ними договариваться, я не представляю. Главное, чтоб представляла она. *** — Кэнги, подай следующий фильтр. Тонграномур, попроси ифритов снова попробовать показаться. «Бедные ифриты, — вздыхает она. — Не понимаю, почему они каждый раз соглашаются это терпеть. Ладно, смотри». Я вставляю фильтр в приёмное кольцо бинокля разведчика, заглядываю внутрь, направив взгляд на несчастную персиковую ветку, куда Прима просит перемещаться ифритов. Особых надежд никто из нас не питает. Но вдруг вместо лицезрения ветки я вижу, как красный клубок кйонд волнообразно шевелится под голубоватым стеклом и никуда не пропадает. Я убираю бинокль и несколько обескуражено оглядываю соратников по эксперименту. — Чтоб я сдох, подходит. Блокирует! Кэнги, что за фильтр? — Это Маркуарское гельвиконное закалённое стекло, — отвечает тот. — Хрррен знает, что оно блоккиррует. Я просссто его подсунул. От безысходносссти. — Значит, я смотрю на ифритов через кости Вахравы и по-прежнему понятия не имею, как это работает. Проиграть, победив. О-ху-ен-но. «Результат — всегда результат, — подбадривает Прима Проксима. — Теперь ты можешь, наконец, приступить к работе и позвать кандидаток для эксперимента». — И да поможет мне Великий Аохиджи. Я выбрал несколько десятков кахири-добровольцев с самыми различными особенностями кйонд: от слабых до сильных, от неповоротливых до текучих, от целиком заполняющих тело до имеющих врождённые расхождения. Кандидаток со здоровыми и с повреждёнными кйондами, умелых воительниц и тех, кто совсем не умеет обращаться с душами. При создании семейства Дочерей Эггерта я исследовал вёндхо, теперь настало время кйонд. Я исхожу из того предположения, что именно наличие кйонды в теле кахири является самым весомым силовым преимуществом перед людьми. Это преимущество не исчезает даже при переходе на Хайклоу. Вместе с Сильвой мы изучали этот вопрос. В рамках исследования закона эквивалентности она проводила множество экспериментов относительно изменений кйонд и частей тел кахири при переходе. Огромное количество расчётов она пропускала через меня. Фактически целью этих экспериментов было установить, можно ли отращивать утерянные конечности и повреждённые органы раненых бойцов с помощью людских средств. Что будет с этими нарощенными частями тела при обратном переходе на Вахраву? В каком проценте случаев кйонда признает их настоящей частью тела или отвергнет? Пока кахири, получившие новые конечности на Хайклоу, теряли их при обратном переходе на Вахраву. Фактически, они становились заложниками в чужом мире, навсегда. А если отрезать руку кахири и достаточно быстро, до изменения внешних параметров кйонды, перенести на Хайклоу, восстановит ли закон эквивалентности утраченное, считав показатели с целой кйонды? Тогда при обратном переходе на Вахраву у кахири снова будет здоровая рука. Такой случай был зафиксирован лишь один раз. Больше повторить тех условий не удалось. И что это за условия были? Что мы упускаем? Что такое закон эквивалентности, что его поддерживает и регулирует? Почему каждый раз его результат непредсказуем? Я тоже хочу знать это. Но как бы силён ни был человек, как бы сильно стимуляторами ни накачен, как бы ни был пропитан отходами гравитационных двигателей, единственное, что противопоставит ему кахири — собственную кйонду. И если недостаточно одной, я заключу в одно тело сотни злых и боевых. Мне нужна мастерица по дереву, лайвахирский герметичный силикон и ликарка, специализирующаяся на челюстях. И, конечно, вещества. Вообще, было глупо пускать такого, как я, в место, где выращиваются самые опасные органические наркотики Вахравы. Кэнги, пообщавшись с семьёй и поучаствовав в тестировании, снова улетел на заработки, зимним почтовым для долины. И как же не хватает Лалуты… Я привык к ней. Как ловко получалось ставить эксперименты, делать тесты и проводить замеры в окружении настолько близких кахири. Нельг и Морис помогают, но я не могу задействовать их полностью — им нужно учиться, а не работать вместе со мной. А чужие… разве они доверяют мне? Они выполняют мои просьбы и приказы, потому что так постановил форум. Тем не менее, всё, что я делаю, вызывает у них сомнение. Исключение — Прима Проксима. Она неизменно рада меня чувствовать и разговаривать со мной, помогать, следить за кйондовыми и ифритовыми абберациями в испытуемых. И не очень рада, когда я с утра размазываю по небу очередную ферментированную гадость, отлично стимулирующую нервную систему. Как будто в долинах есть кто-то старше восьми, кто ни разу не пробовал собственный продукт хотя бы на празднике Первого снега. На моих глазах защитные очки, а шея и позвоночник всегда обриты, чтобы я мог слышать ифритов. Не говорить с помощью кйонды, нет, но хотя бы чувствовать слабые отголоски их состояний. Благо у меня есть способ донести до них некоторые простые мысли. Ифриты, по большей части совершенно обезличенные, верят мне без каких-либо колебаний. Я не стану их обманывать, но это безусловное доверие слишком беспечно и отдаёт неразумностью. Возможно, они принимают меня за Гелиотис. Хорошо, что остальные не разделяют этих мыслей. Только через месяц упорных замеров телесных проводимостей, точек и способов взаимных вхождений, мне удаётся добиться первых результатов. Ещё полторы недели на разработку рабочей модели, вытачивание по форме и отправка для ламинизации на Хайклоу. Весь результат нашей работы — это маленькая деталь, составленная из кусочков древесин десятков деревьев из Священной рощи. Деталь необычной формы, с силиконовыми петлями и зажимами по краями, индивидуального изготовления. Капа, чтобы закрепить на верхнюю или нижнюю челюсть, внутрь рта, накрепко зацепить за зубы. Когда-то Комо Хвост-Метели показала мне, как держит бусины заклинаний во рту. Не зря. В присутствии строгих свидетелей, к которым я уже привык, я предлагаю ифритам съёмный имплант и спрашиваю, хотят ли они снова биться в сражениях вместе со своими сёстрами, прошлыми и настоящими? Согласны ли они помогать им всем свои опытом и силой? Согласны ли они предложить свою помощь, чтобы первыми сразить юдегов на континенте? Желают ли они снова ощутить ярость боя, быть валькириями и не скрываться ни от кого? Согласны ли они на риск — если медальоны разрушаться, исчезнуть навсегда? И кто готов, пусть заполнит дерево медальона и останется там. Покинет Священную рощу, будет тренироваться в чужом теле, а по весне отправиться в военный поход. Как много воительниц здесь похоронено? О чём они думали, о чём мечтали, когда умирали? Что в своём телесном сердце унесли в могилу? Красный перечный туман снисходит с веток, будто рябь на закатной воде. Он окутывает капу-медальон на маленьком столике посреди цветущих деревьев, лежащий одиноко и торжественно, будто жертвоприношение на алтаре. Не один и не два ифрита нужно, чтобы заполнить артефакт. И туман приносит десятки и сотни… Это их ответ. — Если они вдруг передумают или технология переноса не сработает, можно ли будет вернуть их обратно в Священную рощу? — высокомерно интересуется Ириотис. — Определённо, — жестами отвечает Прима Проксима. — Я сама сделаю это. Они в безопасности. Кое в чём она кривит душой, и прекрасно об этом знает. Но паникёров ставить в известность — последнее дело. *** В Огненной долине, что практически у самого подножия вулкана Сердце Вахравы, находится самая большая тренировочная арена с удобными трибунами, высеченным прямо из мягкого туфа окружающих скал. Хотя какие это скалы — давно застывшие потёки былых извержений. Все собрались, всё готово и протестировано заранее. И так же, как в момент презентации Дочери Эггерта, я спокоен. В любом случае, если что-то пойдёт не так, я просто продолжу работу. Неудачи и перебор вариантов меня не страшат. Первую капу и вхождение ифритов я испытывал на себе, а теперь продемонстрирую при свидетелях и участниках. Мне понадобиться квалифицированный партнёр для спарринга, способный оценить изменения моторики и приёмов. Им вызывалась быть заслуженный таш-капитан долины Лореляй — Бралмут Пепельноокая. Со стороны за процессом и течением кйонд и ифритов следит Прима Проксима. Она будет комментировать происходящее и переводить отклики ифритов. Помогать ей будет Морис, имеющий со мной активную связь через льену. Тем более, он знает язык жестов и в случае, если Приме трудно будет параллельно говорить, сможет озвучить его для тех, кто не видит с такого расстояния мелких движений. Бестла, сидящая вместе со всем составом Облачного Форума в первом ряду на туфовой скамье, издалека желает мне удачи, сложив сенсоры узнаваемым рисунком. Первое её предложение по реанимации богини, которое она протащила через голосование, оказалось успешным. Поэтому мне разрешили совершить второй эксперимент, по сути являющимся беспардонным вмешательством в очередную святая святых? Сыграли ли тут какую-то роль результаты генетической экспертизы? Или Шохонг удалось загнать противников в политический тупик? Я вытягиваюсь на циновке, расстеленной на мелком чёрном песке. Хорошенько закрепляю очки с фильтрами из гельвиконного стекла. Зажимаю капу челюстью, заставляя защёлкнуться замок на верхних клыках. Как монаху, мне легко войти в состоянии произвольной медитации и регулировать её глубину. В моём случае очень важно уметь полностью расслабить тело, вплоть до нервных импульсов мозга, чтобы передать контроль над моторикой конгломерату ифритов. Свет вёндхо гаснет до минимума, отстараняясь от своей органической части. Я углубляю состояние медитации до опасного предела — как менталисту, создавшему Дочь Эггерта, это не способно мне повредить. — Отключен северный мост, имитируя физическую смерть в бою, — объявляет Морис. — Нет связи между телом и мозгом. Инстинктивно не контролируются даже движения глазных яблок. На всякий случай, второй цепью контроля смогут в любой момент выступить талслу. Ифриты покидают капу, красной пылью пыхая в окружающее пространство и фиксируясь в предложенной им живой плоти. Я чувствую, как их маленькие острые руки касаются основных групп моих мышц, пытаются синхронизировать свои действия и нервные импульсы, заставляющие мускулы сокращаться. Это не было легко. И никогда не было безболезненно. Каждый раз, когда это начиналось, я думал, стоит ли оно того, или это просто бесцельное страдание. Боль не была запредельной, но первое время в достаточной степени неприятной. Весь мой разум и тело сопротивлялись тому, чтобы кто-то управлял им, посылал по моим нервным цепям сигналы, которые я вовсе не согласовывал. Совершал движения, о которых я не помышлял и которые не контролировал. Вернее, заставлял себя не контролировать их и быть терпеливым отстраненным наблюдателем. Мне была частично ясна сложная механика ифритов, их выверенная техника. Но когда они уходили, мой мозг всё равно не мог воспроизвести ту гармонию, что создавали они, используя мои мышцы, кости и реакцию. Тело изначально было сформировано не так, не под такую пластику. Его можно было лишь заставить выдавать такое — со скрипом и с умеренной тянущей болью. Я не успевал адаптироваться и чёрт его знает, сколько ещё сеансов мне понадобиться. Мне не дано двигаться, как они. Точно и красиво, плавно и искусно, смертоносно и эффективно, используя одно лишь тело и кйонду. Для мастерства нужен хотя бы мало-мальский талант, а не некий врождённый пространственный кретинизм, который крайне сложно побороть, сколько ни тренируйся. Подумаешь, способности ниже среднего, всегда можно скомпенсировать чем-то ещё! Но для того, что я собираюсь делать, этого уровня недостаточно. Я упорно жаловался на это Бестле, пока она не назвала причину. Сказала, что слепые с рождения дети двигаются совсем не так, как зрячие. На ее глазах выросла не одна ликарка-келлер… И она может различить отголоски этого и в моей моторике. И чем ближе я к Приме, чем больше мы проводим времени вместе, тем больше заметна эта схожесть, потому что я ещё и автоматически кое-что начинаю повторять за ней. Словно во сне, моё тело вздрагивает и медленно поднимается на ноги. Оглядывается вокруг. Ифриты смотрят моими глазами, но большая часть того, о чём они думают и как воспринимают реальность, ускользает от меня. Они слишком слабы и мертвы для меня, а я слишком слаб и мёртв для их слов. Наше общение похоже на едва слышный шёпот в районе моего выбритого затылка и шеи. Шёпот между кахири, разговаривающими на похожих, но разных языках. Прима касаниями держит Мориса в курсе того, что всё идёт хорошо, и он объявляет заготовленное: — Великие духи, чтобы продемонстрировать ваше умение, вам нужно поучаствовать в тренировочном бою с капитаном Бралмут. Можете выбрать любое оружие со стойки. Ифриты смотрят на Приму и Мориса. Медленно опускают подбородок в знак согласия и направляются к стойке. Движения слишком плавные, и походка совсем не моя. Связки по всему телу отзываются лёгким ворчанием. Они выбирают короткий клинок из прочного зачарованного дерева. Я такими никогда не пользовался. Моя прерогатива — посох, и максимум — лёгкий изогнутый меч, гаддарэ. Для второй руки они выбирают маленький круглый баклер, крепко хватаются за держатель. Я не люблю этот щит, он похож на идиотскую шляпу — и видом, и размером. Единственное, чем они пользуются из моего арсенала, бросив взгляд на стойку Бралмут — это выбирают ведущей рукой левую, потому что Бралмут — правша, и ей будет сложнее. Я обычно использую преимущественно правую руку, ибо даже дверные ручки развёрнуты в её сторону. — Как видите, ифриты и без участия реципиента ориентируются на местности, в ситуации, понимают слова и намерения, — комментирует Морис. — Говорить они не могут, однако им доступны жесты и знаки келлер. — Приступим, — с нетерпением объявляет Бралмут, сжимая обеими ладонями посох. Мне остаётся только расслабиться — максимально отстраниться от собственного тела и происходящего. Разрешить им получать урон, чувствовать боль, не отводить посох в сторону и не отскакивать куда подальше с помощью упора талслу. Малейшее моё сомнение и напряжение вёндхо может помешать командам ифритов. Они осекутся и потеряют синхронизацию с материей. Бралмут достаточно умна и опытна, чтобы увидеть, до какой степени разнится стиль боя, техника и вся базовая моторика тела по сравнению с моей собственной. Она понимает, что при всём желании я не смог бы сымитировать это. Капитан держится достойно, но очень скоро ифриты прижимают её. Моё тело мало что способно противопоставить в бою с ташем, но при наличии кйонды, пусть даже мёртвой, все преимущества физических систем выходят на первый план. А ифриты не стесняются этим пользоваться, с каждой минутой распаляясь всё сильнее. Мышцы не устают, выдавая усилия, намного превышающие возможности среднего кахири, скорость реакций не замедляется; боль почти не ощущается, отчего ифриты имеют роскошь просто игнорировать часть ударов, прорываясь вперёд. Даже не используя запрещённые или слишком дерзкие приёмы, они теснят Бралмут. — Стоп! — командует она, согнувшись в низкой стойке и тяжело дыша, припав к земле, куда её фактически приколотило ударами. Ифриты останавливаются, методично выравнивая баланс кислорода в крови усиленным дыханием. — Бой окончен. Признаю поражение, Великие духи, — говорит Бралмут, вставая. Она убирает оружие на стойку. Чуть колеблясь, ифриты тоже убирают тренировочный инвентарь. — Я сообщаю духам, что они доказали свои способности, и им нужно вернуться обратно в артефакт, — жестами уведомляет Прима Проксима. Ифриты не шевелятся, замирают красным киселём, всё ещё блокируя нервные импульсы. Их сложно вытеснить обратно, если нет кйонды. Для меня существует особая процедура, и она должна быть полностью самостоятельной. Никто не подойдёт и не снимет с меня очки или что-то подобное. Шапка вёндхо опускается обратно на положенное ей место, плотные талслу последовательно вкладывают свои толстые основания в тело, частично вытесняя ифритов. Не в силах контролировать даже направление зрения и не имея возможности моргать, я упираю щупы в нижнюю и верхнюю челюсть и раздвигаю их, преодолевая значительное сопротивление. Расщёлкиваю замок на артефакте-капе, снимаю с её клыков. Между ними и прозрачным силиконом тянутся ниточки слюны. Мне кажется, что вокруг становится очень тихо. Талслу злятся, напрягаются, уплотняются до максимальной степени, твердеют до видимого состояния. Вёндхо наращивает обороты, вскипая ментальной энергией. Его сияние усиливается, переходя в видимый спектр. Синева теснит красную пыль в направлении артефакта, но чтобы полностью загнать их внутрь, мне приходится сдёрнуть телекинезом с себя фильтры и подвинуть капу под взгляд. Этот манёвр не помог бы мне в самом начале. Во-первых, потому что я не смог бы оглядеть своё тело, и во-вторых, ифриты не устремились бы в медальон — их пути к отступлению были бы отрезаны. Сейчас — самое время. Подгоняя, сгоняя, тесня, пугая, помогая двигаться, я освобождаю свои нервные пути, каждый мускул от мёртвых кйонд, концентрирую всех ифритов в крохотном месте и запечатываю его. На краткий момент дыхание и сердечная деятельность останавливается, но освобожденные отделы мозга почти сразу подхватывают автоматику, а затем к ним возвращается вёндхо, запуская остальные процессы. Я могу вдохнуть сам и сморгнуть. Встряхнуться. Запустить проверку и отклик систем. Все отделы очень быстро выдают стандартные протоколы состояния и готовности. — Разве вёндхо способен вытеснить кйонду из пространства? — сенсоры улавливают чей-то негромкий вопрос на трибунах, заданный соседке. — А разве можно вёндхо оторвать от органики, а потом подсоединить обратно? — парирует та, словно это считается ответом. — Иллюминация на весь стадион. — Я в порядке, — хрипло сигнализирую я, восстанавливая контроль над голосовыми связками. Проверяю, как работают механизмы выпуска когтей. Интересно, почему ифриты избегали ими пользоваться. Ни разу не прикоснулись. — Великие духи полностью покинули тело и собраны в медальоне, — сообщает Прима, а Морис озвучивает для дальних рядов. — Так ифриты воздействуют на того, у кого нулевое кйондовое сопротивление. Я рад тому, что стандартные умы крайне редко задумываются и делают выводы. Нулевое кйондовое сопротивление — это труп. На основе испытаний я пришёл к любопытному заключению. Вероятно, ифриты способны управлять недавно умершими телами, продолжая генерировать электрические импульсы в мотонейронах или прямо в мышцах. Если носитель священной капы погибнет, он не остановится… Его бой продолжится до тех пор, пока не будет разрушена последняя кость или сам медальон. Хотя в мёртвое тело ифриты, конечно, не войдут, всё дело лишь в эффекте залипания при уже свершённом слиянии. И священная присказка: паникёрам знать об этом не обязательно. Как и том, что внедрение дополнительных кйонд в организм способно форсировать лечение тяжёлых, почти смертельных ранений. Мои глубинные боли и повреждения после боя с Гретсеном, мучившие меня много месяцев, прошли за несколько контактов с ифритами. Прима вообще убеждена, что технология кап скорее применима к медицине, чем к войне. Я не могу сказать, что она не права. И я мечтал бы использовать моё изобретение только в этом ключе. Как и семейство Дочерей Эггерта. И я надеюсь, что когда-нибудь всё будет именно так. Но энергия мёртвых кйонд Священной рощи — не бесконечна. Лишившись её, они исчезнут. Они тратят энергию на движения тела и лечение, и она не восстанавливается. Ифриты не могут тянуть силу из носителя, они не подключены к физическому энергетическому мосту. Фактически, артефакты одноразовые. Однако существует так называемая предельная энергия отката. Уровень потраченной энергии, который ифриты в состоянии восстановить самостоятельно после использования. Он не слишком велик. Тем не менее, ифриты не размагничиваются сами собой в Священной роще. Вероятно, они способны абсорбировать естественную энергию фона Вахравы, хоть и делают это довольно медленно. Мы с Примой не сообщаем об этом никому. В процессе тренировок имплант и правда остаётся относительно стабильным, скачки напряжения и убыль ифритов не столь заметны. Но что будет в настоящем бою? Что, если схватка будет настолько жуткой и длинной, что разрушит имплант, выработает его всего без остатка? Мы знаем, что это вполне возможно. Но также допускаем, что в случае перенапряжения начнут работать иные законы распределения энергий. Ведь ифриты просили, жаждали сражения. Некоторые племена совершают жертвоприношения своим предкам, кормят их. Что, если это так работает? — Твой выход, Элла, — я жестом приглашаю на площадку ту, для зубов которой был изготовлен второй образец капы. Натягиваю на лицо обратно полётные фильтры. — У неё слабосформированная и слабоконтролируемая кйонда, но хорошо тренированное тело и выдающиеся моторные функции. Возможно, это пример идеального реципиента для ифритов, — невозмутимо презентует Морис. Эламиа Залмоэре — официально. Ей трудно сражаться с другими воинами, но она всегда мечтала стать могучей воительницей. Приставка «таш» будет в её должности хотя бы из-за навыков, хотя она всегда, неизбежно серьёзно будет уступать другим. Я увидел яркие капли ещё не свернувшейся крови по утру, на плитах дорожки. Следы, отмечающие место драки и шаги до дома. Её кровь, Эллы Задиры. Ходить ночами компаниями, нарываться на драки, чесать кулаки и получать в нос — вот что она делала, бесконечно выражая свой гнев и бессилие, отчаяние положения фактического инвалида среди равных. Она каждый раз дралась до последнего. В компании подростков она была самой, просто неприлично старшей, хоть и не выглядела на свой возраст из-за горящих неуспокоенных глаз. Её сверстницы давно завели детей и провели за пределами долины много успешных лет и операций. Она сказала, что я похож на неё, злой и маленький. И во многом тоже совершенно бессильный. А я ответил, что могу превратить наш недостаток в великое преимущество. И вот она на чёрном песчаном поле арены, под перекрестьем множества глаз. Красная повязка на голове, пригибающая уши к черепу, старые детские шрамы на широком носу. Жёлтые высветленные пятна на коричневой шкуре, короткой и редкой. Эламиа — худая и жилистая, с крепкими плечами и длинным хвостом, на который она частенько вешала инерциальные распределители веса, чтобы повысить своё преимущество. Аэродинамику и физику собственных прыжков и бросков она довела до совершенства, которое до сего момента никому нахрен было не нужно. — Можешь пустить кровь, — с усмешкой говорю я так, чтобы слышала только Элла. Она усмехается в ответ. В её руке зажата личная капа. У каждого свой способ расслабить тела и перестроить кйонду и вёндхо на восприятие воли ифритов. Чтобы не упасть при потере механического контроля, Элла садится в позу для медитации прямо в чёрный песок, хулигански проигнорировав циновку, низко опускает голову и громко молится: — Духи Священной рощи, я беру вас с собою в бой. Дайте мне свою силу, ловкость и мудрость. Слышите моими ушами, видьте моими глазами, обоняйте и ощущайте всё вокруг, сражайтесь моими руками. Когда бой будет закончен, вы вернётесь в свой лесной дом. Затем она закрепляет капу на передних резцах, щёлкает замком. Медленно опускает свою почти прозрачную, невесомую кйонду, концентрирует её в позвоночнике и стволе головного мозга. Зелень уплотняется, искажаются энергетические высверки её ауры, плёнка биотоков меняет цвет, переходя с одного энергического уровня на другой. И вспыхивает красный порошковый туман, взвивается изо рта перечным дыханием дракона. Ифриты выходят из капы, окутывая её тело изнутри и снаружи. Также медленно, с усилием Элла Задира снимает контроль над собственным телом, часто дыша. Это всегда немного пугающий момент, будто стратосферный прыжок с парашютом, это видно по выражению глаз, но она стоит на своём. И я вижу то мгновение, когда дыхание её прерывается, переходя в нормальный режим по умолчанию. Когда глаза её теряют выражение, становясь зеркалами сотни мёртвых телесных душ. С волнением и любопытством замирают все присутствующие. Не знаю, смотрели ли они так же на меня или им было всё равно. Я всё-таки чужой, за меня никто и должен переживать. Единственное, что сейчас удерживает их веру и их ноги на месте — мои талслу, наготове, раскрытые, внимательные и хищные, окружившие Эллу. Я не зря продемонстрировал их возможности. Если что-то с переходом кйонд пойдёт не так, я принудительно вытесню их из её тела. В крайнем случае — я просто сниму фильтры с глаз. Элла поднимается на ноги, вполне естественно, но совершенно незнакомым, нехарактерным для неё самой жестом поводит плечами. — Прима? — напоминаю я. Протянув руку в сторону Эллы Задиры, она чувствует состояние и расположение ифритов, может говорить с ними и понимать их самих. Даже с такого расстояния. Для подопытных добровольцев положен повышенный контроль. Относительно меня достаточно лишь зафиксировать вхождение и расхождение. — Великие духи, примите тренировочный бой с вашей сестрой. Покажите свои навыки, но не навредите никому, — примерно это сообщает Прима ифритам в теле Эллы, а Морис озвучивает для остальных. — Ифриты понимаю это! — вслух объявляет Прима Проксима лично. — Последнее было лишним, — добавляю я. — Они не навредят. — Тебе-то они точно не смогут навредить, Налла-пама, — высказывается Ириотис со своего места, хотя никто не спрашивал. — Ага, я же не кровоточу и боли не чувствую, — ядовито шиплю на неё, повернувшись. — Довольно! — грозно обрывает нас Шохонг. Сестра Бралмут — Друнсеайна, командир защитный войск долины, встаёт напротив Эллы. — Я твой партнёр. Какое оружие бы нам выбрать? — Ифриты понимают эт, — уведомляет Прима. Командир подходит к стойке, почёсывая лохматый подбородок. Это здоровенная мясистая кахири с плотнейшей кйондой. Элла протягивает руку в сторону стойки, и предметы на ней начинают дрожать — ифриты разглядывают ассортимент оружия, перетрагивают его. Она концентрируется на железном ханджаре, коротком клинке, который она так любила использовать при прочих равных, и он, пролетев несколько полноценных прыжков, впрыгивает в её руку. Она использует для этого притяжение кйондами, на таком огромном расстоянии. Даже Бралмут и Наала Рифа на такое не способны. Это заставляет наблюдателей изумлённо зашептаться. — Деревянные посохи, — жёстко командую я. — Обоим. Элла удивлённо поворачивает на меня голову, хвост её совершает такой же удивлённый кульбит. Она, чуть помедлив с сожалением, отбрасывает ханджар и притягивает посох. Сначала медленно сдвинувшись с места, он тем больше набирает ускорение, чем ближе оказывается к Элле. Неклассические гравитационные взаимодействия на лицо. Мне вовсе не нужно, чтобы она порезала своего противника. Ифриты способны сделать это даже тупым оружием. — Ифриты понял это. Ифриты соглсны, — старается Прима. Командир становится в начальную стойку, Эламиа занимает положение напротив. — Чур между ног и по голове не бить, — шутливо договаривается Друнсеайна. Великие духи мрачно кивают головой Эллы Задиры. Или это делает сама Эламиа? Какой степени синхронизации можно добиться в итоге? У меня она примерно нулевая, но вот у Эллы… Явно не ноль. Она жутко хочет взгреть эту воительницу. И, кажется, ифриты с ней солидарны. Они помнят Друнсеайну по прохождению ворот в Священной роще. И начинается схватка. И если прочие имеют роскошь сосредоточиться на навыках и техниках боя, всё моё внимание приковано к Элле. Талслу страхуют малейшее движение ифритов, наблюдают за их активностью и соответствием прочности тела тому, какое усилие они заставляют его выдать. Пусть рвут мои жилы, но не других. Также пристально и напряжённо наблюдает за перетёком кйонд Прима Проксима, постоянно сообщая мне, что именно видит. Её, к сожалению, совершенно не беспокоит, что таким темпом между нами прорастает полноценная льену. Она знает обо всём, но никогда не высказывает опасений и не даёт комментариев на эту тему. У Эллы ифириты используют даже голосовые связки, хоть и примитивным способом. Они кричат, хакают, шипят и рычат в зависимости от ситуации. Быстрые даже с увесистым посохом, они взметают ступнями песок, хвост балансирует каждый стремительный прыжок. Друнсеайна не поспевает, а её фирменные ультимативные кйондовые приёмы по сбиванию противника в воздухе, расшатыванию его баланса и оружия, закономерно не оказывают никакого эффекта. Командиру здорово достаётся от Эллы. Она всю её изваляла в песке. Сильная, но не такая быстрая, лишённая своего главного преимущества, Друнсеайна навязывает сцепку в ближнем контактном бою. Посохи соударяются, мышцы обоих ташей вскипают кровью и энергией. Элла взревывает от ярости и, откинувшись для удара, резко давит всей гравитационной массой мёртвый кйонд, отправив их в резкий бросок вперёд. Ифриты вырываются вперёд, подчистую заполняя собой чужой посох и, слово молот, вышвыривая из тела Друнсеайны её собственную кйоду так, что та трепещет на креплениях, точно порванный парус, цепляющийся в шторм за мачту. Посох трещит и переламывается, командира отбрасывает назад с диким ускорением. Талслу подхватывают тело на лету, гася скорость и перегрузку кручением. Не дав ей упасть в песок, я подхватываю Друнсеайну под руки, заодно наскоро проверяя, что с её кйондой. Мотнувшись в сторону, та занимает предыдущее положение с некоторым смещением относительно границ тела. Таш оглушена, всё вёндхо в звёздочках дезориентации. Из носа течёт кровь. Сосуды не выдержали перепада давления. Элла Задира выпрямляется, запыхавшись, уперев посох в землю, с полным ощущением победы. Вокруг неё курятся красным туманом древние духи. — Ифриты и Эламиа победили в тренировочном бою, — объявляет Морис, так как Прима спешит по полю к Друнсеайне. — Бой окончен, капа может быть деактивирована. Спасибо, Великие духи, за эту демонстрацию всем нам. Кахири на трибунах, кажется, перестали дышать. — Командир полчила сильный кйондовый удар. За пару дней оа восстанвиться, — ответствует Прима Проксима, прощупав лежащую на песке Друнсеайну. Всё внимание переключается на победительницу. Как она изгонит из своего тела духов обратно? А если они не захотят уходить? Элла медленно обводит взглядом присутствующих наблюдателей. — Духи поняли это! — объявляет Прима. — Духи идут спат. Я-то знаю, что без сознательного усилия Эллы по разворачиванию собственной кйонды и восстановлению мышечного контроля, уход проблематичен. Методика не отработана, некоторые ифриты могут не понимать или не знать своих путей. Или не мочь по ним отойти обратно. Элла Задира отбрасывает посох, закрывает глаза, концентрируясь. Зелень борет красную пыль, вытесняет на периферию, сгоняет в точку во рту. Чем меньше занятый объём остаётся, тем быстрее ифриты перетекают и исчезают внутри деревянной капы. Дыхание Эллы вновь сбивается, она вскрикивает и хватается за бицепс, по которому ранее сильно прилетело посохом. Потом, встрепенувшись, она вытаскивает изо рта измазанный слюной имплант. — Больно, давадья задница… — шёпотом ругается она, опустив уголки рта и перебарывая боль. — Спасибо, Великие духи, за вашу силу, — находит она в себе силы договорить ритуальные фразы. — Ифриты возвращены в медальон, — говорит Прима, подходя к Элле и поверхностно касаясь ладонью всего, до чего дотягивается, в том числе обслюнявленного импланта. — Они не поврждены. Не чутвую повреждений кйонды Эллми. Вс в порядке. — Это было впечатляюще, — признаюсь я Задире, держащейся за бицепс, на котором вызревает обширная гематома. — Ты не решился бить так же сильно, — замечает она. — Не решился. Ифриты знали, что я их сразу же остановлю. — Пойду к ликарке. Гайваровы козни, ашшш… Она уходит с поля с довольной полуулыбкой на губах, которую даже не замечает. Шаг её точно так же лёгок, как и до начала поединка. Наблюдатели действительно ошарашены её безоговорочной победой и масштабами этой победы. Кйондовый ветер достал даже до трибун. Я был аккуратнее, но вряд ли это кто-то оценил. — Что же, — объявляю я. — Теперь тестируем на кахири с очень сильной кйондой. Доня Тихоня, твоя очередь. Тонаинасе Пятая-в-семье, в миру Доня Тихоня — молоденькая ученица-таш, всё никак не решающаяся пройти обряд совершеннолетия за пределами долины. Чуть старше меня, и в два раза младше Задиры. Ширококостная и высокая, крепкая не по годам, беззаботная хохотушка. Талантливая, но не центр компании. Страшно боится огорчить кого-нибудь или обидеть, характер мягкий. Даже с такой шикарной кйондой ей трудно будет стать воином. Я попросил её протестировать имплант. Она постеснялась отказать, считая, что я занимаюсь очень важным для безопасности долины делом. Тонаинасе использует мой способ вхождения в нужное состояние и тюфяком плюхается на коврик. Так же лёжа бормочет молитву и закусывает свою капу на передние резцы. У этой капы довольно универсальное крепление, и после тестов мы его переделаем для настоящего бойца. Помощь ифритов такой воительнице вообще никуда не всралась. Но отличающихся куда проще уговорить на эксперименты, чем уверенных в своём единственном пути кахири. А маргиналы есть везде, даже в этом обществе без социальных конфликтов. Отличие в ту или иную стороны — непреложный закон природы, благодаря которому возможен прогресс и адаптация к изменениям. Красный туман рывками окутывает её фигуру, ползёт лысыми проплешинами, искажается, не находя себе место. Доня, тяжело дыша, пытается встать, оступается, чуть не падает — её тут же поддерживает моя плотная талслу. Ифриты стараются взять контроль, Доня изо всех сил пытается дать им место, отвести неповоротливую кйонду, упихать её, точно пуховое одеяло в маленькую шкатулку. Всё ей усилия напрасны — жалкие брызги пылеватых кйонд повисают на её кистях. Она с трудом выпрямляется, поднимает лицо — и это определённо напряжённый от усилий взгляд Тонаинасе. Она всё-таки доходит до стойки с оружием, берёт шаперон. Капитан ташей Бралмут не отказывает ей в поединке из уважения, но первым же выпадом вырывает оружие из её дрожащих рук, а саму опрокидывает оземь. Доня, тяжело дыша, садится, моргая. Делает знак, чтобы ей помогли, мы с Примой тут же оказываемся рядом. Нажав на нижнюю челюсть, я извлекаю капу и произношу нужные слова благодарности духам. Красные разреженные нитки ифритов втягиваются внутрь. На всякий случай я стягиваю фильтры и прожигаю всю девчонку взглядом. — Кйонда Пятой-в-семье не повреждена, — излишне громко сообщает Тонгранамур, пощупав молодую воительницу в разных местах. — Ифриты покинли тело, так толком и не заняв его. Поптка дать им место истощла её силы, тольк и всего. — Как себя чувствуешь? — спрашиваю я. — Голова кружится? — Не, всё как в прошлый раз, — сипит Доня Тихоня. — Водички бы… Тонгра вкладывает ей в ладони фляжку с водой. Напившись, Тонаинасе встаёт сама. Не стоило бы, наверное, но это машинальное действие: их так тренируют. Она вовсе не думает о том, что надо держаться, потому что за каждым нашим действием и словом наблюдает куча довольно скептически настроенного народу. — Демонстрация окончена, — выпрямляюсь я и разово хлопаю в ладоши, глядя на ряды кахири. — Если есть вопросы, мы с Примой Проксимой на них ответим. *** В самом начале пути интересный диалог вышел у меня с некоторыми представительницами Облачного форума, когда мы все вместе обсуждали идею типажа добровольцев для имплантов-кап. На вершине горы, под светом полуденного солнца и холодным утренним ветром, я стоял в центре и отбивался от их словесных атак, а рядом стояла Прима, держась за мой локоть. — В итоге получится какое-то собрание отчаянных, — подытожила Бралмут. — Бракованные, профнепригодные воительницы, так и не нашедшие в себе храбрости смириться и найти своё настоящее призвание. Вы уверены в них? — Мне не нужны те, у которых всё в жизни получалось легко и непринуждённо, — отрезаю я. — Они совершенно не умеют принимать поражения. Они не познали отчаяния, не умеют бороться по-настоящему. Но представьте, какое же упорство нужно иметь, чтобы, не имея ни единого шанса, с текучей кйондой, без таланта к магии, упорно тренировать своё тело, осваивать техники бесконечным повтором. С надеждой на что? Такие кахири головой пробивают стену и не отчаиваются, если не получается. Их не сломит ни отступление, ни неудача. Но представьте, что с ними будет, если вместо поражений они начнут побеждать? Побеждать тех, кого никто из кахири пока что не может одолеть. Представляете, сколько сил в них освободится? Представляете, что они смогут, исполняя свою самую сокровенную мечту? И какой диалог вышел после наглядного представления… Молчание Ириостис, стоящей чуть поодаль и робкий вопрос Хизэ-Хул: — То, что мы видели… Это правда поможет в борьбе с юдегами? Просто в разы более сильный и опытный кахири? — Нет, не просто. Наши кйонды тоже используют гравитационные флуктуации. Это видно хотя бы по тому, как мы воздействуем на предметы, изменяем их инерционные свойства и ограничиваем взаимодействие их с другими гравитационными источниками. Чисто теоретически, такое количество кйонд способно затормозить юдега и разрушить его временной импульс. Хотя бы перенаправить. Три тестовых образца достаточно, чтобы проверить их в бою. Если эффект будет минимальным — в чём я сомневаюсь — то мы разберём капы обратно. А если нет — то мы сделаем их гораздо больше. Но это я не сказал. Спустя два дня я получаю официальный приказ и полномочия: «Сформируйте отряд валькирий. Двое из них будут носительницами Великих духов». *** После того, как заснули города, закрыли в страхе свои гермодвери, что произошло с теми, от кого они их закрыли? На выжженных пустошах Вахравы были толпы кахири, не знающие, как выживать. Гайвариски нападали на них, боги не различали своих и чужих. Как забавно. Прежде чем заснуть в безопасности, отделиться от штурмующих их толп несчастных кахири, погибающих от воздействий Вахравы, города выпустили в мир праматерей. Значит, и там был глубокий моральный и политический раскол. За помощь тем, кто остался, за адаптацию на поверхности прямо здесь и сейчас. И за то, чтобы заснуть и перетерпеть климатический кризис, с которым и за сотню лет не справились установки терраформирования. Дождаться, пока Вахрава и варвары-кахири на пустошах умрут. Теперь я знаю ответ на мучивший меня вопрос, почему Вахрава — всё-таки богиня, а не верховный бог, как в девяноста процентах остальных двоичных культур. Потому что были праматери. Они долго были хозяйками и старейшинами племён, управляли ими. Их образ и отражён в образе Вахравы, сместился на неё и перетёк окончательно. Племена поют хвалебные песни и считают, что именно Вахрава дала им руки, мысли, речь, культуру, умение делать заклинания. Нет. Всё это сделали праматери. Хорошо, что также справились и помогли с обузданием стихий монахи, перешедшие на сторону варваров пустынь. Теперь язычники-кахири живут, позабыв снобов в стеклянных гробах. Я адаптируюсь от воздействий, включаются части ДНК, которые прежде были неактивны. От каждого удара что-то меняется внутри. Значит, и они, великие жертвы, менялись и передавали это дальше, своим потомкам. Это слишком высокая цена. И этим приспосабливанием вы, предки, всего лишь оттягивали неизбежное. Боролись с последствиями вместо того, чтобы бороться с причиной кризиса. Вы так и не придумали, что делать с Вахравой. Теперь уже нельзя дождаться её смерти, чтобы произошло безболезненное схождение миров. Прилетели люди и построили свой город. Теперь схождение миров убьёт и нас, и их. Гайвар и Лайелли, почему вы не заключите ещё один контракт, не призовёте ещё одного проводника? Вам уже нечем платить? Ведь я совсем не гожусь для этой роли. Я не могу одним взмахом руки убить бога. На что вы надеетесь? Теперь вы просите не убить… а вернуть жизнь. *** К началу весны снег на перевалах отяжелел и достиг максимальной толщины. Даже в голых расщелинах намело плотный слой. Через две недели после окончания сезона гайварисков он начнёт активно таять, заполняя горы бесконечными ручьями и мелкими сезонными водопадами. Горные реки помутнеют и закипят, поднимутся к берегам. В этих горах истоки многих рек, в том числе Далонны, идущей до Дитхизина. Именно здесь вода обретает свою ярость, чтобы обернуться проклятием крови Вахравы ниже по течению. В начале или конце месяца Ледохода (в зависимости от погодных условий) путешествия по горам становятся безопасными, и служительницы Лореляй уходят из долины после зимовки, рассеиваясь по свету. В сезон гайварисков информация плохо распространяется по Вахраве. Вестовые пернатые вынуждены совершать долгий путь, делать скидку на морозы и поветрия, доставляя послания, и порой они сильно запаздывают. Бестла получает информацию от информаторов в городах и от своих сестёр в Восточном номе. Будучи занятым изобретением и исследованием, я не мог быть полностью включённым во все новости. Но даже через слой посторонних мыслей до меня доходило, что известия тревожные: что-то активно происходило в Южном номе, в Муйпайни. И вот, наконец, к концу зимы всё внезапно вскрылось и стало достоянием общественности, произведя эффект взорвавшейся сверхновой. Грестен неожиданно обнаружил у себя в округе очень редкие природные ресурсы. Южный ном, многие дуумвиры и даже люди с Хайклоу уже пошли к нему на поклон. Хотят наладить сотрудничество, хотят строить добывающие комплексы, дать ему в долг деньги. Интересно, как он поступит? С кем бы он ни заключил союз, у него много лет будет экономическое преимущество. Наверняка Гретсен поэтому и выбрал юдегов, этот регион. Он знал, что там содержаться полезные ископаемые, дорогие и нужные всем и сразу. Он всё спланировал. Однако теперь потребность завоевать эту местность станет свербящим шилом в заднице всех Южных дуумвиров. Как он собрался отбиваться? Не может быть, чтобы он не был готов к такому очевидному развитию событий! И вторая новость, уже от Лалуты. В клинику Шилувами в отделение к Дочери Эггерта каким-то чудом поступил монах из Муйпайни с новым, неизвестным ей типом печати. Она назвала её «марионеточной». Перемирие между номами подходит к концу. Начнутся ли заново боевые действия? И против кого на это раз они будут направлены? Вспомнит ли на этот раз Танкред о моём существовании? Валькирии укомплектованы и готовы к путешествию. — Как мы поступим, Шохонг? — Да, как мы поступим, День-и-Ночь?