Ведь нет защитников тебе

*** Запах… везде преследует этот запах. Я никогда его не забуду. Так не пахнут реки или городские сточные воды. Это гниющие болотные растения, солёный запах влажной древесины домов и плесени, тины и зацветшей воды, приторный неприятный запах водных цветов. Он не сладкий, а горький. С каждый днём он лишь сильнее, потому что температура повышается. И в напряжённой гонке ожидания у меня больше нет возможности отвлечься от этого раздражающего обстоятельства делами или иными беспокойствами. Я жду, и ожидание съедает меня целиком. Каждая деталь выпуклого окружения давит мне на сенсоры. Непривычные звуки, которые никогда не прекращаются по ночам. И постоянное нахождение воды вокруг меня, везде. Отвлечённые ощущения её расплывчатого объёма, подвижности и неподвижности, грязи и чистоты. Это казалось хорошей идеей вначале — слышать воду на большом расстоянии и в таком изобилии, но теперь сводит с ума. До меня доходит: потому-то аохиджиты не строят монастыри на болотах или в озёрных краях. От обилия воды можно по правде свихнуться… В монастыре неспроста использовали для обучения три жалкие маленький струйки. Впереди бурлит океан, которого монахи не слышат. А большая вода — глубоко в подземной карстовой каверне… Я чувствую её шум постоянно, даже когда сплю. И медитация теперь лишь помогает на время притушить чувства и слышать кровь Вахравы чуть менее интенсивно. Когда тебя всю жизнь учили чутко вслушиваться и воспринимать, невероятно тяжело заставить себя оглохнуть. На коротким промежуток времени — получается. Однако, всё равно не до конца. Я чувствую её костями и из-за этого иногда сплю вполглаза. Когда занимаешь мозги чем-то, то становится лучше. Я размышляю о том, как бы я захватил этот город, если бы был на месте Гретсена. Я не бил бы наудачу, надеясь на обещание Киатов сдать город, а наверняка. Кэнги принёс известие, что армия Карзо-Тара начала движение из Чинкауна в сторону Озёрного и Хвойного края. Первыми они придут к столицам в надежде, что новости об сдаче форпостов заставят более мелкие города пасть духом и капитулировать без боя. Может, так оно и случится. Особенно в тех местах, где местная администрация ни в грош не ставит присланных к ним командиров. Однако в Нинкиате не осталось власти выше, чем власть главы Наксатры. Я осознаю, что оказать сопротивление необходимо, и потеря столиц — беда. Но всё-таки поле моей битвы несколько другое. Сохранность города и его удержание — не главная, а побочная цель. Но без одного не получить другого. Нинкиат готовится к бою. *** Сумрачный моросливый день, на день-то не похожий. Тёмный, туманный, зеленоватый. Словно тошнотворное жаркое лето отступило, дав кратковременную передышку. Солнце так и не вышло. Белая точка едва видна среди туч. В тихом опустевшем городе не слышно разговоров. Все системы запущены, все таши и саи, наблюдатели и созерцающие — на своих местах посменно, круглосуточно. Мы сидим неподвижно и напряжённо, словно паук в центре паутины. Из-за льену всё командование перекрёстно и одновременно сводится ко мне. Так что паук здесь скорее я. Дома стоят без хозяев, открытые, доверху напичканные ловушками на тот случай, если дойдёт до того, что враги зачем-то сунутся в дома. Практически все жители снялись с места и ушли в леса. Это действительно безопаснее. Насколько мне известно, если армия Гретсена зайдёт с той стороны, проделав гигантский крюк, и наткнётся на них, то не станет шантажировать их жизнями. Дескать, сдайте город, а не то примемся убивать по одному в час. Если они так поступят, то первым же делом я отправлю Кэнги с донесением в расположение части, где сидит повелитель Карзо-Тара. И он накажет своих же за несоблюдение правил. Стоит пользоваться тем, что сейчас он придерживается принципов. Чует моё сердце, это не навсегда. Настанет момент, когда он отринет все правила до единого. Но чтобы нарушить более незыблемые законы, требуется соответственно большая подготовка. Чтобы сдвинуть планету, нужно выстроить огромный рычаг и точку опоры. Туманная морось заполняет улицы доверху, покрывает шубой чёрную воду канала. Я сижу на высоте, коньке крыши ратуши около колокольни, и вижу это расползающееся море пара, подступающее к самым ступеням. Крохотные капли покрывают всё сущее, и уссщеиты слышат сейчас всё это сущее. И я так же, как все мои соцерзающие, слушаю всё, что могу. Сидя здесь, я чувствую, как тонкой плёнкой поверхностной воды расползается по сторонам мой слух. Вся поверхность земли состоит из крови Вахравы, течёт рукав Дисамкиата, и стоит одной неосторожной ноге или днищу лодки потревожить её незыблемость, его течение, как это станет известно. Не мне, так монахам. Или враги заденут тревожную нить паутины на периферийных периметрах. Специалисты Карзо-Тара деактивируют только то, что могут обнаружить или увидеть. Наш периметр хил и слаботочен, словно старое заклинание, импульс почти незаметен. Он проходит через специальный усилитель, расположенный в другом месте. Но морально я совершенно готов к тому, что мы их не обнаружим на ранних подходах, даже при таких уловках и предосторожностях. Частота срабатывания может оказаться совершенно недостаточной или, например, скорость передачи импульса информации. Тогда юдеги будут здесь раньше сигнала обнаружения. Кровь Вахравы, от горизонта до горизонта, суетно и плотно заполненная растениями, насекомыми, рыбами, животными и удуг-улами. Кровь Вахравы… …потревожена. Словно ледяную иголку вогнали между шестыми и седьмым позвонком. Глубоко. Паутина конвульсивно вздрагивает — потому что вздрогнул паук в её центре. Я удерживаю глубокий вздох, адреналин мгновенно наполняет всё тело подвижным льдом. Я не знаю, кто и где коснулся сети. Это знают созерцающие, с секундной задержкой начинающие присылать данные мне прямо в вёндхо. Воду я уже не слышу, а несусь вниз с ратуши. Пару толчков талслу, пару невозможных прыжков и поворотов между домами и вот я уже около пустого особняка покойного Мосула Киата. А вот — уже внутри. Все сотрудники занимают свои места, запитывают завесы. Юдеги традиционно придут по душу Мосула, и по души всех советников города. Понять, что богач живёт в богатом доме — много ума не надо. Даже имени знать нет необходимости. Пять треков несутся в сторону Нинкиата, разрезая зеленоватую мутную завесу влаги, касаясь воды, земли, мороси и воздуха, затрагивая магические контуры. И эти контуры, повинуясь первичному приказу, их пропускают. Город пуст, в окнах домов горят редкие свечи, имитируя присутствие кахири внутри. У меня есть предположение, что на предельных скоростях юдеги без полноценной остановки не имеют возможности проанализировать реальность и заметить такое очевидное обстоятельство. Так как мы не видим их, пока они по ту сторону, так и они, вероятно, не способны адекватно воспринимать мир, по которому несутся. Треки всё ближе и ближе, минуют поля, дамбу, шлюзовые ворота. Разделяются, будто вспышка фейерверка. И один из них, словно бледно-мятный болид, несётся к особняку Мосула. Кажется, пустота Нинкиата никого не смутила. Саи сообщают, что проминаются защитные структуры, впускающие, но не выпускающие физический объект обратно. Предположительно, подобранные конфигурации оставят на убегающем юдеге серьёзные повреждения. Почему же налётчик сунулся через них? Я предполагал, что сюда пошлют неопытных — так и произошло. Опыт помог бы ему компенсировать зрение. Синие люди плохо разбираются в заклинаниях кахири, не способны увидеть нити. А если увидят, не способны прочитать их плетение, прочувствовать течение и концентрацию шайе. Впридачу, юдеги плохо ощущают запахи и плохо слышат. Налётчик появляется на пороге, целиком залитый, насквозь промоченный дождём. Молодой юдег в тёмной обтягивающей одежде. Вот сейчас он сориентируется, пойдёт убивать охранников и обездвиживать всех причастных. Невидимый, он пробежит по дому из конца в конец, а жители лишь удивятся, что ветер открыл дверь да скрипнула половица. Юдеги не умеют видеть в темноте и непривычны к холоду. До недавнего времени они вообще не знали, что такое холод. Поэтому я правильно угадываю комнату, в которую он двинется первой: зал с горящим камином, гостеприимно освещённый жёлтыми, тёплыми лучами. Зал, где установлена главная ловушка. Магия, чувствительная к кйондовым воздействиям, а значит, и гравитационным, выбивает юдега в наш пласт реальности. Он спотыкается на бегу, на ничего не выражающем лице вздрагивает изумление пополам с сомнением, словно судорога колющей боли. В этом мире существуют способы разорвать плетение магии, ослабить и нарушить его. Мои когти — топорное решение и далеко не единственное. У меня нет сомнений, что Гретсен вооружил своих людей прибором, артефактом, ножом, хотя бы частично способным справится с магией ловушек кахири. И юдег тянется, действительно тянется к карману на бедре, снова изо всех сил попытавшись подрубить ускорение хотя бы на одной из своих конечностей. Я вижу, как в диком усилии сморщилось его лицо и раскрылись синеватые губы. Плотные талслу охватывают его с головы до ног, блокируя любое мышечное действие. Синие многозубые хваты смыкаются на его руках, ногах, шее, торсе, будто хищные металлические цветы, в считанную долю секунды. Я рискую: его тело тонким слоем покрывает неведомая мне плёнка. Однако, кажется, она и правда спасает его лишь от вторжения, а не фиксации с помощью заточенной плоти вёндхо. Грани щупов лишь вдавливаются в плёнку, не разрезая её и не тревожа то, что может обитать под ней. Юдег не видит мои сенсоры и убеждён, что это искусная незнакомая магия сковала его настолько сильно, не даёт уйти в ускорение и хоть немного пошевелиться. Я подсвечиваю талслу. Неоформленный возглас срывается с губ молодого юдега, когда он видит их, его взгляд прослеживает протяжённость сенсоров к точке, где они должны сходиться. Я выхожу из-за ширмы, кистью отодвигая в сторону магическую завесу, скрывающую присутствие, с непроизвольной улыбкой встречая его обескураженный взгляд. Я очень-очень стараюсь повторить самоуверенно-расслабленную бесячую ухмылку его господина. Зубастую и неумолимую. Он, видимо, ждёт, что я к нему обращусь с пафосной речью. Но его ожиданиям не суждено сбыться. Ты здесь не для этого. — Цель захвачена, — негромко произношу я вслух и по льену для остальных групп. И отдельно, для своей команды: — Начать операцию. «Цель захвачена», — отзывается Лалута. «Захватили цель», — сообщает Элла Задира. «Цель поймана», — говорит Йоффа Жареные Листья. «Цель устранена», — холодно ответствует валькирия Золотая Голова. Значит, всех живыми захватить не удалось. Что же, не всё гайвариску — зима. Задачей главнее было не упустить юдегов, чтобы они не доставили разведданные в свою ставку. По минимальному плану их должно было остаться хотя бы двое, а тут четверо. Больше данных — точнее результаты. Магическая бахрома падает с Дочери Эггерта, двое аккумуляторных саев уже в сети, а лаборант подготовил первичную настройку приёмных функций для меня, оператора. Талслу бросают юдега на узкую кушетку, срывают с него одежды и защиты, защёлкивают фиксаторы. Машина опускает на него свои инвазивные манипуляторы и… о чудо, они действительно срабатывают. Электрические импульсы мозга разрешены там, где Вахрава запрещает электричество. Разрешает молнию, но своей непостижимой волей запрещает радиосвязь. Дочь Эггерта "Камнеломка", соединённая с талслу, слышит этот слабый электрический шёпоток внутри тканей, блуждает по отделам, дотрагивается, глушит или стимулирует. Это лишь материальная плоть, но машина распознаёт кое-что ещё, ей не свойственное. Это нужно зафиксировать и записать в буфер. У нас всех не так-то много времени. Где-то в других особняках трудятся маги, просвечивая тело юдега специализированными зачарованными инструментами, сканируют заклинаниями и записывают, записывают бесчисленные показания. Столбцы жизненно необходимых цифр вырастают на несгораемых свитках, заклинания сменяются, будто отмычки в руках вора перед сложным замком. Своими голосами окутывают пленников Сирены, на слух определяя сопротивляемость к каждому из типов воздействия. Трудятся Носители Великих духов, ифритами испытывая заражённое гравитационным топливом тело. Слепая ликарка-келлер, Прима Проксима, видит их взаимодействие между собой так же ясно, как я вижу разумы. И помощники пишут её слова на бумагу. А потом они зачитают все эти данные мне. И изменятся, подстраиваясь — периметры, ловушки, мины, сферические щиты, атакующие и разведывательные заготовки. Синяя кровь стекает на пол, на деревянные доски, пропитывает ковры. Я хочу отыскать то, что Гретсен вложил не в их разумы, а в физические тела, или найти подтверждение тому, что он этого не делал. От демонических глаз ничего не укроется: я уже видел, ощущал его магию и я не ошибусь, не пропущу ни искры, за какую бы внутренность она не уцепилась, к какой бы кости ни вела. Но уже с самого начала кое-что поражает меня. Повинуясь неназванному импульсу, для разрезания я пробую использовать собственные когти и они входят в плоть юдегов так же, как входили в плоть удуг-улов, не кахири. В мягких внутренностях ничего нет, кроме едва уловимого потустороннего ощущения. Я раскладываю их в тщательно выверенном порядке вдоль стены подальше от камина. Осталось кое-что ещё — внутренние полости скелета, спинной мозг и головной. Мне необходимо увидеть их своими собственными глазами. Чтобы взломать основные кости, мне хватит силы собственных руки и челюстей, но с трепанацией черепа они не справятся. Я прошу принести необходимое. С показавшейся мне огромной задержкой кто-то подаёт инструмент. Я прохожусь трепанатором от затылка через макушку до носа, и множество талслу, поддав и поддерживая, раскрывают створки черепа, обнажая синий мозг. Запах болот Нинкиата, привкус его затхлых гниющих вод — исчезает и растворяется безвозвратно. Передо мной длинной синей лентой лежит спинной мозг в обломках костей, вьющийся до головного и соединяющийся с ним. И вот она. Магия. Чужая. Концентрированная, всё ещё работающая. Не из этого мира. И то, для чего она была нужна, результат её работы, обнаружен "Камнеломкой": вторая, чужая память поверх настоящей памяти этого юдега. Вздохнув, я могу замереть перед ней, расслабив испачканные руки, оставив их лежать на ковре. И смотреть на неё, не отрываясь. Как отреагирует эта сияющая оболочка на смерть носителя? Пошлёт ли обратный сигнал своему создателю, усилившись в последний момент и стартанув вдаль? Или будет затихать следом за тем, как снижается активность нейронов всё ещё вполне функционирующей материи? Они погибают медленно, но неотвратимо. Теряют свой смысл и всё содержимое. Жизнь угасает на моих глазах, живое становится мёртвым, электрическая активность прекращается, а с ней тончает и слабеет цепкое заклинание Межмира, не имеющее структуры, начала и конца. Как медуза на берегу, как облако, как роса, как сахар в воде, заклинание растворяется в небытие без остатка, в любую секунду готовое быть подхваченным и расправленным заново. Готовое быть напитанным силой хозяина, чтобы восстановить безнадёжно утраченное. Его личность, его жизнь, его и не только его память. Стоит только гадать, как вокруг уцелевшего мозга Гретсен собирается наращивать новое тело. А ведь собирается. Комо сама видела собранного из кусков юдега, восставшего из мёртвых. Заклинание исчезает, не подав ни сигнала, ни заметной вспышки, но это не убеждает меня. Уверен, Межмир знает о том, кто из его войска погиб. Он не примчится его спасать, он не бросит все дела ради одной боевой единицы. У него впереди — штурмы столиц, перемещения войск, бесконечные переговоры и договоры. Новые печати, послания, нацарапанные на вёндхо прикарзотарских выживших. Температура останков падает, а синяя кровь на моей шерсти и одежде начинает подсыхать. Всё кончено. И вся возможная информация получена. Какой-то раздражитель заставляет меня прийти в себя и снова обратить внимание на окружающую реальность, вместе с информацией от льену пребывавшей в глубоком фоновом процессе. Открылась и закрылась входная дверь? Погас огонь в камине? Остановился мотор Камнеломки, прекратив преобразовывать потоки шайе? Я оглядываюсь. В той части зала — два выхода, коридор и окна. Лишь мне могло прийти в голову сидеть лицом к стене и залипать на останки юдега. На обозримой территории — ни души, словно все до единого кахири в страхе покинули особняк. Я поднимаюсь на ноги и аккуратно переступаю через упорядоченные части тела. Гостиная безнадёжно испорчена. По льену тёмной тенью ползут подгружаемые тяжёлые блоки информации от остальных исследовательских групп. Они ещё не закончили? Я посещу их и загляну в лица пленённых и выживших. Необходимо оперативно применить полученные данные и настроить всё вооружение под неуловимого врага. Правильно ли я высчитал время между засылкой первых ударных групп юдегов и прибытием сюда войск — непосредственной реакции на их исчезновение? Ведь они никогда прежде не исчезали, и никогда прежде отдельному легиону Гретсена не приходилось реагировать на это. Но я знаю, что они сделают: уверенные в непобедимости своего оружия, пошлют ещё больше юдегов. А я скажу им — добро пожаловать. *** Действие растительного стимулятора заканчивается. Чтобы не было закономерного упадка сил и отходняка, нужно принять следующую порцию и побыстрее. Другого стимулятора, что немного посильнее. Один патронташ на поясе — для ампул и коробочек с препаратами, а второй — с антидотами и магическими очистителями, мощными заклинаниями и виде красных и белых стекольных капель. «Замечено движение противника на русле Нин», — рапортует Майла. Сладкая горечь растекается по нёбу. Надеюсь, что не поздно. Я забираюсь на крышу ратуши лицом к восточным воротам. Чуть распогодилось и посветлело, серый день отражает серые тучи в водных пятнашках болот. Русло Нин поросло деревьями и колючими кустами. Сквозь них не пробраться быстро, и через них не осуществить воздушную разведку. Трудно как защищаться, так и атаковать — в этом случае обе стороны используют чистую магию. Русло заминировано и перегорожено, близко не высадится. Войска идут по узкой тропе рядом с рекой, вытянувшись на столбы. «Сколько их, Майла, Созерцающие?» И слева, и справа за заливными полями виднеется заболоченный лес. В том, что справа, ниже по течению, в полдне пути спрятались жители. А вот слева мы спрятали турму. Наверное, зря. Ни один полководец не пустил бы войска так после того, как понял, что передовые отряды юдегов были уничтожены. Воинов, идущих вдоль русла и на лодках, слишком мало, это не может быть весь состав. Приманка? Есть ведь и вторые ворота у Нинкиата. На их месте бы я… Могли ли войска от соседнего, уже явно завоёванного города, пройти лесами? Да, это трудно, но Гретсен вытворял и не такое. Если могли, то вскоре они окажутся около турмы. И если обнаружат её, то ничем хорошим это не закончится. Тарки в лесу беспомощны, а если их выгнать на болота без прикрытия и эффекта неожданности — эти мишени перестрелять не составит труда. «Чара-Гокан, есть следы противника? Выставить максимальную маскировку». «Противника не замечено», — после паузы отвечает турмалион. Подчас это означает, что и сам противник не заметил нас. Но не всегда. Выделить на отряд у русла малые силы саев и надеяться на мины. И на то, что враг и не рассчитывает побеждать-прорываться, а намерен лишь отвлекать. На реальное расположение основных сил противника укажут треки юдегов авангардного отряда, если радиус восприятия будет достаточным, и они не слишком усердно будут путать след. «Розы, быть наготове. Первая группа войск — на западные ворота. Маскировка». Розы, крошечные городские подразделения, рассчитанные на сражение в стеснённых условиях, с ними — носители ифритов. Прямо сейчас они надевают капы на клыки и резцы, а поля льену окутывают их вёндхо синхронизацией — через меня, как главный обменный и расчётный пункт. Без стимуляторов никуда. Я буду погружён туда, растворён нервами в расположение своих и чужих, во взаимодействии и стратегии, будто они все — лишь мои дальние конечности, принадлежат единому телу, подключены к единому нервному центру, но общаются между собой. И фоновые процессы — обработка импульсов от «роз» и магическая компенсация. Мне примерно известно, на сколько меня хватит, скольким я могу дать энергии, чтобы они преобразовали её в шайе и при этом не убили меня. Я весь — вёндхо, своё и чужое, льену и обратные преобразования, расчёты. Я не смогу сражаться сам, надев капу и пустив ифритов в своё тело — тогда мне придётся вытеснить вёндхо-процессы и талслу. Тогда всяческие расчёты прекратятся. Сегодня я не носитель великих духов. Я даже плохо вижу, что происходит вокруг ратуши, ибо занят совсем другим. Перед моими глазами карта территории, а мои нервы чувствами созерцающих опутывают её. Около меня есть отряд защиты, который должен подстраховать, если какой-то юдег чудом прорвётся мимо «роз». Но все улицы и сама крепостная стена крепко заминирована именно от синих людей. К этой магии у них пока нет никаких приспособлений. Вернее сказать — это наша магия как раз приспособилась под них. Последние внесённые корректировки подписывают им смертный приговор. Завязывается осторожный бой у русла Нин, и движение врага с той стороны приостанавливается. Подкустовая перестрелка. Противник не рвётся на прорыв, что в очередной раз убеждает меня в том, что он нужен лишь для оттяжки сил и отвлечения внимания. Основные войска перемещены правильно. Завязка боя у русла скорее всего является отмашкой для следующего действия. Я чувствую периферийным чувством, как что-то зудит с той стороны болот. Обратный отклик от меня сильнее, чем я рассчитывал, и созерцающие монахи напрягаются и тоже изо всех сил вслушиваются в отклики крайних точек сети с запада. «Ветер!» — восклицает рараит. Я мгновенно глушу восприятие созерцающих на несколько секунд, чтобы взрыв показателей не обескуражил их. И правильно угадываю: в тот же миг мир взвывает движением и тревогой рассекаемой воды, периметров, воздуха. Словно кто-то в десятках мест чиркнул по нервам острым ножом. «Ставка, Сирены, Валькирии, Горнезия, это юдеги. Пропустить». На такой скорости юдегам не составит проблем перемахнуть через крепостную стену, они просто взбегают по ней и оказываются с другой стороны. Они не боятся и не замечают: магия, развешанная на крепостной стене, вовсе не атакующая, а маркирующая и катализаторная. Налипла на их резвые ножки, запуталась в полах одежды. Сейчас вы для меня точно муравьи с покрашенными жопками. Так делают учёные, чтобы удобнее следить за тем, что глазу неуловимо. Их вторжение в город — вторая часть плана. Видимо, выждав немного, на Нинкиат двинутся остальные части, спрятанные сейчас в лесу в опасной близости от турмы. Тарок трудно прятать в болоте, в отличие от кахири. Я лично проверил, чтобы эти вонючие, цветущие водорослями и мхом воды были очищены от всех пиявок, червей и вредных личинок. Когда в бой включаются практически все «розы», меня ведёт. Резкая слабость, почти боль, прокатывает по телу и вёндхо. Я благословляю свою догадливость: всё-таки частично принайтовать себя к дымовой трубе было хорошей идеей. Если бы с такой нагрузкой на разум я заперся в замкнутом помещении, то добился бы быстрой гипоксии и перегрева. Стоит устраивать такие забеги для мозгов только там, где больше кислорода и обдува. И пространство здесь лучше просматривается. Вот вспыхивают багровым свечением ифриты. Это их первое столкновение со свободными юдегами. Пойманные в особняках — не считаются. Сдюжат? Их неудача приведёт лишь к одному: к смерти. Убей или будешь убит. Как ифриты это понимают? Поколения воительниц. Но теперь я знаю доподлинно, кто сопротивляется им: поколения закалённых человеческих воинов, заключённые в несовершенной памяти синекровых современников. Лимонно-жёлтым срабатываются бесконечные ловушки на промозглых улицах с вечными лужами. Некоторые — впустую, часть юдегов оказываются неожиданно проворнее, магия просто не поспевает. Ощущения собственного тела теряются почти полностью, то ли из-за слишком очищенной формулы стимулятора, то ли это так и должно ощущаться в экстренной, не учебной ситуации. Всё постороннее исчезает. Я растворяюсь в «розах», становлюсь движением, ударом, заклинанием в нужный момент и под нужным углом. Каждое подразделение нашло своего юдега. Много же кахири нужно, чтобы остановить хотя бы одного. «Обнаружен противник!» — сообщают Созерцающие. Идут с запада, следом за юдегами. Ожидают войти в уже растребушённый город. Их не больше, чем я и предполагал. Качественный состав войск? Узнаем. Но самое главное — с ними и правда нет ни одного всадника. На полную включается ориентировочная синхронизация между командирами — Ниркимур Золотой Головой, главной сиреной Дрениатис, Горензией, турмалионом и Икабьей. Мы вычитаем из уравнения связистов и время на передачу приказов, на понимание диспозиции, состояния и взаимного расположения каждого корпуса на поле боя. Враг идёт вперёд по пустой топкой местности. Их сайская ставка вместо артиллерийской подготовки сперва бьёт по воде замораживающими заклинаниями. Лёд упирается словно в невидимую стену, не в силах расползтись дальше. Существуют очень редкие, сложные и недолговечные ритуалы аохиджитов по предотвращению замерзания крови Вахравы. В частности, для гайварисковых границ, такие, что способны некоторое время сопротивляться даже неестественному понижению температур из-за магии. Болота Нинкиата разверзаются. Из ниоткуда возникают манипула Горензии и Валькирии, сайская ставка позади построения, а с ней Сирены. Я слышу ледянящее атма пение, всё усиливающиеся, прокрадывающееся в самые законы мироздания. Выдыхаемая шайе формирует нечто, от чего нет спасения под привычными магическими щитами. Маги покрывают свои войска защитными куполами. Гремит первый залп обоих ставок, заставляющий влажный воздух вскипеть и затрещать. Резкая иллюминация от взрывов и столкновений в тёмный день на секунду вытягивает тени, чернит их, словно на закате. Вот сейчас вражеский купол должен пропасть, подпиленный подлой магией сирен. Турма поднимает тарок наизготовку, с минуты на минуту они помчатся на ледоходах и ударят в бок построения, тесня его, разя копьями и клевцами… Мои талслу раскинуты вокруг ратуши, по площади, и вдруг одной из них касается что-то живое и быстрое. И это не свои. Твою мать, чт… Я не могу отвлекаться! Только не сейчас, когда от вовремя принятых приказов зависит исход всей битвы. Касаюсь вниманием тех, кто должен был быть на площади и охранять меня. Лежат на земле. Мертвы! Кто? Заметил ли меня? Распахиваю глаза. Ощущения собственного тела вторгаются в сознание неприятными холодными поползновениями. Я бегло проверяю сенсорную связь с мотонейронами, с силой впихивая распластавшийся вёндхо глубже в череп. Установлена. Не полноценный, но отклик есть. Отклик подающих нервов? Есть. На том, кто движется внизу, нет маркировок, словно он перелетел городскую стену, не коснувшись её и кончиком пальца. А розы? Как он их обошёл? Быстрая проверка находит погибшее, искромсанное на части подразделение. И даже два. Я не почувствовал, не успел почувствовать, потому что началось столкновение на западных болотах. Юдег прошёл по крышам до самого центра Нинкиата. И ему бы двинуться дальше, подальше от меня, где его встретила бы «роза» с Йоффой Растяпой или Эллой Задирой. Объединившись с ещё одной розой или двумя, они смогли бы справиться, но… Но. Талслу чувствуют незнакомое излучение, которое отражается от их поверхности. Это значит только одно: кто-то увидел их с помощью активных датчиков. Отражённый свет преобразуется неизвестным прибором в видимое для людского глаз излучение, и из ничего проступают чудовищные контуры. Стоит ли мне ожидать, что если придуман способ такого обнаружения и воздействия, то есть способ и повредить щупам? О да. Юдег видит меня. Ифриты не смогут помочь мне в бою, не направят руку. Справимся и без них. Великие Зимние боги, Гайвар и Лайелли, дайте манипулам и декуриям продержаться без меня какое-то время. Огненным фоном по вёндхо шарашит траффик льену-обмена между спутниками Наксатры, но моё сознание больше в нём не участвует. Короткими толчками где-то в центр солнечного сплетения идут запросы на дополнительную порцию шайе. Предел ещё не достигнут, а потом придётся лично выстраивать приоритеты заклинаний и отклонять менее важные запросы. Надеюсь, я успею до него. И меня не ранят так, что я больше не смогу обеспечивать координацию. Они уже знают, чувствуют, что здесь происходит. Гневно, возмущённо вскрикивает Лалута. Нужно срочно выделить воинов и отправить на помощь ко мне. Легко сказать… Нет в сию секунду никого лишнего и свободного. В руке каждого — меч, скрещенный с мечом врага; заклинание, несущееся в заклятие врага. Совершенно тупейший просчёт. Этот юдег слишком силён или хитёр, и моя группа защиты была недостаточной. Они просто погибли. Я пожадничал и отправил почти всех на позиции в городе или вокруг него, решив, что вероятность добраться именно до меня слишком мала. И что излишняя охрана вроде бы ничего не значащего места как раз привлечёт внимание… Пошло оно всё в жопу махуты! Нет смысла ждать, пока юдег запрыгнет на вершину ратуши ко мне. Используя талслу как опоры, я спускаюсь вниз к нему, на площадь. Брызги крови на досках и утоптанной земле. Окровавленный короткий клинок, зажатый в руке высокого юдега, запечатанного в древние лайвахирские доспехи с ног до головы. Это крепкий, взрослый, опытный мужчина. Не чета там мальчикам, что попались раньше. Из-под шлема с выжженными знаками отличия выбиваются белоснежные вьющиеся волосы. Такие же белоснежные, как мех Саа. И зачем мне сейчас такие мысли? Юдег поднимает взгляд. Не очень ему предоставляется зрелище, я с головы до ног вымазан в синей крови — шерсть, одежда, обувь, даже на шлеме из кости — брызги. Впрочем, мы квиты: юдег практически демонстративно, резким взмахом стряхивает кахирскую кровь с серебристого лезвия. В прошлый поединок я избегал хватать юдега телекинезом — природа его покровных защит была мне непонятна. А сейчас схвачу. Что это за запах? Кроме запаха человеческого пота. Где я уже воспринимал его? Разве не так пах боец, который бросился на меня на станции адаптации? Разве не так они пахли все там? Но остальные люди, которых я встретил, не имели этой примеси. Разгадка приходит неожиданно, словно ниоткуда, как бывает часто, когда мой мозг плавает в химическом коктейле, а кровь, насыщенная кислородом под завязку, скользит по расширенным артериям. Чтобы компенсировать мышечную разницу между человеческим и кахирским организмом, лайвахири пичкали своих воинов специальными коррекционными стимуляторами. И ещё несколькими — для психологической стойкости. И для устойчивости к отравлению нашей едой. Гретсен плотно общался с делегацией с Хайклоу. Он отказался брать у них заём. Так может наоборот — он прикупил кое-что у них? Партии этих допингов. Времени у него было предостаточно. Однако в телах первой группы юдегов я подобного не заметил. Значит, порций пока мало и он применяет их лишь на особо отличившихся и успешных бойцах. Если профессионально, точно используемое ускорение скрестить с силой кахири, то в итоге выходит кто-то, кто с лёгкостью разбирается с моими тренированными «розами» и прорывается в сердце Нинкиата. Судя по всему, он один, иначе информационная сеть уже бы вопила, разрываясь от аналогичных предупреждений. Значит, самых сочных бойцов Гретсен отправил по наиболее перспективным направлениям. И значит, я должен во что бы то ни стало заполучить себе этого. Капли крови с его меча, наконец, достигают земли. Юдег ожидает, что я вытащу оружие. Я выпускаю когти. Он ждёт от меня заклинаний. А я приготавливаю обоюдоострые хватательные пасти щупов. Хозяин твой не удосужился модернизировать плёнки защит и повесить на каждого блокиратор от атаки талслу, подобным моим. Или он думал, что ухватить ими юдега в разбеге нереально? Да, плёнки невозможно скользкие, но неужели я не могу поменять форму хватов? Или Гретсен полагал, что я в принципе ими не хватаю? Или что вероятность встретить меня в Южном номе в обороне города исчезающе мала? Синего человека не впечатляют когти. Против брони они действительно не помогут. Он срывается в пике ускорения, держа меч остриём перед собой и даже не меняя траектории в процессе. Он быстр. Он правда быстр и силён. И прав: на таком ничтожном расстоянии между нами я вряд ли увернусь. И уворот он вполне может скомпенсировать и догнать мою медленную тушку. Перед глазами всё движется словно в замедленной съёмке, слои реальностей, разделённых по гравитационным характеристикам накладываются друг на друга. Покровы юдега — скользкие, как рыбья чешуя. Пасти плотных талслу меняют форму, с неслышным хлопком складываются и преобразуются. Скорость больше, чем я рассчитывал, из-за его веса она даст такой импульс, что мало не покажется. Количество ментальной энергии, которую мне придётся потратить, чтобы его погасить, слишком большое. Талслу вырвать не должно, однако… Зазубренные копья пронзают юдега на бегу и застревают в нём. Две за шею и голову, шесть за торс, по две на каждую конечность. Захват! Я стискиваю зубы под маской от напряжения и боли. Этот рывок дёргает щупы изо всех сил. Талслу тормозят в ноль и вышвыривают юдега в нормальное пространство Вахравы. До исследования я ни за что бы не сунул талслу в пространство между двумя гравитационно-временными линиями. Но никакого воздействия не оказывается — талслу тянут за собой пространство Вахравы, словно пузырь. Нельзя давать ни секунды промедления. Остальные щупы подлетают к сбитому с толку юдегу (кажется, его сильно замутило от рывка) и срывают с него все доспехи до единого, всё оружие и амулеты, отбрасывают подальше. Всё, кроме нижней одежды — рубашки и штанов из кобаци. Сапоги — тоже долой. Я, наконец, отчётливо вижу его лицо. Невзирая на унижение, он быстро перебарывает секунды полнейшего ужаса и растерянности пойманной мыши. Повиснув над землёй, он пытается вырваться, уйдя в ускорение. Но всю массу намертво прилипших к нему талслу утащить за собой не получается. Снова рывок, и хоть он слабее, я рычу от напряжения. У меня совсем мало сил, чтобы выдерживать такое. Рыба порвёт леску и вырвется на свободу. Он не должен узнать о моей слабости, нужно запугать его так, чтоб и помыслить не мог. Я быстро подхожу к юдегу, не рискуя тратить силу на транспортировку объекта, поворачиваю его поудобнее и стискиваю в кулак всё, что у него между ног и теперь не прячется за доспехами — член и яйца. Он вскрикивает он неожиданности, а может от настоящей боли, ведь я не осторожничал. Скидываю маску с лица, чтобы он видел моё бешеное, гневное выражение лица. Ещё разок демонстрирую мои когти. — Дёрнешься ещё раз, оставишь свои причиндалы моим щупальцам. Или когтям, — сообщаю по-юдежьи. — Ты всего лишь мой пленник. Я не убиваю тебя, но сохранность твоего тела серьёзно пострадает при выкрутасах. Будь хорошим мальчиком и, возможно, тебе будет даже приятно. Кивни, если понял. Он кивает, враждебно рассматривая меня. Его явно удивили звуки родного языка. Я забираю все возможные магические путы с поясов погибших соратников и туго, обстоятельно связываю его тушку в вязанку, будто рыбу собрался сушить. Все конечности обездвижены и прочно привязаны к телу так, чтобы нигде не пережалось и не затекло. Я сурово гляжу ему в пронзительно синие глаза. — Только не говори, что подумал о шибари, — не удерживаюсь я от ехидства. — Ваши предки, росшие на Хайклоу, много всякой всячины знали. Не обольщайся. Мне нравятся люди, но не в моих привычках делать это с первым встречным. Было бы странно, если бы юдег подал голос именно в этот момент. Молчит. Я сажусь на ступени крыльца ратуши, кладу юдега рядом на бочок, головой к себе на колени. При таком контакте у него будет гораздо меньше соблазна выкинуть финт. Ладонь моя перебирает его белые распущенные волосы, будто у домашнего животного, но совсем не безопасно. Когти второй руки предупредительно обнимают его шею. Новая охрана уже близко. Я вновь могу отключиться от реальности и вернуться в бой. Если только за это время мы его не умудрились проиграть. Изменения диспозиций ощущаются холодными твёрдыми градинами, с небес упавшими за шиворот. Сайская ставка вместе с Сиренами удерживают купол над подразделениями Горензии и валькириями, запускают ответные снаряды. Сирены всё ещё поют, купол противника кряхтит, но держится, а болото обратно размягчается под их ногами. Пешие декурии сталкиваются с декуриями, барахтаясь в воде, везде слышатся крики, лязг, треск и взрывы ручных заклинаний. Декурии предпочитают держаться одной линией, единым фронтом, не углубляясь вперёд. Лучше было немного даже отступить — для того, чтобы в момент Х не оказаться на пути собственной же кавалерии. Ну вот и момент Х. «Турма, вперёд. Снесите их фланг вместе со ставкой. Сирены, прикрывать всадников». Действительно, последнее, что противник ожидал увидеть в здешних местах — это несущуюся на них по воде, как по земле, полуторную тяжёлую турму профессиональных сай-ташей. Их ставка поворачивает часть атакующих линий против новой опасности, но крики Сирен становятся невыносимо, немелодично визгливыми, и траектории заклинаний искажаются, а точные свойства портятся, будто их выпустили из некачественных заготовок, пролежавших на складах полгода. До последнего мне не хотелось принимать горькую истину: на стороне Гретсена воюют и наши, кахири. С нашими традиционными построениями и тактиками, на этот раз немного разбавленными финтами юдегов. Несколько штук были и в основном войске, не отправились на захват Нинкиата. Учитывая постоянные тренировки декурий против Носителей ифритов, мощные внезапные атаки юдегов их вовсе не удивили. С ними разобрались поразительно быстро. Турма несётся на ледоходах и врезается в не успевшую полностью развернуться к атаке манипулу, сминает под собой все построения, сбивает с ног ташей, топчет, разит копьём и заклинанием. Войско смешивается. Купол над ним лопается, и по частям, где нет всадников, прицельно принимается лупить сайская ставка Икабьи. Меня дёргает — они запрашивают ещё немного шайе. Ниркимур кричит, командуя в атаку, и валькирии, перемазанные в тине, вгрызаются в правый фланг войска, разбитый взрывами. Что ещё нужно сделать, чтобы обратить их в бегство, заставить протрубить отступление? О, я знаю. Потрёпанные «розы» в Нинкиате вяжут раненых уцелевших юдегов, зовут медицинских саев. Потребности на синхронизацию падают до минимума, и я могу отключить её, освободив большое количество ментальной энергии. На плоском блюдце болот возвышаются лишь низенькие стены Нинкиата. И самое высокое за ними — небольшая колокольня на ратуше. Я забираюсь не как обычно, на конёк, а на сам колокольный шпиль. Я распускаю все сенсоры по воздуху, будто водный удуг-ул — смертоносные волосы, и запускаю по каждому отросточку ментальный ток. В тёмном, дождливом небе, они вспыхивают неоново-синим спрутом, словно пучок молний, расчертивший серые угрюмые тучи. Любой сай поймёт, что это вовсе не заклинание. Кто учился в столичных хамру, может, и припомнит, что так могут выглядеть заряженные талслу шемов. А если даже не вспомнят, то поймут кристально ясно: юдеги не взяли город и не придут им на помощь. Бросившихся в бегство догонят всадники, всадят клевец или килич в спину. Турма разворачивается на местности для второго захода в центр вражеского войска. Чужая сайская ставка выдаёт ещё пару зарядов и глохнет. Издалека я слышу нескладный сигнал трубы, означающей сдачу проигравшего войска в плен. Трубный глас становится всё слышнее и слышнее, потому что стихают заклинания и крики. Бой останавливается, занесённая рука не наносит удар, пластинка заклинания не переламывается. Враги бросают оружие. Оживают наши трубы: вслед за звуковым обозначением Наксатры следуют нотные последовательности победы. Я, стараясь не навернуться от слабости в щупах, сжёгших всю энергию, которая только была, слезаю с колокольни и плюхаюсь на доски крыльца. Связанный, спелёнутый путами, словно гусеница в коконе, юдег невольно встречается со мной взглядом. Он тоже прекрасно слышал сигналы, с поля боя долетевшие сюда. — Вы проиграли, — сообщаю я. И ни его личный проигрыш, ни моя бесцеремонность, ни трубы не произвели на него такого финального впечатления, как мои слова. Словно именно они послужили гарантом неотвратимости и реальности ситуации. На его лице проявляются эмоции — самые обычные эмоции того, кто никогда не проигрывал и верил в речи своего повелителя о невозможности этого. И внезапно проиграл — сокрушительно и бесповоротно, заодно вдруг потеряв иллюзии о честности и неуязвимости своего лидера. Себя несокрушимыми юдеги не считали, но как они верили Гретсену… Проигрыш в битве никогда не заставит кахири опустить руки, и я должен напомнить об этом постулате всем. Мы способны совершить невозможное, особенно если казним всех «адаров Мосулов» в каждом несчастном городе. *** Работают медбригады. Раненых размещают по опустевшим особнякам. Естественно, о раненых противника никто не заботится и не тратит драгоценные силы. Они либо должны сами помочь себе, либо помирать. Я пользуюсь стандартной инструкцией, не вдаваясь в иные дилеммы. — Ты сегодня отправишься смотреть пленных? — спрашивает Лалута, профессиональным взглядом осматривая мои талслу на предмет повреждений и прогрессирующей усталости. Всё-таки сегодня всему этому пришлось как следует поработать. А ещё я запихнул их в юдега. — Думаю, ты сама знаешь, что лучше подождать до завтра и не напрягаться ещё сильнее, — отвечаю я. — Ничего интересного я там всё равно не увижу, пусть хоть неделю ждут. Она подтверждающе кивает, чуть усмехнувшись. — Я приму очищающую магию, — извлекаю из кармашка алую каплю, надёжно защищённую толстым слоем от размагичивания при контакте даже с махутовой рубашкой. –Посмотрим, хорошо ли сработает. — Лучше попробуй принимать поменьше этих ядов, — вздыхает она, подперев ладонью рыжую щёчку. — Это не проходит без последствий. А экстренные ситуации в твоей жизни и не думают заканчиваться. Как бывший алкоголик я вижу в этом знакомые тенденции. — Да меня разорвёт, если не буду. Мозг испечётся. — Поставь охлаждение. Я тоже глубоко вздыхаю. Пока не знаю, как разрешить эту дилемму. Очевидным выходом будет распределить нагрузку по каким-то иным ресурсам. — Ну, как самочувствие? — осведомляется Лалута. — Если детокс будет происходить слишком быстро, у тебя могут начаться судороги или даже приступ, сходный эпилептическому. Или то состояние, когда в крови падает концентрация… эээ, глюкозы. Не очень доверяю я искусству Саа. Каждый раз у него получается что-то новое с непредсказуемым результатом, даже если по лигатуре плетёт. Как тебе не страшно пихать такое в себя? Да уж, удачное время она нашла, чтобы невзначай напомнить. Впрочем… через такое и правда лучше просто перешагнуть, перелистнуть, будто прочитанную страницу. Сделать вид, что ничего не было, и больше не возвращаться мыслями к этому вопросу. Саа, я уверен, поступил именно так. Магия начинает действовать — внутри её распространению мало что препятствует, и я ощущаю онемение и резкую сонливость. Ещё несколько минут, и я попросту отключусь. А чтобы у меня не остановилось сердце, рядом будет Лалута. Предметы теряют свои очертания, а я смотрю на её рыжий профиль, пока она сидит, обнимая колени. О чём она думает? — У тебя всё хорошо, Лалута? — выговариваю я напоследок, словно ощутив в пограничном состоянии нечто недоступное мне в ином. Она оборачивается на меня, чуть улыбается, отмерев. Но, конечно, не успевает мне ответить. *** В конце этой весны нас должны были расформировать. Часть воинов отправится к Танкреду, а часть останется в распоряжении Гисэк. Так уж сложилось, что Ар-Асеже, город Танкреда, теперь фактически стал их вотчиной, а Шилувами Зейде Деда — перешёл дуумвиру. Саа и Уиррен вместе с Брасикой и Мускари, естественно, забрали. Наксатра лишилась двух сайник, это было ожидаемо с самого начала. Вскоре мы должны были расстаться на неопределённый срок. Возможно, наши судьбы больше никогда не пересекутся, не переплетутся обратно. По крайней мере, я считаю, что именно такие размышления подтолкнули Саа Ииску к будущим действиям. Он спросил, зачем кахири занимаются сексом. «Для того, чтобы что-то показать другому, что-то донести через жесты и прикосновения? Или чтобы получить таким образом удовольствие, потому что в одиночку не получается? И почему, если это такое безусловное удовольствие, некоторые его избегают или отказываются? Правда ли это безусловное удовольствие?» Он даже спросил, как это ощущается и на что похоже физически. Видимо, чтобы иметь представление или морально подготовиться. И так же, как с Наалой, граница между разными видами была непреодолима. Об этом ему не нужно было даже говорить прямо. Он спросил — правда ли людям приятнее, потому что их кожа лишена меха? Правда. И я сделал то, что было логичным, но чего делать было нельзя по многим неочевидным причинам. Попросил знакомую чарлаинку Тахиру, что когда-то была приставлена к группе, работающей над созданием первой Дочери Эггерта. Зная об воспитании и психологии монахов этого ордена, ближе к истине будет сказать «заставил». Великие восемь, это очевидно был незаконный портал, а свидетелей, способных что-то разболтать — предостаточно. Мы прибыли на станцию адаптации. Я успел рассмотреть Саа и, видят боги, это было то, что мне было нужно. Залезть в голову сайнике — практически невозможно. Что пошло не так? Что не понравилось? Что шокировало? Голое человеческое тело? Я сам, с ног до головы покрытый шрамами? Перспектива испытать нечто, что, вероятно, опрокинет и перегрузит его сенсорную систему? Когда всё было готово, и он лежал на расстоянии ладони от меня, то смущённо произнёс: «Наверное, это всё же не для меня. Это же ничего?». И я ответил: «Ничего». *** Я проснулся в отвратительном состоянии. После мощных антидотных заклинаний так бывает. Во рту — будто марвасники насрали, в глаза будто пепла едкого сыпанули. Жрать невозможно, хочется пить, но от воды потом сразу блюётся. Вчера я отправил вестника, но сегодня ещё писать вдогонку официальное письмо с докладом и предложениями по дальнейшей кампании. Тем более, я пока не знаю обстановку в соседних местностях и городах, от них пока известий не поступило. Да, расстояния большие, нужны не-бесконечные-пернатые-почтовые, да и зачем бросаться уведомлять в первых рядах какой-то болотный Нинкиат… Однако также не было бы посланий с завоёванных Гретсеном территорий. Кэнги разведает с воздуха хотя бы то, что рядом с нами. Стоит ли ожидать в гости новую армию, подкрепление? А если выше и ниже по течению Дисамкиата уже чужие, то рано или поздно они соберутся отрезать чудом уцелевший клочок от остальных территорий и поглотить. Если есть вероятность окружения, то я предпочту отступить, чтобы сохранить Наксатру. Строго говоря, так и положено делать в таких ситуациях. Или к Нинкиату прибудет подкрепление для удержания позиции? Всё-таки это неслучайный город — через него проходит пусть не главная, но всё же водная магистраль, связывающая леса Хвойного с континентом. Возможно, теперь — единственная. Эти размышления не прибавляют мне хорошего настроения, заставляя мучиться от неизвестности и подспудного ожидания плохого варианта развития событий. — Дей, вот ты где! — окликает Майла, со вкусом завтракающая на террасе. Так, будто три часа меня ищет. — Иди посмотри, что мы нашли в их обозе. Такое ощущение, что они были настолько уверены в безоговорочной победе, что всё необходимое взяли с собой, даже саженцы растений. — Растений? — приподнимаю брови. — Лодки уже у первого восточного причала, — и хрустит жареным водорослевым хлебом. Меня сразу начинает подташнивать. Чтобы не надышаться всякого у канала, решаю использовать локально очищающее воздух заклинание на шлеме. На овальных плоскодонках без опознавательных знаков наряду с обычными армейскими запасами есть участки с аккуратно упакованными, закутанными горшками. Разведчики-саи разрезали ткань, и оттуда показалась характерная мятная зелень деревьев, растущих только на территории Карзо-Тара. Они не могли расти за его пределами! И лишь теперь я задаю самому себе вопрос «а почему?» Что с ними было не так? Может, с ними до сих пор что-то не так? И для чего их возят с собой? Должна быть веская причина. И вдруг я замираю. Комо Хвост-Метели, её воспоминания. Я прокручиваю их, выискивая слабый образ, мелькнувший на какое-то мгновение. Вот оно. Она видела странные ростки в Прикарзотаре ещё тогда, во время первого провального наступление с попыткой сжигания леса. Но она не опознала их. Не придала значения. Полководец, не ботаник. Визуальный осмотр мало о чём мне говорит. Разрезаю очищающее заклинание и задерживаю дыхание. Срываю лист, растирая пальцами, чтобы вышел сок, и я мог его рассмотреть. И вдохнуть его неизвестный запах. Очень сложно почувствовать, очень сложно разглядеть… Едва заметный муар вокруг следов. Но больше прочего мне помогает одна вещь: я помню вкус синей юдежьей крови. И сок растений… тоже голубоватый. Это определённо гравитационное загрязнение. Неужели юдеги стали такими, потому что ели растения, выращенные на заражённой почве? Вполне логично. Но какой смысл высаживать деревья Карзо-Тара в новых местах обитания, если они научились есть обычную еду? Физиологическая необходимость или духовная традиция? — Олош, принеси две большие колбы для образцов и запакуй в них по ветке от каждого растения. Потом отнеси Лалуте для зачаровки. Разведчик-сай кивает и убегает. Одна колба отправится к Фросте Силь, на Хайклоу для химического анализа. Вторую я отправлю в магические лаборатории в Дитхизине. Потом нужно проверить надёжность клеток с юдегами, потом — проверить наших раненых и медбригады и, конечно, обнаружить там суетящихся Мориса и Нельг. У некоторых постелей сидит левлит Юмий, выслушивая тех, чья жизнь может оборваться в любой момент. Он, безусловно, обойдёт и врагов. Таковы его обязанности. Он встаёт, одаривает меня безрадостным напряжённым взглядом и говорит: — Таблички обеих сторон готовы, ими можно заняться. — Так и поступлю. *** В пустой общественной бане подготовлены тазы с прозрачной тёплой водой. Болотная или вода из канала не подходит для обрядов левлитов и священных действий. Юмий сидит в позе для медитации и делает вид, что ситуация не из ряда вон. Таблички погибших воинов двумя неодинаковыми стопками лежат на полу. Та, что относится к Наксатре — не в пример меньше, чем столбик убитых из армии Гретсена. Кто делал их из меди, кто из кости, кто из камня, кто из дерева, да ещё у каждого нома и профессиональной специализации своя форма. Связанный юдег сидит на коленях перед своим тазиком. Тот самый, беловолосый, самый сильный. Кого ещё мне считать главным юдегом? А юдеги, как продолжатели воли Гретсена, и есть командующие всем войском. Таблички, испачканные синим, тоже есть в стопке. На его собственном жетоне выбито имя Юрген Единогор. Белые волосы распущены и за ночь умудрились частично сваляться от грязи, свисают по бокам лица. Он старается не показывать никаких эмоций, но очень трудно скрыть, что он совершенно не понимает, что тут творится, и зачем его сюда привели. Ведь по идее должны были начать пытать, чтобы выведать сведения. Человек достаточно смел, чтобы поднять голову, найти мой взгляд и прямо спросить: — Это какая-то изощрённая сексуальная практика? Мне сегодня не до шуток и в остроумии упражняться я не имею никакого настроения. Веселого тут мало. — Нет, — также прямо и равнодушно отрезаю я. На юдежьем, конечно, а не на общевахравстком. — Это отмывание жетонов от крови перед тем, как левлит разошлёт их родственникам. Военный глава каждого племени Вахравы обязан делать это после боя. Что победивший, что проигравший. В вашем войске не уцелело левлитов, и я предоставляю своего, чтобы зафиксировать смерти и написать сопроводительные письма близким. Однако в случае юдегов ему должен помочь ты. Ваших посмертных традиций он не знает, на жетонах нет обратных адресов. А логично допустимый последний адрес, Карзо-Тар, вполне мог измениться за это время. Так что бери тряпку и принимайся за работу. Судя по всему, сейчас он отчего-то сбит с толку ещё больше, чем в самом начале. Я принимаюсь за свою часть работы. Хотя и так знаю имена всех членов увеличившейся Наксатры и всех её групп, но увиденные на табличках имена ещё прочнее вопьются мне в память. В этом и смысл. Генералы и легаты обязаны прочувствовать ценность жизней, которыми они жертвуют. Это научит их действовать максимально осмотрительно, а не разбрасываться живым материалом. У каждого погибшего есть имя и родная деревня. Слышу плеск. Глядя на меня, юдег тоже начинает руками в наручниках макать жетоны в воду и пробовать отмыть. Брат Юмий тяжёлым, подозрительным взглядом следит за пленным, чтобы тот не подумал наброситься на кого-нибудь и сбежать. Путы модифицированы и тот не имеет возможности применить ускорение, но левлит бдит, не понимая содержание нашего разговора. Для него, как и для многих других, юдег — самое опасное неизведанное существо из разумных. Когда стопка худеет наполовину, до меня доходит, чего сболтнул Юрген Единогор. Я хмыкаю, остановившись: — И что тут сексуального? Как тебе эта нелепость в голову пришла? Потому что баня? Юдег тоже замирает и смотрит на меня. Что в его взгляде? Опасение, надежда? Или нечто более сложное? Он смирился с собственной смертью и судьбой? Или, наоборот, считает, что его используют для обмена ценными пленными? В общем, я не знаю, почему он решил ответить. Юрген облизывает пересохшие голубые губы. — Гретсен Межмир знаменит своими изощрёнными сексуальными практиками. Тот, кто попадает к нему в плен, может оказаться в непростом положении. Он заставляет их делать всякое, но, такое ощущение, никогда не бывает удовлетворён. Иногда он калечит их. — Почему ты мне это рассказываешь? — недоумеваю я. — У всех свои странности. — Я не рассказываю, а предупреждаю, — юдег и правда предельно серьёзен. — Я — последний, на кого он позарится, — отмахиваюсь, пожалуй, излишне беспечно, но продолжаю чувствовать на себе взгляд синего человека. Для него диалог, видимо, не закончился. — Тебя зовут Деймос Чёрная Змея, — утверждает он, следя за моей реакцией. — Осеннее наступление. Илмари. Нет смысла отпираться от очевидного, по какой бы дурацкой причине он это не вспомнил. — Верно, — бросаю коротко. — Я его встречал. — Ты правда держишь своё слово, хотя никто больше его не придерживается. Какая загадочная фраза. Я не очень понимаю, что конкретно он имеет в виду, после сильной ментальной нагрузки мой мозг далеко не в прекрасном состоянии. С другой стороны, откуда ему известны обстоятельства того поединка и почему он говорит об этом именно сейчас? Не поединка с его повелителем, Гретсеном, а именно с Илмари. В чём там было различие? Или… — Ты говорил о том, что мы станем последним племенем Вахравы, — твёрдо напоминает юдег. Он действительно взволнован этим вопросом больше, чем фактом попадания в плен и грозящими ему болью и лишениями. Значит, дело не в том, с кем я сражался, а в том, кто настойчиво пересказал остальным, что тогда произошло. И распространил так, что это заразило умы каждого. Так вот почему он решил рассказать мне секрет Межмира, предупредить? Я заставил его мыть жетоны, как самого последнего кахирьего декуриона, не обратив никакого внимания на его племенную принадлежность. — Я помню, — киваю, складывая чистую табличку к чистым, и встречаюсь взглядом с юдегом. Очень быстро он опускает глаза вниз. Реакция в пределах погрешности. — Удивительно, что даже ты об этом слышал. С тех пор у меня было время, чтобы подумать. Вы не перестанете быть племенем Вахравы, даже если никто этого не признает. Это уже свершилось. Для богини вы её дети, бесшёрстные обезьяны. Ну и что, что вы пережили криогений, помните моря силлура, были рыбами, были земноводными и видели гигантских насекомых карбона, были маленькими ночными лесными зверьками, были степными обезьянами… Да, наш путь, путь кахири, отличается. Мы помним несколько другое. Но для богини это не имеет никакого значения, как и для гайварисков. Вы не виноваты в том, что вас настигло гравитационное заражение в запретной зоне Вахравы. Теперь это ваша магия. Поэтому отмывай свои таблички. — Не думал, что враг будет так считать, — сардоническая усмешка появляется на его губах. — Когда нас принимают союзники на завоёванных территориях, у них нет выбора. Им приходится принимать нас, когда мы, очарованные неожиданной свободой, хотим поучаствовать в мистериях. Когда хотим почувствовать себя частью той необъятной земли, на которой родились и выросли. Но какова доля добровольности в их согласии? Считают ли они нас своими братьями или лишь притворяются? Мы отняли их земли, разве нет? Боги, неужели для всех вас это настолько важно? Я ожидал, что вы захотите вернуться к людям, в технически развитую цивилизацию, в огромный неспящий город Нью-Исин, на план Хайклоу! К своим ближайшим родичам. Богатым, в конце концов, родичам! Чужая душа — потёмки. Как получилось, что вера и древние ритуалы роднят вас больше с чудовищами-кахири, чем с краснокровыми лайвахири? Неужели они вам тоже кажутся изнеженными, компьютеризированными варварами, обожающими обманывать и эксплуатировать? Принёсшими нам войну, рабство и мор. Вы тоже осуждаете их? А значит… вы способны на подписание мирного договора по нашим обычаям. Разделяет ли ваши мысли и стремления Гретсен Межмир? Рано или поздно вы скажете ему: «Хватит, мы больше не хотим воевать. Дай нам мирно жить на том, что у нас уже есть. Этого достаточно!» Что он сделает с теми, кто так скажет? Юрген Единогор продолжает задумчиво, а я не собираюсь ограничивать его словоохотливость: — Силлур, кембрий — даже я слышал эти слова лишь краем уха, давным-давно, когда мой пра-пра-дед был маленьким ребёнком на Хайклоу. Что учёный делает на войне? Не думал, что он так легко проговорится о своей двойной памяти. Или это не тайна? — Слежу, чтобы наша цивилизация не превратилась в обломки самой себя, — отвечаю так же честно, не покривив душой. — Этот конфликт должен быть разрешён, пока не стало слишком поздно. Боги волнуются. Боги предупреждают, а я им внимаю. Все мои действия направлены на это и подчинены именно этой логике. — А знаешь ли ты, как часто учёные, останавливая апокалипсис, неминуемо приближают его? *** — Вот ты где, — окликает меня Ниркимур Золотая Голова. А я просто пытаюсь плеснуть на себя воды, чтобы охладить голову и стравить всё ещё сильный запах человеческой крови. И почему нужно выдавать это так, будто я весь день шляюсь, где не попадя? Я сегодня не ел ничего, но голод уже начинает бороть тошноту, и с каждой минутой я становлюсь всё злее. — Пленные выстроены на западной площадке вдоль дамбы, — ответствует она. — Нужно выбрать, кого подвернуть допросу, и что делать с остальными дальше. Это такая хитроумная, долгоиграющая попытка вывести меня из себя? Я прекрасно знаю, что делают с пленными! Вода отправляется обратно в бочку, часть выплёскивается через борт. Ополоснуть я успел лишь гриву и морду. И хорошо хоть одетый стою. — Ниркимур, — с вкрадчивой угрозой тяну я. — Даже если между нашими головами обретается техническая льену, это не значит, что к вышестоящему командиру можно обращать на «ты». И никакого значения не имеет, кто из нас старше. Не надо повторять за Майлой Моки или Лалутой, они мои давние близкие друзья и прекрасно знают, где и как пролегает граница дозволенного. Аура Золотой Головы темнеет то ли от гнева, то ли от стыда, компенсируя естественную бедность мимики. Ей нечего ответить, хотя она приоткрывает рот. И решает промолчать. Лучше покончить с делами сразу, чтобы потом нормально отдохнуть без бесконечных дёрганий. Высушив гриву, я отправляюсь к дамбе. Ниркимур движется следом, сжимая в руке золочёное резное копьё. Под конвоем на площадке стоят связанные кахири. С них сняли всю одежду: в ней могли быть спрятаны заклинания или вшитые отмычки. Конечно, кто-то ушлый вполне мог хранить подобное во рту или в самой что ни на есть жопе, но лезть проверять в эти дыры мало кому хотелось. Пленные видят Ниркимур, с утра выдавшей им пинков, а затем меня. Кто поумнее, тот догадывается по невербальным сигналам об иерархии, а кто-то не очень. Мало того, что цветовая палитра у меня до сих пор карательного отряда Наксатры, так ещё и звёздочки легата нигде не обретается. Я моргаю, настраивая зрение, чтобы на первый план вышли очертания трёх душ, полускрытые слоями собственных излучений-биотоков. Выпускаю сенсоры в свободный полёт. По центру выстроили декурионов и центурионов, и некоторых важных магов из сайской ставки. Подбородки к небу они задирают, смотрят мрачно и презрительно, готовясь противостоять грядущим нападкам. Вести себя иначе при поимке и унижаться — позорное поведение. Извиваться, как червяк, и всячески притворятся трусливым идиотом, чтоб отстали — тактика в основном членов «тени» Вахравы. Такое менталист распознает относительно легко. Я — так точно легко. Это не элитные войска с проработанными естественными защитами. Стоит отдать должное, воительницы Ниркимур ответственно поработали над этим сбродом: они все поголовно молчат, как проклятые. Надо снижать нагрузку с валькирий, Горензия, сволочь, распоясался. Я становлюсь напротив центра, обвожу взглядом морды, хари, физиономии и громко объявляю: — Ваш повелитель, Гретсен Межмир, очень любит использовать разумы кахири в качестве дешёвых писчих листов, и карябать на них разное для собственного развлечения. Я изучил данные письмена и пришёл к выводу, что это действительно весьма увлекательное занятие! И решил тоже попрактиковаться в данном мастерстве. А получившиеся экземпляры я отошлю своему новому товарищу по забавному хобби — пусть тоже порадуется. А вот теперь кто-то начинает шептаться в задних рядах. Надеюсь, что испуганно. — Соблюдая традиции, я не стану использовать для этого вспомогательные инструменты, обеспечивающие точность и безопасность процедуры — например, Дочь Эггерта. Я сделаю всё вручную, как и ваш талантливый предводитель. Помните синюю шапку щупалец над крепостной стеной? — издевательский тон пропадает из моего голоса, сменяясь угрожающим холодом: — Это были мои талслу. Щупы выхватывают из толпы несколько десятков кахири и кайлихири, протащив вперёд прямо за голову. — Этих на допрос, — вежливо сообщаю Ниркимур. Она отдаёт распоряжения, и избранных забирают в город. Надо видеть, какое облегчение проступает на их лицах. Незавидной участи прикарзотарского выжившего они явно предпочитают допрос. Впрочем, допрос не всегда сопровождается пытками, если «язык» сотрудничает. Судьба тренированного шема — всегда быть осторожным по отношению к тем, с кем взаимодействуешь. Заточенные, плотные сенсоры — это больше, чем просто талслу, а неплотные талслу всегда серьёзнее природных канну. Мы всё равно что слоны в посудной лавке, всегда вынуждены следить за положением каждой своей конечности вёндхо и контролировать подачу энергии в них, чтобы минимизировать воздействие на предметы. Я слишком рано оставил обучение, и мне пришлось придумывать собственные техники и стратегии. Никто не корректировал того, что происходит с моим вёндхо. И, честно, у меня больше нет никакого желания подпускать к себе кого бы то ни было. Я помню, как потерял контроль когда-то давно, в монастыре Кровостока в самый разгар хотакерапа. Как орал в чёрную пасть гайвариска всякую чушь и даже ударил его щупальцей наотмашь. В тот момент заодно прилетело всем живым в радиусе действия поля. С тех пор мои возможности шема значительно возросли, как и точность, и специализация. Но ещё никогда я не испытывал их так — нарочно разрушительно, негативно, подавляюще для чужих вёндхо. Атаки шемов против шемов — как борьба одного мечника против другого. Аккуратное взламывание защит или работа над вёндхо индивида — скорее умение орудовать скальпелем. Сейчас же я словно готовлюсь срезать лезвием огромной косы целое поле перезревших, мягких плодов — пополам, повдоль, поперёк. Как захочу. Я закрываю глаза, чтобы ничего меня не отвлекало. Талслу взлетают. Нарастает поле омикрон, тесня ноосферу в сторону, подавляя все иные поля, продуцируемые чужими разумами. Откуда-то издалека слышатся отрывистые приказы: — Валькирии и саи! Покинуть зону ноосферного поражения! Построится на границе поля! Синее свечение должно стать визуально голубым! Это похоже на то, будто вылезаешь из слишком тесной коробки, из узких деревянных стенок, до крови, до боли стискивающих плечи. Будто разрываешь иссохшиеся бинты, корсеты, утяжки, забываешь о том, что должен контролировать каждый вздох, не вдыхать глубоко, не вздыхать часто. Следить каждый свой тяжеловесный шаг, чтобы не раздавить ничего под своими ногами. Следить за своими руками, чтобы не приложить слишком большое усилие, которое разорвёт крылья бабочке. Не давить на чужие вёндхо и не нарушать их работу. Не заставлять их думать или поступать так, как мне хочется. Усилия надо прилагать вовсе не к тому, чтобы подавить вёндхо, перенаправить и расчертить его линиями своих полей, словно волосы расчёской. Основные усилия надо прилагать, чтобы оставить его неизменным. Почему? Потому что невозможно скучно общаться всегда только с самим собой или своим отражением. Сегодня я попробую «отразиться». Разломать клетку, наступить, дёрнуть, вздохнуть полной грудью. Сделать отпечаток на мягкой глине. Я знаю, куда и как нужно давить, чтобы сработало. У меня был изобретательный учитель, но моё письмо будет действительно неотвратимо, его не исправят никакие дочери Эггерта или менталисты. Разве что у Гретсена найдётся что-то магическое в запасе, способное обратить процесс вспять, и он согласится потратить свои драгоценные силы на этих несчастных. Кахири обездвижены, парализованы. Он уже ничего не могут сделать, чтобы освободиться или избежать своей участи. Я открываю глаза, поднимаю на ноги массивного кахири, корчащегося на земле. Обхватываю с двух сторон его голову, фиксируя. Я смотрю ему в глаза и не даю отвести взгляд или зажмурится. То, что нужно использовать с осторожностью, бьёт и прожигает насквозь. Я шепчу, и от этого шёпота никому не скрыться. — Зимние боги, мёртвая Лайели и живой Гайвар, хотят знать, зачем ты пришёл сюда через гало, космический странник далёких земель, не имеющий родины. Как твоё имя? Чего ты хочешь? Чего ты ищешь? Понимаешь ли ты, где находишься и чем это чревато? Если ты рассчитывал обнаружить здесь лишь ничего не соображающих дикарей, тебя ждёт разочарование. Наши боги реальны и видят всё. Живых и мёртвых. Счастливых и несчастных. Верных и неверных. Стервятников. Чудовищ и героев. Он был не один: я посмотрел в глаза многим, но дело не во взгляде, а в соприкосновении вёндхо, и моя синь, как яд, разъедала, кралась, вползала вглубь, отравляла и прокладывала путь. Выжигала раскалённые символы, постепенно теряющие значение даже для меня самого. — Я жду тебя. Я жду! Слышишь? Я буду ждать тебя. Столько, сколько будет нужно. *** Когда всё заканчивается, площадка и близлежащее поле с водой завалены пленными: кто-то подвывает, кто-то корчится и скрежещет зубами, кто-то без сознания или застыл, будто в кататоническом ступоре. Напуганы, не в себе. Разрушены. Тошнота, мучающая с утра, отступила полностью. Я ленюсь подтягивать щупальца к себе, но вынужден хотя бы восстановить первичные покровы, изолирующие меня от внешнего. Точнее, внешнее — от меня. Спустя какое-то время, течения которого я не замечаю, краем уха слышу чью-то команду о безопасной зоне. В лучах алого закатного солнца, пробившего истончившиеся тучи, надо мной встаёт центурион Горензия. За время своей службы он видел всякое, и вряд ли сегодняшнее способно вывести его из равновесия или поразить. Всё-таки кахири живы, а это всегда лучше площадки, покрытой разорванными телами и пирующими над ними удуг-улами. Хотя, пожалуй, определённое впечатление на него это произвело. Горензия предельно прагматичен в таких ситуациях. — Что с ними делать, глава? — спрашивает он. — Отпустите их, всех, — устало отвечаю я, махнув рукой. — Они вернутся к своим. Такова их роль. Стать моим посланием, которое нельзя подделать, которое не затеряется и не исказится по пути к адресату. Может быть, их даже назовут «нинкиатский выживший». Да, ребята из Карзо-Тара, мы умеем точно так же. — Всех? — уточняет он, и я воспринимаю полный смысл этого вопроса. — Да, они все повреждены, до единого. Малое количество не окажет никакого влияния. — Оставляя в стороне вопрос о том, что их много, и можно было бы использовать спустя время для обмена пленными… Не откроют ли они врагу нашей тактики и секретов? Я качаю головой. — Нет. Эти письма уже нельзя переписать. Гретсен и его народ запугивал нас достаточно долго, пора бы напугать и его. Вечные победители с несокрушимым моральным духом должны наконец почувствовать себя беспомощными, как дети, против того, чего они не понимают и контролировать не в силах. Необъяснимое, сверхъестественное, вызовет в них не злобу, а первобытный ужас. — Вряд ли наши атаки походили на что-то ужасно-первобытное, — с сомнением хмыкает центурион. — Синхронизация «роз» в других подразделениях попросту невозможна, а значит, для остальных это бесполезная тактика. — Да, пока что. Но у меня есть некоторые идеи. *** «Дуумвиру Восточного нома, карро Танкреду Совещателю из племени номаскусов, дуумвиру Южного нома, карро Дессегул Указывающей Путь из племени ирбисов, дуумвиру Южного нома, карро Шакуру Благодарному из племени битуронгов, 15-го числа месяца Розоцвета 4037 года от прихода Вахравы. Легион Гретсена Межмира, выдвинувшийся на Нинкиат, разбит, его обозы захвачены. Город, водные магистрали и местное население не пострадали. Потери личного состава незначительные. Исследования удовлетворительны и проведены в полном объёме (см. приложение). Требую подкрепления, чтобы выбить юдегов из окрестных городов. Требую подкрепления, чтобы упрочнить позиции Нинкиата. Требую проведения обучения по борьбе с юдегами для всех подразделений и внедрения соответствующих групп заклинаний и магических тактик. Необходимы ментальные купола над городами для дестабилизации внешней памяти юдегов. Глава Наксатры лоа-шем-таш Деймос Налла-Пама, из племени гиен степей Сенаара».