Ведь нет защитников тебе

*** Новость о разрушении Гринслеи потянула за собой целый шлейф неприятных последствий. И если жителям других номов, в принципе, было всё равно, то чем ближе к горящей столице, тем серьёзнее психологические последствия. И это беспокоит меня сильнее, чем сам факт поражения. Словно кахири разучились проигрывать и после не встают на ноги, как обычно. Это нетипичная реакция. А вот Шохонг не слишком-то удивлена. Неужели считает, что это закономерные социальные последствия? Последствия чего? Удалось узнать довольно точно, как проходило разрушение Гринслеи — единственная битва, проведённая от начала до конца без вызова на поединок, чистыми силами. В принципе, после каждой битвы оставался кто-нибудь, кто мог рассказать о ходе сражения. Выступления армии Гретсена были скорее контратаками в ответ на выпады. И чем сильнее было первоначальное сопротивление — тем более сильный, жестокий ответ на это следовал. Что шло в противоречие с традиционными кахирскими трактатами о ведении войны: кахири предполагают сразу атаковать всеми ресурсами и силами, чтобы запугать противника и заставить его сдаться как можно быстрее. Гретсен дорожит юдегами и сохранностью своих малочисленных войск. Он неохотно и экономно пускает их в бой и использует всевозможные уловки, чтобы избежать тактики «стенка на стенку» и уменьшить потери. Во-вторых, его волнует максимальная выгода при минимальном воздействии. Малые потери при наступлении гарантируют ему популярность у населения. Вот, дескать, какой военный гений, так легко справляется! Тем более, что Межмир набирает много добровольцев (или не слишком добровольцев, а тех, у кого нет иного способа себя прокормить) со своих территорий и обучает их, создавая что-то вроде регулярной армии, а не армии наёмников. Регулярные не разбегутся. Они уверены, что в других номах, другие враждебные хозяева их не примут, да и опыта поиска работы у них нет, и мышление другое. Лагерь подготовки — это не хамру и не высшее учебное заведение, где параллельно учат ещё и думать. Это тоже не является нашей традицией. Использовать так называемое ополчение — стыдно и бесчестно. Да, у кого-то в провинции воины так себе, их легко спутать с ополчением, но всё же. Это профессия, а не обязанность, ей сознательно посвящают жизнь. Однако, судя по сводкам с фронтов, в лагерях своих неграмотных крестьян Гретсен поднатаскал хотя бы до уровня минимального таша. И заклинания у его войска… Неприятно думать о том, как ему удалось организовать такое за короткий срок при чертовских ограниченном бюджете и ресурсах. Ему явно почти всё приходилось делать лично и приходится до сих пор. Может в меньшей степени… Есть предположение, что легионы, идущие в бой без его непосредственного участия всё же не так страшны, как их малюют. Отправляя их на маленькие городки, он пользуется слухами и славой, заставляя ташей-защитников буквально опускать руки от страха. Или они уже научились? Какое техническое преимущество Гретсен всучит им на этот раз? Вот и проверим. В Нинкиат Гретсен точно не заявится. Для него есть хотя бы Мариока. Лодки с плоским дном ползут против течения. Всю поклажу и вещи постарались разместить на них, но количества судёнышек было недостаточно, чтобы все члены отряда разместились на них с комфортом. Так что лишь счастливчики получили возможность следить за грузом на поворотах извилистой лесной реки и работать батогами. Тарки тянут за канаты, привязанные к носу лодок, ступая по прибрежной дороге. Или тем, что тут называют «дорогой»… Время от времени попадаются участки, где полотно частично обрушилось в воду после недавнего дождя. Морис едет за моей спиной на Яни, придерживаясь за плащ. Звенит вода, матерятся турмачи Чара-Гокая, беспокоясь о своих животных. Яркие лучи солнца не проникают под плотные игольчатые кроны, и для лета здесь непривычно холодно. И вода холодна. И привал-то хрен где тут устроишь, лишь в местах специально оборудованных стоянок для караванов. Хочется верить, что плотные леса достаточное препятствие, чтобы ни удуг-улы, ни враг не напал на нас посреди марша. Помощь пернатого Кэнги, полетевшего в Нинкиат первым, тут бесполезна. Морис вошкается за спиной от безделья и, наконец, спрашивает: — О чём задумался, Дей? Я могу отбросить все тревоги, кроме одной. — Да вот… Что, если не получится? Он, конечно, понимает, о чём я. Но переводит это в совсем дурацкое и нежелательное русло. — Это потому, что с нами нет Саа и Уиррен? — он чуть свешивается с седла, чтобы подсунуть морду ближе ко мне. — С Саа ты не… — Не надо о нём спрашивать, — хладнокровно отвечаю я, отпихивая его на место. Тем более, что Яни уже собралась тюкнуть Мориса в лоб. — Я говорю о другом. Я, конечно, уверен в своих силах, но легаты на совете в Мариоке поколебали мою веру в благоприятный исход авантюры. На их фоне я действительно выглядел как самонадеянный идиот, которого жизнь вот-вот проучит. Что, если они правы и мы не сдюжим? — А ты как решил в итоге: поединок или битва? — ничуть не устрашившись и не упав духом, интересуется Морис. — Битва — дело наживное и пространное, силой и синхронностью команд меряются все и сразу, и кто знает, что в итоге получится? А если в личном поединке Носитель продует, то придётся уходить с местности добровольно. Что сейчас более рискованно выбрать? — Если с ними нет Гретсена, не факт, что они будут соблюдать эти глупые соглашения и правила. — И то верно, — тянет он. — И город разграбят, пока никто не смотрит. Скажут, так и было. Признайся, ты уже на сто раз это успел обдумать и просчитать последствия. Всё-таки секрет твоего настроения в Саа. Вы с ним… — Отстань, а то в лодку пересажу, заблюёшься, — сохраняя стратегическое спокойствие, обещаю я. Морис действительно отстаёт, возмущённо запыхтев. Где это видано — аохиджит, которого укачивает на воде? А вот он, прямо здесь. Мы идём вдоль рукава центральной реки округа Анхель, Дисамкиата. Собственно, этот рукав как раз и зовут Нинкиат, что даёт название всей местности. Он разливается в болота близ города и превращается обратно в нормальную речку спустя десятки столбов. Чему немало способствует то, что когда-то давно кахири проторили через болота судоходный канал и регулярно чистят его. На нём, говорят, практически нет течения, но один из берегов у него искусственно сформирован высокой сухой дамбой. Рулевые поворачивают лодки на повороте, тарки налегают на канаты, и звенящие воды лесной реки сменяются практически стоячей водой, покрытой по бокам канала буйной растительностью заливных лугов. Лес отступает — впереди ровное, открытое пространство на много столбов вперёд. И, если ты не аохиджит или миллуит, никогда не поймёшь, что под собой скрывает пёстрый ковёр поверх воды. Это засеянное поле с водными растениями, где воды всего по щиколотку? Это луг для выпаса морских овец и плавучих водных чилук? Это делянка с ягодными кустиками или цветущая топь, которая утянет на дно и задушит? Это ряды скрюченных карликовых плодовых деревьев? А, может, гнездо тенемотов или бабкиных рук? По дамбе могут пройти две тарки бок о бок. Состояние полотна хорошее, шлюзы для пропуска воды под ней работают, как надо. Я обращаюсь к миллуиту из Созерцающих, и он подтверждает наличие новых ритуалов на плоти Вахравы. Прямой стрелой дамба идёт к единственному возвышению на обозримой территории: Нинкиату. Из-за крепостной стены практически не высовываются крыши построек, даже ратуши. А ведь стена-то весьма невысока. Миллуит понимает невысказанный вопрос и спешит объяснить по льену: на таких грунтах невозможно построить что-то более-менее приличное и тяжёлое. Оно просто уйдёт вниз целиком или разрушится от деформаций основания. Даже тот факт, что город всё-таки выбрали построить на естественном возвышении, — там подсыпали, тут подсушили, — уровень грунтовых вод тут запредельный. Мне это нравится. Я могу слышать всю местность практически целиком. А если я сниму ограничения ритуалов аохиджитов… Впрочем, здесь сдерживающие факторы были в основном на доле уссщеитов, регулирующих испарения и конденсат. В местах, где кровь богини не циркулирует так быстро, немалой проблемой являются слёзы Вахравы и различные их проявления. Например, капиллярное увлажнение построек… А вот что мне не нравится — так это неожиданно нараспашку открытые двойные ворота-шлюз, призванные закрывать вплыв в город через канал и въезд по дамбе. Что-то мне подсказывает, «выплыв» тоже открыт — заходи, кто хошь. Первыми ступает авангард, и встречает их лишь пара городских ташей. Я останавливаюсь около них. — Почему ворота открыты? — выясняю у одного из ташей. — Мы вас ждали, — бодро отвечает тот, задрав голову вверх. — Я не слышал, чтобы вы поднимали их, — я сверлю внимательным взглядом таша, но он никак не реагирует, словно его вовсе не волнует замечание. Даже не потрудился оправдаться, а просто пожал плечами. — Наверное, разведчики доложили о нашем прибытии? — предполагает Морис из-за спины. — Нет, — я всё ещё смотрю на местных лентяев. — Они держат ворота открытыми, чтобы сразу пропустить противника и избежать возможных потерь и санкций. — Чего? — крякает тот от удивления. Вот уж с чем не хочется столкнуться в городе, который тебе поручили удержать и защитить. — Ладно, слезай, я в храм. Морис спешивается и первым делом открепляет свою цитру от тарки. Уже отходя от ворот, я слышу бормотание городских ташей: — Знаем мы таких самодовольных да с короной на голове. Думают, что через недельку-другую нас надрессируют, и все вокруг станут на задних лапках прыгать и в рот смотреть. А муржимов им за воротник, как с куста. Канал проходит через Нинкиат насквозь, деля его примерно пополам. Через торговый канал переброшены многочисленные разводные мостки и дуги блочных подъёмных кранов, тут и там ютятся пристани для приёмки различных видов товаров. Основной экспорт Нинкиата — болотные моллюски, ценные целебные травы и не менее целебные ягоды. Ближе к каналу дома и склады стоят на деревянных сваях в воде, и сами сделаны из дерева, а выше по склонам вырастают более дорогие каменные и кирпичные дома с черепичными крышами. Мне нужно обращать внимание даже на это. Пожароопасность будет иметь значение при артобстреле города. Боюсь, городская стена, призванная защищать лишь от нападок удуг-улов, тоже серединка на половинку: камень или обычные заточенные брёвна. Храм находится в центре города, как и гостиницы для размещения войск, и какое-то время я иду рядом с валькириями. Улицы узкие, но жители всё равно умудряются высыпать из соседних переулков и столпиться, обсуждая увиденное. — Мама, кто это? — спрашивает крохотная девочка с уже совершенно не крохотными верхними клыками. — Это ди́карки. Горные ди́карки, — поясняет стоящая рядом адари. — Откуда они здесь взялись, у нас? — Дура ты, я же сказала — с гор спустились! — Но с ними мальчик — вон тот, чёрный. Адари вздыхает с досадой: — И в кого ты у меня такой идиоткой уродилась? Это просто страшенная баба. Не будешь ухаживать за мехом да только по болотам бегать, такой же станешь. — Дура ты сама, сестра, какая это баба? — вдруг возражает стоящий рядом грузный рабочий. — Это определённо некрасивый хэми. И мы что, лайвахири, шерсть начищать? Ей нужно учиться защищать город от удуг-улов, а то все сидят усы полируют! Родит она выводок детей, сожрут твари. А тварей не перерожать, знаете ли. Вспомни весну три года назад, до сих пор дыры в стенах заделываем! — А будет учиться тварей бить, никто не позарится и детей не будет, старый ты дурак! — не менее эмоционально отвечает ему сестра. — И что ей делать тогда? — А как размножаются ди́карки? — вновь подаёт голос ребёнок. — Они воруют молоденьких мальчиков, насилуют их, а затем приносят в жертву своей богине, — сделав постное лицо, честно отвечает адари всё, что знает. — А пусть они Гунлиша своруют? — тут же находится девочка. — Он сволочь и подлец. — Это кто тебя таким словам научил?! Кажется, достаётся брату. Валькирии едут мимо, делая вид, что ничего в свой адрес не слышат. В городе пахнет улитками и жареной с чешуёй рыбой. *** В крохотном храме всего несколько святилищ, а внутри обнаруживается лишь один левлит, проводящий ритуалы у алтаря Вахравы. Я приветствую сперва Святого Уссщеита, которому выделено центральное место, и лишь затем Великого Выдра. Деревянные статуи покрыты толстым слоем цветного воска, чтобы они не растрескались от вездесущей холодной влаги. На выходе из храма меня уже встречают. Следовало ожидать: отряд уже пришёл и взбудоражил местную ратушу, а командир где? Эта группа кахири и есть совет города. И, конечно, не по возрасту и уму они были отобраны. Глядя на одежду, легко понять, что это владельцы каких-нибудь улиточных и ягодных ферм, запрещающие остальным организовывать подобные производства и лишь нанимающие на работу жителей. Хозяева складов, кранов и сушильных производств. А вот этот толстый выглядит самым-самым важным и главным. Очевидно, юридический и фактический глава Нинкиата, адар Мосул с говорящей древней фамилией Киат. Он смело выступает вперёд, задирает подбородок и всё равно удивительным образом оказывается ниже меня. — Пусть это и постановил дуумвир, но вы и ваш отряд здесь не нужны, — непреклонно заявляет он, сверкая мутными глазёнками. — Город всё равно падёт, а если вы приметесь его защищать, то пострадают горожане и постройки. Своим нахождением здесь вы подвергаете всех жителей смертельной опасности! Я смериваю его взглядом с ног до головы. — Как хотите, — отвечаю сухо. — Как только сюда придут войска Гретсена — юдеги и шискены, я не стану защищать ни единое здание в городе, ни единого её жителя. Я просто выполню свою работу, только и всего. — Какую же? Улыбаюсь уголком рта. — Отвечать я не обязан. А вот вы обязаны разместить мой отряд и обеспечить его всем необходимым. Боюсь, в этом вы отказать нам не сможете, даже если очень хочется. Нинкиатские таши ни в какое сравнение не идут с регулярными бойцами новой Наксатры. По-хорошему, нам ничего не стоит заставить город подчиниться нашим требованиям. Нужды в этом я пока не вижу. Шохонг предупреждала меня, чтобы я действовал постепенно и сперва оценил ситуацию. Адар Мосул хмурится: — Если ваши воины будут находиться в городе, то войска противника решат, что город сопротивляется и разрушат его так же, как Гринслею! — Просто не закрывайте ворота, как вы уже наловчились. Это достаточно красноречиво. Полупрезрительной насмешки в моём голосе он умудряется не заметить. И правду говорят, что хочет — то и услышит. Я запрыгиваю в седло и выруливаю с узкой площадки перед храмом на улицу. Талслу в малом энергетическим режиме, невидимые, тянутся кометным хвостом и прекрасно воспринимают информацию. — Он сумасшедший? — негромко спрашивает один из совета. — Нет. Видимо, он тоже понимает, что лучше не сопротивляться юдегам, — довольно отвечает Мосул, сложив руки на пузе. — Но напрямую ослушаться приказа о защите Нинкиата не может… И в плен сдаваться не хочет. Когда юдеги будут замечены, отряд, скорее всего, тут же покинет город. Неспроста и ворота открытыми допускает оставить. — О! Вы поистине умны, адар, — восхищается тот. — Я с его слов не смог сделать таких блестящих выводов. — Опыт, сынок, опыт. Всё будет хорошо. *** Несмотря на узость улиц и небольшие габариты домов, сам город маленьким назвать нельзя. Место нашлось для всех кахири, и спальные места были не на головах друг у друга. Надо надеяться, что запасы провизии тоже рассчитаны на наше пребывание относительно длительное время. По идее, мы можем получать снабжение и из других городов при нехватке. Трудно сказать, сколько у нас в распоряжении времени на подготовку. Ориентировочно — от недели до месяца. Если пройдёт больше времени, например, дотянут до осени, то ном решит начать наступление на округ Чинкаун самим. Очевидно, Грестен не допустит такого развития событий, но при этом постарается выгадать себе как можно больше времени на накопление сил. Может, удасться побыть здесь месяца полтора. Это было бы оптимальным сроком для развёртывания. Нам выделили также место на складе, куда под присмотром Лалуты Ерден выгрузили оборудование, привезённое на лодках. Распаковывать будем завтра. Минует закат, и Нинкиат целиком погружается в густой, влажный, непроглядный туман. На веранде у гостиницы зажигают фонари, но это не помогает. Их свет превращается в огромный размытый ореол, а расстояние до источника распознать практически невозможно. На веранде попивают горячий ягодный отвар многие таши из декурий Горензии. Уверен, он уже выставил патрули на эту ночь, и эти тут расслабляются вполне легально. Вот, Майла точно куда-то смылась. Я выцеливаю среди голов Наалу и Хутарга и скупо пересказываю им произошедшее у храма. — Так и сказали?! — рычит Наала Рифа, ударяя чашкой по половице рядом с циновкой. — Они ж саботажники настоящие! — Они даже не боятся открыто признаваться в том, что собрались присоединиться к Карзо-Тару? — приподнимает одну бровь Хутарг. — Это ведь подсудное дело. — Шохонг говорила, что этого следовало ожидать. Если не массово, то в таких местах, — объясняю я. — А как вообще городские таши? Вы пообщались с ними? — Ага, — кивает Хутарг. — Сорок постоянных, сорок на подсосе… ой, то есть подхвате во время весеннего чёса. — Мягко говоря, маловато для такой территории. Командир? — Так себе командир. Название одно, — выносит неутешительный вердикт Хутарг. — Из-за гона три года назад? — догадываюсь я. — Откуда ты знаешь? — удивляется Наала, сделав круглые глаза. — Прошлого бывалого командира задрал огромный марвасник, — подтверждает Хутарг. — Поставили в командование того, кто был в наличии, это адар Эхоус. Из столицы никакого профессионала не заказывали, либо же никто не согласился плыть. — Бардак, — раздражённо и сумрачно бросаю я, грея руки об глиняную кружку. — И если такое во всех провинциальных городах, то я вовсе не удивлён успеху армии Гретсена. Зеленоватый болотный туман клубится так, что практически не видно стен соседних домов. Звуки затихли. Жизнь в городе затаилась до рассвета, лишь слышен настойчиво капающий водный конденсат, стекающий по водостоку. Всем нам предстоит много работы. *** Каждый день начинается одинаково, со смены ночных патрулей и донесений разведотряда. Келфери, к моему глубокому сожалению, не с нами, и теперь подразделением заведует Майла Моки. Все окрестные леса, тропки, поля, лёжки и другие особенности местности скрупулёзно наносятся на карту. Разведчики протянули длинную сеть обнаружения по всем возможным путям подступа. У меня есть причина полагать, что она сработает даже в случае применения противником некого подобия невидимости. Об этом поговаривали. Но это значит лишь то, что с помощью неизвестных чар юдеги скрыли свои запахи, тепловой след и убрали видимый спектр. Однако невидимую глазом, но вполне существующую в реальности его часть они-то оставили. Да, кахирскому визуальному обнаружению они поддавались через фильтры ноосферных искажений, но обнаружение магического толка теоретически позволяло реагировать и на прочие признаки жизни. К тому же, я почти уверен, что демонические глаза при должной концентрации способны увидеть абсолютно всё, что существует. К тому же, в отличие от прочих периметров, эту сеть будет сложнее обнаружить, а параметры мгновенно корректируются из самого Нинкиата. Одинаково плохое магическое оснащение армий, свойственное всем номам, нивелировалось, когда они воевали друг с другом, но серьёзно выходит боком при сражении с армией Гретсена. Свои легионы он озаботился подготовить как можно основательнее. Пора и нам научиться брать качеством, начинать экономить шайе, вкладываясь в эффективное обучение и плетение. На дуумвирских элитных «ножах» не выехать, когда несколько точек нападения. Они просто не способны быть везде. Горензия вскрикнул однажды, осенившись: «Это же всю систему надо менять!» Как же он был тогда прав. И необходимо, чтобы это в кратчайшие сроки стало понятно всем: в одиночку я мало что смогу сделать, а моя фантазия не безгранична. После медитации с утра (единственное время, когда можно спокойно послушать воду) наступает завтрак. И если к первому Морис и Нельг присоединяются всё реже, ко второму они тут как тут. Не факт, что они захотят продолжать учиться на аохиджитов и получать полноценный сан монаха. Не знаю, огорчает это меня или нет. И до какой степени это может быть «моим делом». — Так себе лето, да? — жалуется Морис, грызя лепёшку из рогозной муки. — Где тепло? Где бабочки? Я спою им о том, каким оно бывает. Что ветер бывает не только сырой, воняющий тиной и тухлыми улитками. Он вечно болтает что-то подобное и скучает по степям и Ар-Асеже. Хотя в больших городах тоже ветер не самый благоухающий, но его это не заботит. На сырой древесине веранды разложены сухие травяные циновки. Утренний туман уползает обратно в болота, разрезаемый солнечными лучами. — Я не могу полностью выкладываться на других заданиях, Дей, — напоминает Нельг и выражение лица у неё при этом становится неожиданно жалобное. — Я понимаю, что важно помогать Икабье, но после никаких сил не остаётся. Я так помру. — Что ж, придётся им справляться самим или серьёзно ограничить свои аппетиты, — отвечаю я. — Апелляция к количеству шайе не считается. Можешь им отказывать, пусть обходятся своими керамическими магами. Если продолжат уговаривать, подключи Мориса. — О да! — оживляется тот. — Я им быстро втолкую. А ты пригрози, что песенку про них напишешь — сразу отстанут! Исполнение песен было прерогативой и основным заданием Мориса и Нельг. И это было самое лучшее поручение. Учитывая уровень грамотности населения, рифмованные баллады — самый надёжный способ переноса и презентации нужной информации. Они пели об прошлогоднем осеннем сражении; о мюнхе, напавшем на полевой госпиталь; о боевых кочевниках, о махуте и тот самый пасквиль о деревушечке и мародёрах. Не забывали древнюю балладу о Нотемсаре на перевале у Костяного замка. Белая цитра всегда звучала по вечерам в сине-зелёных сумерках среди шума текущей воды. Они напишут и про этот город, я уверен. И лишь Нинкиату решать — будет ли это песнь о трусах или о первых победителях. Хуже всего, наверное, приходилось Икабье, главному саю. С такими задачами и глобальными тактическими изменениями мало кому приходилось иметь дело в своей практике. Саи Вахравы в девяносто девяти процентах случаях используют пальцевое истечение магии из атма. Они формируют из неё пластинки-заготовки или могут напитывать шайе узловые лигатуры, предварительно нанесённые на бумагу или камень. Однако Сирены используют горловое истечение шайе и формируют энергию в заклинание звуковыми колебаниями. Что и говорить, их формы и особенности заклинаний сильно отличаются от общепринятых и обладают очень большой мгновенной изменчивостью. У их стратегии есть уязвимости, потому в основном у их магии было бытовое назначение. Но долинные сборники боевых горловых заклинаний довольно толстые и проработанные. В умелых руках даже сковорода — грозное неотразимое оружие. Выступать Сирены должны в сцепке с традиционной сайской ставкой. Из-за высокой изменчивости, экзотичности и отсутствии регулярности плетения, которое можно нарушить, к их магии крайней сложно подобрать ключик. Даже Гретсену. Что уж говорить про его войска. Жители не особо понимали, что этот странный хор, регулярно практикующий немелодичные песнопения — на самом деле квалифицированные маги. Главная Сирена — толстая адари с подпиленными резцами, Дрениатис. Ширине её грудной клетке могут позавидовать многие бойцы типа Наалы. Я думал, что они с главным саем не поладят никогда и ни за что. Однако мне приходится пинать их обоих, когда они принимаются чаёвничать в середине дня. Икабья, разукрашенный с головы до ног племенными тутаировками и краской, только и делает, что вьётся вокруг Дрениатис и бесконечно шутит, а она, довольная, громогласно хохочет. У них небольшая разница в возрасте, так что беспокоится не о чем. Второй проблемой была полная турма, которую мы притащили с собой. Применить кавалерию на открытом пространстве соблазнительно, учитывая, что противник вряд ли потащит своих тарок по такой неудобной местности. И построить их в боевой порядок ему здесь некуда: если не заливное поле, то, по крайней мере, сильно насыщенная водой почва. По такой местности тарка не может нормально бежать, ей нужна твёрдая поверхность. А небегущая кавалерия — не кавалерия вообще, а мишень. Из твёрдой земли на подступах к Нинкиату лишь одна довольно узкая дамба. Я предполагаю, как противник может решить эту проблему. Он заморозит воду и пройдёт по ней, как ему хочется. У него даже получится, так как глубина очень небольшая, а ниже довольно плотные слои слежавшегося ила и песка. Если же мы воспользуемся этой тактикой для нашей турмы, то просто проложим путь врагу. — Адар Чара-Гокан, — окликаю я крепко задумавшегося турмалиона на одном из первых советов. — Выша тарки приучены бегать по льдистым поверхностям? Адар крякает, пытаясь определить, к чему я клоню. — А вам приятно было бы внезапно наступить ногой, предположим, в холодную лужу? — выдаёт он чушь от неожиданности. Его аура явственно отражает растерянность, а вёндхо мгновенно расслаивается на горизонтальные страты. Я беру чайничек и подливаю в его плошку отвар лесоцвета с красным сиропом. — Говорят, местная кухня удивительно полезна для здоровья, — добавляю я. Вряд ли турмалион понимает, что я сказал сейчас. Чара-Гокан берёт пиалу, делает пару глотков, успокаивается и, наконец, его мысленный процесс отвисает. Те, кто его знают, такой реакции уже не удивляются. «Сперва наш старичок пугается, а потом решает проблему». — Я раньше служил в этих южных широтах, но ближе к западному побережью, — степенно произносит турмалион. — Доводилось водить караваны поздней осенью, по сплошному гололёду. И бегать по нему тоже приходилось. У вас у самого есть тарка, Яни. Наверняка используете напальчники, когда впереди оказывается каменистая местность, которая может ранить даже их толстую кожу на ступнях. По льду напальчники из дерева не очень подойдут, разве что гвоздями им сцепление обеспечить. Мы использовали тогда застывший вспененный сок растений, он упругий и хорошо держит тепло. Не застывает на морозе, как смола, и почти не скользит. Добывают его, конечно, в северном номе, для людей в основном… Ну и, отправляясь на юг, я, конечно, обязал всех своих подчинённых взять эти напальчники с собой. Так что даже если тарка знает только городской снег, то не почувствует в них холода или внезапного скольжения. На этом моё терпение кончается, мне хочется его натурально придушить. Почему он никогда не может сказать сразу нормально, а тянет резину? Заметив моё зверское выражение лица, Икабья успокаивающе хлопает меня по плечу. А Горнезия обречённо вздыхает, присоединяясь к моему мнению: — Так бы и ответили, адар, что ко всему готовы. Развели тут интригу, а нервы у всех нас сейчас не очень. Так в чём план, Деймос? Горензия теперь снова центурион, а декурии разрослись с прошлого года. — В лигатурах, — коротко бросаю я, в свою очередь с улыбкой наслаждаясь собственной интригой. — Как зачаровывают керамику на деках, точно так же можно зачаровать твёрдые детали напальчников на тарках. Мы разместим на каждой ступне заклинание замораживания поверхности. Я в курсе, что отводящее, поглощающее энергию заклинание сложнее и имеет свои особенности, например, обратные накопители энергии, которые должны работать вместе с рядовыми аккумуляторами. Прямой и обратный ток непросто уравновесить в малом объёме плетения. Ещё чтоб заодно и лапу тарки к воде не приморозило… Однако я наблюдал удивительно много разновидностей лёдогенерирующих заклинаний этим летом в Ар-Асеже. У бытовых магов мало шайе, и рассчитывать им приходится на потребителей, у которых запас и того меньше. А спрос на лёд был гигантским, и они нашли немало оригинальных решений, которые пригодятся нам сейчас. Таркам нужно научиться опускать ногу вниз в воду и не пугаться, наступив при этом на твёрдую поверхность. Если сделать всё поле льдом — то противник тоже проскочит. А так ему придётся чертыхаться по ледяным столбикам в воде. Икабья вовсе не восхищается этой «гениальной» идее. Лицо у него становится похоже на жареный клубень. — Бирвуджан покусанный знает, как мы будем воплощать эту фантазию! — яростно восклицает главный сай, почти подпрыгнув на месте. — У нас всего один керамичник! Другие не смогут выдать достаточно стойкую магию. Нам ведь нужна полная готовность, и хранящиеся заклинания придётся постоянно подновлять. Они мгновенно распадаться будут на тренировках! И заново плести такую сложность? Проверять? Нам ведь не только их плести надо, сами знаете. «Лассо», «кисель», «шлейф», периметры — мягко говоря, немало их на весь город нужно. Примечательно, что при этом сай не попрекнул Сирен в том, что они не помогают ставке в создании пластинок, хотя вредный характер просто был обязан заставить его сделать это. Брошенный украдкой умильный взгляд на хозяйку Сирен уже тогда должен был объяснить мне всё. Лалута на мягкой подушечке в углу, всё это время не привлекавшая к себе внимание, с оглушающим треском раскалывает скорлупу водяного каштана. На неё оборачиваются. — Вручную, всё вручную. Прошлый век, — нелестно провозглашает она. — Надо пользовать достижениями науки. У нас есть гравированные медные таблички и реактивные столбы для проверки определённых заклинания без их активации. Изготовим и для «холодной ноги». Вам не нужно его придумывать — форма явно уже в голове у Дея, иначе он бы даже не заикнулся. Лалута заведует не только миниатюрным, модифицированным образцом дочери Эггерта, который мы сюда довезли в разобранном виде. Она следит и за прочим оборудованием для исследований и измерений, а также за лаборантами и саями-помощниками. Образцовых табличек и проверяющих столбиков потребовалось немало, и без дела это подразделение никогда не сидит. Его наличие немало изумляет бывалых воинов. Они не знали слова «военные инженеры». Впрочем, из-за дочери Эггера их считали скорее хирургическим госпиталем, что было тоже недалеко от истины. Впрочем, это не мешало считать их «избыточными». Впрочем, их работа ещё даже не началась. Хотя среди них есть и хорошие лекари, они здесь в первую очередь несколько для других вещей. — Так, так… отлично! — нервно вспотев под заинтересованным взглядом Дрениатис, Икабья берёт себя в руки. — Но я должен проверить за вами, хэми Налла-пама, обязательно проверить! — Разумеется. Валькирий, вышедших из долин, было чуть меньше, чем воинов в центурии у Горензии, но главная валькирия тоже имела звание центуриона. Она, высоченная и узкая кайлихири с мёртвым суровым взглядом, в отличие от всех, встаёт, чтобы высказаться. Её зовут Ниркимур Золотая Голова. А взгляд такой лишь потому, что она из племени крайне-западных ящеров, у которых глаза закрыты внутренней прозрачной плёнкой от высыхания. Ей не нужно часто моргать. — Мы свои заклинания на стрелы нанесём сами, без помощи сайской ставки, — официальным тоном произносит она. — И берём на себя минирование местности. Стратегические заклятия будут сделаны по вашим антиюдежьим лекалам, Налла-пама, с тройными конечными переключателями-корректировками. Молитесь, чтобы мы в итоге угадали нужную конфигурацию и врага это проняло. — В молитвах нет нужды: мы не будем ничего угадывать, — пресекаю я эти инсинуации. — Когда настанет время, мы узнаем цифры довольно точно. Лалута активно кивает в знак глубокого подтверждения сказанного. В выучке и скорости своего персонала она уверена. Осталось ещё одно подразделение. — А что скажут Созерцающие, брат Юмий? — обращаюсь я к полосатому левлиту в традиционной ярко-красной робе. Похоже, его совсем не пугает Нинкиат и факт того, что нам придётся защищать столь негостеприимные края. Вертя в пальцах истёртый схаргл на цепочке, Юмий ровно отвечает: — Мы обходим местность, проверяем её состояние и стабильность. Замеряем предельное время ритуальной изменчивости среды. Тестируем дальность созерцания, будем помогать разведотряду хади Моки создавать безопасные маршруты. Особенно на болотной местности… Здесь много топей и иловых ям, а также ядовитых газовых залежей под водой — они обязательно всплывут от массированного удара или обстрела. Это можно использовать в наших интересах. Завтра планируем разравнять площадку для тренировок «роз» у западных ворот, в городе совершенно не хватает места. Может, ещё под тарок придётся делать. И да, мы слушаем периметр. Обычно монахи следуют за отрядом в качестве поддержки и охраны от проявлений Вахравы, и часто при этом являются боевыми монахами. Но никогда их не выделяют в отдельную декурию специального назначения. Нет, я вовсе не собираюсь заставлять их снимать благословления или как-то иначе использовать силы Вахравы для того, чтобы навредить живым. Так делать нельзя, и нельзя подбирать для этого молитв. Это табу не нарушает даже Гретсен, активно принуждающий монахов выполнять различные приказы. Технически он мог бы. Однако если он нарушит, его не поймут даже собственные юдеги. *** В прямой видимости со стен Нинкиата находится одно любопытное место. Если сойти с дамбы на сырую тропку через трясину и пройти через рощу чахлых загнутых деревьев, то окажешься в окружении чёрных окуренных столбов, во множестве торчащих из воды. На каждом столбе покоится домовина — глухой деревянный гроб. Это местное кладбище. Племена, чья жизнь всю жизнь течёт среди болот и озёр, не имеют возможности закапывать покойника в землю, а сжигать тело кажется им неправильным. Поэтому остаётся лишь такой способ. Сегодня солнце не прячется за тучами или пеленой тумана. В его лучах трепещут насекомые, касаясь цветущих метёлочек злаков или чистых бутонов цветов, плавающих прямо на поверхности воды. Яростные летние лучи испаряют всё, до чего дотягиваются, жара и духота стоит невозможная. Хорошо, наверное, Яни: на неё установлены тестовые варианты «ледоходов». Лигатурами расписаны браслеты на щиколотках и резиновые напальчники. Конечно, она не беспокоится, куда вообще ступает, ведь она лишена зрения и ощущает лишь твёрдую опору под лапой. Я миную рощу, отбиваясь от вездесущей паутины. Прима Проксима обнаруживается там, где и предполагалось. Стоит по колено в зелёной воде и ощупывает руками погребальное бревно, вполне дотягиваясь до днища домовины. С гроба свисают гирлянды увядших цветов и веточки ягод. Ей трудно ходить по воде, по скользкому илу. Точнее, опасно. Она может попасть в трясину. Впрочем, я уверен, что она сейчас босая… — Что это? — подаёт голос Тонгранамур, когда я останавливаю тарку на устойчивой тропе рядом. — Так местные племена хоронят своих мёртвых. Ты на кладбище, — отвечаю я через льену. А вот Прима тренирует своё произношение вслух. — Я так и подумала, — она прекращает ощупывать дерево, опускает руки и поворачивается в мою сторону. Я не знаю, чувствует ли она моё присутствие именно в этой точке или просто развернулась к тропе. — Я обследую местность. Нужно понять, что где расположено. Запахи, температуры, ветра и ощущения. А ты? Снова пришёл опекать меня? — Ага, — мне остаётся только вздохнуть. Тонгранамур чапает по воде чётко ко мне, по прямой линии, высоко поднимая ноги. Воды она не боится: подобным образом устроены террасные грядки в долинах. Юба у неё короткая и она умудрилась её вовсе не запачкать ничем. Я спешиваюсь и протягиваю ладонь навстречу её выставленным вперёд рукам. Она их ловит и залезает на тропу. — Ты останешься тут или вернёшься в город? — уточняю я. — Я посмотрю на вашу тренировку. Прима вдруг приседает и проводит рукой по воздуху: — Работает «ледяное копыто»? Чувствую холод и магию. — Реально? «Ледяное копыто»? — кривлюсь я. Каждый называет, во что горазд! Пару раз предупреждающе прикасаюсь к её локтю, подхватываю за талию и усаживаю боком в седло. Не без помощи талслу. Сую ей в руки поводья: — На, правь. — Разве Яни сможет отвести меня к городу самостоятельно? — в растерянности моргает Тонгранамур. — Она же не видит. — Управляй ей. Ты ведь знаешь, где город, и помнишь, где насыпь дороги. Прима молчит несколько мгновений. Надеюсь, она начинает понимать, почему мне трудно доверять ей в подобных обстоятельствах. — Она на «ледоходах», так что даже если вступишь в топь, спокойно пройдёшь. К тому же, сама говорила, вблизи Нинкиата все топи окружены колышками и верёвками. Прима подтягивает поводья, сосредоточенно сведя брови к переносице. Яни медленно разворачивается, переваливаясь с ноги на ногу. — А, понимаю. Ты хочешь меня научить, — почему-то решает она. — Я попробую доехать до площадки. Я в некотором недоумении прядаю ушами, и хорошо, что она этого не замечает. Вовсе не таким был мой мотив. Прима задирает ладонь вверх, чтобы по тени от пальца определить наклон лучей и, соответственно, нахождение солнца. Она ориентируется по теплу. Я уверен, что никогда так не умел, да и сейчас не смогу. Яни ступает вперёд по тропинке, а я следом. Жаль, тропка не геометрически прямая. Рано или поздно Прима пойдёт по обводнённым местам. — А когда придут чужие войска, отметки с топей уберёте? — спрашивает она. — Да. А также пригасим или перенесём благословения миллуитов. Нога Яни соскальзывает с сухой тропы, ледоход срабатывает, и ледяной столбик возникает под лапой до того, как та касается воды. Тонгра вздрагивает, явно почувствовав сильнее сработавшую магию или же изменившееся напряжение в мышцах птицы под ней. Она корректирует путь тарки и снова успешно находит сухой участок. — Дей, послушай… ты не глупее его, — внезапно негромко произносит она. — Может, тебе это и кажется сейчас, но Гресен не всесилен. Он не способен знать всё, учесть всё. С ним можно справиться. Что, даже так? Она полагает, что я его боюсь? Это из-за убеждений нинкиатских аборигенов? — Меня не это волнует, — признаюсь я, пнув ни в чём не повинный комок мха. — А то, что, кажется, новая система бодро приходит на смену нашей, устаревшей. Возможно, именно сейчас мы — империя, что падёт. Так вот, до какой степени его система представляет угрозу? Может, это не то, с чем нужно бороться? А наша борьба может быть хоть и эффективной, но всего лишь агонией отмирающего общественного уклада. Правила, которые он вводит, в общем плане пока не так уж плохи и приносят результаты. В отличие от наших. Помнишь восстание рабочих в Дитхизине? Конечно, помнишь. Но мне нужно бороться с Гретсеном в первую очередь как с чужеродным субъектом. Как с патогеном. Таков инстинкт лейкоцитов. — Пока ты не знаешь мотивов его поступков, благоприятные последствия их могут быть лишь побочным продуктом на пути к ужасающей цели. — То есть ты чувствуешь, что в итоге всё обернётся чем-то плохим? — удивляюсь я. — Все плюсы приведут в тупик, которого сейчас мы не осознаём? — Это чувствуешь ты, — с очевидным нажимом произносит она, хотя звучит это совсем не традиционно, но я привык к её интонациям. — Почему? — А может, всё наоборот, Прима? — хмыкаю я. — Я беспокоюсь от ощущения: вдруг то, что нужно устранить из вахравского мира — это я. И мой нос чудовища лишь чувствует приближение героя, который способен меня устранить и развеять по ветру? — Тогда считай чудовищами всех кахири, — почти сердито бросает она. — Думаешь, всех нас нужно устранить? Только потому, что мы такими уродились, странными? Ты ведь кахири, Дей. Ты часть всех нас. Ты спрашиваешь, нужно ли Грестена вообще побеждать. Вне зависимости от того, что он нам приносит, со своими проблемами кахири должны разобраться сами, без заносчивой и покровительственной помощи извне. — А что, если нам действительно нужна эта помощь? Почти четыре тысячи лет на Вахраве не меняется практически ничего. А вот обстоятельства вокруг нас меняются и слишком быстро. Мы не успеваем за ними, Прима. Мы не успеем ни исправлять их, ни адаптироваться к ним, ни эволюционировать. — Но ты точно можешь сказать одно: Гретсен не спаситель. — Нет. Не спаситель. Определённо. Относительно этого факта я действительно могу смело выдохнуть. — Договориться с ним мы всегда успеем, — Тонганамур явно пытается успокоить меня. — Но сперва неплохо бы получить рычаги давления для переговоров и встать с ним на одну позицию. Иначе это будут уже совсем не переговоры равного с равным, а торги победителя и проигравшего. Поэтому нам нельзя склонять головы сейчас, что бы там ни говорил совет Нинкиата. — Да я и не собирался… склоняться, — последнее слово я произношу, будто это ругательство. Сколько из наших окажется в таких же высоких гробах после битвы? Кто-то умрёт, обязательно умрёт, и не один. А врагов хоронить нам придётся так же? Или левлит Юмий соорудит огромный торфяной костёр? А если Грестен поменяет тактику? Что, если он атакует не так, как мы предполагаем, исходя из прошлых столкновений? И хватит ли нас? Численное преимущество не менее важно, чем качественное, а с качеством у войск Гретсена всё в порядке. Я сомневаюсь на счёт вновь обученных войск, но к нему сливались многие опытные и жестокие наёмники, которым не нашлось места в приличных обществах или которые были осуждены за какое-либо преступление. Их вербовкой занимался некий Уль Шискен, прекрасно известный сёстрам Гисэки. Надо быть кем-то другим, чтобы эти вопросы не беспокоили душу. Чтобы убитые просто были немыми цифрами статистики. Кем-то совершенно иным по природе, кого волнуют не мёртвые, а лишь чтобы их не было слишком много. Мне тяжело будет терять тех, кого я обучал лично. Неужели к этому можно привыкнуть? А кто не привыкает к смертям, в военное дело просто не суётся? И правда. Что со мной будет, если тронут хоть кого-то из них? Мне кажется, я сойду с ума. С горем пополам Тонгранамур доводит Яни до тренировочной площадки у западных ворот, возведённой миллуитами. Какой бы площадь ни была, в пылу тренировки, — особенно совместной, а не двух «роз» между собой, — обязательно вывалишься за пределы и покувыркаешься по воде. Потом весь вечер отмываешься от тины и мелких водных растений… Горензия приветствует меня, сверкая нашивками центуриона, прикреплёнными на одежду для тренировок. Улыбается, радуясь долгожданному солнцу и хорошей тёплой погоде. Видимо, духота ему тоже по нраву… — Мы уж думали, тебя там топляки сожрали, — щурясь, объявляет он. Часть декурий и часть валькирий здесь, а также Элла и безразличная Йоффа. Все выходцы долин, конечно, тут же кланяются Приме Проксиме, а декурионы-валькирии касаются её рук, чтобы что-то сказать. Горензий указывает пальцем в сторону городских ворот и на дамбу. Так же, как и в предыдущие разы, там сидят городские таши. Сегодня немного побольше. — Они стали часто наблюдать, — констатирует центурион. — Что сегодня попробуем? — «Розу» из троих Носителей против твоей смешанной центурии, пусть поглядят. И спроси городских ташей завтра, не хотят ли они присоединиться. — А один уже спросил. И второй. Правда, то был обычный подросток. — Бери всех. Поставь кого-нибудь с ними возиться. Это важная часть нашей работы здесь. Я жестом подзываю Эллу и Йоффу, чтобы мы совместно обсудили правила на сегодня. *** К Элле Задире у меня нет никаких замечаний. Она наслаждается боем, и её дух парит вместе с духами предков, будто птица. Ифриты научились использовать её тело в достаточной степени безопасно, но эффективно. Хотя бы потому, что носитель их поддерживает, и даже бессознательно не сопротивляется, не отвергает. Из-за предсказуемости и активности нервных импульсов мне относительно просто к ней подстроится через мост и даже не контролировать соединение. Построение «Роза» предполагает синхронизацию нервных систем троих кахири. Я даже не объясняю, какими рисками и напряжением это грозит — это очевидно. Но в разрезе Наксатры «Роза» чрезвычайно эффективна, пусть и её действие непродолжительно по времени. «Роза» способна справится с юдегом в определённой среде. Особенно, если она состоит из трёх Носителей Великих духов… Если хочешь, чтобы твоё тело захватывали ифриты и использовали его на полную катушку без повреждений — изволь тренироваться изо всех сил. Потому что они всё выжмут, будь уверен, как только начнётся сессия вхождения. И мои переломы с этим, увы, делу не помогают. И пусть у ифритов есть эффект залечивания, но… кажется, износ моих систем от прикладываемой каждый раз нагрузки оказался в итоге сильнее. Или это виновата вечерняя и ночная сырость? После тренировки заныла челюсть и даже рёбра немного. Что уж говорить о сломанной и зажившей ноге… Из-за ротозейства Йоффы мне по ней угодили, и голень наполнена пульсирующей болью где-то в глубине, под кожей и слоями мышц. Кость не может болеть, как же. Проклятый туман. Каждый вечер одно и то же, а ночи тут тёмные и зябкие. Любую используй для первого нападения юдежьими отрядами. Фонари на перилах веранды горят, как призрачные огоньки сквозь слой воды. Кахири из Наксатры проводят время здесь после смен и дел, ужинают перед тем, как зайти в гостиницу и отправиться спать. Тут всё в столиках, подушках, циновках и светильниках. Я сижу один, и это к лучшему. Многие ещё не успели вернуться, а я уже сегодня отбегался. Обезболивающее снадобье на мне почти не работает после людской синтетики, и медики сготовили мне лишь охлаждающий компресс, чтобы снять отёк. — Адар Икабья сказал, что я могу подойти к вам… Я поднимаю взгляд. Думал, он пройдёт мимо. У ступеней, ведущей на веранду, стоит бедно одетый подросток и смущённо смотрит на меня. Точно не на кого-то другого. — И с чем же он тебя послал? — спрашиваю я. Нейтральный тон подросток почему-то с облегчением интерпретирует как разрешение подняться на веранду и подойти ближе. Как будто раньше кто-то запрещал! Или он думал, его прогонят? Запугали «страшными чужеземцами»? — Я хотел помочь, — внезапно выдаёт он, отчаянно волнуясь. Биотоки похожи на шторм. — Но я слишком слаб, чтобы быть ташем, вот и подумал, вдруг я пригожусь как сай? Вот оно как. Интересно. И волнуется он вовсе не потому, что я могу отказать. И боится вовсе не меня. — Только ты не умеешь колдовать, да? — догадываюсь я. — Я могу заполнять заготовки! — смело и немного отчаянно вызывается он. — Ну, это неплохо, — не собираюсь я его огорчать. — Значит, знаешь, где у заклинания начало, а где кончало. Это заставляет его против воли улыбнуться. — Мне нужно, чтобы ты плёл заклинания, — сообщаю ему. — Завтра я проверю твой уровень и покажу, как плести, как пользоваться медной лигатурой и проверяющим столбом. Вид у подростка становится такой, будто он марвасника увидел и тот уже собрался его сожрать. — Не корчи такую ошалевшую рожу, — морщусь я. — Тебе не нужно будет заучивать много — я покажу только одно заклинание, будто на фабрике. Как тебя зовут? — Я Хесик, — он опускает взгляд, словно собирается с силами сказать что-то ещё. — А… могут прийти ещё некоторые? Они мои друзья. — Я от добровольной помощи не отказываюсь. Всё равно несколько дней не смогу тренироваться, так хоть вас помуштрую. Подросток откланивается и сбегает. Ему в голову пришла эта смелая идея только из-за нехватки опыта и надежд на будущее. Действующие части никогда не обучают ничему местных жителей. Даже за деньги. Но он об этом не осведомлён. Шохонг предупреждала о подобном развитии событий, но я ей сперва не поверил. Значит, сбудется и следующее. Морис, вынырнувший из тумана, оборачивается на того, кто только что в тумане растворился. Снимает с плеча чехол с цитрой, и тяжко вздохнув, как глубоко уработавшийся крестьянин, плюхается рядом. — Кто это был? — проницательно спрашивает он, скосив на меня глаза. — Возможно, твой будущий ученик. Возмутится у Мориса не получается, потому что у него тут же страшно урчит в животе. Он подрывается к хозяйке. — Нельг сегодня не с тобой? — спрашиваю, когда он возвращается с тарелками. — Учит Приму Проксиму петь, уж не знаю, как. А та её, я так понимаю, тому языку, где всё нужно вычерчивать на коже. — Ах вы, дети цветов, — вздыхаю я. Им не место на войне. Но бывают же военные корреспонденты? Были, по крайней мере, у людей. Наворачивая улиточный суп, Морис подмечает кувшин около меня: — Хм, вижу алкоголь. Соврать о том, что это компот, не поможет. — Обезбол не работает, компресс холодный, согреваюсь, — закатываю я глаза. — Такая отмазка пойдёт? — Аргументировано. — Это хозяйка дала. Уверяет, перебродивший мёд при травмах помогает. — А мне даст? — В лоб тебе даст. Морис хохочет. Пожалуй, мало кто способен оценить с такой точки зрения мою мрачность, довольно эгоистичную, между прочим. — Тебе трудно меня обмануть, Дей, — грозит он пальцем, усмехаясь. На пальце невооружённым взглядом видны вдавленные бороздки от струн. — Я хорошо знаю все твои настроения, а причины к ним всегда прозрачны, как ключевая вода. Нас расформировали. Мы уходили из Ар-Асеже в разные стороны. Вы с ним поцеловались? Или произошло нечто большее? Ему не понравилось? На самых интимных вопросах голос он понижает так, чтобы его слов не услышали остальные на террасе. Он переходит ту черту, когда беспардонные вопросы становятся заботой, вынужденной быть прямолинейной, будто врач. Но вряд ли я смогу ответить честно. Пододвигаю к Морису ближе тарелку с жареными кузнечиками: — Я же не спрашиваю тебя, нравится ли тебе кто-то и как долго ты намерен искать свою принцессу. — Будут новости, сам сообщу, не волнуйся, — он пялится на кузнечиков и дистанционно находит их невкусными. — Но я поражён, что у тебя есть время переживать о том, что произошло. — Это плохо? — Для тебя — хорошо. Разве это не признаки настоящей жизни? А вот для врагов не очень. Ты сдерживаешь свой дурной нрав только потому, что на этом настаивала Шохонг. А в бою сдерживаться не нужно. Медленно вдыхаю и выдыхаю. О, насчёт гнева он прав. — Я скоро сверну этому грёбаному бургомистру шею. Одной рукой, давадья печень. *** Правда, я думал, адар Мосул Киат появится раньше, а не тогда, когда желающие уже заканчивают краткое обучение и принимаются клепать необходимые для обороны города заклинания. С десяток подростков старательно корпит над заготовками. Я не просто показал, что нужно делать, но объяснил, как и почему. Зная основы, даже начинающий маг путём проб и ошибок способен создавать свои собственные рецепты заклинаний. Буду надеяться, хоть кому-то из них хватит на это ума, старательности и свободного времени. В хамру попасть у них возможности нет. Хорошо хоть местный левлит учит читать и писать, правда, не бесплатно… И день-то бургомистр выбрал не самый удачный: на площадке, выделенной под сайскую мастерскую, как раз нахожусь я. Или именно этого он дожидался? Мосул Киат забегает за контур площадки, замечает местных подростков за столиками и делает квадратные глаза. С чувством оскорблённой морали он громко вопит на них: — Что вы делаете? Плетёте им заклинания? Ах вы, негодяи! Ваши родители знают, чем вы тут занимаетесь? Я запрещаю помогать пришлым в какой бы то ни было форме! Слышите? Быстро встали и ушли отсюда! Конечно, подростки сидят, как приклеенные, и лишь косятся на меня и главного сая. Икабья встаёт, отдёргивает тунику. На вопли сразу возникают несколько сирен и рядовых саев. За спиной Мосул Киата маячит его личная охрана, очень не желающая вступать в конфликт с вооружённым подразделением, но и не желающая лишиться работы. Мне не очень понятен прилив его храбрости. От того, что мы с самого начала вели себя слишком мягко? Судя по настроению населения Нинкиата, мягкое скоро закончится. Так как я здесь, то с конфликтом разбираться мне, а не Икабье. В свою очередь поднимаюсь и становлюсь напротив разгневанного Мосула. — А я, предположим, запрещаю вам дышать, — заявляю ему самым мерзким тоном из всех возможных. — И что, сработает запрет? А может, вы госпожа богиня? Покиньте пределы площадки, а то шальной шайе по носу прилетит. — Вы не имеете права их эксплуатировать, — задрав подбородок, он указывает на молодых учеников. — А, так оно только ваше для использования? — притворно изумляюсь я. — Понятно. Однако я лишь обучаю бедняжек магии. — Ну вы доиграетесь, — обещает Мосул, сузив глаза. Он прекрасно понимает намёки. — Посмотрим, как запоёте, когда я поговорю с их родителями, и ни одного сосунка завтра не будет здесь! — Вы собрались шантажировать их рабочим местом и оплатой труда? — риторически осведомляюсь я, а тот одаряет меня злым взглядом. — Адар Мосул, а вы точно уверены, что переживёте атаку юдегов и выполните своё обещание? Мне, знаете ли, очень жалко их семьи. Не потерплю, чтобы кто-нибудь им угрожал. Будь то удуг-ул, юдег, кахири или сам чёрт. Если, оказывается, мне нужно защищать город от вас, я это сделаю. На этот раз моя фраза пронимает его хотя бы частично. Аура у него притухает и бледнеет хотя бы потому, что находится во внешнем поле моих щупов, а от них всё-таки идёт излучение. Однако он быстро справляется с испугом и тут же заносчиво угрожает, потрясая пальцем: — Я сегодня же отправлю письмо, куда надо, и вас разжалуют за такое обращение с представителем закона! — А может это мне стоит написать письмо, что вы собрались сдать город? — рассуждаю я с усмешкой, но тут же её гашу, чтобы злобно гаркнуть во всю мощь лёгких: — Во время военного времени, адар Мосул, я — закон! Ясно вам? — Это мы ещё посмотрим, — ехидно обещает он, тоже ухмыльнувшись, причём весьма пренебрежительно. — И не таких борзых видали. За решёткой. Или мёртвыми! Пишите, пишите, как будто кому-то до этого будет дело! У меня много влиятельных друзей и родичей на самом верху. Солдафонам этого никогда не понять. Мосул, сделав победное выражение лица, разворачивается и покидает поле брани. Икабья и любопытствующая адари Дрениатис показывают мне знаками «так ему». Да, только их одобрения мне не хватало, но всё равно приятно. Потом этот старый интриган Мосул отправился на площадку для тренировок у западных ворот и попытался запретить тренироваться городским ташам под угрозой того, что выгонит их с должности. Необходимость обучения ему попытался объяснить начальник гарнизона. Попробует запретить — останется на болотах с голой жопой перед улуг-улами. Уволенный и обиженный таш уйдёт в другой город, а за забором толпы желающих заменить их не наблюдается. Вероятно, это не подействовало, так как Мосул наверняка точно знал забор, за которым желающих быть ташами много. Потом, по рассказам Нельг и Мориса, глава совета попытался поднять панику среди родителей подростков. Угрожать экономически не рискнул, по крайней мере, открыто. — Ваших детей прибьют, и дело с концом, — объяснял он. — Они же бросятся сражаться с этими чудовищами, они ж молодые, глупые, им головы заморочили. Вы им смерти желаете? Нельзя сопротивляться орде юдегов. Вы хотите, как в Гринслее? Потом отвоюют обратно или передадут по договору без шума и пыли. Мы город маленький. Такие предсказания не сильно напугали жителей — они действительно мало соответствовали действительности. — Да не пойдут они воевать. Подумаешь, пару заклинаний освоили. Кто их ещё научит в этой дыре? Здесь хамру-то даже нет! А командир добрый, с ними возится. Или боишься, поумнеют? И это ваше «нельзя сопротивляться»… Знаете, что с подобными вам делал командир Нотемсар? Это из-за таких, как вы, столько кахири погибло тогда и стало рабами под пятою лайвахири. Или вы пытаетесь нас убедить, что юдеги лучше нам хозяева будут, чем существующий совет, пара семей, владеющие здесь всем? Впрочем, если Мосул и правда начнёт воплощать свои угрозы, ничем хорошим это не закончится. Он и правда может. Но наслушавшиеся чужеземных вдохновляющих песен жители могут и на вилы его поднять, позабыв о возможном наказании. *** — Дей! Этот урод что-то затевает! — кричит Майла от западных ворот. Все на площадке слышат её. Наверное, поэтому она не позвала по льену. Замирает Горензия, давая отмашку декуриям остановиться, а я немедленно отключаю синхронизацию. Сегодня они практиковали построение «роз» против менее организованных, но мночисленных подразделений и магических атак. Поэтому маги ставки и Икабья находятся здесь же. У Сирен и Валькирий — отдых. К этому моменту с нашими центуриями и прочими подразделениями уже очень активно взаимодействовал весь гарнизон Нинкиата под началом городничего Эхоуса. На окрик Майлы они тоже активно приподнимают уши. Судя по всему, ни у кого нет сомнений, кого имеет в виду декурион разведчиков. — Что ж, пойдём посмотрим, — заключаю я, вставая и растирая затёкшие ноги. На площади перед покосившейся ратушей, с поросшей мхом крышей, столпилось уже порядочно народу. На широком помосте-крыльце обретается совет города в полном шестиголовом составе, а адар Мосул стоит впереди и что-то активно вещает. В руках у него болтается нечто, смахивающее на официальное письмо. Он обещал отправить донесение во все столицы округа Анахеля Хвойного и сделал это. Видимо, успел получить несколько запоздавший ответ. За моей спиной маячат Наала и Хутарг, сложившие ладони на навершия своих мечей. К моему удивлению, к ним тенью присоединяется Ниркимур Золотая Голова и оттесняет Хутарга, вставая в первый ряд. Я просачиваюсь через толпу жителей и поднимаюсь на помост. Там стоит пара личных охранников уважаемых адаров, но они не решаются возразить и безмолвно отходят в стороны. Адар Мосул бросает на меня взгляд и осекается. Впрочем, он этого ожидал, и его губы тут же расплываются в подлой многозначительной улыбке. Вот же болван блаженный. Теперь, видимо, он начнёт представление для меня одного. Я усмехаюсь ему в ответ и складываю руки на груди. Дескать, выступай. Он недобро прищуривается и обрушивает на меня свою речь: — В других городах Анахеля, что на реке Дисамкиат, правят мои родичи Киаты, и мы все будем сдаваться. Если не сдашься — то Гретсен и его армия порвут всех, как давада визгина. Он отберёт абсолютно всё, что мы имеем, и низведёт до рабов. А если отдать города без боя, то получится откупиться, отделаться небольшой стартовой репарацией и видимостью подчинения. Очевидный выбор, разве нет? Лучше отдать малую часть или всё целиком? А если подчиняться административно — Межмир не тронет структуру и никого не сместит, не поставит своих. Всё останется более-менее, как было. Это гораздо предпочтительнее того самоубийства, к которому вы нас подводите! Что вы своими жизнями собрались тут защищать? Гретсен что, как-то уклад поменяет? Хуже становится только монахам, насколько мне известно, да и то, немного уменьшить аппетиты им не помешает. А вы что собрались защищать? Он что, из домов всех выгонит? Просто один далёкий хозяин сменится на другого, какая разница? — Ах, так Гретсен — это смена одного дуумвира на другого? — со враждебной язвительностью уточняю я, распушая талслу. Бешенство больше нет нужды сдерживать. Но объяснять я собираюсь вовсе не тупому адару Мосулу. Я обращаю голову в сторону жителей на площади и громко объявляю: — Гретсен — это новое чудовище, с которым необходимо научится бороться! Юдеги — народ-то, в принципе, безобидный, но в его руках они стали оружием, обманутые лживыми речами! Он превратил их в монстров и заставил завоёвывать для себя новые территории. В его руках и кахири становятся чудовищами! А что делают с новыми удуг-улами кахири? Я делаю паузу и, что удивительно, кто-то действительно выкрикивает нечто невнятное, но похожее на ответ. И этот кахири не из моих воинов. — Правильно! Их изучают всеми доступными способами, чтобы найти слабое место, изыскать метод наиболее эффективной борьбы. Изучить их можно, только изловив! А изловить можно, лишь победив. Вам нужен всемогущий непостижимый сосед, на которого нет внятной управы? Мне не нужен! Я раскрою их секрет и найду то, чего они бояться. Не бой сам по себе, а лишь управу на врага я ищу и уполномочен искать. Тем более, знайте: его армия ограбит город и будет насиловать, несмотря на уверения. Они соблюдают правила своего хозяина, только когда тот смотрит. А тут его не будет. Наверное, адар Мосул прямо сейчас порывается что-то сказать, но начала его очередного монолога я перекрикиваю, и он вынужден заткнуться до поры до времени. То ли лицо у Хутарга слишком уж убедительно зубастое, то ли у Ниркимур — смертоносное. — Я обещал, что никто из мирных жителей Нинкиата не пострадает. Когда враг будет замечен, всем нужно будет покинуть город и отправиться во временное убежище в местных лесах. Если убежища нет, его нужно обустроить и перенести запасы. Старое — подновить. Задача ясна? Демонические глаза интерпретируют цвета и светимости аур и вёндхо достаточно точно. Ни песни Мориса и Нельг, ни обучения, ни демонстрации навыков «роз» и ифритов на многочисленных и необходимых тренировках, ни моё терпение по отношению к совету — не прошли даром. Может быть, кто-то смелый ответил бы и на этот раз, но адар Мосул соображает, что теперь есть, чему возразить. — А не собираешься ли ты сам ограбить город, когда мы покинем дома? — ехидно осведомляется он. — Да хоть всё с собой заберите, мне всё равно, — фыркаю в ответ. — А вернёмся на пепелище! — подмечает он, по своему обыкновению воздевая палец. — Мы против. — Мы? — мне становится смешно, и я с трудом удерживась от хохота, обхватив себя за рёбра. — Кто эти «мы»? Из толпы раздаётся крик: — Я останусь в городе, чтобы защищать его от пожаров! Воздетая в воздух рука где-то в задних рядах. К ней тут же присоединяется ещё как минимум десяток. С той стороны помоста поднимается Эхоус, начальник гарнизона. Со всем почтением он обращается к главе совета, приложив руку к груди: — Уважаемый адар Киат, лоа-шем-таш Налла-пама уже дрался с Гретсеном Межмиром. В личном бою. Вы это знаете? Все городские таши останутся в городе и будут участвовать в обороне Нинкиата. Мы выделим жителям в сопровождение достаточно бойцов на случай встречи с удуг-улами в лесу. У Мосула шерсть на загривке поднимается дыбом от возмущения. Он поворачивается в его сторону и вызверяется на подчинённого: — Если ослушаетесь мое приказа, будете иметь дело со мной! Этот гад уйдёт вместе со своими центуриями, а я останусь. Кто вас тогда защитит? И в соседние города вы не уйдёте, никому там нужны не будете! Потому что все Киаты реки солидарны со мной и знают, что тут творится, я отправил им письма. Вы нищими останетесь, я уж об этом позабочусь! Даже я не сомневаюсь, что озвученной властью он обладает. И с этим необходимо разобраться раз и навсегда. Цапаю адара за плечо и резко разворачиваю к себе. Он едва не падает, но пальцы я не разжимаю, а лишь стискиваю сильнее. Охранники напрягаются, но Наала и Хутарг мгновенно обнажают мечи, Золотая Голова берёт посох и заклинания наизготовку. С совершенно убийственным выражением смотрю в глаза Мосула. Говорю проникновенно, но так, чтобы слышали все вокруг: — А я ведь тоже отправил письмецо, да не одно, как обещал. Своим командирам, легатам в других областях Анхеля и Тагу-Энела и, конечно, дуумвирам нома. О том, что вы, Киаты, дружно задумали настоящую измену. О том, что ваш клан собирается гостеприимно открыть ворота врагу. И знаешь что? Мне пришёл ответ. А в нём приказ о твоей казни! В других городах, мне кажется, уже привели приговоры в исполнение относительно твоих могущественных родственников. — Да, привели! — радостно и звонко подтверждает Майла откуда-то из толпы, потрясая пачкой писем, доставленных Кэнги накануне. — И приказ о казни Мосула Киата у меня с собой! — На что ты надеялся?! — с презрением рычу я ему в морду. — Если бы ты не закусился со мной, легаты из других столиц даже не узнали бы о тайном намерении твоего клана! А теперь! Все! Они! Мертвы! Побледнев сначала от неожиданности, а затем от ярости, Мосул с неожиданной силой выворачивается из хватки. Но лишь он направляет руку, чтобы стянуть свой заклинательный браслет, выпулить его весь в нас, отбиться, сбежать — стремительный посох Нинкимур, вытянувшейся почти в струнку, со страшной силой бьёт его по запястью. Слышится громкий хруст костей — она явно вложила всю мощь кйонды в самый кончик оружия, нанеся сокрушительный урон. Дико кричит от боли Мосул, а мои талслу шерстят его, снимая и отбрасывая в стороны бусы, потайные заклинания и прочее оружие. Он рушится вниз, схватившись за раздроблённую конечность. Я хватаю его за горло и вздёргиваю вверх. Моей силы естественно не хватит, чтобы удерживать на вытянутой руке взрослого толстого кахири, и я бессовестно помогаю себе телекинезом. Синие контуры змеящихся талслу проступают в воздухе. — Саботажник! — я ору и трясу его, будто куклу. Как же он мне противен и как же он меня достал за всё это время! — Я был с тобой слишком мягок. Ещё в первый же день я должен был судить тебя за предательство и измену ному! Должен был четвертовать и казнить! Скольких бы проблем я избежал! Но тогда бы жители не поняли меня, не узнали бы твою предательскую душонку. А может, ты уже служишь Гретсену? Его шпион? Докладываешь о том, что здесь происходит? Он пообещал тебе деньги за то, что ты сдашь территорию? Очень похоже на то. Я не удивлюсь, что весь совет — твои подельники! Талслу отпускают Мосула и он валится на помост, отшибая себе коленки. Остальные пять членов совета попытались сбежать ещё на этапе объявления кардинального решения дуумвиров, но окружившие ратушу воины не дали им уйти. Они стоят под взглядами — моего, жителей, ташей моих и местных — и не знают, куда себя деть. Выбор у них невелик. Примирительно подняв ладони, самый пожилой из уважаемых частит: — Нет, нет, мы за то, чтобы сражаться! Мы дадим своих охранников и магические припасы для нужд города и жителей. Нинкиат обязательно выстоит и станет примером для других городов. — Вот и хорошо. Наконец-то нормальные суждения, — одобряю я и перевожу взгляд на съёжившегося Мосула. Ситуация поменялась слишком быстро, и он, надсадно кашляя, лишь пялит в никуда глаза, выпученные от ужаса и физической боли. Скоро очухается и начнёт умолять о пощаде. — Наала, принеси свой специальный тесак и отруби, пожалуйста, адару Мосулу голову. Майла, будь другом, занеси в отправочный протокол процедуру. *** Психика и непосредственность Наалы отличаются исключительной устойчивостью. Отмывши белоснежный мех от крови и просушившись, только чтобы снова окунуться в вечернюю сырость, Наала присоединяется к извечной компании на веранде. Фигуры отбрасывают причудливые тени на клубы плотного тумана, вырисовывают на нём то, чего нет, там, где его нет. Лалута правит протокол, потому что Майла наделала ошибок, но вскоре откладывает его, решив больше уделить внимания чаю с темилкой. Почти в том же составе когда-то давно мы сидели у костра под Шилувами, только соединившись с декуриями Горензии. Как же давно это было. — Я почему думаю, что Дей прав в своих подозрениях? — произносит Наала. — Мы с ним, когда были на станции адаптации, вместе видели одну забавную человеческую игру. В ней нужно было убить человечество с помощью заразы. И знаете, каков был главный секрет победы? Тут у неё становится такое заговорщицкое лицо, будто она рассказывает страшилку детям на ночь. Впрочем, всеобщим вниманием она завладела. — Как можно дольше не привлекать внимания, чтобы от тебя не избавились раньше времени. Сперва вирус никого не убивает и никому не вредит, но должен быть невероятно заразен. А как только все оказываются заражены… Бац! — она внезапно растопыривает лапы, надеясь кого-то этим пронять. Пронимается несчастный Горензия, автоматически схватившись за патронташ. — Резко растёт его летальность. Как пошли фурункулы и смерти! Но уже поздно, все заражены, даже ученые, способные изобрести лекарство. Лекарства нет. Все померли! Последнее она произносит так, будто только что собственноручно победила с помощью этой стратегии. — Это ты к чему? — недоумевает Горензия, не оценив аналогии. А ведь Наала права, чрезвычайно права в своих ассоциациях… Это тот случай, когда чувствуешь что-то не сердцем даже, а печёнкой. Наш прошлый опыт позволяет заподозрить подвох там, где прочие ничего не обнаружат. Мне остаётся лишь спокойно пояснить: — Это она к тому, что Гретсен — как раз тот самый игрок. Жесть начнётся лишь тогда, когда вся власть сконцентрируется в его руках безвозвратно и не останется никого, кто способен его победить.