Ведь нет защитников тебе

*** Куда: Столица Ар-Асеже, улица Колоколов, дом Карсоха, семье Моки из племени белок Коча Сестрица Мати, как твоё здоровье? Часто ли повторяются приступы? У меня всё хорошо. Я — глава разведотряда, и у меня теперь серьёзные поручения. Ты же знаешь, какая я неуловимая, к тому же у меня есть прибор, с которым меня никто схватить не сможет. Я пробираюсь через густые леса и иногда мне приходится натурально скакать по веткам — кто ещё с этим справится? Под кронами темно и холодно даже в самые жаркие дни. В этом заброшенном краю сражения можно проводить только на расчищенных равнинах вокруг городов. Столкновение войск посреди леса превратиться в множество индивидуальных битв почти один на один. Никакой тебе дуэли центральных ставок или построений, общих щитов над центуриями, а вот юдегам раздолье выходит. Впрочем, тебе это всё равно ни о чём не скажет, да и не нужно знать. Но я к чему: в лесу мне совершенно ничего не угрожает. Синие люди плохо видят в темноте, и никогда не догадаются поднять голову вверх. Мой мех — идеальная маскировка что в бору, что среди колосящихся полей. К тому же, разведчики не участвуют в битвах, так что я в безопасности. Передавай привет тёте. Майла Моки *** Куда: Столица Ар-Асеже. Сёстрам Гисэк лично в руки, полевой агент Майла Моки, Сборынь 4038 года от прихода Вахравы. Шесть побитых легионов сформировали в три, хотя распределение специализаций в них совершенно непривычное. Поменяли позывные под фамилии легатов. Дей аргументирует, что для простоты. Хотя очевидно, что теперь приказы легионам от его лица будут выглядеть как личные приказы несговорчивым старым воякам. Легион под управление Триволтака — Белый Клык, легион Чимаре — Яшма, легион Сазерграта — Ухват. Дей говорит — и, легаты, наверное, тоже это знают — о том, что вся тактика войны сводится к безоговорочному обману противника. Если ты близко от него — делай вид, что далеко. Если далеко — притворяйся, что близко. Если стоишь в низине — показывай, что занял высоту. А если на пригорке — обманывай, будто расположился в долине. Если ты силён — прикинься слабым, если слаб — притворись сильным… Если враг думает, что ты дашь бой на равнине, то замани и поймай врасплох посреди глухой чащи. По-моему, это невозможно. Враг-то тоже не дурак и следит за нами. Мы, конечно, ловим и прогоняем, убиваем, но нет никаких гарантий, что шпионы не пробираются незамеченными, хотя Дей и уверяет, что всё в порядке. Ведь и нам удаётся пробираться через их сигнальные периметры. Связаться с тенью Мариоки было хорошей идеей. Наш «маленький старик» придумал очередную стрёмную вещь. Колба, в ней саженец дерева из Карзо-Тара. От неё провода и датчики в корпусе, и сетка магическая на прямоугольной деревяшке. Нажимаешь на кнопку, прибор испускает из себя что-то, потом жмёшь приёмную кнопку, и отражённые волны возвращаются в прибор. И отображается на сетке, что и где. Там видны кйонды кахири и юдеги. Видны через любые препятствия, даже деревья! Это не магия периметра, они учуять её не могут, а та их ощупывает. И расстояние приёма очень большое. Втроём эту машину приходится тащишь. Рюкзак с аккумуляторами, основу прибора с колбой и отображающий экран-сетку с пультом. Но другого способа обойти патрули нет. И, кажется, несколько раз я видела юдежьи предтреки… Возмущения пространства, словно кометы, разрезающие сущее, появлялись за секунду до того, как по ним пробегал юдег. Это словно как если бы сперва на воде возникли возмущения от лодки — треугольные, расходящиеся от носа волны, а лишь затем шла сама лодка. Будто разминувшиеся во времени причина и следствие. Наш план требует определённого времени. Мы ведём переговоры с «тенью» Мариоки и они, в принципе, успешны. Нам повезло, что они ненавидят Шискена и его братию и не собирается подчиняться ему. Мы воспользовались тем, что жителям надо было покидать город для жатвы, и тайно обменивались посланиями в полях. Впрочем, почему «мы»… Я. Тень согласилась организовать восстание в городе, подготовиться к нему и осуществить, когда настанет пора. Таскаем им заклинания. На воротах обыскивают всех, при выходе номерок дают, при входе сдают… В общем, они тащат заклинания классически, через дыру в стене, по пути обычной контрабанды. Это скользкая и рискованная задумка. Надеюсь, их не поймают и не раскроют. И что они нас не предадут в последний момент. И что им достанет опыта и смелости для успешного восстания… Без их поддержки ничего не получится. Я знаю, использовать гражданских на войне не принято, но эти бандиты не вполне мирные жители. Опять же: у нас нет иного выбора. Если враг внешний, как пытается всех вокруг убедить Дей, разве не начинает действовать правило чрезвычайной ситуации, как на станциях адаптации? Все, кто только могут, должны сопротивляться захватчику и убивать его. Майла Моки *** Куда: Столица Ар-Асеже, улица Колоколов, дом Карсоха, семье Моки из племени белок Коча Приятно слышать, что твоё здоровье в порядке. У нас осень вступает в свои права, деревья потихоньку меняют цвета и облетают. Ирлагатту вокруг Мариоки собрали, а вокруг Нинкиата — какие-то продолговатые клубни на ножках, невкусные. Вскоре на фоне неба одни голые извилистые ветки будут торчать, да голые пашни. Однако эти местности — южные, и между нашими городами прокинулся хвойный, не меняющий цвет, не опадающий лес, одинаково густой и негостеприимный летом и зимой. Многие недоумевают, почему враг всё ещё не напал. Вероятно, тоже ждёт до последнего, копит силы. Ну, ты сама знаешь, что все армии рассчитывают дать поздней осенью финальное сражение, в котором победят, а у противника уже не будет времени отыграться — настанет сезон гайварисков. Все со дня на день ожидают, что мы пойдём в наступление на опережение. Но не бойся за меня. Даже если случится непоправимое, войска Гретсена Межмира придерживаются Вахравских соглашений о пленных, их обмене и содержании. Впрочем, никому ещё в руки я не далась, сколько бы ни ловили. Майла Моки *** Куда: Столица Ар-Асеже. Сёстрам Гисэк лично в руки, полевой агент Майла Моки, Сухолист 4038 года от прихода Вахравы. Уже осень. Ну, вы наверняка понимаете, какая обстановка всё это время царит в лагере… Сумасшедший дом. Всё делается в ужаснейшей спешке. Дей и его муштра всех и вся с утра до вечера. Я даже не буду перечислять, к каким шемовским техникам он прибегает, когда кто-то особо тупорылый не может понять или запомнить нечто новое. И что говорит тем, кто возражает. По-моему, он действительно меняет активности различных зон мозга у некоторых, что-то гасит, что-то активирует. Люди с Хайклоу так делают, когда лечат своих от всяких синдромов отсутствия внимания и тревог. Очень на то похоже, что вы и говорили. Только вместо электричества — биологические поля вёндхо. А ещё «маленький старик» играется со своей новой опасной бритвой. Бедняга кочевник почитает себя матёрым циничным волком, тёртым калачом. Но в когтях Дея он маленькая невинная овечка. Местность вокруг Нинкиата не укреплена, не рассчитана, чтобы выдержать массированный удар. Сам город тоже никаких противоосадных или адекватных охранных сооружений не имеет. Считалось, что контролировать устье русла Нин, впадающего в болота, достаточно. Но враг поведёт армию по бездорожью, через бор, как и в прошлый раз. Дей хочет во что бы то ни стало напасть первыми — это наш единственный шанс. И все силы он решил направить не на подготовку местности к атаке врага, превращению Нинкиата в некую крепость, а на обучение войск новым техникам, заклинаниям, построениям, пользованию приборами. Из старых заклинаний юдеги научились выпутываться. Их либо убьёшь, либо они сбегут, но в плен не захватишь никак. Дей сказал, это похоже на то, как паразитов, привыкших к яду, травят новым. Привыкнут к этому — придётся изобретать опять. Но антиюдежий купол теперь не только ставка умеет делать — сплели унифицированные, редуцированные заготовки. Ведь ставки легионов тоже запрягли придумывать и делать то, что нужно. Ну и рожи у них были, когда они узнали… Они-то обычно сидят бездельничают в такие моменты, пока другие рода войск напрягаются. Так вот, теперь не сидят. Думаю, они возненавидели Дея за это. Хотя… вы сами знаете. От его так называемой харизмы отдельно взятый кахири либо в восторге, либо блюёт от отвращения и злости дальше, чем видит. Не зря ведь говорят «маленький старик», да. Но идея состояла в том, чтобы запутать противника ложными сайскими ставками, чтобы он не понимал, куда бить и куда нацеливаться, где ядро войска. Опять же, в условиях леса или тумана было бы трудно оценить количество наших сил и легионов. А так как оценивают обычно по количеству ставок — неплохой дезинформирующий манёвр. Присланные в Наксатру ваши саи прекрасно себя проявили, и разведчики тоже. Возможно, Южный ном сможет отправить к нам подкрепление и нескольких воинов из своих «ножей». Хоть бы так. Майла Моки *** Майла возвращается подновить запасы, подзарядить Око Леса, отчитаться и получить новые инструкции. — Для того, чтобы сделать то, что ты предлагаешь — я даже не знаю, какое чудо должно произойти, — мрачно высказывается она. — Никакое достаточно большое скопление кахири не пройдёт по лесным тропам незамеченным, ещё и до Мариоки. Соглядатаи врага обнаружат перемещение, поймут, кто и куда идёт, и в каком количестве. Одно дело, когда по такой местности просачивается пара-тройка бесшумных разведчиков, да и то с определённым риском… А другое — когда ты два легиона хочешь провести. Это попросту невозможно. Ты не можешь заставить вражеские патрули специально никогда не смотреть или не ходить в какую-то определённую сторону. — Понятно. — И они явно в курсе, что мы тут находимся в довольно уязвимом положении. Конечно, исход боя на открытой территории не всегда однозначен, ведь мы можем заминировать местность и начинить её ловушками. Но всё равно укреплённая крепость даёт нехилый бонус, когда численный перевес не на нашей стороне. — И? Майла вздыхает, закатывает глаза: — Есть ещё перевес качественный, и он на их стороне. Да, их, кажется, немного меньше, чем нас. Но это не помешало им отжать Мариоку. Я думаю, они медлят, потому что ожидают подкрепления со дня на день, и тогда припустят. — Неизвестно, когда он будет? — Это не удалось выяснить. Держат в тайне. Что же, с этим придётся иметь дело и рисковать. Майла попивает предложенный сладкий отвар, и ей, откровенно говоря, не помешало бы как следует помыться. — Как жалко, что этой работой занимается не Келфери, — смотрит, как за окном ангара вокруг фонаря кружат насекомые. — Больше не подряжусь, сложно это и нервно, к ним ходить. А ведь я понимаю, что потребуется дальше. Для того, чтобы скоординировать атаки внешних и внутренних армий, тебе потребуется агент-связист в Мариоке. То есть кто-то с льену. Очевидно, что перед началом наступления под шумок туда должна буду пробраться я, чтобы подготовить «тень» к восстанию в нужный момент. Знаешь, не собиралась я так геройствовать. — Наверняка за это будет положена награда от сестёр Гисэк. Так всегда бывает, — пытаюсь успокоить её, и сам прекрасно слышу, как фальшиво это звучит. — Ха, — Майла опускает голову к кружке. — Только если эта авантюра увенчается успехом. А как она увенчается? Если легион не проберётся по лесу незамеченным к самым столичным стенам, то меня в Мариоке могут выследить и убить. А ведь ещё и скорость перемещения у легиона в лесу ограниченная, и вытянутость. Боги! Конечно, я понимал с самого начала, что эта проблема возникнет. Но глупо надеялся, что обойдётся без неё, как-нибудь само. Да уж, глупо. Однако, возможно, даже к лучшему, что я не принялся решать её раньше. У врага не будет времени на разоблачение или вызов специалистов. — Известно ли тебе, какие удуг-улы обитают на этих территориях? Она даже сбивается от такого внезапного вопроса. Кашляет, подавившись, выпучивает глаза: — Д…да, конечно, знаю. — Среди них есть крупные и очень опасные? — Конечно. Сюда и болотники добираются, и речники, не только лесные виды. Просто Гайварово комбо. — Приходилось ли тебе, пробираясь до Мариоки, видеть их на сенсорах Ока Леса? Или обходить иных нечистых зверей? — Приходилось. К чему ты это спрашиваешь? — Очевидно, что противник боится и избегает их точно так же, как и мы. Так давай заселим эти леса самыми страшными чудовищами, какие только тут могут быть. — И как ты это сделаешь? Серьёзно собрался как-то приманивать их? — удивляется она. — Нет. Всего лишь серьёзно нарушить несколько монашеских обетов. Только не говори никому об этом. — Да уж, я что, враг тебе? Конечно, не стану, — она снова беспокойно присасывается к кружке. — Такое ощущение, что правила пишутся только для того, чтобы ты их однажды каверзно нарушил. *** Этим же вечером в мой рабочий… амбар, а не кабинет, входит приглашённый левлит Юмий. Этот разговор должен произойти наедине, без лишних ушей. Созерцающим монахам сейчас тоже нелегко. Новым принципам разведывательных благословений и методам вслушиваний в колебания частей богини необходимо обучать монашеские подразделения легионов. Слава Аохиджи, без особого сопротивления последних. Самые упрямые кахири на всей Вахраве — это монахи. Юмий выглядит примерно как всегда. Непроницаемое лицо, не уставшее и не воодушевлённое. Он давно привык работать в действующих частях армии, это его специализация. Однако умом он должен понимать, что сейчас обстоятельства вовсе не рядовые. Что происходит у него на душе? Он боится, ему всё равно или он надеется, что у нас всё получится, как и в первом сражении? Или это персональная маска для взаимодействия с неуравновешенными шемами? Я поднимаюсь, отходя от кульмана, указываю место, где можно отгрести рулоны в сторону и устроится на подушках. — Я пришёл, — нейтрально, первым молвит он. — Каков будет предмет разговора? Я изучаю его лицо, чтобы не пропустить мельчайшие проявления эмоций, которые только могут проскочить. Почему со мной он ведёт себя так? С Морисом и Нельг вёл по-другому. — Брат Юмий, до какой степени ты чтишь монашеские обеты своей конфессии? — бросаю я пробный камень. — В каком это смысле? — напрягается он. Видимо, полагая, что я собрался его проверять за каким-то чёртом? Я вздыхаю, ещё раз пробуя перебрать в голове правильные слова, которые не вызвали бы мгновенного отторжения. Он определённо замечает мою лёгкую нервозность, и перестаёт бояться за свою шкуру. — Чтобы провести наши легионы в обход вражеских развед.патрулей, нужно создать местность, в которую враг не сунется. Не сунется — потому что это будет опасно им самим и потому, что они будут уверены — там точно не пойдём мы. Это удуг-ульи тропы. Брат Юмий не выглядит удивлённым, он чуть откашливается и произносит: — Я слышал о методиках дезинформации, когда отряды пытались подделать следы различных удуг-улов, чтобы напугать противника. Это редко приносило ощутимые плоды. Вряд ли такое способно напугать наёмников Карзо-Тара. — Потому что те подделывали следы, во-первых, некачественно, во-вторых — слабых удуг-улов. Юмий замолкает, решив, что проще выслушать меня, чем возражать сразу. — Я хочу подделать следы мантикора. И ноосферной хелицеры. Оба этих вида невидимы и оба распространены в этом крае. Он чуть приоткрывает рот, словно собрался сказать «хе», и даже опускает голову, чтобы скрыть философский смешок, означающий «у тебя ничего не получится». — Это невозможно, — наконец, объясняет он, снова посмотрев на меня. — Я очень рад, что ты так считаешь. Значит, так считают и остальные, и сомнений в достоверности следов у них не возникнет. — Проблема в том, что у этих удуг-улов как раз практически нет запахов и иных проявлений. Когда они меняют лёжку, об этом узнают лишь по характерным жертвам и… — тут монах резко осекается на полуслове. Глаза его чуть расширяются от осознания и, наверное, укола страха. Он всегда был умён и сообразил, к чему я всё веду. — Да. Мы подделаем состояние трупов и выложим из них зону обитания. Но трупы должны быть не только вражеские, брат Юмий. Я слышал, что несколько наших воинов недавно умерли от болотной горячки. Я знаю, с помощью каких веществ и методик можно повторить последствия нападения этих чудовищ, замаскировать настоящую причину смерти, однако… Юмий вздыхает и перестаёт делать вид, что всегда держит спину неестественно прямо. Он сгибается в естественное для себя положение, запускает руку меж ушей, беспокойно почёсывает. Взгляд его тревожно блуждает по амбару, ни на что не глядя. Он усердно пытается переработать настолько дикое предложение. Забота о посмертных обрядах — его священная обязанность. Что случится с душой, если он их не выполнит? Ничего хорошего. Наконец, левлит поднимает на меня быстрый взгляд исподлобья. — Я, конечно, никогда не слышал, чтобы кого-то из лоа наказывали за ересь, не слышал о существовании каких-либо странных сект или о каких-то гонений на них. И в принципе у нас нет такого понятия. Обычно монах просто старается выполнить свою работу за деньги и так, как положено по кодексу благословений. Ни один монах лишь никогда не применит свои силы против кахири. — Зато мы очень любим вредить бездействием, — в свою очередь напоминаю я.- Не наложить ритуал для тех, кто не может заплатить, и гибнет целая деревня или растут несчастные случаи. — Верно, — с грустной улыбкой подтверждает Юмий. — Это всего лишь мёртвые тела, им уже всё равно. Они предотвратят многие иные смерти. — Тебе нужно моё разрешение, чтобы изуродовать трупы? Или потребуется моя помощь? — К сожалению и то, и то. На телах не должно быть ритуалов левлитов. И ты гораздо лучше разбираешься в посмертных процессах, чем я. Я просто ошибусь, и дезинформация не удастся. К тому же, судя по всему, кое-какие искусственные искажения способен повторить только левлит. Хоть я и не имею отношения к твоей конфессии, но мне известны почти все ваши молитвы, ритуалы и благословления. Не практически, естественно, я просто прочёл и запомнил. — В сложное же положение ты меня ставишь. Если откажу, то… — он не договаривает и досадливо дёргает головой. Затем снова устремляет задумчивый взгляд куда-то в район собственных рук. Я не тороплю его. Он отлично осознаёт, что поставлено на карту. Настало время рисковать, а не бесконечно отступать перед врагом. Он сидит так, сгорбившись, минут пять, а то и десять. Отмирает, выпрямляется и смотрит на меня. — Есть один давно позабытый ритуал исчезнувшего маленького племени. Они считали, что мёртвых надо отдавать обратно в природу — скармливать почитаемым удуг-улам. Они оставляли трупы на алтарях в местах обитания, но отожравшиеся монстры вредили поселениям. Поэтому впоследствии они придумали лишь имитировать следы травм и поедания удуг-улами. Таков был их похоронный обряд. Совсем оставлять умершего без почестей — неправильно. Но мы можем сделать вид, что они принадлежат тому племени. Так я не нарушу свои обеты и помогу твоему плану. — Я благодарен за твоё решение. Хотя и понимаю, что в процессе, увидев всю эту жуть, ты захочешь отказаться. Поэтому у меня есть, что предложить тебе. Послушай меня внимательно. Как ты знаешь, все молитвы составлены на древнекахирском. За тысячелетия этот язык и его истинное звучание было утеряно, сохранившись лишь в виде письменных источниках монахов. Да, принципы чтения пытались законсервировать, чтобы молитвы не утратили свою силу, но всё равно нынешние молитвы имеют искажения и неточности в произношении, оттого их эффективность ниже. Ударения, твёрдость и мягкость, непроизносимые знаки. — Так, — Юмий выставляет вперёд ладонь. — С каждый твоим словом это становится всё более и более странным, Дей. Даже не говори этого. Конечно же, я говорю. — Я знаю древнекахирский и могу поставить тебе произношение. — Да твою Лайелли… — Юмий закрывает глаза рукой. — Если не веришь, то сможешь потом сравнить эффективность молитв. — Бала Ахадга, ты не станешь мне врать. Оттого это и звучит так пугающе. — Согласишься получить такую плату? Сам говорил, что нельзя забесплатно стараться никогда. — Знаю, что говорил, — досадливо бросает он. — Ладно, я приму. В правильных молитвах нет ничего плохого. Он более пристально глядит на листы, которые были отодвинуты в сторону, чтобы было, где сесть. Юмий хмурится, словно впервые их видит. Затем он окидывает амбар внимательным взглядом, вдруг поднимается и даже доходит до кульмана. Конечно, сидел тут полчаса, везде глазами шарил, но так и не увидел ничего. Лишь сейчас заметил и изумился неожиданному открытию. — Что за чертежи? — с неподдельным любопытством он указывает на переплетение линий. — Что тут нарисовано, не пойму. Только Око Леса узнал. — Ах, это. Ну, вот здесь я пытаюсь сообразить лучшую форму для аккумуляторов для шайе. В заклинаниях их хранить нельзя, а мощные заготовки многие солдаты не способны заполнить. Им бы с собой заправочные станции на физических носителях. Дальше — магический двигатель на шайе. Там дрон — штука, которая летает. Туда не смотри, там дрон к мёртвому телу приделан, чтобы имитировать мыртака… Следующее — тягловая машина для повозки. А там гравитационные вычисления и горшок для проверки, можно ли передать гравитационное загрязнение растению, если поливать кровью юдегов. И надо бы выяснить, могут ли работать монахи с загрязнёнными таким образом компонентами Вахравы. Ещё бы проверить, будет ли взрываться порох при гравитационных смещениях планов, но это вопрос скорее к коумитам с их зрением и чутьём… Юмий поворачивается на пятках и решительно произносит: — Ладно, пожалуй, с меня хватит на сегодня этой беспощадной фантастики. Это ты сам придумал? — Я бы сказал — частично. Проекты основаны на опытах предыдущих исследователей. Для учёных прошлого результаты разнообразных специализированных экспериментов были бесполезны и неприменимы к жизни, либо слишком дороги для применения, когда можно обойти живой силой и методами. Также кое-какие механизмы я видел собственными глазами, это упростило задачу. Собрать всё это в кучу и доделать, вычленить полезное и запаковать в применимое в текущих стратегических условиях… Да, эта часть моя, — видя, что Юмий не совсем понимает принцип, упрощаю: — Можно сказать, толпа кахири, лишённых нюха, обработали для меня разнообразные ингредиенты и затопили печку, чтобы я приготовил суп. Но далеко не все ингредиенты для него подойдут, чтобы получился съедобный. И суп, — усмехаюсь я своей собственной аналогии. — Разумно ли сейчас тратить на подобное время и силы? — замечает он с ноткой беспокойства и даже осуждения, больше похожего на отеческую заботу. — Я не делаю этого специально, в основном записываю, чтобы не забыть. И я не руками это черчу, если что, а синхронно всеми плотными талслу, выходит в разы быстрее и точнее, почти как принтер. Лайвахирский печатный станок. Кое-что из этих штук может пригодиться при наступлении на Мариоку. — В своём ли ты уме? — приподнимает брови Юмий, не постеснявшись выразить своё неодобрение. — Не пытайся сделать всё за раз. Сосредоточься лишь на необходимом и достаточном, и отложи все фантазии до лучших времён и худших сражений. Как бы ни были они хороши и эффективны, сейчас они нам не могут пригодиться. Побереги свои силы, они не бесконечны. Лучше пойди поспи. Если нужно, прими успокоительное, чтобы усмирить кипящий разум. Если фитиль горит слишком сильно, в него не успевает поступать масло, и он догорает дотла. И лампа, способная дать ещё очень много света, гаснет бесславно и быстро. Не становись такой лампой, даже если боги наделили тебя острым умом. В этом моменте лучше послушай угрюмого старшего, который через такое дерьмо уже проходил. *** «Дей, ты снова примешь наркотики на это наступление?» Довольно того, что всё это время я их не принимал. «Слишком много энтузиазма для одного маленького тебя. Ты не был столь упорен при создании дочери Эггерта. Ты настолько хочешь победить Гретсена? Ты словно одержим этой идеей. Это до добра не доведёт. А если у тебя не получится? Вкладывая слишком много усилий и надежд, ты рискуешь потерять всю мотивацию, если успеха не будет». Энтузиазм без наркотиков тоже вызывает подозрения и никому не нравится. «Ради врага ты не стал бы так стараться. Смешно об этом думать, но больше похоже на то, что ты хочешь его впечатлить и увидеть ещё раз. Гретсена». Не знаю. Может быть, я и зря это делаю. Но я всё ещё думаю, что без подобного рода стараний нас ожидает ужасная участь. Только и всего. Враги действительно избегают трупных троп. Уксусная вонь и прочие изыски маринадов из их желудочных соков делает своё дело. Части тел, которыми помечают границы территорий хелицеры — кому угодно не захочется на это смотреть. Наши тоже там не ходят. И на радарах части тел тоже отображаются — всё благодаря заготовленным биологическим жидкостям юдегов. Я тщательно сохранил части тела того юдега, которого разобрал на составляющие. Они невероятно ценные, чтобы их выкидывать. Не хочу, чтобы про такое отношение к покойному узнали мои пленные юдеги. Я беру их кровь, слюну, желчь и они в принципе пока спокойны — это не самое жестокое обращение, которого можно ожидать в плену. Я обещаю отдать их Гретсену, когда он запросит обмен. Так и поступлю. Я сказал им, что пытаюсь понять, чем они заражены. И что это часть Вахравы проникла в их тела. Если изучить её поподробнее, то, возможно, какие-то монашеским взаимодействием получится устранить этот компонент из их тел. Если они захотят, конечно. Что из этого следует дополнительно: если существо способно влиять на часть Вахравы, то оно является лоа. Может быть, вы, юдеги — все лоа. И право рождения у вас присутствует — это Карзо-Тар. Как родится в воде — для аохиджитов, как родиться в дожде — для уссщеитов, как родится в воздухе — для служителей Рары. Конечно же, я верну их Гретсену, даже если он не запросит их. В определённый момент они должны будут рассказать всем то, что я поведал им. «Зачем ты это говоришь пленным? Они поймут, что ты ищешь способ воздействия на юдегов через ритуалы монахов, подбираешь ключ к их поражению. Они ещё пуще станут закрепощать и уничтожать монахов на своих территориях, углядев в них реальную опасность для себя». Это тоже не нравится и считается ошибкой. Интересно, какое моё поведение теперь ошибкой не считается. Я не вижу в этой «заботе» никакого смысла. Я со всем справляюсь. Что ещё нужно? «Но даже если ты победишь, это может стать твоим поражением. Ты прикладываешь большие усилия, а прочие воспринимают это как должное. Делаешь по своему почину, а они думают — ради них пластаешься. Потом они начнут от тебя этого требовать. А если ты не дашь беспрекословно — разгневаются и сломают, как надоевшую игрушку. Вот цена бесплатных трудов выше нормы. Это ловушка, и она сводит в могилу. Будь осторожен». Даже брат Юмий, словно подговорённый, просто сыпет подобными пророчествами. Но не их мнение и речь я хотел бы услышать. Из-за этого всего я чувствую вовсе не поддержку, а одиночество. И оно на этот раз неприятное. Не такое, каким оно было на берегу восточного океана у монастыря Кровостока — свободным, не нуждающимся, диким, пустым и лёгким. Разве можно с таким чувствами на душе начинать компанию? Я думаю о Гретсене. Получил ли он моё послание? Оценил ли его или нет? Просто разгневался? Ответит на него или проигнорирует? А если ответит, то как? Одиночество отступает, разжимает свои клещи на горле, когда я думаю об этом. Появится ли он в Мариоке? Пока что там нет никаких его следов. С практической стороны это даже лучше, однако не вполне логично. Разве он не знает, что творится на границе? *** Куда: Столица Ар-Асеже. Сёстрам Гисэк лично в руки, полевой агент Майла Моки, Дождей 4038 года от прихода Вахравы. По ряду не зависящих от меня обстоятельств, я не могла написать отчёт раньше. Думаю, вас уже уведомили об этом, хотя бы Лоуренс. Но теперь пальцы, руки и перо сносно слушаются меня, и я снова помню, как писать буквы. Уссщеиты предсказали туманный день и, конечно, именно на него Дей назначил наступление. Если честно, легаты уже не особо возражали ему на тот момент. По ряду причин, которые я подробно расписывала в прошлых посланиях (относительно успехов в заклинательных стандартах, имитационных лигатурах, успешных новых формациях и маскировки пути по лесу). Основную связь предполагалось осуществляться по льену, и к каждому легату, а также сайским ставкам, приставлен спутник Наксатры. Заранее я должна была пробраться в Мариоку Синеглазую, чтобы координировать и контролировать изнутри деятельность повстанцев из городской среды, и рассказывать об обстановке внутри. Но я практически сразу была схвачена. Узнав об этом, Дей не стал дожидаться назначенного времени, и поднял легионы ночью. Тарочий корпус остался защищать водные долины Нинкиата на своих ледяных копытах, а вместе с ним ещё некоторые подразделения, формирующие первый легион, Яшму. В Нинкиате остался сам Дей, которому так категорично запретили участвовать в сражениях. Но как они себе это представляют на практике? Теперь, даже если он по факту примет участие, то скажут, что его там не было? Для меня это непостижимо. Второму легиону Белый Клык по тропе хелицер надо было пробраться к Мариоке, обойти её с тыла и напасть внезапно. Но он был обнаружен на марше. Враг оценил объём и решил двинуть силы на Нинкиат, пока тот ослаблен. Считая, что мы его не заметили, он не напал на Белый Клык, чтобы не распылять силы. Половину армии они оставили в Мариоке, решив, что этого хватит с лихвой для обороны от такого количества воинов. Но в обход пошёл не только второй легион, перетянувший на себя внимание, но и третий: Ухват. Войско врага радовалось, когда обнаружило в Нинкиате всего один легион, не зная, что Ухват заходит им в тыл, отрезая от остальных частей, зажав в клещи и вынуждая сражаться на два фронта. Ах да. Стоит вспомнить новые группы боевых заклинаний с нелинейной траекторией полёта и заклинания, проходящие через ветки и кусты без потери мощности. Так называемая «лесная линия». В самом городе враг почти не оставил юдегов. К стенам подошёл Белый Клык. Он никогда не смог бы ничего сделать со столицей, ощерившейся пиками, неприступными стенами, баллистами и прочими противоосадными устройствами. Увидев в этом свой шанс, мои товарищи из «тени» Мариоки восстали, освободили меня из тюрьмы управы, открыли ворота и вместе с Белым Клыком перерезали и пленили вражеских солдат. Я не скажу, что не было потерь… К бандитской тени присоединились многие местные жители, вооружённые, чем попало. И первую волну, первое сопротивление врага они приняли на себя, чтобы отбить механизмы ворот. На нашей стороне был серьёзный численный перевес. В этой первой же стычке в меня попали. Заклинание взорвалось совсем рядом, обдало меня взрывной волной, жаром и осколками… Мне рассказывали, что я потеряла сознание, из меня ручьём лилась кровь, и что меня засыпало землёй, отчего отыскать моё тело и понять, что я жива, было непросто. И никто бы меня не нашёл, как это водится. Вокруг кипит бой, не до раненых сейчас. Дей выдернул с позиций Йоффу. Она отыскала меня и оттащила к медикам-саям, используя свою сверхъестественную скорость, силу и ловкость. Дей говорит, ему было больно, когда было больно мне. Он знал, где я нахожусь, потому что получил изображение с моей зрительной коры. После зачистки столицы Белый Клык тут же пошёл на помощь Нинкиатским частям, дополнив сражающийся Ухват свежими силами. Так, накрепко прижатая с двух сторон, вторая половина войска Карзо-Тара сгинула в ближайших лесах и топях Нинкиата. И, конечно же, противники не смогли вычислить настоящее положение центральной сайской ставки из-за кучи обманок. Противоосадные баллисты в городе не сделали ни единого выстрела. Захватчики не ожидали такой наглости как использование гражданского населения для восстания. Правда, в отчётах Дей явно сделает упор на то, что он подговорил лишь бандитов и прочих из преступной «тени», не более того, чтобы избежать от обвинений в использовании беззащитного ополчения. Да уж. Карзо-Тарские товарищи совершенно не ожидали, что наши регулярные войска и тактики так резко качественно изменятся. К слову сказать, гарнизон, что был оставлен на защиту Мариоки, не то чтобы был велик и даже достаточен для города такого размера и значения (по меркам кахири, которые вздумали бы его охранять от других кахири перед самой зимой). Кажется, у Гретсена не хватает воинов, чтобы достойно охранять всё? Он откусил куда больше, чем может проглотить? Хотя, наверное, численность его войск была более чем достаточной, чтобы расправится с нашими легионами, не вздумай те переоборудоваться и научится новым трюкам… Насколько мне известно, Карзо-Тарские армии берут далеко не числом. На этой позитивной ноте собрались делать просеку от Нинкиата до самой Мариоки, чтобы построить нормальную мощёную дорогу для лучшего снабжения, сообщения и реагирования. Не по этим дурацким рекам, которые элементарно перегородить. Правда, не думаю, что построят. На какие шиши? Никто не даст денег и явно по-стариковски побоятся, что по этой дороге сразу удобно прошагает враг. А ведь дорога очень нужна в первую очередь нам, чтобы удерживать Анахель. Мариока — на любителя, хотя я её толком-то и не видела до сих пор. Я всё ещё в госпитале и не могу ходить. Конечно, не я одна нахожусь в настолько тяжёлом состоянии. Дей запитал почти все невообразимо сложные диагностические на Ракшаса и тот сидит, как болванчик. У нас хорошая выживаемость в текущих условиях. Мне удалось вызнать вот ещё какое обстоятельство. «Тень» почему так была взвинчена: из-за подозрительных исчезновений. Подчас бродяг хватали посреди ночи и увозили неизвестно куда. Большое число пленных тоже увезли. Судя по всему, в сторону Карзо-Тара. Гретсен там что, устраивает рабовладельческий строй? Свозит работников в шахты? Похоже на то. А что добывает, обменивает у лайвахири на ништяки для своей армии. Надеюсь, он не станет покупать у них оружие, которое использовали люди в прошлую мировую войну? Биологическое оружие и ядовитые газы. Настоятельно рекомендую это проверить. Известно, что лайвахири не уничтожили свои запасы, хотя всегда убеждали нас, что прекратили синтез. Как бы не так. Майла Моки *** Куда: Столица Ар-Асеже, улица Колоколов, дом Карсоха, семье Моки из племени белок Коча Извини, Мати, вернуться в Ар-Асеже до сезона шестиногих я, увы, не успею. Передай тёте тоже… У нас там на фронте всё нормально, зимовать можно. Да и со мной всё в порядке — как обычно, ты меня знаешь. Не умереть бы тут зимой со скуки — это куда более вероятное событие. Не экономьте уголь: если что, я пришлю деньги. Ты весной готовишься к свадьбе, так что побереги здоровье как следует и хорошо питайся. Майла Моки *** Куда: Столица Маркуаре, центральный связевой неф. «Дуумвиру Южного нома, карро Дессегул Указывающей Путь из племени ирбисов, дуумвиру Южного нома, карро Шакуру Благодарному из племени битуронгов, 29-го числа месяца Сухолист 4038 года от прихода Вахравы. Мариока Синеглазая взята. Лоа-шем-таш Деймос Налла-Пама, из племени гиен степей Сенаара». *** Его не было. Гретсена там не было. По неизвестной причине он не участвовал в боях за Мариоку в самый ответственный момент всего года — окончательное осеннее наступление. Почему? Что такого более важного он нашёл? Мы вышли победителями, но вместо триумфа я ощущал разочарование, словно меня обманули. А если задействовать логику, то я должен тревожиться. Если у Гретсена на повестке дня действительно есть вещи более существенные, то это представляет опасность для всех нас. Офицерские части легионов торжественно зашли в город, и их встретили тепло. Я смотрел, как улыбаются и машут ладонями легаты, но сам улыбаться не мог. Наверное, для них это в порядке вещей. А я не такая фигура, чтобы обращать на меня какое-нибудь внимание. Я думаю о том, что большую часть раненых надо разместить в Мариоке и подготовить Чёрного рыцаря для магического обслуживания лечебных комплексов. О том, что надо немедленно начинать укреплять и подготавливать окрестности к весеннему наступлению, пока земля не промёрзла и её можно прокопать. Весной её не продолбишь, глубинные слои оттаивают чуть ли не к лету. Опять же, надо заниматься водными дорогами и дорогами обычными. Но я… хочу вовсе не этого. И предзимняя тоска вновь когтистыми холодными пальцами стискивает, обхватывает моё сердце. Я хочу чего-то иного, я чувствую, что снова занимаюсь не тем. Это странное получувство-полувоспоминание о том, чего я хочу на самом деле, настолько неопределённое и неизбывное… Я словно вот-вот вспомню нечто жизненно важное, и яркая картина развернётся полотном у меня перед внутренним взором, но она никак не приходит и не разворачивается. И дело лишь частично в том, что я никак не ухвачу самого себя за невидимый хвост, а в том, что на фоне непойманной грёзы меркнет всё, что меня окружает. То, что имело смысл, стремительно теряет его. Какое-то время я склоняюсь к мысли, что это кочевая природа берёт своё, тянет меня и зовёт в неведомые дали, пробежаться по солнечным лугам, проскользить по золотым пескам, пройти по каменистой дороге в ложбине огромных сизых гор и водопадов… Но что я найду там? Там никого нет, кого бы я искал. Тех существ. Или того времени. Я могу помнить то, что перестало быть давным-давно, растворилось в звёздной пыли. Мне кажется, мою загадочную тоску способен понять лишь Гриниас, служитель Коума. Для познавшего хаос это, наверное, выглядит совсем нормальным. Он тоже тоскует по тому, что никогда не чувствовал. По вкусу, которого не существует. Яни останавливается. Легаты, поднявшись на широкое, большое и длинное крыльцо столичной ратуши, вещают перед жителями и некоторыми бойцами, собравшимися послушать вдохновляющие речи, новости и ближайшие планы. Я присутствую рядом лишь по инерции, оправдываясь призрачной вероятностью подкорректировать, если они скажут что-то не то. Но в ораторских делах сложно ошибиться, когда ты победитель. Наверное, мне потребуется нечто большее, чем отдых. Я слишком долго нещадно подгонял себя вперёд. Как оказалось, немного зря. Я почти отключаюсь от окружающего мира, как вдруг меня выдёргивает резкий оклик: — Чёрная гиена! Пусть скажет Бала Ахадга! И даже несколько окликов. Это кто-то в толпе. Яни подо мной сразу волнуется, перешагивает из стороны в сторону. Внезапно обращённые на меня лица легатов мне не нравятся. Было бы глупо игнорировать просьбы, и я спрыгиваю с тарки. Как ни странно, первая мысль, посетившая меня в такой момент, — как бы не повторится, наверняка до меня затронули уже всё. Наш самый надёжный и единственный способ остановить и отбросить армии Карзо-Тара — это модернизация и механизация производств всех магических и военных отраслей. Это значит, что в этом городе нужно открыть не только новые цеха и линии заклинаний, но и школы для рабочих-саев и сай-ташей. Но я не должен говорить сложно… — Морис, что я должен сказать? — вопрос поспешный и, наверное, откровенно беспомощный. И несвоевременный. Сильно тут не помедлишь. Подошедший Морис только открывает рот для совета, как путь на крыльцо мне преграждает рука Триволтака. Его фигура, увеличенная высотой ступеньки, бросает длинную рассеянную тень. — Тебе не нужно ничего говорить, — максимально прохладно отрезает он. Черты лица на фоне светло-серого осеннего неба почти теряются. Возможно, он готов учинить скандал прямо здесь, лишь бы не дать мне подняться. Это тоже не выход. Тогда я поворачиваюсь к толпе, в которой вижу и знакомых ташей в том числе, вздёргиваю руку вверх и гаркаю: — Ебашь! Похоже, это им очень нравится. Подхваченное весёлое «ебашь» слышится то тут, то там. У этого слова много значений — в том числе бороться, в том числе трудиться. Если они спрашивали, как побеждать им врага дальше, то я ответил вполне честно, необходимо и достаточно. Я ловлю недовольный взгляд легата, опускаю руку. — Не примазывайтесь, консультант, — неприязненно произносит он. — Там право слова имеют только воины. Не собираюсь страдать ложной скромностью. — Я победил в этой битве и вернул Мариоку, а не вы, — со злым нажимом отвечаю ему. — Запомните это. Триволтака это нисколько не впечатляет. — Покажи мне голову хотя бы одного убитого тобой врага. Нету? Тогда не делай вид, будто это только твоё достижение. Знаешь, сколько городских погибло? — Гораздо меньше, чем ваших воинов, когда вы отступали, — холодно усмехаюсь я. — Ваша тактика «закидать трупами» больше не работает. Но если вы втроём думаете, что я сделал с войском всё, что нужно, и теперь можно почивать на лаврах, пользоваться плодами моего труда… думаете, что без моей помощи теперь завоюете, что угодно, вы жестоко ошибаетесь. Давайте, вперёд. Я отойду в сторону и посмотрю, как вы снова сядете в лужу. — О, кажется, кто-то набивает себе цену, — со ступенек спускается Сазерграт Ухват. — Незаменимых нет. Их, кажется, совсем не волнует, что нас прекрасно слышат адъютанты и таши вокруг. Чимаре Яшма наблюдает за образовавшимся спором с каким-то полукретинским выражением, будто не может взять в толк, чем мы, дурачки, вообще тут вздумали заниматься. Складываю руки на груди и придаю себе беспечный вид: — Всегда, знаете ли, хотел свою ферму где-нибудь в северных латифундиях. А лучше сразу на Влак-Ту. Хороший климат для моих ран, спокойствие. Знаете, я в любой момент могу уйти, куда угодно без седи в кармане. Не пугайте меня заменимостью. В золотых ночных горшках, виллах и всеобщем обожании я прока не вижу. Для меня это — ничто. А вот вы без меня вряд ли обойдётесь. — Если бы вам было всё равно, вас бы здесь не было, — произносит Триволтак. Уже менее энергично и надменно, будто его всерьёз забеспокоили мои слова об уходе. «Вы» прорезается внезапно. — Не стройте такую мину, будто делаете всем гигантское одолжение. — Но именно это я и делаю! Я учёный, Триволтак. Я учитель, я монах, в конце концов. Максимум — монк. Вы реально думаете, что я предпочитаю грязь и ужас сражений тишине лабораторий? — Вот и отлично, — хладнокровно заключает он. — Тогда вы точно не будете возражать, если победа достанется тем, кто в битвах участвовал — легатам. Я усмехаюсь по инерции. Как же до меня долго доходят подчас всем остальным очевидные вещи. Вот в чём был истинный смысл слов Танкреда! О том, что я больше не буду участвовать в сражения лично, лишь буду рядом. Вся победа останется в руках легатов Южного нома, не подкопаешься. А консультант из Восточного… ну да подумаешь, какой-то консультант. Так, декорация. Наверное, и к стратегии отношения не имеет. Умный политический ход. Как помочь соседу и не оскорбить его этим. — Так что не кипятитесь лишний раз, — свысока добавляет Сазерграт Ухват, не заметивший, что его старший коллега уже сбавил обороты. — Работайте, работайте, продолжайте. У вас хорошо получается, консультант. *** Мариока выглядит как многоэтажный Нинкиат, расположенный рядом с двумя порядком засранными озёрами. Несмотря на малое архитектурное разнообразие (а вернее поразительную унылость всех построек), включая массивный деревянный храм, табличка на ратуше гласила, что это — древнейшее постоянное поселение кахири на территории южного нома. Это вызывает глубокие сомнения. Но чем чёрт не шутит? Если они живут тут давно, не значит, что они хотят увековечивать в камне или как-то иначе развиваться. Все силы они вкладывают в осушение и удобрение окрестных полей, отвоёванных у леса, рек и топей. Акшас живёт в шатре за пределами столицы вместе с некоторыми воинскими подразделениями, хотя мог бы жить внутри в более приличных и удобных условиях. Но у кочевников свои понятия об удобстве. Чтобы не воняло, воздуху было больше, не было тесноты и посторонних. Тюрьма с её скученностью напоминает о себе в кошмарах, наверное. Чёрный рыцарь уже успел заработать себе свирепую репутацию, и вокруг его обиталища было почтительное расстояние до прочих палаток, а дрова для печки явно не подворовывали. Он исправно исполняет свои обязанности и делает то, о чём я его попрошу. Зная его характер, со временем мне начинает казаться, что причина его покладистости не только в очевидных причинах вроде обязательств долга. Долг чаще всего выплачивать совсем не хочется. Так же упрямо, как игнорирует Акшас приказы других, он слушается Приму Проксиму. Я был готов одёргивать его, ведь мало того, что в его глазах она — женщина, так ещё и калека, однако… Кажется, для него выше прочего значит то, что она — жрица. Это всё-таки не продажный монах. Не знаю, что Тонгранамур рассказала ему про меня, но, похоже, меня он тоже крепко считает кем-то вроде жреца. Впрочем, это недалеко от истины. Я ведь опосредовано общаюсь с Гайваром и Лайелли, и для Акшаса это вряд ли секрет или табу. Его мир духов и привычных социальных явлений вполне восстановился при контакте с народом долин Лореляй. Удивительно, с кем у него оказалось больше общего — в пику косных мужских ватаг и декурий. Багряный закат Дождея теряется среди хвойных крон, быстро гаснет небо. Патрули бродят в темноте, следящие держатся за нити периметров, чтобы не пропустить внезапную, но маловероятную контратаку врага. Я иду по палаточному лагерю, меж красных огоньков костров, и мне больше не нужна никакая охрана в лице Наалы, как раньше. Возраст всегда мне мешался. Но я прекрасно осведомлён, что теперь они называют меня «маленький старик». К сожалению, это прозвище раздражает ещё больше. Пирующие легаты. Раненые в госпиталях, Майла в бессознательном состоянии между жизнью и смертью. Месяцы подготовки к дурацкой битве, которой я не увидел и от которой ничего не получил. Подступающая зима, в которую мне страшно нырнуть, потому что я не знаю, куда плыть и куда она подхватит меня. Я не готов. Я ещё не готов к её белизне и очищающим холодам. Я слишком давно не видел тех, кого хочу увидеть. Я мог бы написать им письма, но не могу заставить себя. Это всё терзает меня, и нет точки успокоения ни в воде, ни в земле, ни на небесах. В шатре меня встречает выставленный вперёд ханджар. Акшас никогда не задумывается, кто к нему идёт, и сразу достаёт оружие. Так и застыл в стойке, сжимая украшенную рукоять обратным хватом. Остаётся только гадать, где он ханджар даже не «честно своровал», а спиздил. Отодвигаю когтём лезвие, не глядя вниз, а только в лицо чёрному кайлихири: — У меня настолько плохое настроение, что мне просто необходимо кого-то трахнуть. А ты последний, кто предлагал. Его стойка слабеет, в глазах проскальзывает растерянное выражение. Хотя должно быть наоборот — набычиться. Какие ещё обстоятельства я упускаю? Он всё ещё верит в свои сказках о шемах? — А кто будет… — он опускает ханджар. Прошлый вопрос, беспокоящий его — кто будет сверху? — По ходу разберёмся. С помощью талслу я быстро скидываю с себя одежду и рушусь на его постель. Вытягиваюсь на животе, втягивая запахи дублёных шкур, овечьей шерсти и перьев. Кто бы мог подумать, что это может оказаться так уютно и приятно? Наши совершенно не умеют делать постели поверх земли. С наслаждением подпихиваю под голову какой-то огромный меховой шарик, напоминающий шапку. Точно спиздил, и это откуда-то спиздил… Я слышу звук, с которым ханджар убирают в ножны. В жаровне-горшке на трёх палках громко трещат угли. Наверное, хорошо было бы уйти в зиму вместе со всем этим скарбом. Погрузить на тарку, а когда надо — ставить маленький вигвам на шести шестах, расстилать мягкие шкурки в качестве кровати, ставить потрескивающую жаровню и готовить на ней еду… А не лежать на голом снегу под горячим боком гайвариска под грохот его вентиляции-дыхания, есть сырое мясо и рыбу, засыпать в метель под открытым небом, пить ледяную воду из чёрных быстрых ручьёв, змеящихся меж белых бесконечных холмов. Может быть, я вообще не умею жить, в отличие от них? Не только от кочевников. Но на их фоне… так заметно. Неужели мне ничего не нужно, кроме дела, которым я занимаюсь? Я не обращаю внимания на то, на что, по-хорошему, нужно внимание обращать. Я словно программа, которая не думает о себе, своём доме, одежде, развлечениях, хобби. Которая не стремится иметь. Которая, наверно, и не может ничего иметь. Нет у неё такой функции. Программа создана для исполнения, и ничего более. Впрочем… А есть ли имущество у Гретсена? Дом, которым он хочет владеть? Нет… У него тоже ничего нет, я это знаю от слишком многих свидетелей. Всё, что нам нужно, хранится в нас самих. Но Гретсен — живое существо, а вовсе не программа. Значит, и со мной всё в порядке. Жить можно по-разному. Акшас опускается на краешек постели рядом. — Я разомну тебе плечи, — слегка напряжённо произносит он, отчётливо пытаясь это напряжение скрыть. Я его пугаю и вижу это, но у меня больше нет сил беречь чьи-либо чувства и выплясывать вокруг. — Угу, — отвечаю я, никак особо не пошевелившись. Он выполняет обещание, схватив меня за плечи и принявшись осторожно, но крепко месить мышцы. После он переключается на спину, а потом последовательно перебирает все конечности. Он никуда не спешит, много раз повторяя одно и то же действие, словно тянет время. Или же он убеждён, что именно так и надо делать. Наконец, он оставляет мой хвост в покое и остаётся так же молча сидеть рядом. Никуда дальше массаж не заходит. Я приподнимаюсь на локте, чтобы взглянуть на ящера. Судя по всему, руки у него устали. Но такие вынужденно синхронные действия только на пользу его новой моторике. Я всё равно чувствовал разницу в его владении руками. — Это было удивительно неумело. И удивительно, что помогло, — вынужден со вздохом признаться я. — Как тебе подобное в голову пришло? Такая оригинальная защита собственной анальной девственности. — Так делала моя жена, — порядком мрачно буркает Акшас. — Неужели я тебя настолько сильно напугал? — А кого бы ты не напугал? — борзо заявляет он, наконец, давая выход отрицательным эмоциям. — Тебе бы понравилось, — легкомысленно бросаю я, потягиваясь ещё раз, на этот раз на спине. И широко зеваю. — С чего ты взял, что это не пугает? — ехидно замечает Акшас. — Подчас мы отказываемся даже от очень приятных вещей из-за последствий, которые они понесут за собой. С этим трудно поспорить. Пожалуй, что он прав. За пределами палатки кто-то начинает наигрывать на трегорине, а затем к ней присоединяются звуки местной национальной дудки. Голоса и слова не слишком различимы. Какое-то время мы оба прислушиваемся к музыке. — Тебе нужно научиться отдыхать, — внезапно совсем без злости в голосе произносит чёрный ящер. — Это у кого ты фразочку подрезал? У того же, у кого шапку? Его мои поддевания и шутки с толку не сбивают. Он продолжает гнуть свою линию с очень серьёзным видом, не располагающим к бессмысленным спорам: — Научится расслабляться без веществ. А то ты от такого только злее становишься. Отдых. Чтобы такого больше не повторилось. Ты явно не понимаешь собственных потребностей и когда нужно остановится, но тело и душа — не твоё сознание. Наверное, ты даже не замечаешь, когда болеешь или испытываешь физическую боль. — И как же нужно отдыхать? — Можно поиграть во что-нибудь. Можно послушать истории о былых временах или песни, — он пожимает плечами. — Очевидные вещи. — Мне они не нравятся, — качаю я головой. — Да уж, я мог бы догадаться, — язвительно бросает он, с демонстративной суровостью и резкостью устраиваясь рядом на меха. Ложится на спину, закинув руки за голову с самым независимым видом. — Когда-то давно существовала кочевая империя. Ей принадлежали степи от западного побережья до восточного. Все поселения платили им дань, даже большие города. Все боялись их армии. Надо же. Он действительно пытается рассказать мне сказание? Наступая на горло своей гордости? Совершать что-то хорошее, когда больше хочется разозлиться, невероятно тяжело. — Как давно это было? — спрашиваю я. — Давно. Даже дуумвиры тогда были кочевые. Осёдлые не любят распространяться об этой части своей истории, она их, дескать, унижает. Сражение за Мариоку и тяжёлая победа напомнили мне о тех временах. — Но тогда тебя не было на свете. — Память кахири — удивительная штука. Моё племя считает, что души кахири каждый раз рождаются заново, пройдя цикл очищения. Неудивительно, что мы помним что-то о былом. Как любопытно. Я и так знал, что с их порядком закрытой культурой происходили совсем иные преобразования, в отличие от массовой культуры городской Вахравы. Такие древние уголки хранят нетронутыми и неискажёнными многие тайны, утраченные прочими в угоду конъюнктуры. А образ жизни кочевников не менялся практически тысячелетиями. Может, это и пустое подозрение, но за одной странностью обыкновенно следует иная. — У цикла очищения есть название или описание? — осведомляюсь я, глядя вверх на перекрестье шестов. — Зитта и Харра. Два чудовища встречают кахири после смерти, — охотно отвечает Акшас, повернувшись ко мне, уже без тени былого страха. — Одно вымоет из тебя грехи, другое — добрые заслуги. Через беззвёздную ночь твоё тело поплывёт по реке, чтобы вернуться. — Зитта-и-Харра? — приподнимаю я бровь. — Именно в такой последовательности, не наоборот? И плыть через ночь? Чёрный ящер сосредоточенно кивает. Он изучил меня достаточно, чтобы определить, что таким тоном я не собираюсь смеяться над его верованиями и задаю не праздный вопрос. Познания в преобразовании звуков и аналогии по многим угасающим языкам проносятся в мыслях, словно по возможным изначальным комбинациям пробегается какой-то вычислительный механизм. И результат слетает с моих губ раньше, чем я осознаю его значимость: — Ситхазитхара? Уплывающий в Ночь. Я резко сажусь на меховой постели, беспомощно отмахиваясь от обескураживающих догадок и нагромождений предположений. — Дей? — беспокойно окликает Акшас. Не знаю, что он читает на моём лице и надеюсь, что это не паника и не шок. — Не может быть. Я, наверное, ошибся. — Поведай мне, что так тебя взволновало? Тебя испугал наш миф? Да, он мало похож на прочие, на притчи о Вахраве. — Если бы это было так. Акшас, Ситхазитхара — это сокрытый город предков. Огромное, вертикальное, многоярусное сооружение. Он один из четырёх кораблей-городов, на котором мы прибыли сюда. Я просто не могу поверить, что ваше племя помнит назначение этого города. И даже его название. Это подтверждает то, о чём мне уже известно, и дополняет. Должно быть, Акшас думает, что я брежу. И было бы крайне логично с его точки зрения сделать такое заключение. Я вижу некое колебание в его чёрных, как озёра, глазах. — Можешь ли ты мне сказать названия остальных городов? — неожиданно и осторожно произносит он. — Если это не запретное знание жреца древних богов. — Хоть оно и запретное, я назову их тебе. Нунна Уммида — Последняя надежда. Равитрамайна — Священный путь. Аштрейн-Талу — Обитель богов или Укрытие божеств. Знакомые звуки? — Нет. Но в них есть что-то от имён вождей тех племён, с которыми мы вели самые давние войны. Войны, в которых решалось, выживем мы или умрём. Когда мы возникли, мы боролись с изначальным хаосом в их лице. — Вы произошли от одной праматери? — Она пришла к нам после этих войн. Мы уже были. Значит, его племя не было истреблено во время войны между древними городами. И его не убила радиация и прочие ухудшившиеся условия окружающей среды. Потому они и были кочевниками: на истощённой земле ресурсы нужно искать, постоянно перемещаться. — Тогда, боюсь, то, что ты говоришь про Сидхазитхару — правда, — вынужден констатировать я. — Расскажи мне больше о них. Почему ты назвал их кораблями? — Если ты не намерен спать сегодня ночью. Это длинная история. И не всё в ней тебе понравится, а кое о чём я буду вынужден умолчать. — Я понимаю. Но вдруг я смогу тебе помочь своими знаниями о старых сказках. Вдруг я знаю что-то, что и не кажется мне важным, но оно всплывёт. — Почему ты хочешь мне помочь? — Дей. Какой же глупый вопрос ты задаёшь. Он даже краснеет биотоками от стыда за меня. — Хорошо. Тогда слушай. Меня радует, что с его точки зрения всё, рассказанное мной, больше воспринимается как очередные легенды, чем правда. Он и в прочие свои небылицы свято верит, понимая немножечко их отличие от прям реальной реальности. Для мозга это различается примерно как реальность и игра, и он согласен играть со мной в эту игру, чем бы она ни была. Для него мир не переворачивается, как переворачивался для меня, когда к моим обрывкам знаний добавлялись крупицы искажённой, позабытой истины. Которую я подчас ещё и не мог правильно интерпретировать. Многие вещи по-прежнему остались лишь теориями. История о космосе, пространстве вокруг планет и самих планетах, о четырёх гигантских кораблях неожиданно нравится Акшасу. Это прекрасно ложится на его мировоззрение. Ведь это значит, что предки всех кахири когда-то были кочевниками, и путешествовали по месту гораздо шире и безграничнее какой-то степи. Странно, если бы это не вдохновило его, и глаза не загорелись. Он даже вносит свой вклад, заодно напоминая мне, отчего так необходим взгляд со стороны, каким бы полноценным я себя не считал. — Почему бы тебе не считать, что каждый из этих кораблей-городов имел своё предназначение? — с энтузиазмом говорит Акшас, показывая руками какие-то абстрактные протуберанцы. — И почему бы одному из них не заниматься вопросами кахирских душ, жизни и смерти? Разве это не важно? И почему бы тогда одному из городов не быть священной землёй праматерей, откуда они пришли, чтобы заново возродить всё сущее из пепла войн? «Последней надеждой»? Другому городу — быть жерлом, из которого изначально рождаются гайвариски, судящие наши мысли при жизни и карающие тех, кто сходит с тропы? «Священным путём»? А четвёртый — хранил бы под своей сенью спящих богов, как и следует из его названия. Тут его радость от обретения секретных знаний угасает. — Но, Дей, это же означает, что сейчас на Вахраве всё обстоит чертовски плохо. Если даже он это понял… — Именно. — А что будет с нами, если Сидхазитхара сломается? — А что произойдёт с тобой, если твоё сердце перестанет биться? Но не волнуйся: оно не перестанет. И с городами всё будет в порядке. Зимние боги всё ещё функционируют. «Иначе бы меня здесь не было», — не договариваю я. Возможно, Акшас прав, и моей родиной стоит считать Нунну Уммиду. Но что-то внутри настойчиво подсказывает мне, что не мог быть я выращен в четырёх стенах, без неба над головой, без дождя и снега, без ветра в волосах. Я скитаюсь по просторам Вахравы так беспечно, будто всегда скитался и иначе не умею. *** К концу Дождея приходит время первых заморозков. Контрнаступления врага не последовало, а значит, вскоре следует ожидать заключения традиционного осеннего перемирия до весны и обмена пленными. После него уже можно распускать солдат по домам, но в этом году южным ном предпочтёт всех оставить на своих местах. Работа по преобразованию армии и её технического снабжения не останавливается. Никак нельзя останавливаться, ведь Гретсен никогда не сидит и не ждёт. Он действует всю зиму напролёт — так и мы должны. Кажется, южняки смогли это уяснить. Не было бы это слишком поздно - пытаться перегнать противника. Жёлтые лучи холодного рассвета касаются чернеющих пашен, пожелтевшей сухой травы. Подпушек не успел отрасти, и я кутаюсь в плащ и шарф. Земля под деревянными подошвами — твёрдая, оледеневшая. На этом пустом поле будут вестись переговоры. Реет белый флаг, неподалёку разбит шатёр с писарями и печками. Адъютанты, легаты, охрана и пленные пока ёжатся снаружи. И я со «скромной» поддержкой в виде Ниркимур Золотой Головы, Эллы Задиры, сирены Дрениатис и Чёрного рыцаря Акшаса. Вестовые замечают белые флаги вражеской процессии, а вскоре и она сама показывается и останавливается на положенном расстоянии. Я вижу во главе её шесть юдежьих воинов, закованных в национальные полные доспехи. Знаков различия на них нет, лица закрыты, плюмажи отсутствуют. Они тоже приводят с собой процессию пленных для обмена, которую охраняет группа юдегов и кахирские таши, украшенные багровыми накидками. Я всматриваюсь туда, щурясь от секущих солнечных лучей, пытаясь рассмотреть то, чего не увидели бы глаза кахири. То ли из-за этого слепящего солнца, но я не вижу ничего подозрительного или сокрытого. Гретсен мог бы воспользоваться ситуацией и нашей доверчивостью, напасть сейчас и перебить почти всю офицерскую верхушку армии. Но тогда никто никогда уже не будет сохранять жизнь его воинам, попавшим в плен. Их будут вырезать под корень. За нарушение обычаев, подрыв доверия — и наказание логичное. Не сильно-то повысит боевой дух его армии такое кощунство и отсутствие возможности спастись. Кахири такое не любят. Все хотят вернуться домой. Впрочем, Гретсен и на этот раз не почтил эту границу фронта своим вниманием, оставив всё на локальных военачальников-юдегов. Неужели это так неважно? Ладно, меня это не касается. Я должен лишь проверить потом стандартные договоры перемирия и заверить их своих схарглом. Пусть Триволтак разбирается, он ведь так рвался в этот «бой». Небольшие группы представителей обеих сторон неспешно сходятся около шатра. Никто не вооружён, даже бусы с заклинаниями сняты. Конечно, кто знает, сколько оружия припрятано под одеждой, однако приличия соблюдены. Юдежьи военачальники с четырьмя багровыми воинами (или всё-таки писарями?) кланяются в знак приветствия легатам и старому управляющему Мариоки. Мне кланяться не нужно, я стою в задних рядах за этими дылдами и со вздохом готовлюсь скучать, ковыряя носком застывшую землю. Я не прислушиваюсь к официальным словам, но не могу не заметить краем глаза, как один из юдегов вдруг зачем-то снимает шлем. Длинный хвост тёмных, почти чёрных волос выскальзывает из него, будто змея, и падает на спину. Эти черты лица, глаза, будто провалы в бездну… Гретсен Межмир! Почему на этот раз его человечий дух не заставляет меня пошатнуться? Я даже не почувствовал его присутствия! Лишь сейчас, когда я вижу его профиль, резко разделённый утренними лучами на свет и тень, лёгкая дрожь пробегает по всем моим конечностям. Сделав пару вдохов, я всё-таки различаю его запах — нездешней магии, нездешних существ. Гретсен молчит, пока за него говорят другие, и отстранённый взгляд его блуждает, словно выискивая что-то в толпе или окрестностях. Он медленно поворачивается на каблуках и делает несколько шагов вдоль ряда нашей делегации. Налетает порыв ветра, я плотнее кутаюсь в плащ и накидываю капюшон. — Деймос Налла-пама, — произносит знакомый уверенный голос. Я поднимаю взгляд — остановившись напротив, Гретсен Межмир смотрит прямо на меня. Растерявшись, адъютанты впереди расступаются в стороны, прекращая загораживать. Но Гретсен, кажется, вообще принципиально не замечает их, словно они что-то вроде кустов. — Я не участвовал в сражении лично, чтобы посмотреть, на что ты способен, — говорит он тягуче-спокойно. — Это было любопытно. Согласен ли ты обменять Единогора на нескольких ташей на свой выбор? Я настолько изумлён, что не могу сходу вымолвить ни слова и вообще сообразить, что сказать. Он специально делает вид, что остальных кахири вокруг вообще не существует. Особенно легатов, с которыми он должен договариваться. — Простите, адар Межмир, но он не имеет пр… — пытается кто-то направить ситуацию в привычное русло. Зря. С мгновенно вспыхнувшей ледяной яростью он резко оборачивается на говорящего, заставляя его осечься, стреляет взглядом в легатов. — Не держите меня за идиота, — чуть оскаливает не-человек верхние зубы. — Я прекрасно знаю, с кем на самом деле сражаюсь. А вас я в бою уже видел, и вы — пустое место. К тому же, юдеги — это его пленные, и лишь ему решать, менять ли их и на кого. Вариантов у них немного. Принять правила чужой игры, либо иметь дело с последствиями обиженного Гретсена, считающего, что его обманывают. Вместо реальной силы — заставляют разговаривать с болванчиками. Я делаю несколько шагов, чтобы выйти в первый ряд. Внимание Межмира тут же переключается на меня. Разве я не хотел поговорить? Разве я не утверждал, что ожидаю? — Единогор — лидер твоего легиона, — произношу, глядя в чёрные глаза. И выражение в них определённо есть, и это не ненависть или злоба. Интерес? — В этого юдега вложено много финансов и дорогих стимуляторов с Хайклоу. Я удивлён, что они совместимы с его биологией, ведь времени разработать подходящие с нуля у краснокровых не было. Но зато препараты отлично коррелируют с его реликтовыми воспоминаниями. Одариваю его сдержанной вежливо-издевательской улыбкой. Он оценивает, усмехается мягко. А глаза внимательные, как у хищной птицы. Будто я еда. — Твои тактики вряд ли сработают снова, когда ты попробуешь взять Озёрную столицу, — уведомляет он. — О, я знаю, — моя улыбка становится шире. Я готов к этому. — Я жду нашей следующей встречи, — небрежно бросает он. — Хотелось бы снова скрестить клинки лично. У столицы Озёрного края я уже не буду наблюдать со стороны. Было бы прекрасно, чтобы и ты не был в стороне. — Боюсь, придётся довольствоваться битвой наших разумов. — Неужели переломленная кость голени до сих пор так болит? — в его голос закрадывается недоумение. — Если вы осмотритесь вокруг, то поймёте, что не в кости дело. Но спасибо за беспокойство. Надо же. Он помнит, какие травмы мне нанёс? Человек с таким интеллектом найдёт нужные взаимосвязи, как только посчитает их анализ чем-то важным. И Гретсен действительно оглядывается вокруг, и не так, как раньше, словно смотрит не неодушевлённые объекты. Бросает ироничный взгляд на легатов, которые с молчаливыми возмущением наблюдают за разворачивающейся ситуацией. Даёт своим юдегам какой-то небрежный знак, и те немедленно продолжают переговоры. Видимо, он скомандовал им полностью взять их на себя. Легаты вынуждены теперь им отвечать. Гретсен возвращает своё внимание на меня. Оно похоже на нож и на прожектор одновременно. — Я понял, — кивает он. — Меня раньше забавляли маленькие интересы местных группировочек, всё это бессмысленное перетягивание одеяла. Теперь они перестают мне нравиться. Интриги играют мне на руку, но теперь принялись мешать получать удовольствие. — Вы уверены, что получаете от этого удовольствие? — с сомнением приподнимаю бровь, борясь с сильным желанием также использовать обращение на «ты». — Насколько мне известно, оно выглядит по-другому. Несколько мгновений Межмир молчит, будто размышляя над сказанным. Или, вернее, над тем, как глубоко я способен проанализировать его личность и какие факты находятся в моём распоряжении. Я уверен, что не ошибся. По крайней мере, не полностью. Ведь Гретсен переводит тему: — Я оценил твоё многоликое послание. Но в следующий раз я буду готов. — Я тоже возьму на себя смелость подготовиться. — Что ты попросишь за Юргена Единогора? — без паузы спрашивает Межмир. Мне и выбирать не нужно цену: — Назови своё имя. — Моё имя можно лишь угадать с трёх попыток. С этим обычаем-ловушкой я знаком. Отказываюсь с полуусмешкой: — Я не буду пытаться. — Я отдам их, если ты сам назовешь своё имя, — в свою очередь быстро наступает Межмир. — Не назову. В этот странный момент меня накрывает ни с чем не сравнимое, жуткое ощущение, что мы говорим с ним на одном языке. Не физически одном, а ментально. Он понимает, что я говорю! А я понимаю весь скрытый для несведущих смысл его выражений. — Как ты снял щит Вахравы с Карзо-Тара? — выдыхаю я, идя ва-банк. — Если ответишь, я отдам всех трёх юдегов. Он молчит, но его молчание идентично тому, как если бы он с улыбкой развёл руками. Конечно же, он не имеет права мне рассказать. Военная тайна. Я не из-за этого спрашиваю, боги. Уже не из-за этого. Уж ты-то должен понять, а если не сможешь… — Мне нужно знать, ты при этом повредил Вахраве? Да или нет? — твёрдо продолжаю я, чуть нахмурившись. — Снять природную инкапсуляцию на прорыве гравитации — я бы не сказал, что это безопасная идея. Вскрыть лимфоузел, и всё затопит заражённый гной. — Зато не появится следующей точки воспаления, — немедленно замечает Гретсен. Он знает. О, Лайелли, он определённо знает. Но всё равно немного придуривается. Проверяет меня самого? — Это не воспаление, а прорыв гравитационного копья через кое-чьё живое тело, не будем говорить вслух, — вынужден пояснить я мрачно. — Так что повторение вполне возможно. Он, почёсывая подбородок, думает. Просчитывает. По ходу, действительно прикидывает прямо сейчас. — То гравитационное копьё не повредит живущим, — наконец, произносит он. — Да. Прямым образом оно не способно их убить. А косвенно — убьёт. Неизбежной смертью Вахравы. Схождением миров. Моё упорство заставляет краску самую малость бросится ему в лицо. Раздражение? Я ловлю его на слове, на намерении. Я как будто навешиваю на него то, чем он не хочется и не собирается заниматься. Ты хочешь уничтожить наш мир, довести до крайней точки. Не в твоих интересах бороться с глобальными проблемами и катаклизмами. Ты здесь не отвращать апокалипсис, а приближать его. И как ты будешь врать, как будешь вести себя, когда на словах и делах ты помогаешь юдегам выжить, но твоя конечная цель — разрушение нашего мира? Зачем тебе это нужно, чёрт тебя дери? В этом нет практического смысла. Я не вижу в твоих глазах безумную жажду разрушения. Добавляю с самым рассудительным видом из всех: — Если ты обещаешь хорошую жизнь своим юдегам, то тебе стоит задуматься об этом. К чему всё идёт. Медленно, но неотвратимо. Гретсен исподволь анализирует обстановку вокруг и замечает, насколько растерянные и недовольные лица у кахири вокруг — тех, кто слышит наш диалог. Они совершенно не понимают предмета разговора и его смысла. Значит, об этих апокалиптичных фактах знаю только я. И, выходит, он. Наверняка Межмир пробует определить, сам ли я допетрил или мне подсказала какая-нибудь специальная организация. А если сам, скольких я посветил в это? — К тому моменту, как это начнёт играть хоть какую-то значимую роль, твой смертный путь подойдёт к концу, — замечает Гретсен. «Зачем ты беспокоишься? На тебя это не повлияет» — вот что это означает. Я и сам прекрасно знаю, что гибель божественного существа — длительный процесс. — Я подготовлю себе смену, чтобы моё дело не погибло, — отвечаю я. — Как императрица Рокконоари, я оставлю после себя книги и изобретения, внесу такие изменения, что они не погаснут, не заглохнут, не откатятся назад никакими реакционными силами. Если не я, то моё дело завершат потомки. Он не смеётся над моими заявлениями. Межмир предельно серьёзен, внезапно просвящая мне в то, что, как он думает, я не знаю: — Вахрава умрёт. Вахраву нельзя спасти. — Всегда есть выход, адар Гретсен. И если вы его не видите, это не значит, что его не вижу я. «Нет, — читаю я в его глазах. — Этот кахири точно допетрил до всего сам». Он снова переводит тему, с прежней безаппеляционностью предлагая новое соглашение: — Дай мне проверить и подлечить физическое и психологическое состояние моих юдегов и я оставлю их тебе. — Нельзя, адар Грестен, — с обезоруживающей клыкастой улыбкой спокойно отказываю я. — Уверяю, я вовсе не издевался над ними. И я уже пообещал им свободу. Как же я могу оставить их себе? Свободу для них пообещал и ты. А какую пообещал я? Кто из нас говорил о настоящей? Кто в итоге предлагает настоящую? Ты, зачем-то пришедший сюда, в умирающий мир и прекрасно знающий о том, что он гибнет? Я здесь уже четыре тысячи лет. Наблюдаю его агонию. И всё ещё пробую сделать то, о чём меня попросили. Гретсен принимает отказ достойно. Он делает подтверждающий жест в сторону своих юдегов-адъютантов, чтобы они начали обычную процедуру подписания в шатре с писарями. Обмен обычных пленных на обычных. Он медлит, снова изучающе глядя на меня сверху вниз. Словно раздумывает, что ему сказать дальше. Не может определиться, стоит ли заканчивать разговор или стоит продолжить. Что тебе нужно? Почему ты не уходишь? Наверное, не раз и не два на твоём длинном пути тебе попадались подобные мне. Представители своего народа, чуть более умные, чем остальные. Это вариант нормы, и не должно ни удивлять, ни вызывать интереса. Ты наблюдал это сотню, тысячу раз? Я малое зерно среди тысячи других. Не найдя предлога для продолжения, Межмир разворачивается в сторону палатки. Делает шаг. Медлит снова, чуть поворачивает голову, чтобы краем глаза бросить ожидающий, внимательный взгляд на меня. Он из тех хищников, кому нет смысла скрывать свои порывы и желания. Я не думаю, что так он манипулирует мной, проверяет. Я бы почувствовал, если бы его интерес был искусственным. Зачем бы ему нужен был этот спектакль? Чтобы что? Это первое встреченное мною существо, которое видит мир так же, как вижу его я. Секреты для него не являются секретами, но о городах предков, возможно, он не осведомлён. Он может не знать, что корабли ещё целы и функционируют. И хочу ли я сам заканчивать диалог? Которого ждал. Второго шанса у меня, возможно, не будет. — Ты играешь в го? — бросаю я. Гретсен резко разворачивается на каблуках, не постеснявшись отреагировать. Я добавляю: — Пока официальные лица взвешивают жизни кахири друг относительно друга, как вещи, есть немного времени. — Расскажи мне правила. Какими бы они не были, максимум, чего ты сможешь добиться — это ничьи. — В го не всегда играют лишь ради победы. Я знаю, где хранится один комплект. У Дрениатис. Она соглашается одолжить его. Представляю, какое недоумение вызывает поведение Гретсена у нашей стороны. Его-то соратники привыкли к подобным выходкам. Вместо того, чтобы участвовать в немаловажных переговорах, следить за уловками и попытками обмануть, проверять, каких воинов меняют на каких, правитель Карзо-Тара садится за низенький столик напротив меня, чтобы просто поиграть в игру. Раскладывается разлинованная доска. Ставятся горшочки, заполненные белыми и чёрными камешками. Я последовательно объясняю правила, начиная с самых простых положений. Пока я говорю, он смотрит только на доску. Когда партия начинает, не-человек отказывается от дополнительных камней форы для новичка. — Такой сдержанный… — прищурившись, отмечает Гретсен, сверля меня взглядом. — Так не похож на того воина, что я встретил раньше. Поддевает, значит. Весело ему. — Я могу быть и несдержанным. Сейчас мне не из-за чего сердиться. — Ой ли? — иронично поднимает он бровь. Ему даже пальцем тыкать не надо в сторону легатов. И так всё ясно. — Это не имеет значения, пока цель достигается, — упорствую я. Не хочу уподобляться дуумвирам и начинать делить то, чего нельзя даже потрогать руками. Мне это не нужно. — Не в этом дело, Налла-пама, — неожиданно поучает он. — Если ты не сожрёшь их первым, они сожрут тебя. И всё равно им будет на общую цель. Это вопрос выживания. — Неужели ты думаешь, что настанет момент, когда меня они станут бояться больше, чем тебя? Не думаю, что такое возможно. Гретсен не продолжает спор. Он дал совет, и только моё дело, внимать ему или нет, верить или отрицать. Время сосредоточиться на игре и зонах влияния собственных камней. Я не сомневался, что правитель Карзо-Тара и в новой для себя игре будет хорош с самого начала, так что меня не удивило, что он не делал ошибок, и мы шли примерно на равных. Вероятно, он знал множество подобных игр. Обычно партия занимает много часов, а мы ещё и не торопимся, вычисляя ходы противника вперёд даже с учётом ветвления вариантов. Документы о перемирии и обменах закончены. Их осталось лишь заверить и подписать Гретсену и мне. Когда нужно уходить, партия ещё не закончена и нельзя оценить, кто из нас проигрывает, а кто побеждает. Солнце касается верхушек деревьев, готовясь закатиться. Нагретая за день земля отдаёт слабый жар. Таши выкрикивают имена, передавая пленников по спискам. Тягловых тарок впрягают в телеги, на ездовых проверяют подпругу. Возмущение и обида легатов такова, что они не удостаивают меня даже упрекающим словом. Проще наплевать на это, чем лезть в бутылку. Тем более, адъютанты нашёптывают им, что неожиданное отвлечение Межмира от обсуждения — большая удача и только нам на руку. Как бы вместо брани Бала Ахадгу снова не похвалили, вздумай они доложить и нажаловаться. Гретсен надевает шлем, вновь становясь неотличим от своих рослых соратников. Как же ему, наверное, скучно, если он не постеснялся так плотно взаимодействовать со вражеским кахири, немного разбудившим его любопытство? Вне сомнения, он несёт бремя долгоживущих существ. Слишком долгоживущих для своей природы. — Ты играешь с нашим злейшим врагом в детские игры, словно вы приятели, — вместо легатов ко мне докапывается главная валькирия Ниркимур. Впрочем, тон её предупредительно нейтрален. После вынужденного спокойствия целый день подряд мне уже хочется чего-нибудь разнести и чью-нибудь морду начистить, и понять это немудрено. — Приятельство здесь ни при чём. Своего врага нужно в первую очередь изучить. То, как он думает. Понять, насколько он умён и сообразителен, насколько склонен к риску. Этим я и занимался. — Тогда он изучил тебя в ответ. Пожимаю плечами. — Я умею удивлять. *** — Как ты себя чувствуешь? В телеге, укрытая слоями шкур, лежит Майла. На заснеженном тракте караван устраивается на ночёвку. — Нормально. Что со мной будет-то? — бодро усмехается она. — Может, стоило остаться в Мариоке? — сомневаюсь я. — Если я успеваю с караванами добраться до Ар-Асеже, почему я должна отказываться? Там за мной есть, кому поухаживать. — Тебе нужно восстанавливаться. Отдохни один год. — Да уж знаю. Гисэки даже пенсию мне платить будут, если ты попросишь. Некоторые из воинов получили разрешение разъехаться по местам обитания. В частности, по болезни или если им нужно было вернуться на зимовку в долины Лореляй по религиозным обычаям. Сам я со спутниками малой Наксатры иду лишь до белокаменного Маркуаре. Пленные юдеги отправились вместе со мной, хорошо утеплённые и стратегически связанные. Но, упаси Вахрава, конечно не в кандалах или клетках. Также я везу с собой уцелевшие саженцы Карзо-Тарских деревьев в термосах. В Маркуаре мне предложена лаборатория для более углубленного изучения проклятия, скрытого в плоти юдегов и в их растениях. Предполагается, что я найду едва ли не способ позаимствовать их способность к скольжению между временными плоскостями и вооружить ей кахири. Минимум открою наилучшие способы магической борьбы. Кто бы мог подумать, что Дессегул и Шакур так переобуются к концу сезона и даже призовут на помощь некоторых иных учёных-исследователей из Дитхизина и из других мест. Сомневаюсь, что посторонние мне помогут. Будут спорить и мешаться. А в Северном и Восточном номе всё равно говорят, что резко побеждать стали не потому, что южные легаты внезапно прозрели, а потому, что над ними был поставлен некий засланец из другого нома. Глумятся. Ещё бы, не могут простить нападения на Шилувамский конгломерат. Сколько нервы мотали. Даже не знаю, радует меня это или огорчает. Доставит ли мне это дополнительные проблемы или наоборот, решит некоторые. — Там течёт ручей, — подхожу я к Морису и Нельг, сидящим у костра. — Хотите послушать воду, пока не стемнело? Насколько я помню, давненько вы не практиковали монашеские ритуалы. Морис корчит рожу, будто съел горькое зерно. — А можно не надо? Нельг упрямо молчит. Хочет что-то сказать, но знает, что мне это не понравится. — Не то чтобы нам это было особо нужно, — добавляет Морис. — В случае чего, нам хватит навыков, а старшими монахами становиться вовсе не обязательно. Профессий много. — Значит, мне туда идти одному? Морис вздыхает, поднимаясь: — Ну разве потому что тебе будет одиноко там сидеть. Но знай, под этим соусом ты не заставишь нас практиковаться. По пушистому снегу мы спускаемся вниз, в неглубокий овраг, проточенный узкой лентой ледяной воды. Где-то наверху миллуит на всякий случай выставляет границу вокруг лагеря, хотя от гайварисков ещё ни следа, даже ежегодный вой не прозвучал. Я усаживаюсь и закрываю глаза. Ветер шумит голыми ветками, вода перекатывается по камням. Вдруг что-то небольно жалит меня в шею, будто маленькое насекомое. Откуда им взяться сейчас? Машинально хватаюсь за место укуса, и пальцы смыкаются на какой-то тонкой продолговатой штуке. Сердце обжигает холодным предчувствием не просто опасности, а чего-то большего, в кровь впрыскивается адреналин. Выдёргиваю жало, смотрю в ладонь. Это крохотный дротик. Мои талслу не смогли его заметить. Как и стреляющего. — Вот чёрт, — едва могу я произнести. Пальцы покалывает от наложенной магии. Но не ради магического воздействия пользуются такими снарядами — на его конце должен быть яд или иное вещество. Я чую слабые, неидентифицируемые отголоски отравы, но теперь она целиком во мне, а металлическая игла испачкана в моей крови. Я моргаю. Свет солнца с каждым мгновением меркнет всё сильнее, зернистая тьма подкрадывается по краям зрения. Как быстро! Мои талслу не могут пошевелиться, и я не помню, когда делал последний вздох. Он больше не нужен. Мир вокруг ускоряется и теряет направление, земля меняет линию горизонта — он превращается в вертикаль. Ещё один медленный удар сердца — и всё внутри и снаружи становится неподвижной тьмою.