Ведь нет защитников тебе

*** Маркуаре сложен из белого камня. Наверное, зимой он теряется в снегах, и лишь чёрный дым из труб от очагов выдает его среди бесконечных белых холмов. Летом же он, в окружении цветущих садов и пашен, издалека выглядит как ледяная гора. Центр города с ратушей и несколькими замковыми укреплениями стоит на выступе белой скалы и сильно возвышается над остальными районами. Вверх ведут почти отвесные лестницы, пандусы и лифты. Не завидую той армии, которой придётся это штурмовать — собственно, этим и руководствовались основатели Маркуаре. И действительно, никогда этот город не был взят захватчиком. Он ширился и рос, обрастал торговыми связями и путями, и однажды стал официальной столицей всего нома. Подобно Дитхизину — городу, принадлежащему всем и никому, Маркуаре принадлежал и Дессегул, и Шакуру в равной степени. Как сферу влияния они между собой его не делили. Его делили монашеские конфессии. А южные дуумвиры старательно плясали под их дудку, делая вид, что невероятно независимы. Все тонкости этого положения дел прекрасно раскрыла последняя война Четырёхглава против Тройственного союза. Главы конфессий, неважно, чьими руками они загребали жар, выступали против дуумвиров. Ничего не меняется. Меня вызывают в Маркуаре. Лично. Все группы и отряды, весь основной состав должен остаться в Нинкиате, и я беру с собой необходимое и достаточное — малый состав Наксатры. Нельзя сказать, что теперь я опасаюсь путешествовать в одиночку. Раньше у меня в принципе не было выбора, и риск воспринимался как обыденная необходимость. И зиме по-прежнему больше подходят одиночные странствия. Да и не было раньше у меня столько врагов и недоброжелателей. Где-то по Вахраве до сих пор ходит кахири, вздумавший избавиться от меня с помощью сианского паразита. От злопыхателя давно ничего не слышно, не разрабатывает ли он новый план? Это не было случайностью. А такая проработка предполагает, что личность вряд ли удовлетворится первой неудачей и будет продолжать. Медленно, верно, в том же духе. Так как я не знаю, кто это мог быть, то меня терзает иррациональное, ни на чём не основанное подозрение. Этот внезапный вызов меня в столицу за тридевять земель (явно не по головке гладить будут) — не мой ли враг нашептал в нужные уши? В тот момент, когда лучше всего мне оставаться в Нинкиате и следить за ситуацией. Это невероятно глупый, недальновидный приказ, но отказаться я не мог. Тон послания был весьма, весьма категоричен, это подтвердила даже Майла Моки, чемпион по предчувствию жопой и мастер спорта по разгадыванию посланий между строчками. Я сразу отправил письма сёстрам Гисэки и двинулся в путь. Совершить путешествие стоило хотя бы ради того, чтобы посмотреть снежную столицу. Подобного больше нигде не увидишь. *** Я показываю проходную грамоту, и лифт, скрипя, поднимает нас вдоль складчатого, растрескавшегося бока скалы на самый верх. Как на голом камне высадили сады, я не знаю, особая юлалинская магия. Змеясь вдоль ряда цветущих кустов, скальная дорожка выводит на задний двор то ли особняка, то ли одного из крыльев бесконечного запутанного замка-ратуши. Здесь не простая анфиладная система комнат, а прямо-таки модерново-шизофреническая. Охрана обыскивает меня перед тем, как пустить за высокие деревянные двери. Наала и Хутарг остаются ожидать за ними, свысока и с долей подозрения поглядывая на городских ташей. С их обновлённой точки зрения — домашних бойцов, прячущихся за стенами, и способных на любую подлость по отношению к ним или ко мне. В большом сводчатом зале по обе стороны распахнуты окна. Полукруглые балконы вдыхают внутрь ветер вершин, запах солнца и цветущих деревьев. Из них видно лишь беспечно-голубое небо — они зависают в пустоте над обрывом. На узорчатом толстом ковре стоит массивный стол, полуразвёрнутый ко входящим, и за ним с мрачным, задумчивым видом сидит Танкред Совещатель. Сложив ладони лодочкой перед чёрным лицом, он вцепляется в меня тяжёлым взглядом. Словно не вполне уверен и до сих пор колеблется, как следует поступить. Между чем и чем у тебя варианты? Поотдаль, где заканчивается один гигантский ковёр и начинается новый, в огромном полукруглом кресле вместе с ногами восседает Шакур Благодарный. Он не обращает на меня внимания, занимаясь полировкой ногтей, да и на таком расстоянии беседы не ведут. Но его кресло всё-таки развёрнуто (хоть и очередным полубоком) в сторону предстоящего диалога, а не к горящему за его спиной высокому камину, на котором что-то жарится. У огня же, спиной к залу, стоит Дессегул. Нет сомнений, что она здесь тоже не просто так обретается, и будет слушать, но её позиция вполне красноречива. Она уже считает, что говорить здесь не о чем. Кроме них, в наполненном летними сквозняками зале, не привлекающими к себе внимание фигурами бесшумно передвигаются несколько слуг, писарей и, вероятно, каких-то чиновников. Знаков различий или статусных украшений ни у кого здесь нет, одежда проста и легка. Военная форма и знаки только на мне. Оценив обстановку, я перевожу взгляд на Танкреда. Напротив него нет никакого места, чтобы усадить собеседника. Значит, мне придётся стоять перед ними. Я не в первый раз оказываюсь в одном помещении с этими дуумвирами, но тогда обстановка отличалась разительно. Практически без участия сознания, я механически произношу положенные приветствия, всё ещё пытаясь заранее догадаться, в чём соль. Наконец, Танкред отнимает ладони от лица и выпускает воздух через сжатые зубы. — Нинкиат, — коротко бросает он, будто булыжник роняет в рыхлую землю. — Что мне рассказать про Нинкиат? — практически безэмоционально отзываюсь я, потому что он делает слишком длинную паузу, и тишина начинает затягиваться. — Тебя наняли, чтобы обучать и помогать нашим войскам победить, а не красоваться! — резкий злобный крик Шакура разносится по крутым сводам эхом. Одновременно он изо всех сил ударяет по подлокотнику. Лицо его озаряется вспышкой сильной ярости. Пожалуй, лишь Танкред способен и имеет желание заметить моё недоумение. Я не показываю его открыто, лишь дёргаю бровью. — Налла-пама, вы осознаёте сложившуюся ситуацию? — осведомляется мой карро. Гнева он не испытывает, голос вполне уравновешен. Ему просто чертовски неприятно. На него надавили. — Первая чистая победа, практически нет потерь. И кому она принадлежит? В Южном номе Карзо-Тар победили вовсе не войска юга, а какой-то левый отряд, присланный из Восточного нома. Это не была совместная победа. И кроме того… Если бы не ваша идиотская выходка с пленными, мы вполне могли бы замолчать и исказить факт того, кто именно и в каком составе отстоял Нинкиатские болота. Дессегул так резко поворачивает голову в нашу сторону, что на мгновение мне кажется — она собирается броситься. Оскалившись, она отрывисто выговаривает: — А вот теперь попытайтесь доказать нам, карро, что это не было изначально вашим хитроумным планом! Планом по полной дискредитации южной армии! Докажите, что это не вы приказали своему подчинённому так поступить! — Да уж, — недоброжелательно ухмыляется Шакур, холодно глядя на нас. — Трудно представить, что какой-то старший центурион, ну или даже малый легат, начнёт проделывать такие умопомрачительные фортели по собственному почину. Да ему не хватит ума, чтобы такое продумать. И не хватит смелости вытворить такое по велению собственной левой пятки. Выбить себе целый город на защиту! Ещё и казнить главу тамошнего совета. И, конечно, никого он не обучал. Но перед нами ведь не просто безымянный центурион, а кое-кто местами вам близкий, карро. Может быть, бывший… но близкий. Из-за таких инсинуаций терпение не выдерживает уже у Танкреда. Опасно набычившись, он разворачивается на южных дуумвиров и с нажимом произносит, почти рыча: — Я в сотый раз повторяю, что ничего подобного ему не велел! Вы сами-то часто подобное приказываете своим так называемым «близким», а? Или всё же предпочтёте не «близких»? Спросите-ка лучше его самого о мотивации. — Да чего он там наврёт… Скучно слушать, — отмахивается Шакур пренебрежительно и отворачивает голову. Они всё же пригласили меня и собрались здесь. Сидят, не уходят. Как не для того, чтобы послушать мою версию и оправдания? Они обвиняют меня в том, что я вероломно поссорил дуумвиров, два нома между собой. Это нежелательная обеими сторонами тенденция, да ещё практически сразу после того, как было выстрадано перемирие и договор о сотрудничестве. Выгоднее не ссорится, а найти крайнего. Чувствительная гордость южняков уж очень уязвлена, судя по всему… Я набираю в грудь воздуха и пускаюсь в объяснения: — Первое. Чтобы выстроить жизнеспособную физическую и магическую стратегию борьбы с неизвестным противником, его нужно изловить и тщательно изучить. Лишь на основе исследований возможно разработать техники, которые будут применимы, работать и которым уже можно будет обучать. То есть, до битвы при Нинкиате мне практически нечему было обучать ваши войска. А теперь — есть. Все данные у меня и даже проверены. Второе. Ваши войска в текущем состоянии, раненые, отступающие, вымотанные — были не способны ни на какое нормальное обучение. Скажу больше — предложи я им это в открытую, я был бы послан далеко и надолго. Прекрасно зная о моей роли, никто не попросил меня провести мало-мальские тренировки. Учитель бегает за учениками? Я был бы больше похож на мамашку, бегающую за ребёнком, чтобы впихнуть в него ложку мерзкого варева. Роль мамочки среди взрослых разумных кахири меня не прельщает. Третье. Я выбрал небольшой город на средней линии атаки с нормальными путями отхода, чтобы изловить юдегов. Останься я в столице, то никого бы не поймал: туда явно послали самых сильных и быстрых. Для первого улова — не самая хорошая цель. Как удуг-ул, она порвёт самонадеянного охотника. Выбери я город или заставу поменьше, куда не докатываются волны Карзо-Тарского нашествия, мне бы в руки попала лишь пара задохлых, слабых и молодых юдегов, в лучшем случае. А скорее всего, даже ни одного. С дохляками каши не сваришь. Мне были нужны нормальные, и я их получил. Четвёртое. Напоминаю, приказ казнить предателя Мосула Киата был мне дан сверху, от вас же. Здесь нет ни следа самоуправства. — А что же с пленными? — едко прищуривается Шакур, повернувшись и угрожающе впившись когтями в кресло. — Как здесь будешь изворачиваться? Что это, как не глупое желание славы во что бы то ни стало? Акт редкостного самомнения, прославляющий посредственную лёгкую победу над обескураженным противником? — Вы на всё смотрите с точки зрения себя. Когда я это делал, я смотрел на то, как это будет выглядеть с точки зрения врага. А врагу, знаете ли, глубоко похрен, из какого нома кахири. Им насрать. Мы для них однородное мехово-чешуйчатое племя, которое просто нужно нагнуть. И когда на их земли, словно яд из зуба змеи, выпрыснулась порция сумасшедших, в панике, наперебой галдящих об ужасе новой кахирской армии…. Последнее, что сделает враг — это начнёт вычислять, а кому же эта армия принадлежала. Адару Копчёная Ножка или адару Чилучье Говно? Для них важно лишь то, что у нас появился способ давать им однозначный отпор. Они предполагают, что этот способ распространится по нашим войскам, как пожар. Они напуганы. Так же, как они пугали нас прикарзотарскими выжившими, следует напугать и их. Я думал не о том, чтобы прославить себя, а о том, чтобы максимально подрезать моральный дух противника. Поэтому «выживших» так много. А ментальный отпечаток остаётся при таких манипуляциях абсолютно от любого шема и этот факт от его желания не зависит. Я удивлён, что они дают мне говорить так долго, по-военному матерно и не перебивают в промежутках, просто сходу объявив чушью. Значит, они не настолько безнадёжны. И внезапная, однозначная победа тоже поразила их. Танкреду моя речь понравилась. Его плечи теперь выглядят не настолько, запредельно напряжёнными. Я ловлю его взгляд: — Карро, могу ли я говорить открыто? — А что, сейчас было недостаточно открыто? — ехидствует тот. Танкред переглядывается с остальными дуумвирами. Видимо, он знает их достаточно, чтобы по молчанию легко определить, согласны они или нет. — Хорошо, говори, — разрешает он. — Только избеги совсем уж откровенных оскорблений. Хотя, кого я прошу?.. — вздыхает и бросает дуумвирам за своей спиной: — Сделайте скидку на то, что его воспитала улица. Шакур клыкасто усмехается. — Вы делите славу, а нужно думать о сохранности цивилизации, каждого нома, — говорю я, стараясь оставаться настолько уравновешенным, насколько это возможно с сохранением смысла. — Пока вы будете меряться ничего не значащим величием, никого из вас не останется. Неужели вы не думали? Если неведомо откуда пришёл один не-человек, то почему бы не прийти второму, третьему? Почему вы дружно решили, что это единичное, временное явление? Только потому, что он слишком чужд, слишком хитёр и силён? Вы скажете, что справляетесь даже с морриганами. Я разговаривал с морриганом. Чаще всего они умирают на просторах Вахравы не потому, что их убивают, а потому, что кахири бегут достаточно резво, чтобы они, и так невероятно измученные переброской через ирреальность и Горны, раненые, умерли от голода. Древние кахири морриганов держали на цепях. Но морриганы ближе к животным, в отличие от Гретсена Межмира. Готовы ли вы к вторжению армии таких, как он? Наш мир закрыт, мы имеем право не развиваться тысячелетиями никак. Контролируем порталы. Но, совершенно очевидно, появился ещё один способ проникнуть к нам, и мы о нём ничего не знаем. Вероятно, существуют космические расы, которые тоже умеют открывать порталы. Я не знаю, рассматривать это как удачу или неудачу: они вовсе не оскорбляются. Они отмахиваются. — Паникёрство, — выносит короткий вердикт Шакур, бросив на меня короткий испытующий взгляд. В его шоколадного цвета глазах отражается неуправляемая, природная внутренняя сила. У него неспокойный, буйный нрав. Такое ощущение, что и его самого вырастила негостеприимная улица. Но кахири с улицы дуумвирами никогда не становятся. — Может быть и так, — прохладно соглашаюсь я, кивнув. — Да только вы с одним до сих пор справиться не можете. Почему? Потому что это историческая закономерность, о которой знают, например, люди. Они сто раз проходили через это. История человеческих цивилизаций — это падение великих, но застоявшихся культур под натиском более развитых. Вы повторяете ошибки тех, кто уже погиб и был завоёван. То, что раздроблено — погибает. То, что отказывается развиваться, веря в старые добрые методы — погибает. Когда не остаётся ничего святого, никакой идеи о будущем для всех, никакой надежды, лишь собственные шкурные интересы — ничем хорошим это не заканчивалось ни для кого и ни разу. Внутренний враг не менее страшен, чем враг внешний. Никогда государство в состоянии феодальной раздробленности не могло противостоять консолидированному противнику с единым лидером и чёткой целью. Тем более, имеющему техническое и организационное превосходство. Вы не сможете его даже телами завалить. Посмотрите на Киатов. Они практически в открытую перешли на его сторону. Задумайтесь, почему. Я не буду рассуждать здесь о том, чем грозит или не грозит народу кахири завоевание Гретсена. Для меня это однозначно отрицательное явление, которое я намерен предотвратить. Возможно, я поторопился, считая этих дуумвиров недостаточно сообразительными, грубыми, самодурными или спесивыми. Меня до сих пор никто не перебивает. И по расположению их ушей, по токам вёндхо и ауры я чувствую, что они меня слушают. Даже Дессегул, стоящая ко мне спиной. Неужели Танкред рассказал им про Шохонг, которая предсказывала события для Зейде Дед? И что сейчас её роль частично выполняю для него я. Ну и ещё кто-нибудь, наверняка… А если слушают, я должен говорить и предупреждать. — Следующим шагом Гретсен отвоюет ваши гельвиконные рудники, чтобы лишить торговых связей с людьми. Лишить основной валюты, на которую мы обмениваем буквально всё, в особенности для нужд технологичных производств или медицины. Когда Межмир это сделает, люди предпочтут торговать с ним и признают его властителем, и будут ему помогать. Он постарается предложить условия гораздо выгоднее ваших: из-за того, что модернизирует добычу и производство, невзирая на сопротивление. Некоторые его рудники ведь уже построены, в Муйпани, верно? И функционируют? Он сам их построил, без вашей или людской помощи. Эта ситуация как снежный ком. И пока он был ещё снежинкой, я не уставал предупреждать: модернизируйте заклинания, затачивайте тактики на противостояние именно ему, чтобы задушить его передвижение в зародыше. Перенимайте, шпионьте. Не пытайтесь договориться, потому что он вас сожрёт. Вы подарили ему некоторое время мира, и он построил заводы и шахты. Он искоренил монашество и то, что можно назвать дворянством, богатейшие кланы, и запустил освободившиеся ресурсы в экономику регионов. Их прах — это топливо, на котором он едет и уедет далеко вперёд. А на что направлены наши ресурсы? На покупку дорогих золочёных тканей вместо модернизации заклинательных заводов и персонала? Нам необходимы уже боевые машины, а не просто какие-то заклинания… Видимо, последнее задевает что-то личное или они воспринимают как личное. Дессегул поворачивается на меня и разгневанно шипит: — Какое право ты, выродок безродный, имеешь право поучать дуумвиров? Критиковать их? Оскорблять их, практически в открытую называя слабоумными? За эти слова тебя можно посадить в тюрьму до конца твоих дней! Напугать меня ей не удаётся. Может, я тоже страдаю недооценкой опасности? — Вот об этом я и говорю. Вы отказываетесь слушать советов, воспринимаете всё на свой счёт, печётесь о своём статусе да как бы вас никто не дискредитировал. Но в моих словах нет дискредитации. Вам пытаются помочь удержать ном в руках. Сберечь жизни. Сохранить Вахраву и её культуру, все народы до единого. Это больше, чем чья-то слава. — Сказал тот, кто начертал своё имя на ста двадцати пленниках, — с ироничной ухмылкой подмечает Шакур, практически веселясь. Это я сказал, что их столько было. Но в малом легионе гораздо больше, чем сто двадцать кахири. — И что? Мне это что-то дало? — осведомляюсь я, поморщившись. — Я дуумвиром стал от этого или разбогател? Наоборот, как я погляжу, мне это боком вышло. — Потому что нужно сперва думать, а потом делать, — поучает Шакур. — Тогда подумайте, и лишь затем посылайте войска на верную смерть, — отвечаю я, и для кое-кого это становится последней каплей. Дессегул молча хватается за ручку килича, и стремительными движениями бросается в мою сторону с явным намерением отрубить мне какую-нибудь часть тела. Я напружиниваюсь почти инстинктивно, чтобы вовремя уйти в сторону. Оружия у меня при себе нет. — Ну, с ума сходить не стоит, друзья, — произносит Танкред снисходительно. — Он ещё практически дитя. Дессегул останавливается на середине зала, рука её всё ещё сжата на украшенной рукоятке. Шерсть — встопорщена. Она осуждающе, рассерженно прищуривается на меня: — Ты ничего не понимаешь и ничего не знаешь, маленький хэми. В том числе о морриганах. А я их убивала, и не раз. Ты понятия не имеешь, в каком мире мы живём и насколько он сложен. Твой мир мал, прост и ограничен. Она вскидывает подбородок, показывая, что вынуждена быть выше этого. Лезвие килича со свистом возвращается в ножны. За неё заканчивает Шакур: — Поэтому занимайся тем, что умеешь: обучай войска и персонал заклинательных производств. И с многозначительной полуулыбкой косится на Танкреда. Тот его радости не разделяет. Вздохнув, он обращается ко мне: — Я снимаю с тебя командование какими бы то ни было войсками, кроме, вероятно, пары личных декурий. Научного и сайского персонала это не касается. Ты будешь проводить обучение прифронтовых войск и реформацию как раз тех самых заклинательных производств, о которых печёшься. Или напрямую научишь военных саев. Впрочем, никому из нас неважно, что именно ты собрался менять и каким образом. Итоговый бюджет, во сколько выльется реформа, конечно, имеет значение, но главное достичь цели и чтобы это заработало. А также запомни: ты больше не участвуешь в боях и не сидишь в самом центре бойни, ясно? И если управлять чем-то, то только с безопасного расстояния. Ох. Он проговорился. «С безопасного расстояния». Похоже, теперь им не нужно, чтобы меня случайно убили. Тоже заметив оговорку, Танкред не принимается отпираться: — Нам не нужно, чтобы тебя прирезали под кустом, а твои знания просто исчезли в небытие. Или, вернее, не знание, а твоё умение думать. Ага. Генератор идей. Сглатываю и произношу: — Хорошо, я понял. Однако чтобы заставить меняться такую неповоротливую систему, начинённую редкостными упрямцами и, откровенно говоря, солдафонами, мне потребуется какая-то внушительная должность и полномочия. Такая, чтобы меня, сопляка, хотя бы как равного восприняли. Кажется, никто не замечает сарказм в моих словах. Будто я на полном серьёзе мог бы обозвать себя сопляком. Дуумвиры переглядываются. Шакур Благодарный отвечает за всех: — Мы подумаем. *** У подножия замковой скалы меня ожидает целая делегация неравнодушных. — Что? Что там? — спрашивает Нельг, беспокойно сжав кулаки. Яркое солнце отражается от белёных стен, белого камня улиц, исчезает в густой листве. Город наполнен кахири, мирно занимающимися своими повседневными делами и торговлей. Они ещё ничего не знают о войне, она их не коснулась своим окровавленным пальцем. Напряжение последних нескольких часов, наконец, начинает меня отпускать. Мышцы и нервы немного расслабляются, до почти приемлемого уровня. — Так и не понял, уволили меня или повысили, — признаюсь я. — Они тебя чё, наругали что ли? — удивляется и возмущается Морис. — Ага. «Ёбнулись, что ли?» — читаю я по губам Наалы. Вслух такое она говорить избегает: стражники у лифта всё услышат, а служат они дуумвирам. А на лице нахмурившейся Лалуты отражается все заключения об умственных способностях ругателей. Для более подробного обсуждения лучше отойти подальше от лишних ушей, что мы и делаем. — И что дальше? — интересуется Нельг. — Дождаться ответа. Мне дадут другую официальную должность, но до сражения с врагом больше не допустят. И присутствовать на поле боя тоже нельзя. — Невелика потеря! — тут же недовольно бросает Морис. — Кажется, до них начало медленно доходить, что микроскопом лучше не забивать гвозди, — заключает Лалута. — Это к лучшему. Паук всегда сидит не в центре паутины, а с краешку. — Интересно… — задумчиво бормочу я. — А они понимают, что дают мне в руки слишком большую власть? — Понимают. Подкравшаяся сзади, точно ассассин, Майла заставляет многих подпрыгнуть на месте, а Хутарга почти вытащить меч из ножен. — Это лишь кажется большим риском, — поучительно продолжает она, понукая нас двинуться по улице дальше. — Ты гораздо менее страшен как явление, чем Гретсен. Гораздо опаснее — этой власти тебе не дать и проиграть. К тому же, в случае чего, нет ничего проще, чем устранить тебя физически. Собственно, об этом… Сёстры Гисэки подбирают тебе саев получше, взамен Саа и Уиррен. Сайники больше не вернуться к тебе. *** Столица Гринслея, округ Чинкаун, территория синих людей. Черноягод 4037 года от прихода Вахравы. Разрушенный город. Что не сожжено, то разбито магической артиллерией. Многие бежали, опасаясь дальнейшего произвола, в соседние поселения и в менее затронутые войной города Чинкауна. Так как репрессий против гражданских не последовало и запасы продовольствия в основном уцелели, некоторые жители рискнули остаться и попробовать восстановить свои разрушенные дома. Прибывшая и разместившаяся по предместьям армия Гретсена ещё не притрагивалась к остовам заводских помещений и мануфактур. Но всё указывало на то, что они займутся восстановлением если не самой столицы как культурного центра, то хотя бы заставят город производить, поставлять продовольствие и прочее для нужд армии. Вероятно, он никогда уже не будет столь многочисленным и красочным, никогда не оправится от удара. Гринслея стала фактически неким перевалочным, опорным пунктом для наступления разросшейся армии Карзо-Тара на земли Озёрного и Хвойного края. Удовлетворившись осмотром захваченных городов на реке Дисамкиат, Гретсен возвращается в неё. Личные проверки необходимы, если хочешь, чтобы всё работало. Это помогает заметить малейшие тревожные изменения, сменить ответственных, покарать виновных. Если не показываться на удерживаемых территориях, то очень легко их потерять в руках местных управляющих, будь они хоть сто раз новыми. На храмовой площади не работает фонтан. Он завален кирпичами, пылью и досками. Обрушились своды и колонны, треснули алтари, упали статуи Восьми Великих со своих пьедесталов. Пляшут насекомые под ласковыми лучами мягкого лета равнин, заключённых между штормовым побережьем и непроходимым лесами. И звон их крыльев — практически единственный звук Гринслеи. Но когда изнывающий от скуки патруль, набранный из местных ташей, проходит мимо развалившихся храмов, то слышит стук камня о камень, шелест голосов. Они ожидают увидеть местных жителей, чьи руки дошли до разгребания завалов и сохранения резьбы, медальонов и статуй, но это явно не они. Эта группа кахири в испачканной практически до неузнаваемости одежде, которую носят в армии Карзо-Тара. У них нет инструментов. Над ними нет главного, и бессмысленные слова, которые они выкрикивают, не имеют ничего общего с командами или взаимодействием строителей. Безумцы голыми руками восстанавливают святилища, по их застывшим в ужасе или безразличии лицам текут сопли, а глаза слезятся от пыли. Они расчищают и складывают алтари монахам, Вахраве и нагромождают ещё один, новый — с двумя кругами, нарисованными кровью. — Вы что делаете? Кто вы такие? — кричит им патрульный. Ему не отвечают. Тогда он хватает за плечо ближайшего кахири, но тот не реагирует. Повернули — безмолвно остановился и ждёт, когда отпустят, чтобы вернуться к работе. — Нужно доложить. Они, наверное, больные и заразные. Или сумасшедшие, сбежавшие из какой-нибудь лечебницы. Не давайте им разбрестись! Событие тревожное, но вряд ли кто-то ожидает, что через полчаса на храмовую площадь придёт не какой-нибудь декурион, а сам Гретсен Межмир. — Мы их связали, чтобы они не сбежали, — отчитывается патрульный кахири, бледнея под слоем меха. — Следов болезней вроде нет. Похоже, просто безумны. Что прикажете с ними делать? Цепочка грязных кахири сидит на обломках. Большинство беспокойно ёрзает, пробует грызть верёвки, бормочет что-то, не поддерживает никакой зрительный контакт или диалог. Ни колдовать, ни как-то ещё сопротивляться они не собираются. Межмир подходит к ним вплотную, присаживаться на корточки, чтобы рассмотреть детали. — Это определённо наши солдаты, а не кто-то, укравший их форму, — подмечает он со слабым всплеском любопытства в голосе. Пальцем подцепляет шнурок на шее одного из них, вытягивает из-под ворота кусочек дерева с пометками. Поворачивает голову вдоль ряда, дёргает пальцами — и жетоны каждого вываливаются из складок пропылённой одежды. Можно даже изогнуть чёрную бровь. Этого было действительно трудно ожидать. Декурион местной патрульной службы бросает зоркий взгляд на символы и восклицает, заодно показывая свою образованность: — У них на груди жетоны одного и того же легиона! Того самого, что не вернулся из Нинкиатских топей. — И чем же эти бродяги занимались, когда вы их обнаружили? — Гретсен встаёт и оглядывается на городских ташей, не так давно присягнувших ему на верность. — Они… — патрульный сбивается, прикидывая, что ему, наверное, не поверят. — Строили храм, господин. — Хорошо, посмотрим, что они будут делать, — бесстрастно отвечает он. — Развяжите их, дайте воды и еды, и какие-нибудь строительные инструменты. — Так точно, господин президент, — тут же подобострастно соглашается декурион, пока его подчинённые удивлены приказом. Верёвки падают, но безумцы вовсе не разбредаются и не кидаются обратно к своим алтарям. Их бессвязные движения замирают, и бормотать они перестают. Один из них поднимает голову и смело встречается взглядом с Гретсеном Межмиром. — Боги хотят знать твоё имя, пришелец, — твёрдо и уверенно произносит он, будто всё его безумие было лишь представлением. — Назовите цель своего прибытия, — немедленно говорит второй. В его глазах и на губах — лёгкая насмешка, будто чужая маска на неподходящем для неё лице. — Зимние боги смотрят, даже если их глаза направлены мимо, — строго пророчит следующий. — Они смотрят и видят всё. Жизнь, смерть и рождение, каждый твой жест. Каждый твой шаг, каждый твой вздох. Теперь они все поворачиваются на Гретсена и немигающе, без страха или сомнения смотрят лишь на него. Их интонации, их жесты и даже мимика очень похожи друг на друга. Кахири несколько, а говорят они, как единое существо. Как единый вёндхо, сшитый вместе из мелких. Как большая печать, поставленная на россыпь листочков, каждый из которых запечатлел лишь часть большого целого. — Ты, прошедший через гало, не собираешься ли уничтожить наш мир? — вопрошает голос, нахмурившись. — Разве мы не знаем? Думаешь, мы не знаем? Мы всё слышим. Я, Чёрная гиена, Чёрная змея на слепой тарке, слышу. Говори. Говори со мной. Я жду. — Я жду тебя. — Как тебя зовут? Кого ты ищешь? — Я жду. Я жду! — Посмотри мне в глаза, говори на моём языке. Заметив, что повелитель застыл на месте то ли от напряжения, то ли от испуга, то ли от задумчивости и, кажется, утратил дар речи, декурион вежливо касается его рукава: — Нам отогнать их? Межмир тихо выдыхает, словно очнувшись от наваждения, и опускает взгляд на низенького подхалима: — Нет, — ровно выговаривает он. — Они безвредны. И вдруг один из этих «безвредных» улыбается так широко, так торжествующе, что у многих наблюдающих за этой сценой мурашки продирают по спине. — Не совсем, — говорит он, будто внутренне веселясь. За ним эхом подхватывают другие безумцы. — Нас здесь всего восемь. А где остальные? Где целый легион? — Уверен ли, что лишь ты один пришёл сюда через гало? Неожиданно одна из безумцев воздевает руки с растопыренными пальцами вверх и заунывно вещает: — Города накроет фиолетовая чаша, небеса пронзят голубые молнии. Зелёные колонны окружат армии, достанут до самых туч! Шквал заклинаний упадёт нескончаемым дождём, уничтожит всех. Бала Ахадга придёт, и все города падут. В вены Вахравы вольётся кровь тысячи тысяч кахири! — Я слышал это! — восклицает один из патрульных, самый молоденький. — Моя бабка это предсказание рассказала мне недавно. А уж от кого она узнала — только боги подскажут. Неожиданно эта бессмыслица становится последней каплей. Маска спокойствия Гретсена трескается, резкий приступ ярости заставляет его стиснуть зубы и раздуть ноздри. Все инстинктивно пятятся, не понимая, чем вызван гнев, но осознавая последствия. — Твою мать, — шипит он вместо того, чтобы ударить что-нибудь изо всех сил, разворачивается на каблуках и уходит. Во временном штабе, расположенном в чудом уцелевшем особняке, его уже ожидают Илмари и Котори. Впрочем, второй этаж снесло начисто, и приходилось обретаться на первом. — Мы немедленно проведём проверку, — обещает Илмари. — Кто знает, как далеко зачарованные могли убежать за это время. Стоит опасаться, что у них явно запрограммированные цели. Гневный румянец не только не покинул щёк Межмира, но периодически вспыхивал с новой силой. Илмари не мог понять, как подобная мелочь смогла настолько вывести из себя президента. У него в принципе было сложно вызвать эмоции. Он показывал их только тогда, когда это было нужно для дела, прекрасно контролируя и манипулируя этим. — Да очевидно запрограммированные! — отрывисто бросает Грестен, раздражённо хмурясь. — И прямо у меня под носом. И что бы мы теперь там не проверяли, я знаю, что это за собой влечёт. Уже повлекло. Это диверсия в глубоком тылу, чтобы вы понимали. Его ментальные конструкции распространяются, как вирус. Слова юродивых пересказывают, страшные известия о гибели и прочие предсказания бегут со скоростью пожара, и их теперь не получится пресечь. Опять же, если вы не поняли: весь легион, практически в полном составе, рассказывает небылицы о «побоище у Нинкиата». — Так же, как те, кого называют «прикарзотарским выжившим»? — осведомляется Котори. Гретсен вздыхает, трёт лоб. — Да. И именно потому, что уже были выжившие и в итоге их байки оказались правдивы, легко поверят и этим. Это как по готовой лыжне проехать, всё уже подготовлено. И что получается? Чёрт побери, мы проиграли одно крохотное сражение! — восклицает он, и глаза его опасно загораются. — Какой-то сраный Нинкиат на четыре тысячи населения, а то и меньше. А они понятия не имеют, что такое Нинкиат и воображают, что это огромная столица, и что мы потеряли по меньшей мере один какой-то округ и с десяток легионов! Теперь понятно, отчего я в бешенстве? — Ох, — немного растерянно выдаёт Илмари, наконец, осознав масштаб проблемы. — Репутационные потери. — Ладно, — Гретсен хлопает в ладоши, принудительно гася собственный гнев. — Будем вывешивать новостные объявления. Наймите глашатаев, пусть рассказывают об официальной обстановке на фронте. Эту чушь надо крыть правдой. Возьмём числом, это всегда срабатывает. Я просто не предполагал, что кто-то додумается до такого. — Это связано с кахирским мышлением, — тактично поясняет Илмари. — Оно мифологично и поэтому впитывает подобные страшилки, как губка. — Как же, — усмехается Межмир. — Тот, кто это сделал, обладает весьма расчётливым критическим мышлением. — «Налла-пама» переводится с гиеньего племенного как «чёрная змея», — угрюмо замечает Котори. — Это определённо тот же самый кахири. Повелителю Карзо-Тара явно приходится приложить усилия, чтобы не гаркнуть в ответ что-нибудь раздражённое. — Я знаю, — сдержанно отвечает он. — Кто ещё стал бы ко мне обращаться? Особенно повторно. Особенно с такими вопросами. *** Столица Маркуаре, Южный ном. Черноягод 4037 года от прихода Вахравы. Сегодня нужно уладить последние формальности, и мы покидаем Маркуаре. Я сбриваю со знака Аохиджи вновь вылезший мех. Шею сзади тоже нужно брить — для возможного контакта с ифритами, капа до сих пор у меня. Вот эта процедура уже не для рук, приходится закрыть глаза и положиться на талслу. Нагревшаяся на крыше вода тёплая и приятно пахнет нектаром. Стоит пользоваться благами цивилизации. На новом схаргле, вырезанном человеческим лазером на толстом медном кружке, красуются непривычные слова и знаки иерархических отличий. Поколебавшись, я решаю всё-таки не снимать с шеи знак старшего аохиджита, а просто надеть этот схаргл поверх, вторым. — Ей, Морис, а что сегодня за оживление с самого утра? — я спускаюсь в зал гостиницы. — Какое же утро, болезный? — не преминует поддеть тот, широко улыбнувшись. — Уже день, полуночник. А шум — так на сегодня назначены публичные квартальные казни. Бандитов много после войны. И рациональнее их как-то в хорошую тёплую погодку как-то разом всех и… того. Пока земля не проморожена, и хоронить-то сподручнее. — Не обзывайся. Люблю думать в тишине, а ночью — тихо, — буркаю я, присаживаясь рядом и хватая варёное чилучье яйцо. — Нельг, пойдём смотреть или мы не хотим? — осведомляется Морис. — Есть у нас эмоциональные силы или желание выдать об этом потом песню? Нельг в задумчивости принимается скрести подбородок. А моих пограничных сенсоров внезапно касается странное ощущение, чужеродное, знакомое и незнакомое одновременно. Вдобавок ещё и нечёткое, словно ускользающий аромат. Я резко оборачиваюсь на распахнутую на улицу дверь. В лучах света пляшут пылинки. Если сенсоры бессильны, нужно посмотреть. Не теряя ни секунды, я выхожу, ориентируясь на слабые следы некой отличности среды от остального фона. Они исчезают, и мне тоже нужно быть быстрым. И, наконец, за углом следующего дома я замечаю фигуру, завёрнутую в походный плащ. След вокруг неё углубляется, она стоит на месте и больше не бежит. Фигура откидывает капюшон, и не вполне нормальный, стеклянный взгляд хэми упирается чётко в меня. Я делаю шаг вперёд, но хэми даёт знак не идти за ним. Меня огибают прохожие, и я вынужден занять место поудобнее. Я никогда прежде не видел его лица, но эти немые знаки не общеупотребительны. Это новый слуга Гайвара и Лайелли. Возможно, просто южный вариант. Как он вошёл в город? Из-за людности избегает приближаться? Что случилось настолько срочное? Неестественно двигая кистями, он говорит: — Ценный ресурс. Используй, иначе будет уничтожен. Чёрный ящер будет убит. Необходимо сопротивляться — необходимы ресурсы. Мы будем давать то, что у нас осталось. Единственное. Это кахири. Передав послание и деревянно кивнув, безымянный юноша, давно уже мёртвый юноша скрывается в переулке. Я понял, что он имел в виду, и меня это совершенно не радует. Со вздохом я объявляю общий сбор и направляюсь к месту казни, машинально стискивая медный схаргл на груди. Народу немного. Способы казни — комбинированные, в зависимости от преступления, поэтому в центре площади стоит деревянное возвышение для виселицы, а ниже на мостовой — колода для рубки голов. Рядом обретаются левлиты, городские таши и телега, куда складывают тела, а также клетка на колёсах, в которой заключённых привозят. В толпе измордованных оборванцев в кандалах довольно трудно отыскать кого-то конкретного. Видимо, боги надеются, что мои глаза смогут различить нужного до того, как станет слишком поздно. За моей спиной безмолвной поддержкой возникает вся моя кодла. Это успокаивает и придаёт уверенности. Вопросов они не задают. Некоторые утверждают, что достаточно постоять на виселице в ожидании казни, чтобы полностью пересмотреть все свои взгляды на жизнь. Даже убивать не обязательно. Я видел, как вешали бунтовщиков. Если ты прав на момент смерти, то какие взгляды тебе пересматривать? По-моему, лишь обещать, что вернёшься с того света, чтобы отомстить за несправедливость. На эшафот поднимается очередная партия осуждённых. И вдруг, словно в сюрреалистичном сне, я вижу среди них огромного чёрного ящера без одной руки — она отсутствует по локоть. Солнце бликует на его душах, и у меня в глазах едва ли не фейерверк слоёв и излучений рассыпается. Так, что притушить приходится. Чёрт возьми. Этого просто не может быть! С Наалой за спиной пройти к подъёму на эшафот и охраняющим ташам не составляет труда. Дело облегчает то, что мы в расцветках Наксатры, и большинство ташей успели о ней узнать. Только поэтому угрюмые выражения их лиц не становятся убийственными, и нас не отпихивают подальше. Я поднимаю голову на их толстопузого командира, с помоста контролирующего всю процедуру. — Декурион, будьте другом, остановите казнь на минутку, — ослепительно улыбаюсь я. — Да не всех, а вот конкретно этого чёрного голубчика попридержите. «Ослепительно» в моём исполнении часто выходит скорее «отвратительно». Декурион, мягко говоря, охреневает от моей наглой просьбы, изумлённо вытаращившись на нас. В глазах у него явно проносится мысль, не собираемся ли мы вооружённо захватывать-освобождать преступников, и не надо ли нас вязать. — На каком это основании? — плюётся он себе под ноги. — Проваливайте. Ох, я прекрасно знаю, что нарушаю правила. — Лучше бы вам мне не возражать, — железно отчеканиваю я, при этом улыбаясь ещё шире и доброжелательнее, по стечению обстоятельств обнажая все свои острые клыки. За секунду до того, как декурион впадает в неистовство (а на это тоже требуется одно мгновение), демонстрирую ему новенький медный схаргл. — Я не собираюсь незаконно освобождать его или что-то в этом роде, — говорю так, словно это какая-то рутина для меня. Неинтересная. — Мне нужно просто его осмотреть. Таши пропускают меня до того, как начальник подаёт знак. Схаргл был у них перед носом. Спорить им не хотелось. — А нахер вам это нужно? — спрашивает декурион таким тоном, что становится совершенно ясно: ответа он знать вовсе не жаждет. Параллельно отдаёт приказ спустить ко мне с эшафота уже стоящего на люке ящера. — Лабораторные исследования, адар, — бросаю я. — Откуда нам ещё набирать подходящий живой материал? Кажется, быстро совранный ответ его неожиданно впечатляет. — Военные консультанты такими делами занимаются? — Вам за вопросы платят? — он начинает меня не на шутку раздражать. — Делайте своё дело, а я буду делать своё. Он затыкается, в достаточной степени удовлетворив своё первоначальное любопытство. Я злюсь от того, что мои слова, вероятно, прекрасно слышал и чёрный ящер. Внутрь оцепления пропускают мой отряд, и только потом ставят смертника напротив. Это рослый кочевой житель западных пустынь, ростом с Наалу. Судя по мускулатуре — воин. Хвост весь исколот посмертными печатями левлитов, ноги скованы цепью. Однако у него нет второй руки, чтобы сковать их между собой за запястья, и цепь соединили с ножным кольцом. Поднять он её не сможет. Наконец, я смогу проверить, не померещилось ли мне. Наала издаёт короткое удивлённое «о», и я понимаю, что нет. Не померещилось. Это не отрезанная рука. Он без неё родился. Но, видимо, его кйонде и атма об этом забыли рассказать. Я её вижу — души зеркально повторяют контуры левой. И в невидимой руке есть каналы атма. Нет сомнений: это сайника. Зимние боги считают, что мне нужно оружие, и дают его? Я поражён, но стараюсь не подать виду, когда поднимаю голову и встречаюсь взглядом с заключённым. Я произношу на его племенном языке: — Каково твоё преступление? Хотя печати левлитов на его хвосте на многое могут намекнуть. Лалута каким-то чёртом уже успела подглядеть в свиток, который зачитывали с плахи, и опережает ответ: — Преступление он совершил в западном номе, а сюда бежал. Здесь его и поймали. Массовое убийство какого-то особо знатного клана в особо жестокой форме, включая женщин и детей, с последующим поджогом. Ну, не в одиночку, конечно. Так что доказать, кого конкретно и сколько раз именно он — проблематично. Мне начинает казаться, что я неправильно выбрал язык и кайлихири не понял моих слов. Да и поздно реагировать — видимо, Лалута не хотела, чтобы он соврал. Но неожиданно чёрные губы размыкаются, и он говорит мне лишь одно слово: — Отомщение. Я угадал язык. — Голод этой зимой? — продолжаю я. — Да. — Он тебе точно нужен, Дей? — сомневается Наала, машинально кладя ладонь на рукоятку меча. — Кажется, это маньяк. — Я не боюсь смерти, — произносит кайлихири. Его лицо скорее угрюмо, чем бесстрастно. Основываясь на предыдущем опыте, он старается не показывать эмоций. Хотя мне никогда не доводилось разговаривать с теми, кого только что вынули из петли и кто уже распрощался с жизнью. Хладнокровие могут сохранять лишь те, кого парализовало от ужаса. — У тебя есть вот такой крохотный шанс, — я показываю пальцами исчезающе малый промежуток. — И здесь не только мои усилия, но и твои. Эффект неожиданности на декуриона перестаёт действовать весьма быстро. Опыт городских ташей подчас сводится к искусству «как не получить по хребтине от вышестоящего». Поэтому чувствовать скользкие ситуации, в которых их что-то может подставить, бывалые умеют буквально задницей. Декурион догадывается перечитать приговор, почесать в затылке и подойти к нам. — Знаете, настолько злостного преступника я не могу отпустить, даже если бы у вас были на руках бумаги о лабораторном реквизировании, а у вас и их-то нет. Нужно решение управы и судьи. И что-то я немного сомневаюсь, что для тестов нужен калека. — Воспроизведение конечностей при переходе через портал, закон эквивалентности, — немедленно оттарабаниваю я, в пух и прах развеивая очередные подозрения. О законе эквивалентности он явно слышал. — У меня казнь идёт, понимаете? Вам-то может и ничего, а мне штраф, — жалуется он. — Пока запросы писать в управу и судье, неделя пройдёт. А казнь — сегодня. Не завтра. Не послезавтра. Обратно его в тюрьму вести, когда он уже мёртв по бумагам будет и жрать ему не положено уже? Давайте-ка не мудрите, адар. Выберете в следующий раз, среди обычных заключённых, а не среди убийц. И с подписанными бумагами. Кажется, он хочет взятку. Судя по тому, что вовсе не прогоняет нас взашей, грязно ругаясь. И даже наоборот — внезапно ругаться перестал. Судьба чёрного ящера его нисколько не волнует, как и судьба окружающих, если отъявленный бандит вновь окажется на свободе по чьей-то прихоти. — Вижу, вы очень осмотрительны и привержены букве закона, — хвалю его, соглашаясь и принимая правила игры. — Такие качества нужно поощрять. В его незаметно протянутую ладонь перекочёвывает несколько монет. — Но я ещё не решил, подойдёт ли он мне, — продолжаю, как ни в чём не бывало. — Мне нужно поговорить с ним. Вижу, кахири много и казнь продлится ещё несколько часов, а то и дольше. Я отправлю кого-нибудь за документами, а этот ящер пусть поживёт пока, никуда не денется. Если не успеем оформить, то, конечно, ваша взяла. — Ладно, болтайте, сколько хотите, кому от этого плохо, — машет рукой декурион, успокоившись. — Однако, не хочу вас огорчать, его точно не выдадут. Даже по прошению. Может, в вашем номе это норма, но этот мясник не просто каких-то селян прирезал, а очень важных особ. Насколько мне известно, каких-то местных правителей или даже клан западных номархов. — Хм, действительно. Нужен аргумент получше. Подсказки бывалого таша оказываются весьма ценны. Я копаюсь в памяти и отыскиваю то, что может помочь. Если повезёт, угроза Гретсена окажется сильнее, чем обидчивая солидарность властедержащих. — Хорошо. Есть один забавный закон в южном номе, — вспоминаю я. — Впрочем, в нашем восточном он тоже есть. Закон о вербовке в вооружённые силы нома в условиях военных действий. По решению управы призванные сайники могут быть освобождены от самых жестоких наказаний. Им будет оставлена жизнь, приставлен жёсткий надзор и они будут воевать, покуда судья не решит, что он искупил своё. После их могут даже обратно за решётку посадить, но вряд ли уничтожат. — Но он не сайника, — деликатно замечает декурион. — Как часто вы видели, чтобы сайники просыпались без акил-хокаси? Этот ящер — просто спящий. Я продемонстрирую, а вы будьте готовы и не пугайтесь. Я направлю его шайе вверх. Никого не заденет, и она быстро рассеется, так обычно бывает. — Но как вы это сделаете, у него же рука заков… Я хватаю ящера чуть выше локтя недосформированной руки и поднимаю вверх. Её заковывать никому в голову не пришло. Ловлю обескураженный взгляд кайлихири — я успеваю заметить нехарактерное возмущение смертника — и подаю стартовую энергию. Подчас, в некоторых случаях, шайе подчиняется закону сосуда и вытягивающего шланга. Достаточно подтолкнуть, и она сама потечёт через образованный выход. Неполяризованная, мощная шайе тугим фонтаном бьёт вверх, рассыпая вокруг безвредные искры. Жёлтоватое сияние биологической энергии фейерверком взвивается на невероятную высоту, дойдя, наверное, до уровня верхушки крыши замка на скале. Звук стоит соответствующий. Вокруг все пригибаются, чтобы не попало в глаза. В толпе народ вскрикивает и в большинстве своём бросается наутёк. Поток шайе слабеет естественным образом, и я имею возможность остановить его. Отпускаю локоть и слышу приглушённый стон боли, сорвавшийся с уст тут же сгорбившегося чёрного ящера. Ему сейчас невероятно больно. Ему пробили каналы единым ударом. И по закону о давлениях чего бы то ни было, в каналы целой руки ему тоже пришёлся удар. С пальцев течёт кровь, а кости ломит, но потереть или сжать больное место он не может. Он тяжело дышит, через раз, пробуя терпеть молча. Выходит не очень тихо, но всё с лихвой перекрывается орущим и матерящимся, на чём свет стоит, декурионом. На практически опустевшей площади он упражняется в выражениях, наэлектризованная шерсть его стоит дыбом от испуга. Впрочем, ум ему не отказывает — материт он что угодно, но не меня. — Ну что, декурион, убедились? — спокойно замечаю я. — Видит Вахрава, это было необходимо. Ваши свидетельства о том, что я не вру, мне тоже пригодятся. Переполох я произвёл ужасный, и он смотрит на меня с неудовольствием. — Сайнику, может, и освободят, — ворчит он. А затем длинно вздыхает, ещё раз протерев лицо и пытаясь прийти в себя. — Чёрт возьми, маркуарские хелицеры, до печёнок пробрало. Сейчас на взрыв сбегутся остальные таши, объясняйся теперь… Поэтому он сразу отправляет несколько из своих бойцов докладывать в ратушу и управу. Или вызывать подкрепление? — Кажется, ты придрочился играть по их правилам, — довольно подмечает Морис, наклонившись к моему уху. — Кто ж тут виноват. Считаешь, я опять лезу в бутылку? — Тебя подозрительно тянет к сайникам. — Это не я. Мне на него указали. — Конечно, конечно, — усмехается он. — «Это мне подбросили, адар городничий». Я оборачиваюсь к чёрному ящеру обратно. Лицо того сосредоточено, на нём всё ещё лежит отпечаток боли, но дыхание немного выровнялось. Боль в каналах имеет свойство затихать и переходить в нечто ноющее. — Что вам от меня нужно? — выдавливает он на своём племенном. Если он достаточно умён, то понимает, почему я веду основной диалог не на общевахравском. Диалекты кочевников не распространены в глубине плотно заселённого материка. — Мне нужен сайника в личное распоряжение, — хладнокровно признаюсь я. — У меня было два, но их отняли. Я был их акил-хокаси, если ты знаешь такое слово. — Знаю, — глухо отвечает он, прикрыв на мгновение глаза. — Но чтобы владеть магией и плести заклинания, нужно две руки, в отличие от искусства фехтования и метания копья. Я — мечник, а не сай. Меня не это интересует. — Если я сохраню твою жизнь, хватит ли тебе чести справедливо расплатиться со мной за это? Если не хватит, и ты сразу намереваешься сбежать в родной буш — я это почувствую прямо здесь и сейчас, и наш договор будет разорван. Не его кисти являются препятствием, а то, насколько он ценит долги и выполняет обещания. Вряд ли он в это поверит сразу. По крайней мере, он прикидывает, что для него это реальная возможность отсрочить гибель, даже если потом в итоге выясниться, что он не подходит как маг. — Нужно будет… служить саем? Это всё? — уточняет он. — Да. Преступления подобного рода предполагают в том числе лишение некоторых прав. Но если ты будешь особо полезен ному, тебе постепенно начнут их возвращать. Так часто случается. Ты сможешь уйти, пусть и далеко не сразу. Чёрный ящер внезапно грустно улыбается: — Что-то мне подсказывает, что я должен буду стать рабом. Тут вдруг этих уламываний не выдерживает Лалута, с досады переходя на родной портово-подзаборный: — Ты между ушей скурвился и прокис, слабоумный? Кочерыжки в землю отрастить хочешь, жизнь не мила? Да хоть бы тебя палубы драить нагишом наняли, выискался нюня! Пожми Дею лапу и подготовься к сканированию. Может ещё и не подойдёшь для договора, если душонка слишком грязная! Тут же пожалеешь, что даже рабом брать не хотят. Хотя мне очень нужны ёмкостные саи-операторы для дочерей Эггерта, но кого попало нам не надо! Её замечание про «душонку», кажется, его немного тревожит. Охо, эмоции прорезались. Его взгляд начинает бегать, а потом он опускает его вниз. — Я напал на клан, потому что они учинили резню в моём голодающем племени, — поясняет он максимально ровным тоном. — Зимой мы атаковали первыми, чтобы добыть еду. Просто отняли еду, потому что иначе умерли бы сами. В ответку клан, покровительствующей этим осёдлым, напал на племя и убил почти всех. Но не так, как положено по правилам. Они сожгли наши шатры и вещи, изнасиловали женщин и детей, потом убили. Я собрал оставшихся воинов и повёл их на клан. Мы их выследили и вернули им то, что они принесли, женщинам и детям в том числе. Потом началась охота уже на нас, почти всех поймали и казнили. Я сбежал, но ненадолго, как оказалось. И вот теперь погибну сам. На мне круг замкнулся. Я совершил действительно много преступлений. Однако я не предавал и не отдавал зла больше, чем мне было дано. Наши законы говорят — око за око, зуб за зуб. Это справедливые законы, но они не соответствуют вашим. Удивительно, что меня во всей его речи беспокоит вовсе не круговорот бессмысленной резни. Что-то подозрительно много столкновений с голодными кочевниками за последнее время. Это сейчас они чуть ли не каждый год голодают или так же было и раньше? Что-то изменилось в их месте обитания или это цикличный процесс? Нужно просмотреть данные за все прошлые годы об их нападениях. Напишу Шохонг, пусть просмотрит архивы. — Я согласен служить, как только смогу, — отвечает чёрный ящер, чуть опустив голову. — Но мне хотелось бы знать, будете ли вы меня мучить? Иной жизни в унижении и побоях лучше предпочесть мгновенную смерть. — Учитель, который станет издеваться над своими учениками — идиот, который научит только ненависти к себе, — прохладно отмечаю я. — Хозяин, который издевается над слугой, получит разве что яд в бокал. Мы пришли к соглашению? Тот кивает и протягивает руку, насколько позволяет железная цепь с ограничителями. — Протяни вторую, невидимую. В его глазах мелькает непонимание и лёгкая искры страха — не безумец ли я, всё это время удачно притворяющийся нормальным? — Давай, я её вижу, — требовательно повожу пальцами раскрытой ладони. Он вынужден подчиниться, даже если не понимает, как это сделать. Он двигает локоть вперёд, и если бы конечность продолжилась кистью, то она подвинулась бы тоже. Я подсвечиваю контуры того, что не видно прочим (кроме Наалы) с помощью талслу. На фоне сияния поля вёндхо, генерируемого слегка смещённым по спектру, видно отражение от золотистых, сияющих, разветвлённых уплотнений каналов и окутывающей их тонкой алой плёнки атма. А также — отражение от зелёного призрака кйонды, тёмным туманом периодически перекрывающего каналы сверху. Видно откровенно плохо и только потому, что я недавно продрал по этому месту большим потоком шайе. Ну и потому что это всё-таки сайника… Но, несмотря на это, с изумлением пялится не только чёрный ящер, но и все мои спутники. Кажется, я вполне убедительно доказываю, что не вру и это не глупые издевательские шутки. Я провожу ладонью по контурам невидимой ладони. Сомневаюсь, что он хоть что-то ощущает. — Ладно, я верю, что ты поведёшь себя достойно, — объявляю ему. — Договор заключён. Страшно представить, сколько писем мне придётся написать… — Ага, прямо тебе, чилучья лапа, писать, — сразу с горечью понимает свою часть работы Морис. Заключённый решает, наконец, представиться по форме. Наклоняет голову, а потом выпрямляется: — Акшас Убийца. А теперь, видимо, Акшас Раб. Нельг уже успела запустить диагностическое и потыкать им кочевника. Таращит глаза, будто это самое страшное, что только может случится с кахири: — Акшас, плохие новости! Кажется, у тебя глисты. Протягивает экран, будто тот способен расшифровать показания. Акшас поднимает на меня помрачневший взгляд. Он не понимает, что происходит, как такое может быть и что всё это значит. Все вокруг него ведут себя странно, не соответствуют ролям. Сайника из воина? Какие правила теперь вообще существуют? Кто все эти непонятные кахири вокруг? И кто его всё-таки пытается освободить? Я развожу руками. Привыкай. Нельг смущается и добавляет: — Кроме старых следов побоев и свежих трещин в лучевой кости… и кровь течёт. Это легко залечить. Я останавливаю её: — Не нужно. Ему всё равно пробивать каналы на обеих руках. Нет смысла заживлять, чтобы потом ломать то же самое. И всё же требуется пояснить для чёрного ящера. Такие новости кого хочешь напугают. — Ты родился без ведущей руки, но со слишком сильной атма. Ей нужно было разместиться, и отсутствие предплечья и кисти не помешало ей вырастить каналы. Прочные и толстые, но внутри с наростами. За пределами тела каналы не функциональны, так как нет возможности прогнать по ним шайе и извлечь его естественным путём, если у тебя буквально нет видимых пальцев для этого. Почему же каналы не дали о себе знать на второй руке? Оттого, что она не ведущая. Неправильное, закупоренное строение каналов атма скопировала в твою левую руку, сделав и их непригодными для инстинктивного использования. Без специалиста с этим попросту невозможно разобраться. Прискорбно, но такие ошибки природы случаются. У тебя душа сайники, но она нема. Придётся прорезать рот, чтобы услышать её голос. Благодари Зимних богов, что указали мне на тебя. Кажется, лишь в этот момент, после объяснений, он начинает мне верить хотя бы частично. Но не только в этом заключается его уникальность. Я покажу его кйонду Сильве. Прогоним на станцию адаптации прямо из Маркуаре. Возможно, он как раз из того ничтожного процента кахири, у которых при переходе туда-обратно через портал часть тела может появиться. Вдруг тот давно зарегистрированный кахири с внезапно отросшей конечностью был именно таким? Кйонда Акшаса не отрезана в локтевом суставе, как было бы при отсечной травме, и существует независимо от плоти, потому что случайно привязалась к внушительным каналам атма. — Зимние боги всегда благоволили к нам, — отвечает Акшас. — Если оставлять их слугам достаточно подношений из металла и мяса. Что-то в его ответе меня смутно беспокоит. Но сейчас у меня нет времени задумываться над этим. *** Не была взята небольшая старая крепость за Нинкитатом и ещё несколько городков выше по течению Дисамкиата. То есть мы остановили армию именно тут, почти что в географической середине Анахеля Хвойного. Правда, завоёванная часть более заселена и развита. Карзо-Тару теперь принадлежит столица Мариока Синеглазая. У соседнего Озёрного края тоже захвачена столица, а вот мелкие города на окраинах, за их незначительностью, часто оставлены на произвол судьбы. Мне нужно решить, где лучше сконцентрировать войска для наступления. Что лучше и проще брать в первую очередь — Анахель или Тагу-Энел, стобы потом направится сразу на округ Чинкаун? Или лучше сперва освободить Анахель, потом через него — Чинкаун, тем самым взять в кольцо войска противника, оставшиеся в Озёрном крае? Нет, не будут же они там сидеть и ждать, пока их окружат… Или проще наступать по озёрам? Там есть, где развернуться большим судам, можно одновременно перебросить много кахири и продовольствия. С Нинкиата мы должны спускать войска по течению тонкой ниточкой, зато самотёком. А для спокойных озёр нужны весельные суда. На речной путь легко напасть из-за вытянутости войска. А на озере всё открыто для сайской артиллерии, да и много ли нормальных судов у нас в распоряжении? И дополнительный аргумент. Почему-то, то ли из-за волшебства победы в этом гиблом болотном месте, все силы и легионы собрались именно у Нинкиатских стен. Будто это какой-то уникальный форпост, прости Вахрава… Да, на моём схаргле написано «военный консультант» и есть закорючка, обозначающая ранг. В том, как его воспримут военные чины, в отличие от городских, и куда встроят в свою иерархию, можно только гадать. Но хватит. Я не собираюсь «консультировать» этих старомодных легатов. Очевидно, слушать меня им мозгов не хватит. Я собираюсь им приказывать, раз они по-другому не понимают. Военные традиции, ставшие со временем священными, неприкосновенны. Веками, предками выстраданные. Менять — практически святотатство, глупость и юношеская незрелость. Тысячи лет ничего не меняется и не придумывается. Что-то менять — просто шок для таких кахири. И когда противник ведёт себя не по их правилам, они просто ничего не могут сообразить, кроме повторения старых заученных трюков. На каждый их трюк, вытащенный из пыльного сундука, у Гретсена есть заготовленный ответ. Ибо сундук-то этот общедоступен. Не говоря уже о том, что в легаты выбиваются лишь из знатных чванливых родов, как раз те, кого в детстве в жопу целовали, да и потом тоже продолжали. И возраст — всё равно нужно прилично отслужить, чтобы стать уважаемым опытным легатом. Хоть сейчас их опыт мало кому может помочь, они убеждены в обратном. Думают, если противника даже они не могут победить, то точно никто иной не сможет, и нечего тут выдумывать небылицы и зря тратить силы на новые абсурдные приёмы боя, которые очевидно не сработают. Если их не использовали раньше и в учебниках их нет — значит, они провальные или слишком сложные для реализации, обычные подростковые фантазии. Я прибываю в Нинкиат поздно вечером на плотах вместе с караваном снабжения. Местность вокруг маленького островка цивилизованной жизни превратилась в стоянку для внушительного войска, отступившего с остальной территории округа. Лишь водная артерия помогала сохранить войско в боевом состоянии. С некоторых участков суши, которых и так было негусто, срубили лес, поставив временные укрепления и жилища. Дым, огни, патрули, периметры. Гляжу на всё это, и я без понятия, как тут собрались давать бой или отпор прибывшему противнику. Где, в какой точке местности? Где проходит линия фронта? Впрочем, в потёмках, в извечном тумане, смешанном с дымом противомоскитных костров, ничего толком и не увидать. Проще глянуть на военные карты. По крайней мере, в своё время отряд Майлы постарался нанести на новую карту все особенности. Я оглядываю спутников, прикидывая, достаточно ли отдохнут они к утру, чтобы сработать на сто процентов. Встречу с легатами надо назначать как можно раньше. Морис, который блевал три дня и три ночи на лодках, ещё с неделю приходить в себя будет. Уж не знаю, что делать с ним в следующий раз, он едва ли не расстался с жизнью в этом испытании. Но у других сомнений на лицах не написано. Они в курсе, как им предстоит сработать. С приходом крупного войска и специалистов с деками, попытались установить прямую связь с ближайшим городом, где есть приёмные службы. Когда расстояния маленькие, а география места не искажает магию и не блокирует её, то связь вполне осуществима. До самой Маркуаре, естественно, никак, сигнал рассеивается. Но можно использовать челночную передачу, когда пункты саев с деками расположены относительно недалеко друг от друга. Послание передаётся по цепочке до конечного пункта. Естественно, никто не станет держать в каждом захудалом городишке по целому пункту связи со специалистами постоянно, а только в крупных перевалочных пунктах, на некоторых важных направлениях. Например, от центральной столицы до пункта обмена ресурсов. Всё стоит денег и требует постоянного обслуживания. Связисты с деками чаще всего со ставками легионов, либо в столицах. Сеансы связи очень энергоёмки, и это главная их слабость. Очевидно, что их используют там, где нужна оборона от удуг-улов или иных врагов. Чтобы привязать Нинкиат к челночной передаче хотя бы до ближайшей столицы, откуда обустроен выход на передачу послания до Маркуаре, пришлось устраивать дополнительный пункт связи в глухом поселении посредине пути. Подчас отправить почтового было проще. Тем более, отчёт в бумажном виде иначе не передашь. Оттого интересна частная связь между сёстрами Гисэк. У них есть частая сеть мелких передатчиков с обслуживанием, которую они ловко поддерживают. И она куда более продвинута в магическом плане, чем стандартные деки. Рассмотреть её мне не удалось. В общем, в Нинкиате узнали о моём прибытии заранее, но не слишком. В комнате ратуши для совещаний, а точнее — в комнате, где всегда заседал совет города, сейчас обустроен штаб. На большом высоком столе, вокруг которого не сидеть надо, а только стоять, лежат карты Анахеля Хвойного, Озёрного края, Нинкиатских болот, Чинкауна. Сегодня, ради разнообразия, взошло солнце, а по случаю раннего часа ещё не было влажной духоты. Окна открыты. Меня встречают три выживших и не попавших в плен легата: Триволтак Белый Клык, Сазерграт Ухват, Чимаре Яшма. Первый из них — до сих пор командующий этой частью южных войск, лидер из них троих. — Военный консультант, ещё и нашего нома? — с ходу спрашивает Триволтак. Он не подаёт виду, но в этом чувствуется ирония. — Было бы странно, если нет, — холодно бросаю я, всё же извлекая для надёжности медный кружок и демонстрируя знаки на нём. — Можете рассказать о диспозиции и что у нас имеется на данный момент? Для этих дел у них есть несколько адъютантов на подхвате, но они остаются за дверьми вместе с несколькими ташами. — Мы, конечно, не должны отчитываться, но оставлять в неведении было бы глупо, — произносит Триволтак. То, что они рассказывают, вполне соотносится с моими ожиданиями и тем, на что я рассчитывал изначально. Хорошо, что ситуация не оказалась хуже, многих хороших саев и сай-ташей удалось сохранить. Несмотря на количество раненых, поредевшие легионы боеспособны и есть надежда на пополнение резервов из Маркуаре. Я в свою очередь рассказывают им план реорганизации войск и сайских служб, план предстоящей кампании, рассчитанной до наступления зимы этого года. Время на самом деле поджимает, и нам необходимо закрепиться в определённых местах в Анахеле. С учётом нововведений и кое-каких хитростей на границе, я считаю, у нас есть шанс отбить столицу Мариоку. Мне бы не помешал взгляд со стороны, который будет способен подметить уязвимые места в плане. Моим надеждам не суждено сбыться. У легатов такие лица, будто я смертельно оскорбил их, задел за живое и вообще занимаюсь какой-то непотребщиной, вроде притаскивания гнилого грязного визгина на дуумвирский праздник. — Стой, стой, стой, — Триволтак поднимает руки, пытаясь остановить меня. — Тебя кто-то назначил командиром этой части войск? Поставил над легатами, чтобы ты им указывал как карро? Ты не имеешь права говорить, что нам брать, что защищать и как. Ты можешь только советовать, а мы уже решим, стоит ли принимать это во внимание. Он настолько спокойным, ничего не значащим тоном произносят такие роковые вещи, держа меня за полного кретина. Во мне что-то переклинивает. Резко, мгновенно. Кровь бросается в лицо. Он ненависти к этим тварям, что всё портят, от адреналина, у меня аж начинают трястись руки. Как будто кровавая пелена застилает глаза и вообще всё на свете перестаёт иметь значение. Щупальца синим взрывом рассыпаются по окружающему пространству. Я переворачиваю нахрен этот стол, с треском и грохотом раскалывается он на мелкие части. Везде летят разбитые стёкла. — Суки, как же вы меня заебали, гайварово семя! — вою я. Меня буквально разрывает от ненависти к ним. — Нашли время меряться членами! Сейчас же в комнату должны вбежать их таши, да и сами легаты должны выхватить хотя бы заклинание или выбежать. Но в комнату врываются мои таши. В большом числе. Я без зазрения совести хватаю легатов и изо всех сил фиксирую руки-ноги-туловища, не давая им пошевелиться. Можно было бы связать их, надеть наручники, но и нескольких мечей и серьёзных заклинаний, направленных в горло, хватит. Тем более, помимо прочих, здесь тихо посвистывает сирена Дрениатис и обретаются носители ифритов Йоффа и Элла, с которыми лучше не шутить. Воинов и саев вокруг достаточно, чтобы сбить геройский настрой с кого угодно. И легаты прекрасно понимают, что эти кахири верны лично мне, в какой бы формально легион не были записаны. Так что физически удерживают их не только мои талслу. Триволтак сидит около перевёрнутого стола, с непонимающей молчаливой яростью сверлит меня взглядом. Великие Восемь, с меня хватит! Я больше не собираюсь церемониться с этими дебилами. Присаживаюсь напротив него и принимаюсь орать, тычет ему пальцем прямо в лоб, как ребёнку, будто пытаясь заколотить такую сложную науку в его упрямую традиционалистскую бошку: — Неужели непонятно, что победить и не сдохнуть вы сможете только если! Будете! Слушаться! Меня! А вы сдохнуть хотите, сдохнуть! Просрать всю компанию, лишь бы никто вам не приказал! Мошонки вы давадьи, махутовы отрыжки, чилучьи хуи в овечьей шкуре, трусы чёртовы, вот вы кто! Ведите себя, как полагается легатам — используйте для победы абсолютно всё, в том числе и меня! Встаю, тяжело дыша. Прилив немного отпускает свои когти. Страстное желание просто убить, разорвать их на куски максимально болезненно, уменьшается до размеров стойкого неотступного соблазна. Этот мир попросту безумен. Все делают не то, беспокоятся не о том. Мышление каждого узко, как игольное ушко. Они обрекают не только себя, но и всех вокруг на погибель. Да неужели такова суровая реальность? Стервятник Гретсен здесь не просто так. Он найдёт точку опоры и перевернёт эту планету. А кахири даже выражения такого не знают! — Когда кто-то увидит, что ты тут вытворяешь, тебе не поздоровиться, — обещает худосочный Чимаре Яшма, шипя. — О себе подумай! — обрываю я типичную угрозу. — Что у вас в голове? Ваши тактики нихрена не срабатывают, но вы продолжаете делать одно и то же, как какие-то душевнобольные. Думаете, я впервые такое вижу? Всё в точности, как у представителей всех порабощённых, уничтоженных государств до вас. Вы нихрена больше не умеете и вообразить не можете. Так почему же вы не слушаете того, кто знает, что нужно делать? Я возвращаюсь к Триволтаку, неприязненно и напряжённо следящему за моими метаниями по разгромленной комнате. Молчит, момент вырваться подыскивает, гад. — Отвечай давай! — злобно гаркаю ему в лицо, нисколько не стесняясь. — И если ответ «потому что тебе мало лет», то идёшь ты нахуй. Если ответ «ты не от богатой матери родился» — то аналогично идёшь ты нахуй! К вашему сожалению, я могу написать карро, что вы все попросту профнепригодны и предложить на ваши места кахири поспособнее! И он с радостью согласиться выкинуть такой мусор, как вы, на свалку. Вы, никчёмные и отсталые, до сих пор тут сидите только потому, что никто не знает, на кого вас заменить. Но если дуумвиры узнают, на кого — вам конец. Вы не просто по льду весеннему ходите, адары, — по паутинке, вашу мать. Я не боюсь никого и ничего, и сделать могу, что угодно. Ваша ценность для меня лишь в том, что вы лично знаете своих подчинённых, центурионов и турмалионов, саев. Это облегчает взаимодействие. Но я тут прикинул, что и сам вполне могу с ними познакомиться. Не хотите по-хорошему, будем разговаривать по-плохому. — Пиши, кому хочешь, — цедит Триволтак. — Никто никогда не заменит надёжных профессионалов на необразованного выскочку из низов. — Ты, хлыщ, не можешь вырваться из рук девочки из моего войска. Сожми его ещё крепче, Элла. И ты, Йоффа, тоже наддай. Она делает, как я прошу. Это заставляет легата глухо вскрикнуть от боли. От Йоффы страдает Сазерграт Ухват. Я не могу рассчитывать только на свои талслу, у легатов могут быть козыри в рукавах. — Ваш ответ, — требую я, остановившись посредине помещения. Триволтак кривится в некоем подобии саркастичной улыбки того, кто знает исход подобных мятежей. Он открывает рот, но на этот раз я не даю ему сказать. — А, я понял. Вы, маменькины сынки, хотите дружно поплакаться на меня своему карро. Однако задайте себе простой вопрос: почему дуумвиров сейчас здесь нет вместе со своими декуриями-«ножами»? И почему вместо них здесь нахожусь я с этими полномочиями? Ответ вам не понравится. — Нас предупреждали, что ты — отъявленный головорез, — с презрением басит Сазергат. — Но даже мне не приходило в голову, насколько ты отвратителен. — Вскоре вы будете обращаться ко мне на «вы» или «консультант», — обещаю или, кажется, в свою очередь угрожаю я. — О кахири судят по делам его и намерениям. — Твои намерения нам абсолютно ясны, — присоединяется Чимаре Яшма, которого надёжно фиксирует Ниркимур и сай из ставки Икабьи. — Ты хочешь немного чего-то подкрутить и забрать победу себе единолично. — О, так у вас есть победа, чтобы я её забрал? — притворно изумляюсь я. — Или её нет? А если нет, то что я собрался забирать? Слава, слава, величие, слава — вы на ней помешались настолько, что дела делать не можете. Я просто не могу в это поверить. В восточном номе я не натыкался на подобное. Максимум, что мы делим — это деньги. — Ты ещё и ном наш оскорбил, — бурчит Сазергат. — Это вы его позорите! — кричу я, снова не выдержав градуса неадеквата. — Вечно для вас «пуля — дура, штык — молодец», а с конями на пулемёты броситесь! Они даже слов таких-то не знают, тем более, что произносить их приходится по-лайвахирски. Они пропускают это мимо ушей, вероятно, решив, что я ругаюсь какими-то бандитскими выражениями. — Тебе один раз повезло отбиться от слабого войска, а вон как голову задрал, — глубокомысленно заявляет Триволтак. — Ха! Я представил, как задрали бы нос вы, если бы оказались на моём месте! Уже все в медалях были бы, на каждом углу свой гений воспевали. Вдыхаю и выдыхаю. Надо это как-то решать. Мне очень хочется убить легатов и тем самым избавиться от проблемы, но легионы не будут подчиняться тому, кто угробил их командиров. Даже если я прав в своих поступках. — Ребята, у вас небольшой выбор, — крик, наконец, сменяется холодом в голосе. — Либо мы работаем вместе и все довольны, наслаждаемся плодами успехов, либо я работаю один и вы отстранены. Пожалуй, только мои близкие знают, что я блефую. Я сомневаюсь, точнее, я совершенно не верю в то, что карро по моей просьба или жалобе отстранят своих верных подчинённых, чтобы назначить главой легионов какого-то хэми из восточного нома, пусть он сто раз кажется более компетентным и перспективным. Из нома, с которым недавно только воевали. Тем более, всем известно, что «перспективные» в переводе на язык карро часто означают глупых мечтателей, от которых ноль выхлопа. Но легаты понятия не имеют, что такое военный консультант и какими на самом деле полномочиями меня наделили. Где проходит потолок моей власти и до какой степени мне доверяют южные карро. Может, для этого меня сюда и подрядили? Всыпать им по первое число за неудачи. — Я сомневаюсь, что подобный разлад возможен в лагере противника, — продолжаю я лекцию, которую у меня никто не просил. — И вот эта тенденция мне совершенно не нравится. Гретсен просто счастлив, что вместо совместной работы над общим делом вы меряетесь и соревнуетесь, грызёте друг друга, как будто это чего-то стоит. Он щёлкает всех по одному. Потому что гордец — всегда один, и думает о личном благе, а не о всеобщем. Гордец не в силах осознать, что в данный исторический момент речь идёт именно о жизни всей нашей цивилизации и культуры. А когда осознаёт — ничего уже не останется, спасать уже нечего. Вы все — забыли честь на перевале у Костяного замка. Я не хочу, чтобы эта ситуация повторилась, а темпы — ужасающие. Когда старое не работает, нужно применять новое, и другого способа попросту не существует. Вам придётся принять мои доводы если не сейчас, то потом, когда сапог Межмира будет топтать пол Маркуарского замка. До такого лучше не доводить. А теперь скажите-ка, стоит ли мне надеяться на вашу разумность? Или вы продолжите упрямиться, прятаться за своими догмами, правилами и отступать всё глубже на материк? Подумайте хорошенько, ради чего вы сражаетесь и ради чего сражаюсь я. *** — Просто потрясающе! Ты плодишь врагов с космической скоростью, — восклицает Горензия. Непосвящённому трудно понять, является ли это восхищение сарказмом или искренностью. — И всё ещё не арестован. — Я расслышал в голосе уважение, — я даже поднимаю голову от образца лигатуры. Прошло двое суток, и негативных последствий не было. И даже не потому, что я контролирую промежуточную связевую точку между Нинкиатом и Маркуарской сетью дек, и любое письмо легатов проверяется. Нет, они не стали ничего писать. Конечно, они могли втихую использовать пеших курьеров или пернатых, но оснований считать магическую связь скомпрометированной у них нет. Они послали лишь сухой отчёт об принятой реорганизации войск. И скупо помогают реорганизовывать. По крайней мере, не мешают… — Власть — для них дело очень важное, — объясняет Горензия. — Твою смелость и ярость они восприняли как символы твоего фактического легального могущества. Что тебе можно устраивать такую бучу, разрешили сверху. С их точки зрения совершенно невозможное событие, если кто-то поступит так опрометчиво, не будучи полностью уверенным в правомерности поступка и безнаказанности. Вот что значит быть всю жизнь представителем высшего сословия. Я не знаю, достучался ли ты до них или просто напугал. — Вероятнее то, что они почуяли выгоду для самих себя. Проиграют — свалят всю вину на меня. Будет успех — присвоят его себе. — Верно говоришь, — по-стариковски вздыхает Горензия, снова входя в образ ветерана. — Так и будет. Магия заменяет нам науку. Теперь, когда иное невозможно. Ученые кахири долгие столетия пробовали пределы запретов Вахравы на прочность, пытались её перехитрить. Создать порох, электричество — так, чтобы их можно было извлечь и использовать как мало-мальски эффективное оружие или технику. Они проверяли магические ограничения. Есть ограничение даже по накоплению совокупной мощность шайе. Пружинное, поршневое… механическое нечто. Нечто, что по силе будет превосходить отдельную боевую единицу, сведёт на нет тупые мускульные усилия. Но то, что было создано, часто оказывалось менее эффективно и сильно дороже, чем обычный живой кахири. Изобретения пылятся на полках, их описания есть в патентах, ходы экспериментов зафиксированы в лайвахирских хранилищах на наших станциях. Это всё не зря. Отсутствие результата так же полезно, как и сам результат. Эти исследования помогают мне понять, где расположены технологические тупики и чего не стоит повторять. Именно постоянным экспериментам в прошлом мы обязаны сетью связевых дек. Хотя меня терзают обоснованные сомнения, что это тоже, как и Нарли-Сенни, редуцированные приборы предков. Возможно, связевые тарелочки из долины Лореляй и есть приборы предков или же скурпулёзно с них скопированы. Относительно эффективности развития общества всё всегда упирается в энергетические ресурсы. Если бы мы могли воспроизвести искусственную шайе, тогда аккумуляторы всегда были бы полны. Однако это сугубо биологический ресурс. Значит, в текущих условиях его нужно использовать максимально рационально и не тратить на напрасные витки усреднённых заклинаний. А также использовать большое покрытие для зарядки аккумуляторов — больше кахири-доноров. А также — примитивную механику. Люди делали это во время войны. Требушеты или баллисты разрешены Вахравой, как и отравляющие газы или болезнетворные микроорганизмы. Осадная техника не распространена среди кахири из-за культурных традиций. Во-первых, осады городов сами по себе не приветствуются, так как затрагивают гражданское население. Нет гражданского населения — нечего кушать — все умерли. Воспроизводство населения из-за наличия огромного количества генетически несовместимых племён не такое взрывное и стабильное, как у людей. А количество социальных договоров и местных условностей — огромное. Так что осада считается довольно бесчестным приёмом, да и эффективность его — практически нулевая. Любой город способен продержаться до сезона гайварисков. А какая зимой может быть осада? Когда осаждающие сами оказываются на осадном положении. А во-вторых — слишком сильно громить город тоже так себе идея. Придут удуг-улы — где твои укрепления? Магия более контролируема и щадяща. Поэтому так поразило всех то, что произошло с Гринслеей. Не просто частичные разрушения, не стихийное бедствие, а полный, тотальный кошмар. Как можно так легко уничтожить то, что создано предками и потребовало так много сил? Как это потом восстанавливать, какими ресурсами? Начнётся зима, куда ты пойдёшь, как установишь монашеские границы и заборы? Беженцы, покинувшие город, обязаны отыскать опустевшую деревню, чтобы поселится в ней и пережить зиму. Вся жизнь кахири сведена к минимизации хаоса в окружающем мире, неуклонно стремящемся поглотить их. Лишь правила и социальные договоры удерживают хрупкий баланс. Поэтому мои действия в свою очередь так пугают многих. Они не понимают, что я всё равно вынужден действовать в рамках договора — пусть и с Вахравой. Что не запрещено — разрешено. Мастерские для строительства осадных и оборонных городских орудий, мастерские для колесниц с бронированными лучниками или саями. Аккумуляторные пушки, улучшенные конструкции аккумуляторов. Лучшая точность наведения. Пушки для обратных заклинаний. Радары для обнаружения кйонд, саев, юдегов, радары возмущений различных сред, блокаторы присутствия, приборы магических и связевых помех… Приборы для скоростного тестирования саев и определения подходящих им параметров из линейки заклинаний. Есть ростовые линейки для одежды, обуви, так почему с магией должно быть по-другому? Зачем использовать то, что тебе не подходит, неэффективное и избыточное? Индивидуальность невозможно при таком охвате, но возможна разумная унификация. Даже в таком случае мы улучшим производительность магов в трое, а то и в четверо. Нужны мастерские для изготовления столбов или стендов для быстрой проверки на брак по типам заклинаний. Эти проверочные стенды идут в заводы военных заклинаний. Заводы, переоборудованные под выпуск новых линеек боевых заклинаний. Для саев с текучей шайе, для саев с медленной шайе, для равномерных или пульсирующих подач шайе… Для всех этих мастерских нужны рабочие, а для рабочих нужны школы подготовки кадров или курсы переквалификации. Это огромный пласт работы, но здесь и сейчас, в Нинкиате, нужно обойтись минимумом. Я понимаю, что беспокоит легатов. Для них это смутное ощущение неправильности, но я вижу, какие параллели проводит их бессознательное. Есть огромная опасность в том, что всё оружие, изобретённое сейчас против Гретсена, потом будет использоваться кахири против кахири. Откат к стандартным правилам ведения войны — будет ли он возможен, когда под рукой есть более смертоносные приборы и тактики? Бери и пользуйся. Что победит — следование относительно гуманным военным традициям или жадность с жестокостью? Легаты чуют, что последнее. «Как часто учёные, останавливая апокалипсис, приближают его?» — сказал Юрген Единогор. Так вот, ответ: ни разу. Нужно бояться не прогресса, а жадных, бессердечных личностей с дурными намерениями. *** Вечером, когда удушливая жара сменяется временной прохладой, проще думать и работать над архитектурой заклинаний или механизмами, в которые они должны быть встроены. Рядом сидит Акшас, ковыряясь в записи заклинаний, которые он должен прочитать и выучить. Чтобы их читать, вовсе не обязательно знать грамоту. А чтобы чертить магические схемы — вовсе не обязательно уметь писать. Он вызвался быть одним из ташей, обеспечивающих охрану, пока я кошмарил легатов. Оружием он владел на приличном уровне, и всё ещё держал клинок в левой руке, так как мышцы и суставы на ней с детства были тренированы именно для этого. Правая всю жизнь максимум удерживала прикреплённый к ней щит. Научиться ей пользоваться и разработать мышцы до нужного уровня — дело не одного месяца, а то и лет. Не то чтобы мне очень уж хотелось сидеть с ним в одном помещении, заваленом чертежами, с безопасными магическими огнями над столами. Однако за ним нужно было присматривать. Я знаю, что представляют из себя кочевники, и доверия к ним мало. Его стилус, и так едва-едва скребущий по табличке, вскоре вовсе замирает. — Я грозный воин своего племени, но и ты грозный воин, — пафосно произносит Акшас. — Не стыдно в таком случае подчиняться приказам. И… не думаю, что я когда-либо смогу расплатится. Похоже, ситуация с легатами навела его на определённые мысли, что со мной лучше дружить. Может быть, путешествие на Хайлоу всё же заставило его испытывать хотя бы подобие благодарности? Для западных кочевников кахирские законы долгов и возвратов не распространяются на чужаков. Вероятно, будь это даже спасение жизни. Они вполне могут воспринимать помощь как слабость того, кто помогает. Что бы Акшас не говорил, меня не обманешь. Мы с Сильвой провели замеры и протестировали закон эквивалентности на Акшасе, и радости и удивлению Сильвы не было предела. Когда Асшас пересёк границу Вахрава-Хайклоу, у его человеческого тела оказалось две руки. Кйондовые показатели были считаны так, будто у него всегда была живая правая рука. И обратный переход не уничтожил её. Он вернулся уже с полным комплектом конечностей. Наверное, с его точки зрения это огромная бесплатная услуга. Какие-то исследования на основе этого никогда не принесут столько пользы, сколько он получил от этого опыта лично. А Сильва Фрост, возможно, получила недостающее звено. Хотя я больше склоняюсь к тому, что нужно исследовать и выводить формулы межмировых полей, пространства между двумя планами реальности. Выращивать кйонды мы ещё не научились. — У тебя есть панические атаки? — спрашиваю я с места в карьер. Я не смог определить этого, а он ожидаемо молчал о любых своих недостатках. — Я не понимаю, — со слегка беспомощной, примирительной улыбкой отвечает он. Вероятно, что вполне себе понимает. Ох уж эти улыбки. Я вздыхаю и откладываю в сторону талслу с перьями в них, чтобы не накапало на пергамент. — Ты уже знаком с Йоффой. Странная она, правда? Нелепая, из рук всё подчас валится. Я никогда не ругаю её за оплошности, а их довольно много. Они была ташем едва ли не с рождения. У неё было три дочери. Вместе с ними она служила в регулярных войсках Западного нома. В одном из военных столкновений, подробностей которого я не знаю и выяснять не намерен, они попали в засаду или же их оставили в заслоне… Йоффа и три дочери. Их должны были убить всех. Йоффа, как самая умелая и сильная, защищала родню до конца, но у неё не вышло. Силы были слишком не равны. Её дочери погибли, а она сама чудовищно пострадала. Её кйонда оказалась практически разрушена, развеяна по ветру. И что самое обидное — её подвиг никому оказался не нужен. Это была бессмысленная жертва, бессмысленные смерти, которые ничего не изменили в ходе конфликта и на которые никто не обратил внимания. Она вернулась домой. Её странность заключается ещё и в том, как она повела себя после. Любой бы захотел забыть такое и держаться как можно дальше от любых напоминаний о потерях родных, о потере собственной силы и всех возможностей. Но Йоффаотис, лишённая своей кйонды, стала учителем для ташей. У неё была лишь память и физическая сила. Десять лет она занималась этим. И когда мне понадобился второй боец, второй носитель великих духов, форум предложил её кандидатуру. Такое редкое стечение обстоятельств… Все таши с раненой кйондой перестают тренироваться, переключаются на иное ремесло. А у неё… все навыки, опыт и физические способности сохранись на прежнем уровне. А кйонды не было. Зачем она согласилась вернуться на поле боя? Я не знаю. Думаю, ради мести. Она ищет того, кто виноват в трагедии. Она надеется его найти и убить его и всю его семью у него на глазах. Она никогда не говорила мне этого, однако я сказал ей следующее: «когда настанет этот момент, обязательно попроси меня помочь. Я сделаю так, чтобы тебе ничего за это не было». Я помог ей забыть, потому что невозможно вернуться в гущу сражения и не вспоминать раз за разом тот ужас. Я разделил её память, как делю её для прикарзотарских выживших. Йоффа отлично помнит холодным разумом о своей боли и о том, что случилось. О том, насколько это важно… но не корчится в психохимическом шторме каждый раз, не в состоянии делать хоть что-либо. Её «тревожные башни» отключены от этой цепочки нейронных команд. Я хочу узнать, есть ли у тебя подобное. Акшас выслушивает меня внимательно, в уголках глаз затаилась тревога. — О чём ты? — удивлённо переспрашивает он. — Я не знаю и половины таких слов. Разве ты не сделал выводы о моей душевной чистоте и совести при нашей первой встрече? — Чистоте? — я хмыкаю. Очень сложно сохранять хладнокровие, глядя на такое поведение изо дня в день. — Ты не заслуживаешь ни наказания, ни сострадания. Гайвар и Лайелли вручили тебя мне, чтобы я использовал по своему усмотрению. Если существует триггер, который сделает тебя недееспособным в самый напряжённый момент боя, я просто уберу это, заблокирую прямым вмешательством. И не стану спрашивать, хочешь ты этого или нет. Упоминание проклятых богов его никогда нисколько не беспокоит. Видимо, договор кочевников с Зимними богами и их слугами действительно надёжный, и они постоянно контактируют. Тот, у кого нет стационарного жилья, никогда не боится их так же сильно, как осёдлые. Это просто часть трудной жизни, а не экстремальная ситуация. В очередной раз Акшас упорно доказывает, что его психика не такая, как у обычных кахири. Он вынужден признаться, раз я так настаиваю. — Да, это неприятные воспоминания и я не хотел бы их пережить заново, — серьёзно произносит ящер. — Но я знаю, где пролегает граница между прошлым и настоящим. Уж точно я не стану бесполезным, а скорее впаду в состояние берсерка, если кто-то снова попробует причинить вред моей собственности. — Хорошо, — никто тебя за язык не тянул, подбирать именно такие выражения. — Ты не чувствовал, что та ситуация безвыходна и неконтролируема. — Если вёндхо достаточно крепкий, то такой поломки и не происходит, верно? Я снова усмехаюсь: — Не обязательно. Такое бывает также в случае, когда произошедшее и правда ничего не значит для кахири. Не пугает. Может быть, злит. У меня не развивается панических состояний, но я не поручусь за всех менталистов. Акшас не сводит с меня взгляда. Видимо, раз мы уже говорим и занятие прервалось, то он находит это подходящим временем и для других вопросов. — Кто твой партнёр? Я не смог распознать, — без малейшего стеснения интересуется он, не считая эту тему неприличной или запретной. — Или он путешествует не с тобой? — У меня нет партнёра. Какую игру ты затеял на этот раз? — Но ведь шемы физически не могут без партнёра, — замечает он удивлённо, словно я опровергаю какую-то очевидную истину. — Вы умрёте, если его не найти и если регулярно не… наверное, партнёра должен заменить я? — Кто тебе такую чушь про шемов рассказал? — фыркаю я, подпирая ладонью подбородок. — Эти факты общеизвестны. Надо же, в голосе — не тени сомнения, несмотря на мою красноречивую реакцию. — Ага, широко известны в узких кругах кочевых племён, не ведущих даже письменную фиксацию истории, — ядовито добавляю я. — Ещё скажи, что планета плоская и орбиты не имеет. Вероятно, большая часть того, что ты знаешь о внешнем мире — ложь. Кажется, он мне не верит. Конечно, приятнее думать, что ему известна какая-то моя «ужасная слабость». Отсутствие образования и суеверия бывают разочаровывающими. Этот чёрный ящер гораздо старше меня, но его проколы… будто у несмышлёныша. У меня физически не получается воспринимать его как старшего. Он открыто предлагает мне заняться сексом, хотя и делает вид, что подбирается окольными путями через «это не я, это обстоятельства». И я солгу, если скажу, что не взвешиваю это предложение на чаше весов. Он из того сорта кахири, что мне подходят и с кем это будет достаточно удовлетворительно. Возможно, это мне бы помогло сейчас. Возможно, Акшас это отлично осознаёт. Но иметь половые или околополовые контакты с каждым своим сайникой — уже напоминает дурной тон или плохую примету. Я не настолько хорошо его знаю, чтобы предсказать последствия. Поэтому отвечаю: — Знаешь, использовать случайный секс как лекарство от плохого настроения или в приступе отчаяния, чтобы его заглушить — так себе идея, как я убедился. Я мог бы поддаться соблазну ради временного облегчения, но в твоих интересах меня не провоцировать. Последствия могут быть плачевны. — Ты предпочитаешь только женщин? — ничуть не раздосадованный, он склоняет голову набок. — Или я слишком уродлив? — Нет, ты обычный нормальный ящер. — О, я понимаю! — неожиданно предполагает он. — У тебя уже есть, кого желать. Он глупец, если тебе отказал. Это всё-таки проявления эмоционального интеллекта или обычного? Он не огорчён, уверен в том, что моё решение не окончательное. Лучше набраться терпения и не злиться раньше времени. Ох уж эти кочевники, называющие жён и детей «имуществом». Боги, это так очевидно, что меня на несколько минут разбирает самый настоящий смех. — Хватит выделываться! — всё ещё посмеиваясь, заявляю я. — Твоя притворная, напускная вежливость и послушание, это идиотское раболепие совсем не сочетаются с твоим настоящим скверным нравом. Ты хитёр, вреден, коварен, жесток, но с самой первой встречи играешь тряпочку просто превосходно. Я всё о тебе знаю: ты убийца и рад бы поубивать всех вокруг. Тебе наплевать на нас и на наши правила. Ведь жизни не-соплеменников тем более не считаются. Я поднимаюсь с подушки и подхожу к нему, глядя сверху вниз. Тот сохраняет хладнокровие, посчитав спокойствие лучшей тактикой в подобной щекотливой ситуации. Но ему определённо неуютно. — Конечно, ты был бы рад меня выебать. Не ради удовольствия, а ради практической выгоды, которая тебе в этом мерещится, — я широко ухмыляюсь. — О, какой интересный трофей! Какое моральное преимущество! Возможно, даже шантаж. Но твои представления о мотивации окружающих примитивны. За пределами твоего племени обитают не менее искусные хитрецы и убийцы. А что, если это я выебу тебя? Если на его лице до этого и сохранялась тень улыбки, выражающая некую благожелательность, то теперь его будто холодной водой окатили. Я тоже прекращаю выглядеть дружелюбным. Веско добавляю: — Прямо в клоаку. Ему не нравится. Он отводит взгляд в сторону, напрягаясь. Если не страх, то некая тревога читается в его позе и жестах. Кажется, теперь он начинает чувствовать реальную угрозу, исходящую от меня. И что со мной лучше не шутить. — Твоя магия до сих пор не настолько сильна, чтобы защитить вёндхо от моих поползновений. И теперь уже никогда не защитит. Я могу заставить тебя лечь под меня. Замкнуть цепи твоего разума так, что тебя переклинит навечно. Ты хочешь стать моим рабом на самом деле? В этом не моя слабость, а сила. Я же менталист. А боевых менталистов на Вахраве ещё меньше, чем коумитов. И применяют их для уничтожения определённых видов удуг-улов, которых больше абсолютно ничего не берёт. Шемов не только мало рождается, их не всех даже обучают, потому что удуг-улов на всех не хватит. Зачем держать такой штат? А кто из шемов уродился послабее, идёт в допросчики — в городских управах или в нелегальных организациях. Кто ещё послабее, угождает в проституцию. И стратификация между этими категориями — гигантская, как пропасть. Ты понимаешь, к какой категории я отношусь? Он чуть качает головой. — К категории удуг-улов, — довольно заявляю я. Он хлопает глазами, осознавая, что это просто неуместная шутка… и что в каждой шутке есть доля шутки. Кочевники не уважают других кахири, но если ты — удуг-ул, обычные правила общения больше не применимы. С ними общаются, как со слугами Гайвара и Лайелли. — Вот какая ерунда получается, когда рассматриваешь секс как акт доминирования и подчинения, — со смешком заключаю я, прекратив нависать над ним и чуть уменьшив давление. — Просто поразительное бездушие! Попробуй вступить со мной в прямой конфликт, и тебе конец. Акшас поднимает взгляд. Из сотни его выражений, что мне довелось видеть, это — настоящее. — Почему же ты меня взял к себе? Если знал о том, что я просто притворяюсь. На это легко ответить. — Мои руки в крови гораздо больше, чем твои. Я жалею лишь о том, что кого-то не смог убить, когда хотел. В твёрдости, циничности и жёстокости характера тебе со мной не тягаться. Для меня цель всегда оправдывает средства. Мне не нужна тряпочка, мне нужен сай, который убивает без сожалений и вопросов. Сайника, на которого я могу положиться, и кто не сбежит в самый неподходящий момент. — Он у тебя есть, — немедленно отзывается Акшас, и странный хищный блеск появляется в его глазах. Такой, словно он, наконец, имеет возможность самому принять решения о своей судьбе. Или потому, что можно больше не врать друг другу. — Я, рождённый увечным, подарок проклятых богов, чёрное на белом. Ребёнок зимы, Бала Шаку — таково моё первое имя. Будем заново знакомы, дитя бездны, Бала Ахадга.