Ведь нет защитников тебе

*** Я вижу пустыню. Красный свет преломляется в несчётных кристалликах кремния. Они перемешиваются ветром, набегают друг на друга бесконечными искрящимися волнами. Будто память древнего моря не оставляет их, заставляя повторять раз за разом когда-то увиденное. Остатки каменной постройки обнажаются и заносятся снова. Злая песчаная буря прошлой ночью согнала целую дюну со своего законного места. Я касаюсь старых прокалённых пламенем кирпичей и знаю, что это наружная печка. Гигантского города, что окружал её, больше нет и не будет. Реки пересохли, поменяли русла, ушли на километры вглубь. Люди покинули это место. Деревянный остаток, похожий на блюдце с ручкой, валяется рядом. Сухость обнажила структуру дерева, дала трещину. Я аккуратно касаюсь поверхности пальцем, прикрывая глаза. Иногда я мог позволить себе использовать те чувства, которые лучше не применять. Картина мира при их использовании совсем не похожа на то, каким его видят живые. Это лопатка для переворачивания хлеба. Микроскопические, едва ли не молекулярные остатки на ней. Так я узнаю, что это был за хлеб, как он пах и каков был на вкус. Давно уже здесь не водится подобного зерна. И такие деревья больше не растут. Белковые остатки на рукояти — остатки человека. Они достаточны, чтобы я мог обратно расшифровать их и получить кодирующие их последовательности. А вот немного ДНК. Остаётся надеяться, что это и белковые остатки принадлежат одному существу, иначе мои выводы будут ошибочными. Я могу увидеть её. Женщина. Форма лица, тело, цвет. Я вижу, как она двигается. Иче Лин сказал бы, что такие усилия не прикладывают добровольно. А если и делаются — тогда это сомнительное развлечение, потому что никакой цели вовсе не несёт. Никому не интересно, кто здесь жил, что ел и как умер. Никто не станет меня слушать, даже если я начну рассказывать. Найденное они скорее истолкут в ступке и сожрут как эликсир для поднятия собственного члена. Иногда стоит сделать вывод, что некоторые вещи я делаю исключительно для себя. Пятеро вооружённых крадутся со спины. Окружают. Значит, наткнулись на мои следы на песке. Как же не хочется ни вставать, ни оборачиваться, ни отвлекаться. У меня должны быть маленькие задротские моменты отдыха. Вздыхаю. Слышу взмах бесплотного лезвия и пятикратный хруст. Определённо, так ломаются толстые шейные позвонки пустынных длинных людей. Раздаётся визг убегающих животных. Я оборачиваюсь. На кромке котлована стоит Иче Лин, опираясь ногой на пёстрое обезглавленное тело. Шарики крови скатываются по песку, словно ртуть. Как обычно, самым важным мне кажется совсем не то, что положено. — Убери их головы подальше, здесь культурный слой, — быстро говорю я. — Результаты могут смешаться. Иче усмехается, почти фыркает. Не насмешливо. Потому что сказать «тебе не для кого это сохранять, зачем ты беспокоишься» было бы слишком печально. Он оттаскивает тела подальше в одну кучу, и даже отпинывает вылившуюся кровь подальше, взметая облачка пустынной пыли. У него серебристая кожа, успешно блокирующая нехорошее свечение местного солнца. И сегодня — белые прямые волосы без чёлки. Чаще всего он ходит с ними, демонстративно и непрактично распущенными. Длинными. Хотя мне не менее нравится и сочетание серебряного с чёрным. Он носит и красный цвет, и синий индиго, розовый и голубой — они все ему идут. Но не всегда он может позволить себе выглядеть так ярко и запоминающееся. Впрочем, забыть его невозможно, раз увидев. Умом я понимаю, что так считаю один лишь я. Для других людей он всего лишь один из людей. — У тебя же вроде были дела на той стороне четвёртой луны? — наконец, отвлекаюсь я, вставая. — Тебя здесь быть не должно. — А ты что здесь забыл? Опять в могилах копаешься? Скользя боком по склону, он спускается вниз. — Это не могила, — возражаю я. — Ты так убеждён в окончании всего, но так стремишься сохранить былое, словно уверен в вечности, — как нечто неважное бросает он, со скукой глядя на обломки жердей того, что было хижиной. Я не знаю, как он умудряется сочетать в себе беспечную дурачливость, с которой наслаждается жизнью и явлениями, и слишком резкую, болезненную мудрость. Он не от меня этому научился. Впрочем, мы никогда не проводили вместе всё время подряд. Хотя бывали месяца, когда мы не могли отлипнуть друг от друга. — Те товарищи не похожи на случайных охотников, — заключает Иче Лин. — Вот, у них направление с собой было, — он трясёт какой-то бумажкой, но порыв ветра вырывает её из пальцев. — Они, похоже, прицельно охотились на нас. Хотя было бы странно, если бы окрестные не запоминали нас как некую цикличную константу. Хотят использовать наши внутренности в ритуальных целях. Кушать и якобы получать силы или здоровье. — Я не удивлён. — Что бы ты без меня делал, — вздыхает он с ноткой укоризны. Притворной или настоящей, трудно понять. — Как долгоживущее существо может быть таким беспомощным и даже не уметь колдовать? — Я не беспомощный, — без особых эмоций отрезаю я. Он прекрасно знает, что аборигены в таком количестве и с таким оружием не смогли бы уделать меня, но всё равно настаивает. — Быть выносливым — это другое. Ощутимый урон из нас двоих наношу только я. Ему нравится хвастаться. Напоминать мне, насколько он хорош. В этом его сложно винить. — Напомни мне, с каких пор ты его наносишь? — не удерживаюсь от ответной колкости. — Мне не нужно прикладывать столько сил. Я просто обнаруживаю рычаг побольше и давлю на него. Точечные воздействия наиболее естественные для среды. — Так и скажи, что это всего лишь правила игры, — скучнеет он. — Правила баланса и безопасности. Иче отыскивает в моих вещах бутылку с водой и присасывает к горлышку. Садится на белесый камень рядом. — Никакого баланса не существует, — произносит он, глядя на меня. — Я давно понял. Я тоже слишком долго живу и слушаю тебя. Ну, ещё всех тех, кого мы видим. Тебе просто нравится обходиться минимумом инструментов. — Может быть, от этого я чувствую себя более живым? Иче Лин прекрасно отдаёт себе отчёт, когда стоит меня слушать внимательно. Он не пропускает фразу мимо ушей, но встречного вопроса не задаёт. Опасается, что грядущие рассуждения окажутся слишком сложным и болезненным, и ни к чему не приведут. В метафизике почти невозможно прийти к чему-то точному. Я не имею возможности стать относительно себя третьей точкой наблюдателя. — Я бы так не смог, — внезапно признаётся Иче. — Не понимаю. Ты ведь расшифровываешь эту… ДНК своим, скажем, процессором, наголо. — Знания — это иное. Иче смотрит на лопатку для хлеба. Откуда в его взгляде печаль? Что-то случилось на той стороне чёрного спутника? Очередные путешественники принесли вести из далёких мест? — Будущее приближается, наступает всё стремительнее и очевиднее, — неожиданно серьёзно отмечает Иче, задрав голову вверх. — Мне кажется, даже звёзды на небе уже изменили своё положение. Галактика неостановимо несётся вперёд. — Твой глаз не способен заметить настолько незначительных изменений на небосклоне, — вынужден сказать я. — Для этого нужен прибор. — Мне кажется, что это неправильно, Дейноних. Иногда его трудно понять. Или я не хочу понимать. — Что неправильно? — То, что ты делаешь. Ты помнишь, какая это уже итерация? Даже не десятая. Не двадцатая. — Тебе надоело жить? Какие ещё варианты я могу предположить? — Нет. Не в этом дело, — он потирает глаза. — Просто… Онри и страна вокруг каждый раз возвращается к исходной точке, пока для остальных материков всё идёт своим чередом, они движутся вперёд. Это словно капсула времени. Наши лопатки для хлеба остаются лопатками и не превращаются в прах, не погребаются под массой блуждающих дюн. И мне вдруг стало жалко этих людей. Они ведь не имеют возможности осознать. В отличие от меня, живут каждый раз ту же жизнь с нуля, заново. Рано или поздно внешний мир породит опасность, с которой они или мы не справимся. Всё усложняется. И разве богиня не возражает тебе? Вместо того, чтобы выполнить контракт, ты раз за разом перезапускаешь временной пузырь. Ты ведь понимаешь, что рано или поздно тебе придётся остановиться, закончить? Теперь данных достаточно, и я могу предположить. И мне это не нравится. — Неужели ты… Он не даёт мне договорить. — Да. Да, я знаю, — он произносит это так просто, что обрывает сердце. — Я это видел. Каждый раз, когда я умираю по какой бы то ни было причине, даже от старости, ты просто перерезаешь себе горло. Словно это ничего не значит. — Ты не мог этого видеть, — хмурюсь я. — Человек никогда не умирает мгновенно. И в моменты моей мучительной смертельной агонии — я видел, — припечатывает он. — Ты даже не колеблешься. Ни секунды. Твоя смерть, твоя неудача перезапускает цикл, а вовсе не физическая активация артефакта. Он осуждает меня или ему просто горько? Я пробую ещё раз, но мои слова мне кажутся тем, что понять невозможно, сколько раз ни произнеси: — Как бы это ни было неправильным, я уже объяснял. Я устал от того, что всё погибает. Исчезает. Каждый возникший вид вымирает, каждая эпоха проходит, каждое рождённое умрёт, каждая империя падёт, каждое солнце погаснет. И наблюдать за этим больше нет никаких моих сил. И я решил остановиться. Я бы хотел прожить оставшееся время до заката Вселенной в этом месте, где ничего не исчезает. Но и ему суждено сгинуть, когда на небе погаснет последняя звезда. — Это ведь бездна времени! — почти зло восклицает Лин. — Почему ты переживаешь? Практически вечность. — Не для меня. Я знаю, как всё началось. Я знаю, как и когда закончится. И между тем, как исчезнет всё живое и окончательным коллапсом материи, пройдёт время, равное половине времени, которое существовало до этого момента от начала Вселенной. Большую часть своего существования галактики не заселены, проще говоря. Это убивает меня. Завершённость. Цикл, который не переживёт ни единое живое существо, как бы ни старалось. Потому что эти преобразования за пределами существования видимой и тёмной материи, и любой энергии. Скажи честно, ты завёл этот разговор, потому что тебе стало скучно со мной? — Вовсе нет… — буркает Иче. — Кажется, единственное, что тебя волнует — насколько долго я согласен остаться с тобой. Сколько лет способна пережить человеческая психика? Невыносимы лишь трагедии, но и их мы умеем забывать. Иче пересаживается на песок поближе ко мне, сложив руки на колени. Он находит ещё одну деталь, за которую можно зацепиться. Когда хочет, он ничего не упустит из внимания. — Но разве не ты мне рассказывал, что чувства и эмоции могут быть унаследованы разумными существами только у своих низших примитивных эволюционных форм? — замечает он. — А сама новая кора головного мозга — лишь логика и чувств не имеет, целиком берёт их из лимбической системы и прочих древних мозгов? Так откуда чувства у тебя? Ещё и такие. Тоска. И одиночество. Страх потери. — Ты же знаешь, у меня есть не все чувства. — А раньше вообще никаких не было, и что? — нагло фыркает он в очередной раз. — Я чувствую, пока я в органическом теле. Когда я уйду, я всё потеряю и забуду. Я говорил. И я не хочу этого. Я действительно устал от подобного. — Тогда что заставляет тебя возвращаться, если там ты ничего не чувствуешь? Всё гораздо сложнее и хуже, да? — он склоняет голову к плечу. — Может быть, ты ничего не помнишь здесь, но всё разом помнишь там? Я отмалчиваюсь. А Иче не настаивает. Он спросит ещё раз потом. Может быть, некий Дейноних не помнит и этих важных деталей. — И появление меня в твоей жизни просто совпало с самым отчаянным моментом твоей усталости? — продолжает Иче с грустной мечтательностью, редко ему характерной. — Вряд ли я был той искрой, что заставила тебя остановиться и проснуться. Нет, я не обижаюсь. Это нормально, в этом ничего такого нет… Было бы глупо думать, что на всю Вселенную я настолько избранный, чтобы что-то резко поменять в тебе или изменить твой путь. Я просто я. Маленькое зёрнышко. Один из сотни, из тысячи тех, кого ты встречаешь на своём пути. Но я даже не имел никаких способностей к магии, когда ты меня отыскал. — Ты — меня, — негромко поправляю я. Выходит почти шёпотом. — Что? Поднимаю голову, решившись встретиться с ним взглядом: — Ты меня нашёл. И каждый раз, Иче Лин, находишь. Снова. На той площади в жаркий полдень, среди рыночных лотков и людской толпы. Иногда ты смотришь на меня и даже забываешь, что собирался срезать кошель. И каждый раз ты поражён, как в первый. Находишь, хотя память возвращается гораздо позже этого события. Это наделяет тот момент особенной магией каждый раз. — А если я однажды не приду, ты сможешь найти меня? Я, наверное, интерпретирую вопрос совсем не так, как он был поставлен. — Если в конечном итоге я не смогу найти тебя… то, конечно же, я перережу себе горло. Или то, что в тот момент вместо него будет. И наплевать, что потом случится со Вселенной, с Ланиакеей, с Великим аттрактором. Пусть делают, что захотят, что положено. Хоть вечность. Хоть тысячу вечностей. Пусть даже она никогда не начнётся сначала. — Дей, даже если я погибну, всегда будут другие, — смягчившись, говорит он. Пытаясь помочь. — И были, — киваю я. — Только я никого из них не помню. Но на этот раз я не забуду, чего бы мне это ни стоило. — Твой круг сансары самый неразрывный из всех, а я даже пообещать тебе не могу, что когда-нибудь сломаю его, и ты освободишься, — вздыхает он, перебирая пальцами тёплый песок. — Моих сил и знаний никогда не хватит для такого, даже если я буду собирать их сотни тысяч лет. Ха. Когда могу прожить лишь девяносто. Лет. Красное марево садящегося солнца заставляет вспыхнуть кромки дюн мерцающим, трескучим, кровавым огнём. Пустыня остаётся позади, далеко-далеко. Исчезают контуры сна и воспоминаний, и ухватиться за них уже невозможно. — Открой глаза, Дей. Проснись быстрее. Давай же, это важно! — умоляет голос Иче Лина, но я не ощущаю ни его присутствия, ни запаха, ни тела. Я ощущаю датчики собственной кожи. Я вспоминаю, кто я есть. Тёмные воды расступаются, веки вздрагивают, но моторика не слушается. Какое-то химическо вещество блокирует сигналы нейронов до конечного пункта. — Он пошевелился! — взвизгивает чей-то незнакомый голос с неподдельным ужасом и паникой. Твёрдые доски под позвоночником. Мелкие толчки отдаются внутрь. Колёса телеги едут по неровной земле с камнями. Не спутать. Запах дневного снега и мокрой шерсти. Я почти вижу лучи этого дня, но зрачки отказываются опускаться нормально, и всё заползают обратно под защиту века. — Быстрее! Или мы все здесь покойники! Яд снова впрыскивается в кровь. Его холод сковывает вены неподвижностью, и весь свет гаснет. Тёмные бездонные воды опять поглощают, затягивают в себя. В бесконечный сон. — Не собираешься ли ты проснуться, Дейноних? Вряд ли уже получится. *** Какие-то голоса доносятся до меня, далёкие и невнятные через пелену сна. Но когда я делаю усилие, сон отступает, словно вода реки, сквозь которую я практически беспрепятственно делаю шаги к берегу. Это уже не трясина, которая удерживала меня на глубине. Я приказываю векам открыться, и они поддаются. Больше нет блокираторов на рецепторах, и все нервные импульсы проходят. — Нельг, кажется, он приходит в себя. Протираю глаза и сажусь. Первое, что я вижу, это обеспокоенные лица Мориса и Нельг, освещённые каким-то странным светом. — О боги, нет… — вырывается машинально. Я был уверен, что меня схватили одного, что похитители не станут тащить с собой непонятных других кахири. Ведь это был вовсе не случайный чёс. Может быть, захватчики не смогли договориться между собой или точно опознать того, кого им требовалось захватить? И ещё сотни иных причин, среди которых в том числе — не оставлять свидетелей. «Эти охотники шли за тобой. Чтобы съесть твою плоть в своих мерзких ритуалах». Сверхъестественное ощущение не притупляется даже после того, как я вижу остальных заключённых. В сумме нас здесь пятнадцать кахири, и никто особо не реагирует на моё пробуждение. Я осознаю сразу: это не тюрьма. И это не место, где держат пленных. И не место, где держат похищенных для того, чтобы получить выкуп. Это… это не комната для жилья вообще. И по лицам я вижу, что никто не осознаёт этого. Не понимает, что представляет из себя материал стен. Дорогая субстанция, и я держал её кусочек когда-то в руках. Поставили люди? Или дело в месторождении? Материя-изолятор. В зависимости от того, как она расположена, блокируется, проводится или распределяется энергия. И толщиной она… очень большой. Через неё не пройдёт ничего, включая талслу. Мы в небольшой камере с серыми, излучающими рассеянный свет стенами, все углы которой максимально скруглены почти до состояния сферического аквариума. Ни окон, ни дверей, лишь выступ кормушки с поилкой у стены, да дырка канализации в полу. Автоматические. — Дей… — в обращённых на меня глазах Нельг горит надежда. — Льену не работают, — вынужден отрезать я. Они думают, что стоит мне проснуться, как я мигом вытащу всех отсюда, чтобы это ни было за место. Позову на помощь или заставлю своими сенсорами охранника открыть дверь. Пролегающие здесь поля глушат передающие импульсы через ноосферу. На выходах льену лишь одна надпись: «вне зоны доступа». Поля рассеивает энергию талслу, как только я пытаюсь их сконденсировать до плотных. И даже если не пытаюсь, энергия из них утекает невероятно быстро, словно вода в песок. Мне даже лучше не выпускать их за пределы тела! — Где мы? — спрашивает Морис. — Может, спросишь кахири вокруг, а? — не удерживаюсь я. Меня окружают неумолимые, чудовищные факты, но до моего сознания ещё не доходит, до какой степени ситуация плоха. Раздражение я уже получаю. — Экранированы планетарные магнитные поля. Нет излучения звёзд. Я не знаю. — Это территория Муйпайни, — подаёт голос Нельг. — Скорее всего. Место, подконтрольное юдегам и шискенам, но название жилого пункта никто не слышал. Везли в закрытых контейнерах. — Так уж ничего не слышали. Таши-перевозчики любители болтать. Какое название использовалось для последней точки маршрута? Нельг и Морис переглядываются между собой. — Душегубка в Чёрном квадранте, — тихо произносит Морис. Хоть комната небольшая, я решаю обойти её хотя бы для того, чтобы сократить расстояние, на которое я буду вынужден выдвинуть разведывательные щупы. Сидящим на полу сокамерникам это не нравится, они-то уже успели во все углы потыкаться и ничего не понять. И какой-то бугай совершенно аморального бандитского вида вдруг презрительным басом изрекает: — Бесполезно, тут нет дверей или окон, идиот! Ситуация и так хуже некуда, с каждой секундой я стремительно убеждаюсь, что стальной капкан не просто захлопывается, а уже захлопнулся на моей шее и шеях Мориса и Нельг, пока я спал… А тут кто-то пиздит под руку. — Захлопни пасть! — яростно рявкаю я. — Будешь говорить, когда спросят! Бугай, ничуть не впечатлённый, встаёт во весь свой рост. Он думает, это обычная тюрьма. — А ты, я погляжу, смелый, задохлик? Дольше всех провалялся, а какого-то чёрта из себя гнёшь! Сейчас я тебя научу тебя уважать старших. Он замахивается. Кроме талслу у меня есть когти. Они, конечно, не режут, как клинки, но если кто-то упадёт и всем собственным весом насадиться на них, плоть они проткнут. Я умею проворачивать этот приём, особенно хорошо работающий против массивных, неповоротливых противников. Их достаточно лишить равновесия и правильно держать руку. В этой камере преимущества кйонды не играют никакой роли! Нет этого преимущества, к которому так привыкли бугаи. Поэтому я удивлён, как у меня легко это вышло. Бугай напарывается горлом на чётко мои когти, и это рана довольно серьёзна. Конечно, но даже с ней у него будет несколько минут в запасе, чтобы развернуться и угробить меня. Я резко, с усилием, в сознательно выбранном направлении выдёргиваю когти, разрывая плоть. Он падает окончательно. Теперь попыток встать не предвидится. Я перевожу дыхание. Одно маленькое усилие заставило сердце колотиться, словно от запредельной нагрузки. Бугай издаёт звук, похожий на кашель, и принимается хрипеть. Он лежит лицом вниз, и из-под него вытекает поток крови. Он дезориентировано пытается закрыть рану, другой рукой слепо шарит вокруг. — Что, научил? — язвительно спрашиваю я, присаживаясь рядом на корточки. Но он меня уже не слышит от потери крови. И вряд ли что-то видит. Кто-то начинает кричать и жаловаться невидимым охранникам о том, что тут происходит кровопролитие. Я догадываюсь, что никто не откроет, что бы мы тут ни делали. И отсутствие какой-либо реакции от тюремщиков лишь подтверждает мои подозрения. Я внимательно слежу за тем, как протекают процессы первичного умирания в этом гигантском борзом грызуне. Через полчаса я могу вынести однозначный вердикт, что тайминги совершенно не совпадают с естественными процессами. Даже учитывая погрешности. Например, падение температуры его тела. Текущая температура воздуха не дала бы такого быстрого остывания. Значит, энергию поглощает что-то ещё. Но почему тогда это не выражается в ощущении холода? То, что забирает энергию, всегда холодное. Но если это какое-то поле? Кажется, у меня просто нет эффективных телесных датчиков для распознавания такого воздействия. Возможно, дело в этом сероватом свете. Его источников я не вижу. Он может идти не от стен, а от нас самих. Просто часть энергии, извлечённой из нас, отражается от стенок-изоляторов, давая немного видимого излучения. Видимо, так и есть. А ещё… мгновенно погибли бактерии, составляющие его кишечную микрофлору. Они должны были вызвать как раз некоторые неприятные моменты разложения тела. Значит, и наша микрофлора тоже как минимум подавлена? Это невероятно плохо. Всем остальным хватает ума не мешать мне и если переговариваться, то шёпотом. Когда я вздыхаю и отхожу обратно к своим гиенами, Морис спрашивает, всё ещё убеждённый, что я выяснил нечто обнадёживающее: — Как отсюда выбраться? — Может, через люк, откуда приносят еду? — предполагает Нельг. — Или с помощью воды? Надо попробовать благословения. Или через систему канализации? К нашему разговору прислушиваются все сокамерники. Впрочем, они слышат, даже если того не хотят. Я вынужден сообщить свои неутешительные выводы: — Там закрытые автоматизированные полости. Это не кахири её приносят. Они заполняют сразу все ёмкости вместе с камерой, приносят кахири и запечатывают её. Как и канализацию. К нам никто не имеет доступа — очевидно, потому что это смертельно опасно. Даже то крохотное окошко из толстенного стекла в потолке — оно ведь специально обработано, чтобы не задело смотрящего. И чтобы его нельзя было разбить даже большой разностью давлений. Я не до конца понимаю, как именно устроено это место. Надо проследить за изменениями мёртвого и живого. Провести натурные эксперименты и вычисления. — А воздух, которым мы дышим? — вспоминает Морис. — Он же подводится откуда-то. — Да, я его слышу. Я залез туда щупальцами. Воздуховоды очень длинные и извилистые, и там во множестве стоят решётки и клапаны, не пропускающие талслу. И неужели ты думаешь, что мы смогли бы туда протиснуться? Или что это как-то можно использовать? — Мы уже провели некоторые эксперименты, — вдруг произносит Нельг, почему-то покраснев под слоем меха. — Магия разрушается. Моя расползается, как старое полотно, нити слипаются, будто клёцки. Магия Мориса просто распыляется, едва показавшись. — Кйонду не получается вывести за пределы тела, её словно что-то обжигает, — добавляет Шелур. — Мы не пробовали только благословения. Боялись напортачить, вдруг у нас будет только один шанс её использовать особым образом. Разорвать бак с ней, например, да вылезти через брешь. Вот и решили тебя подождать. — Отлично! Сразу же и проверим. Поилка по форме очень уж напоминает тарочью. Я пытаюсь сконцентрироваться на знаке Аохиджи, и он подтверждает, что передо мной определённо кровь Вахравы, а не нечто иное. Я начинаю обращаться к ней, следую от одной молитвы к другой. И я определённо, несомненно чувствую, что она слышит меня, прекрасно слышит. И, словно кахири со связанным ртом, хочет, но не может ответить. Несмотря на мои усилия, она остаётся неподвижна. Усталость, наваливавшаяся на меня после этих манипуляции, непропорционально огромна. Я предпочитаю сесть, чтобы не потерять сознание. — А вот это плохо, — тревожно констатирует наблюдающий за неудачными ритуалами Морис. — Естественно плохо… — шепчет Нельг. — Это значит, что установка извлечения способна воздействовать на Вахраву и её компоненты, — поясняю я даже больше для себя самого, чем для остальных. — По крайней мере, подавлять их. Значит, система продумана ещё и в том смысле, чтобы защитить саму Вахраву от переноса энергии… Жерла направлены внутрь камеры, но снаружи всё должно быть в безопасности. Сильнейшая избирательная изоляция, замкнутый контур. Да уж, при текущем уровне технического прогресса я бы до такого не додумался и никогда бы не собрал. — Какая ещё «установка извлечения»? — недоверчиво переспрашивает кто-то из заключённых. — Извлечения чего? — Полагаю, почти всего. — Откуда ты можешь это знать? — недовольно восклицает Морис. — Ты снаружи-то ничего не видел! — Я давно предполагал, что такие машины можно сделать. Саму технологию я не раскрою, но принцип узнаю. Но одно дело, как я хотел — добровольно взять минимум шайе для заполнения аккумулятора и не навредить организму, а другое дело — извлекать до смерти, и всё сразу. Когда ты заберёшь стакан крови из здорового организма, ты ему совсем не повредишь. А если всю сольёшь — убьёшь. — Слабо верится, — признаётся Нельг. Боюсь, в нашем мире построить подобное сооружение способно только одно существо — Грестен Межмир. Но для чего оно ему? Оно невероятно сложное как в плане задумки, так и в плане изготовления и обслуживания. Что может оправдать такие затраты и такое удуг-ульское отношения к живым кахири? Зачем ему делать это недобровольно и… оставлять свидетелей. Как раз не оставлять свидетелей! Но пятнадцать трупов вонять будут дай боже. Но никто не почувствовал этого, зайдя в камеру. Неужели камера новая? Талслу не помогут, и глаза у меня не с разрешением микроскопа. Однако есть у кахири и людей ещё одно средство перцепции, превосходящее зрение. Осязание. Я провожу по полу пальцами, тщательно прислушиваясь к данным. Не когтём, надеясь почувствовать вибрацию, ведь его кончик гораздо шире размеров предполагаемых царапин. Нет, царапины, мелкие бороздки замечает только подушечка пальца. Для проверки я провожу по стене, повыше голов. Там поверхность идеально ровная и гладкая, будто литая. Определённо. Следы чистки и абразива. И химии, затерявшейся внутри борозд. — Человеческие средства, — выношу вердикт, не обращая внимания на удивлённо взгляды. — Сначала щёлочь, потом раствор хлора и в конце формидрон. Да уж. Мы далеко не первые здесь. Они действительно дожидаются, пока внутри все погибнут, а потом просто выполняют полную чистку? — Как можно говорить об этом так спокойно? — не выдерживает некто из племени хорей. — А как я ещё я должен об этом говорить? Завывая? Он затыкается. Меня это устраивает. Пусть боятся. — Кто нас поймал? Мы были посредине южного нома, — спрашивает Морис. — Какой карзотарский патруль пробрался бы так далеко? Чтобы что? Нас поймать? Они спокойно могли наловить по границам, а не везти так далеко. Если им нужен только обычный ресурс. — Я уже думал об этом. Кто-то охотился конкретно на нас. То есть меня. — Наверняка Гретсен, — печально вздыхает он. — Не сомневаюсь, что и эта садистская камера — его задумка. Ты отнял у него целую Мариоку и армию строишь по новому образцу. Или вредные легаты? С ума сошли и решили отомстить, устранить. — Если ты вспомнишь, то кто-то спорадически охотился на меня и до этих событий. — Ты всерьёз думаешь, что это один и тот же кахири? — прищуривается он. — Маловероятно, чтобы он и тут, и там успел. Да и у кого может быть мотив внушительнее тех, которые я упомянул? — Ты прав, — я вынужден согласиться с его логикой. — Этим может оказаться, кто угодно. Тыкаю пальцем в ближайшего ко мне кахири. Тот испуганно подбирает хвост. — Так, рассказываем по очереди, слева направо, — объявляю громко. — Имя, должность, где захвачены, кем и как. Что помним по пути и об этом здании, сколько здесь охранников и кто они. Поехали. — Вы — Деймос Налла-Пама? — с трудно различимой гаммой эмоций молвит ящер с задних рядов. — Да. А теперь вперёд. Я хочу выявить закономерность в выборе жертв или же установить, что действительно хватают всех подряд. Есть ли у этой камеры какой-то строгий баланс. Эти кахири были украдены из совершенно разных местностей, захваченных армией Гретсена, и из областей, соседних с ними. Куда, видимо, могли добраться его отряды. У всех жертв все души развиты достаточно хорошо и в равной степени. На уровень магии или способностей воина, очевидно, никакого уклона не было сделано. Но моя выборка — всего тринадцать кахири, если вычесть нас. Это вполне может оказаться какой-нибудь калибровочной партией. Или всё-таки связано с установкой определённого баланса устройства, потому что в клетке так же нахожусь я собственной персоной. А души у меня нестандартные. Три дня я наблюдаю за тем, как ведёт себя труп. Ну как сказать ведёт… Он не гниёт, не разлагается как-то иначе. Он мумифицируется, засыхает, хотя для этого здесь недостаточно сухо. В нём даже не развиваются бактерии. Весь процесс неправильный и слишком быстрый. А уж его души вместо того, чтобы повести себя стандартно для такой обстановки… — Смотрите-ка, — отмечаю я. — Похоже, перемалывает кйонды… А вёндхо распалось и растворилось практически мгновенно. Было поглощено, как только атма покинула тело. А вот атма как раз могла пройти через изоляцию. — Он даже почти не вонял… — со сложным брезгливым выражением и мистическим опасением произносит тот, кто был вынужден сидеть ближе всего к покойнику. — Это противоестественно. И было бы глупо не заметить, что все уже успели немного осунуться от местной атмосферы. По большей части теперь все спят. И я не могу просчитать скорость… нет, я не хочу просчитывать скорость. Боги, если бы я не уговорил Мориса и Нельг пойти со мной на ту грёбаную речку по собственной прихоти, их бы здесь не было. — Может быть, когда останется несколько или один, они откроют камеру? — вдруг произносит Нельг. Голова её лежит на моих коленях. — Будто это соревнование какое. И победителя отпустят? — Это не игра, Нельг. Это скорее завод по переработке чего-то во что-то. Как уже говорил — мы в камере извлечения. Они понемногу забывают о том, что я им говорил. Частично. Но факт непреложный. Их энергия падает, как и у всех здесь. — Но у нас же еда есть! — упрямо возражает Нельг. — Значит, хотят, чтобы мы остались живы. Значит, извлекут, сколько надо, и выпустят. — Похоже, скорость извлечения превышает скорость метаболизма любого из нас, — вынужден ответить я и сам скривиться от того, как смягчил интонации. — Запасы еды и воды никакой роли не играют. Понимаешь, что это означает? Чтобы мы оставались живы, пока они собирают иное, кое-что поважнее. Вы ведь не можете колдовать, а я почти не могу пользоваться талслу. Мне приходится сворачивать их внутрь тела. — Дей, — серьёзнеет Морис, приподнимаясь на локте. — А как же тогда мы выберемся отсюда? Обязательно должен быть способ. Если камеру закрыли, то её можно открыть. — Им нет смысла открывать её, пока хоть кто-то из нас жив. — Почему же? — не сдаётся он. — Вдруг мы невкусные станем? Может быть, Нельг права и последнего выпустят? — Это не соревнование для определения кого-то или чего-то. Я уже говорил. Эту камеру уже использовали не раз. Они потом чистят её от трупов. Чистят без магии. Людской химией. — Значит, нам нужно подождать, пока наши войска не завоюют это место и не выпустят нас, — заключает тот. — Сейчас зима, Морис. — Значит, нужно дождаться весны. Наш единственный шанс, что нас выпустит кто-то извне. Закусываю губу. Даже если принять такой фантастический вариант развития событий, что Карза-Тар внезапно падёт под натиском войск дуумвиров… — Мы столько не проживём, Морис. Пауза настолько глубока, что я думаю, они не ответят. — Не лишай нас надежды выжить, — непримиримо и насуплено буркает Морис, демонстративно отворачиваясь. — Несмотря на то, что льену молчат, я способен сохранить вас в себе. Но я проживу не дольше. Вот и всё, что я могу ответить. Не все кахири лишаются надежды одинаково или продолжают цепляться за жизнь из последних сил. Похоже, в отличие от моих гиен, пленники прекрасно поняли свою участь и приняли её без лишних стонов и заламываний рук. Приняли, что вариантов спасения попросту не существует. Наверное, я такой же, как они. Я не вижу смысла паниковать, когда исход предрешён. Я правда не могу ничего поделать. Это самая прочная клетка из всех, что я видел. Я сам бы не придумал каземата лучше. Но так внезапно всё заканчивать… с одной стороны, обидно. А с другой — какой же это груз с плеч. От меня больше ничего не зависит: ни надежды богов, ни военные компании, ни борьба с Гретсеном, ни проблемы с Саа, ни поиск ответов на вопросы о самом себе, ни судьба древних городов, ни умирание Вахравы и неизбежность схождения миров… Мне не нужно больше ломать голову над тем, как решать эти проблемы в одиночку. Я больше не должен их решать. Это действительно удивительное облегчение — избавиться от тяжести, которую я и не осознавал. Да, я не узнаю, что будет дальше. Но зато мне не придётся всё это дальше волочить за собой. Я раньше думал, что у моей усталости какие-то более глубокие корни. Я просил Гриниаса прекратить моё существование, раз уж он взялся. Но, поглядев по сторонам, на лица сокамерников, я начинаю менять мнение. Все кахири смиряются перед смертью, которая, к тому же, не будет слишком болезненной. Они ведут себя практически одинаково, и я тоже. Не плачут и не стенают, не жалуются и, кажется, даже не боятся… О чём они думают в эти моменты? Я думаю о том… наверное, неплохо, что всё закончится. — Жаль, среди нас нет левлита, — с печальным спокойствием сетует низкорослый ящер с зелёной чешуёй. — Хоть и без похоронных обрядов, но совсем без молитв уходить в мир Девы-Смерти — как-то не по-кахирски. — Хотя я аохиджит, но мне известны молитвы левлитов, — отзываюсь я. Хотя, наверное, не должен тратить на посторонних свои силы. Но теперь какая разница? — Это ничего не значит с моей татуировкой, но я могу их прочитать. — Прочитайте, пожалуйста, — просит ящер. — Хотя бы умрём не как визгины под забором, а как положено. Вахрава должна смилостивиться и пожалеть нас, уважить попытки и принять наши души, как и прочие. Ведь после смерти наши атма прорвутся через прутья этой клетки? Не будут съедены или уничтожены? — Ну, атма этого мёртвого господина улетела. Уж поймало ли что-нибудь её выше перекрытий, я не знаю, но маловероятно. Надеюсь, наши души будут не столько повреждены, чтобы не смочь подняться и вырваться. На лице многих тут же отображается суеверный страх. — Так может нам лучше умереть прямо сейчас? — предлагает ящер. — Пока наши атма не повреждены и способны на побег? Я не хочу оставаться здесь ещё и после смерти. Воцаряется тишина. Очевидно, они не собираются убивать друг друга самостоятельно. Им нужно, чтобы за них это сделал кто-то один, чтобы это хотя бы с натяжкой могло считаться ритуалом. — Наверное, это можно рассматривать как милосердие, — решаю я. — Странно, что оно по итогу достанется только этому порезанному уголовнику. — Представ перед Девой-Смерть, мы обязательно расскажем, что кахири осуществил милосердную смерть и не является моим убийцей, — почтительно обещает ящер. — Что он действовал согласно моему желанию. Твоя честь не пострадает, уверяю тебя. Я переглядываюсь с лежащими Морисом и Нельг. — Вероятно, вам не понравится, если я это сделаю? — Мы, по крайней мере, не намерены умирать просто так, — приоткрывает один глаз Морис. — Мы подождём. Не стоит сдаваться. Нас ещё спасут, вот увидишь. Я обращаюсь к сокамерникам: — Кто хочет умереть заранее, я могу убить довольно безболезненно. И лучше сделать выбор, пока у меня на это есть силы. Пока они думают и совещаются, будят спящих, чтобы донести мысль, один косматый неопределённого племени скрипит сухим горлом: — Если ты и правда тот, за кого себя выдаёшь, то судьба у нас незавидна… Погибнешь, и Южный ном обречён оказаться под пятой Карзо-Тара и Гретсена Межмира. А то и хуже. — Кроме меня, есть много талантливых командиров, — возражаю я. — А если же нет — надеюсь, он будет не настолько плохим правителем, как я считаю. — Он продаст нас людям с потрохами, — невесело усмехается тот. — Они запретят изучать магию и будут использовать нас как пушистых рабов, чтобы выскрести нашими руками до донышка все ресурсы Вахравы. Убьют, запретят на корню наш язык и всю культуру. И мы забудем, кем были. Станем животными. — Ха, нет, — тут уже усмехаюсь я и грожу пальчиком. — Деградировать вы не успеете. Гораздо раньше произойдёт схождение миров, которое без остатка уничтожит и нас, и людей. И полгалактики заодно. — Из этих двух вариантов я бы выбрал пожить в теле раба, — вдруг добавляет Морис, снова приоткрыв глаз. — Ведь покуда жив, есть возможность отмщения. Все рабы рано или поздно убивают своих хозяев, а культуру можно создать и заново. На ритуальное самоубийство соглашаются трое. А потом ещё четверо. Меня перестаёт волновать, что так я, возможно, сокращаю собственное время. Чем меньше узников остаётся, тем становится сильнее нагрузка на оставшихся. Но это может быть и не так, если поле проходит через всех равномерно и нигде не концентрируется. Из пятнадцати пленников остаётся восемь. Проходит неделя, затем две. Некоторые засыпают и больше не просыпаются. Они застывают в этих позах и высыхают, как мумии, за несколько дней. Даже не в ритуальных позах для погребения. У меня нет лишних сил подойти и ломать сопротивление их суставов. К концу третьей недели думать становится совершенно невозможно. Я предполагаю, что, кроме нас, жив ещё один, но вскоре и он гаснет. Ещё несколько дней, не более, и всё закончится и для нас троих. В сознании остаюсь я один. Мой сон протекает по-другому, иначе я давно бы отключился вместе со всеми. И я просто не хочу отключаться. Я не могу позволить себе пропустить. Мне так не хочется, чтобы меня нашли так же лежащим. Это было бы невозможно унизительно… Я принимаю устойчивую позу для медитации. Морис и Нельг спят беспробудно у меня на коленях, и более-менее уравновешивают, мышцы можно не напрягать. Я смотрю на потускневшую выпадающую шерсть на их лицах. Неужели всё так и закончится? Неужели они умрут у меня на руках? В этой безвестности? Как же так могло произойти? Смерть найдёт их не от руки воинственного гелады, не от клыков махуты, не от острых ног мюнхи, не от клинка кахири, не от испекающих волн блуждающего морригана. А здесь, от банального истощения и голода, в «безопасной», безысходной неподвижности, где ты не можешь сделать абсолютно ничего. И от твоих действий уже ничего не зависит. Они ещё спят, но уже никогда не проснутся. Что за адскую машину ты придумал, Гретсен? Для чего? Неужели ты веришь, что кахири простят тебе когда-нибудь такое обращение с себе подобными? Ничто не сможет оправдать это. Никакие победы, никакой экономический рост. И охранников этого места будут судить вместе с тобой за военные преступления. Даже если я погибну, современники проклянут твоё имя. Пора сохранять их сознания. Дыхание — едва чувствуется, всё тише и тише, всё реже и поверхностнее. Удары сердца… сорок раз в минуту… тридцать… двадцать. Я начинаю копировать их органическое сознание сплошным потоком. Это следует начать заранее, чтобы успеть до того, как нужно будет принять кйонды, вёндхо и атма. Им надо будет базироваться вокруг чего-то. Я чувствую себя чем-то чужим, сохраняя их. Старой программой, которой когда-то сказали беречь живое. В которую, помимо базовых, вбили нулевой, самый приоритетный закон робототехники — сохранение и действие в интересах всего вида разумных существ. Но ты же не развалишься, если не будешь этого делать? Иче, скажи мне. Ты танцуешь на палубе того корабля, что мы отыскали на безлюдной космической свалке. Где ты научился этому? Или всегда умел? Старый сорокатысячелетний корабль, покинувший дом, хранит много всего. И найденные длинные одежды развеваются на тебе, словно гибкие паруса, словно флаги, словно красные крылья птиц… Я смотрю, и это так красиво. Я считаю собственный пульс. Тридцать. Двадцать. Копирование почти завершено. Понимаю всю бессмысленность собственного энергозатратного действия по сохранению, но я не могу его не сделать, ведь я обещал. Секунды уходят одна за другой, и финал предрешён. Выдох. Спустя вечность — биение чужого сердца, больше похожее на содрогание сосудов из последних сил. Я жду. Я жду. Но следующего не наступает. Ни вдоха, ни биения. Они мертвы. Морис и Нельг мертвы! Я не чувствую привычного шевеления в груди. Я не чувствую привычного побуждения сделать вдох. Они больше не работают. Системы отключились. Я умер. Я ведь прямо сейчас умер тоже! Боже, Дей, не теряй свою искру. Когда ты вплотную подойдёшь к тёмным вратам, помни о ней. Разве ты потерял её, разве ты потерял её, когда тебя разорвал левиафан? Когда солёный океан разъедал твою плоть, а всё вокруг залила золотая пыльца крови? Помнишь ли ты о боли? Неужели больше ничего не имеет значения, и это твой последний вальс? Что угодно. Почему ты вообще был жив после того? Почему ты оказался в океане, а затем на берегу, и видел этот мир впервые? Зачем? Бестла права, и жестокие Зимние боги просто вновь заставляют тебя плясать безнадёжный танец? Неужели в этом не было ни малейшего моего желания? Усталость ожидания, похожая на агонию… Какой аргумент может разбить её? Дейнинох никогда бы не продолжил мучаться вместо того, чтобы всё завершить. А кахири? Я ведь кахири. Значит, для меня есть чувства сильнее привязанности. Что есть искра? Не вопль ли об отчаяньи? Не разорванное ли в муках сердце? Жизнь, которая имеет значение? Искра. Мерило живого и неживого. Одушевлённого и неодушевлённого. У меня можно украсть почти всё. Я могу принести в дар почти всё. Но сейчас, на пороге гибели, я помню ещё о бесконечном мраке, наполненном осязаемыми вещами. Я помню, как талслу ощупывали раскалённые вихри нежного песка. Я не думаю, что он был красный, как тот, хотя я и не видел его. Это был жёлтый песок молодой Вахравы. Звон колокольчиков на временных домах из шести шестов. В парус бил ядовитый солнечный ветер, и глайдер гнал по вершине бархана. Целая стая глайдеров. И я размышлял о том, что если внедрить в его структуру клетки с хлорофиллом, то мы можем получать сахар. Я помню, как кто-то большой и добрый слегка касался меня: я правил парус, и силы рук не хватало, и роста не хватало, но это не имело значения. Я различал закат и рассвет на смертоносных пустошах по тому, как лучи касаются моих ладони. Только скорость и движение, чтобы добраться до следующего оазиса. И скрыться. Как я понял впоследствии. На побережье солёного моря нас настигли чужие. Они забрали, а потом убили того большого, кто был со мной. Забрали меня к себе под землю, словно я их собственность. Если я не вижу, это не значит, что я не помню ваших лиц. Вы всё ещё спите в Нунна-Умиде. Я найду и превращу вашу жизнь в ад. Это нельзя завершить обычной смертью, я заставлю признать все ошибки, от самой первой до самой последней, и вы будете униженно просить прощения, но никогда его не получите. И чтобы это сделать, нужно оружие. И за него не жалко отдать, что угодно. Даже свою душу и всего себя. Воспоминания, оставленные в синей волне смерти, рывком переносятся в неорганический вёндхо. Это чистая, раскалённая ненависть. Ненависть, не находящая утоления — словно бесконечная, изматывающая жажда в пустыне. Ненависть затаённая, ненависть бессилия — ненависть нерушимого обещания. Пустая, безобидная, ничем не подкреплённая, лишённая рук, лишённая глаз. Не поддающаяся забвению. Готовая на любые жертвы и способная на всё. Она страшнее ненависти близкой и осуществимой. Это воля, перед которой склоняются горы. Капля в её руке — станет океаном. Камень в её руке превратится в бомбу. Ненависть, которой можно жить. Топливо, на котором ты сделаешь шаг через тёмные врата. Ей нужен инструмент. Дай точку опоры и рычаг, и маленькая рука столкнёт звёзды между собой. Ты нужен сам себе. Талслу обхватывают мышцу сердца и нажимают так, как правильно. Попеременно закрывают одни клапаны и открывают другие. Эту механику можно повторить, если знаешь. Гораздо проще раздвинуть с помощью талслу рёбра, имитируя вдох. У тела больше нет сил это повторять. Но у вёндхо — есть. Я больше не могу пошевелиться и открыть веки. Я чувствую, как утекает тепло из тел Мориса и Нельг, как они застывают на моих коленях, всё ещё позволяя мне сидеть так, как я сижу, словно статуя. Простите. Я не должен был вас звать и заставлять. Какая разница, пусть вы даже полностью забыли бы, как быть монахами — велика ли ценность этого? Какой смысл, если вы не хотите? Мне нужно было оставить вас в покое. И я так и не сказал вам об этом. Не извинился, не поведал о своём сожалении. Что я вовсе не хотел их принуждать к чему-либо. Просто раньше вы хотели стать монахами… У меня-то ничего не поменялось, мне нравится быть аохиджитом. Иче Лин, ты никогда не умирал на моих руках вот так. От старости, от раны — да, но не так бессмысленно. И как же часто это происходило для меня в своё время! Я пережил потерю столько раз, сколько это было возможно. Мне было совсем несложно перерезать себе горло до самого позвоночника. Я думал, останутся ли следы? С какого раза там останется несходящий ужасный шрам, который он заметит? Но пока ты был со мной, я никогда не умирал от чужой руки. Ты всегда находил способ спасти, обмануть, сбежать, ворваться, взорвать, раскидать. В спокойные регионы не бросают свои заказы боги, мы всегда боролись. Если бы ты был… ты бы пришёл, и мне не пришлось бы терять сейчас всё, что у меня было и есть. Звёзды окончательно сместились на небосклоне. Ещё одна итерация, и силы врагов возрастут настолько, что я больше не смогу их преодолеть и закрыть контракт. Даже с твоей помощью. Я завершаю его, и ты не препятствуешь мне. Надеешься, что получится после удержать меня здесь? Магией, силой, всем, что есть в твоём распоряжении. Ты никогда не видел, как происходит возврат. Как бы я не объяснял, мой лексикон бессилен. Ведь и сам я не знаю деталей. Я не могу поведать тебе адрес, где меня искать. Я могу лишь возвращаться то в одно место, то в другое — бесчисленное число случайных мест вселенной, с бессмысленной надеждой оставляя вечные следы, но никогда больше не встретить тебя и больше никогда не быть найденным. Я помню тот момент, когда ты удерживал меня, впиваясь в мою руку до самой кости, и как последняя надежда секунда за секундой гасла в твоих глазах. Ты понимал, что видишь меня в последний раз. И я вижу тебя в последний. Никто не придёт. Некому приходить. *** Юдеги движутся настолько быстро, что гайвариски им совсем не помеха. Официально считая себя юдегом, Гретсен мог позволить перемещаться между своими городами даже зимой, не вызывая вопросов. Впрочем, он видел только подтаявшие следы гайварисков на снежном полотне, но никогда их самих. Стоило заключить, что слухи хотя бы вполовину правдивы. Он убил один раз гайвариска, и теперь ни один из них к нему не приближается. Они сознательно избегают его. Среди безмозглых удуг-улов информация так не передаётся. И, значит, они как-то узнают именно его среди прочих людей. Не так-то просто, не имея визуального контакта для проверки? Ему говорили не трогать шестиногих слуг нечистых богов. Не то чтобы он верил в последствия. Просто было ни к чему охотиться за тем, что контролируемо, вовсе не мешает ему выполнять повседневные дела и не нарушает планы. Хватало более насущных проблем. Кахири не умели работать, как и прочие обычные аборигены-дикари примитивных цивилизаций. Их приходилось контролировать постоянно и лично. Он надеялся, до поры до времени, пока не вырастет и не обучится прослойка адекватных управленцев с хотя бы минимальной осознанностью и уровнем ответственности. Пока что каждый, получавший в своё управление шахту или завод, сразу воображал себя великим правителем и аристократом голубых кровей, начинал чудачить, выпендриваться, воровать зарплаты для рабочих и устанавливать средневековые феодальные порядки. Таких Гретсен… нет, не казнил. Иначе казнить пришлось бы через одного. Он делал их самыми чёрными рабами, в чьи обязанности входило убирать нечистоты за прочими кахири. Чистить чилучники, тарочники, овины. Ему пришлось изобрести подкожный блокиратор магии, чтобы эти талантливые на голову придурки не разбегались и не начинали резать всех вокруг от ярости и ощущения оскорблённой невинности. Никак иначе нельзя заставить их подчиняться правилам. Они не понимают слов, ограниченные уровнем своего развития. И обучить их крайне сложно. Обучить думать — невозможно в принципе. Максимум — слепо подчиняться. Его одного было мало на всю разросшуюся территорию. Прикарзотар, Муйпайни, океанско-рыбный Тхрин-Куок, порядком побитый округ Чинкаун, Тагу-Энел Озёрный и маленький клочок Анахеля Хвойного. Он вынужден посылать доверенных юдегов для контроля и усовершенствовать систему связи по декам. Специалистов для их создания было мало. Никакого рынка, где они продавались бы даже по большой цене, не существовало в природе. Не было ни дековых заводов, ни манифактур, ни мастерских. Это был штучный товар от некоторых мастеров-саев. Всё, что Грестен мог сделать в этой ситуации, это создать примитивные приёмники-деки в каждом опорном пункте для простейшей передачи сообщений и одну управляющую связевую деку над ними. Альфа-деку с дополнительными возможностями, которой, к сожалению, мог пользоваться только он сам. Впрочем, подключить одновременно на себя можно было достаточно много связевых пунктов, чтобы они обменялись информацией между собой без прокладки в виде президента. Связь важна для боевых действий, для синхронизации производства. Специалиста по созданию дек нужно либо украсть, либо переманить, чтобы тот обучил целый штат по целенаправленному производству устройств связи. Шайе в рядовом кахири было мало, а все талантливые саи служили на передовой. Деки нужно было питать упорядоченно и надёжно, иным способом, а не через тело уникального ёмкого оператора. Не говоря уже о том, что в питании нуждались многие добывающие и военные машины. Запитать их на магию рабочих было попросту невозможно. Биологическое топливо нужно было собирать, концентрировать, формовать в стандартные универсальные батареи и рассылать по местам, где тупой физической силой и системой рычагов было попросту не обойтись. В этом проклятом мире осталось лишь биотопливо, и Гретсен убедился в справедливости местных суеверий о том, что ничто прочее попросту не работает. Видимо, запретить убийственную магию у Вахравы всё-таки не вышло, но зато вышло её рассеивать со временем. К моменту весеннего наступления у него будет накоплено такое количество энергии, что все позиции противника будут мгновенно сметены непрекращающимся огнём заклинательных зенитных пушек. У противника кончится шайе рано или поздно, а у армии Карзо-Тара — нет. И этот запас надо было бережно хранить, сберегая от детонации. Размагничивания можно было не бояться, он отыскал подходящий изолятор. Это лишь глупые кахири складывают нити плетения в оболочку из сырой затвердевшей шайе и удивляются, отчего со временем заклинание слабеет. Может, стоило бы использовать иные элементы? Что, слишком дорого? Кто не вкладывает ресурсы в войну, тот и не побеждает. Никто не обеднел из крестьян от того, что он сделал, и не умер с голоду. Брать надо с тех, с кого есть, что брать. Зима казалась необычайно коротка. Подготовка и организация — интенсивна. Интересно, что происходит на той стороне? Либо (что удивительно) абсолютно ничего, либо — всё настолько хорошо скрывается от взора его разведчиков. Но они тоже должны были готовиться. Пусть не так профессионально и изобретательно, организованно, как у него, но хотя бы как в тот раз при битве у Нинкиата и Мариоки? Иначе это будет, конечно, весело, но станет полнейшим разочарованием. Они же не догадаются убрать того единственного, кто осмелился предложить ему партию местной игры в го? В начале Ледохода холодные ночи сменяются дневными оттепелями. В Тхрин-Куок приходят весенние жестокие шторма, и лодчонки рыбаков прячутся в ангары и под навесами — через длинные проруби во льдах уже не выплыть за добычей в океан. Гайварисков становится всё меньше, ночи светлеют, просыпаются из спячек ранние удуг-улы. Всё идёт по плану, и это подозрительно. Перед наступлением нужно проехаться по всем приграничным городам и форпостам, проверить ещё раз состояние личного состава, укреплений, складов с боеприпасами. Гретсен надеется, что это умерит его беспочвенное беспокойство. Хотя, наверное, это естественное чувство. Армия Карзо-Тара нападёт как можно раньше, до схода льда с рек, чтобы застать противника врасплох. В этом году он возьмёт сам Белостенный Маркуаре. Склад в столице Озёрного округа — один из самых крупных. Хотя бы потому, что под него нашёлся поистине гигантский ангар. Достаточно было подвинуть к стенам алтари и статуи Великих монахов, как места хватило даже чтобы на тарках скачки устраивать. Под высокими сводами острой крыши и узкими стропилами баллоны пока стоят в один слой, но вскоре можно будет возвести ярусы для хранения. Везде чистота и порядок, партии разделены проходами. Все баллоны промаркированы датами, и каждый месяц имеет свою окраску литого корпуса, чтобы не спутал тот, кто читать не умеет. Смотритель склада, старый сай, семенит рядом. Боится за свою задницу этот монах, зарастивший мех на татуировке. Порядок и правда отменный. Гретсен смотрит на цветовые группы от стены до стены. И если бы все они не были аккуратно расставлены на такой большой площади, а разбиты по отдельным складам, как в других местах, он бы никогда и не заметил. Широким шагом он проходится по центральному проходу, читая надписи на табличках, которые заботливо поставил смотритель. Количество изменилось. Значит, не обман зрения. Не показалось. Вот летние партии, вот осенние, вот начало зимы… И вдруг резкое увеличение. Нет, не на огромную сумму, вполне в пределах установленного максимума, однако… Мехмир разворачивается на смотрителя, сложив руки на пояснице: — Кахири, скажи мне, тебе разве увеличивали процентный объём поставок для зимних месяцев? Конечно же, старый сай боится него. Гораздо сильнее, чем обычно боятся любой проверки. — Никак нет, господин президент, — сбивается тот на военный жаргон и продолжает дальше не менее нервно: — Процент всегда оставался постоянным. Однако вы очень наблюдательны: число привозимых аккумуляторов в последних партиях действительно выше, чем в предыдущих. Я связал это с повышением производительности завода. Тем более, что показатели выровнялись и остались на этом высоком уровне. Я допустил ошибку? — Нет, адар, ты хорошо делаешь свою работу, — вздыхает Межмир. — Получше некоторых. Может быть, старик прав, и это вовсе не проблема. Однако изменение показателей всегда нуждается в проверке. При увеличении количества в первую очередь страдает качество. — Какие баллоны вы используете для зарядки связевых дек? И прочего оборудования, — интересуется Межмир. — Сперва самые старые, конечно же, господин президент, — бывший монах наклоняет голову и жестом указывает на ярко-жёлтые летние партии. — Как вы и велели. — Поставь-ка на деку сейчас вот этот, свежий, — Гретсен носком сапога слегка касается узкого голубого цилиндра. — Мне нужно проверить состав смеси. — Вы думаете, работники… эээ, разбавляют, как пиво? — немного теряется смотритель, приседает около цилиндра. — Датчик показывает, что уровень заряда хороший, зелёный. Вряд ли это можно подделать. Мигом почувствовав, что ещё одно слово, и его постигнет гнев правителя, сай вскакивает и голосит под сводами, разнося раскатистое эхо: — Рыжий, замени баллон на деке вот на этот! А старый не забудь запечатать и промаркировать, как положено! Не позорь меня. На неф храма вбегает отчаянно рыжий молодой сай, хватает баллон в наспинные компенсаторы и самоотверженно тащит. — Смотрю, вы соблюдаете технику безопасности, — приподнимает брови Межмир. — Конечно, господин. В храме также установлены поглотительные системы на случай детонации… Пройдёмте со мной, я проведу вас в ближайшую комнату связи. Она недалеко, мы обустроили её в бывшем отделении Епархии. Пятеро обслуживающих саев различных категорий уже стоят навытяжку в зале приёма. Их синяя форма чиста и выглажена. Жёлтый баллон оттащен в сторону, голубой уже привинчен к конструкции деки. Межмир присоединяет свою альфа-деку размером с ладонь к местной станции. Контакты защёлкиваются, и сеть оживает. Склонившись над ней, он пристально изучает параметры, пытаясь отыскать аномалии. Ничего особенного. Разве что состав смеси несколько грязнее начальных. Из-за вкраплений есть помарки на линиях, но собой роли они не сыграют. — Хм… Работает. В чём же может быть дело? Они увеличили скорость откачки? Нет, не с таким уровнем оборудования и практических знаний. Увеличение просто доломало бы насосы. Гретсен выпрямляется и отходит в сторону: — Сай, набери мне завод из Чёрного квадранта. Я хочу поговорить с комендантом. — Несколько минут, господин президент. Оператор занимает своё место и принимается за работу. На стене перед ним висит список позывных частот для каждого пункта сети в каждом квадранте новой Карзо-Тарской территории. Соединение мигает малиновым светом. Нажав на клавишу передачи, оператор говорит: — Повелитель Карзо-Тара Гретсен Межмир требует разговора с комендантом завода Чёрного квадранта. Овер. Где-то далеко на клавишу жмёт другой сай. Это не даёт им говорить одновременно, заглушая друг друга. К сожалению, деки гражданского качества использовали канал либо туда, либо обратно, чтобы сэкономить ресурсы. Возможности помимо прочего говорить одновременно и помногу — это привилегия военных дек. — Комендант будет у пульта через несколько минут, — следует ответ. — Ожидайте. Овер. Значит, он на рабочем месте, а не у себя дома в околозаводском поселении. Уже хорошо. — Оставьте нас одних, — командует Гретсен прохладно. Заметив мучительную работу мысли на испуганных лицах персонала, он добавляет: — За декой наблюдать я могу и в одиночку, для вас это не нарушение ТБ. Только после этого все кахири покидают зал связи. Местный смотритель очень хорошо их выдрессировал, раз вызубренные правила способны конкурировать даже с его прямыми приказами. Как быстро всё придёт в упадок, когда он, Гретсен, перестанет это контролировать? Единственно, что они соблюдают беспрекословно — это старые традиции выживания. Он запускает все функции свой альфа-деки, поэтому прекрасно видит, как на той стороне кресло абонента занимает комендант завода. Не какую-нибудь топорную контурную голограмму в виде его головы, а нормальное реальное изображение. И комнату за его спиной он видит во всём цветном многообразии, вместе с оператором рядом. И всё прекрасно слышит без нажатых кнопок. — Рад вас видеть, господин президент, — вежливо приветствует комендант. Он даже бейджик прицепил с именем на юдежьем, чтобы нечеловеку было проще. Хегиан какой-то там. Комендант выглядит так, будто по нему телега проехала. Или же будто он сам долго служил таркой на чьей-то телеге. — Отчёты, — коротко и жёстко бросает Грестен. — Дай мне отчёт по пленным, по убыли и доставке. Начиная с лета. — Сию минуту распоряжусь… Это займёт некоторое время. В коридоре, прилегающей к комнате связи, слышится копошение. Побежали. — Эй, Хельгиен, ты сейчас чем-то болеешь? — произносит Межмир, лениво прищурившись. — Вид уж больно нездоровый. — Нет, нет, ничем не болею, — поспешно отвечает тот. — Максимум — обычная зимняя усталость. Спасибо за беспокойство, господин президент. Ничуть не стесняясь, Межмир переключает спектровые фильтры. Его личная дека такое позволяет. — У вас холодные корни ползут по стене, комендант, — мрачно констатирует нечеловек. — Что это за хрень? — Ка…какие корни? — бормочет Хегиан, непроизвольно оглядываясь и, естественно, ничего не обнаруживая. — У нас везде чисто, уверяю вас. Гретсен переключает фильтр. Задумчиво произносит, поглаживая подбородок: — И аура угнетена… У вас обоих. Тут уже приносят отчёты. Комендант принимается демонстрировать их по листам под принимающие лучи деки, передающие их на ту сторону канала. Этого достаточно для повелителя, чтобы он мог с ними ознакомиться. На последнем листе комендант, наконец, поднимает взгляд на изображение своего властелина, запечатлённого в блуждающих лучах прибора. Сердце кахири падает, а прилипчивая вежливая улыбочка тут же теряется. — Господин президент, вам плохо? Вы побледнели, — лепечет он, явственно побледнев сам. Никогда он не видел Межмира таким. Гретсен закрывает лицо ладонями, медленно выдыхает. Когда он отнимает руки от лица, на нём написано только злость, почти ненависть. И на старуху бывает проруха. Невозможно удержать в голове абсолютно всё, особенно если в принципе со стороны кажется, что показатели оптимистичные. На это не обращаешь внимания, ведь так? Не начинаешь докапываться, почему всё так хорошо? Вот баллон, нормальный, крепкий, поставлен в срок. Что ещё надо? Количество — чуть выше оптимального, с хорошей производительностью. Как бы ему пришло в голову начать там копаться, когда у пятого легиона вспышка дизентерии и срамной болезни от местных болотных народов? Межмир почти шипит с притворным спокойствием, сверля коменданта взглядом: — Скажи мне, вредитель, почему в последние месяцы вы используете гораздо меньше пленных, а выработка повысилась на тридцать процентов? Я даже могу понять по числам, что вы не используете как минимум одну камеру извлечения из рабочих. Туда вы новых пленных не заводите, но отчёта о поломке я не получал. Что всё это значит? Вы там ёбнулись все дружно? Но вместо того, чтобы испугаться или кинуться отвечать, Хегиан застывает и словно напрочь теряет речь вместе с эмоциями. Он напуган до такой степени, что его парализовало, как загипнотизированного кролика? — Эй, кахири, очнись, — Межмир машет перед кристаллом ладонью. — Оператор, дай ему бодрящего пинка. Оператор — кажется, женского пола? — выполняет приказ с откровенной радостью. Комендант вздрагивает и молча опускает взгляд долу, так и не подав голоса. Видимо, сказать ему было нечего. — Немедленно отключай все камеры, — с сумрачным напором командует Гретсен. — Сию секунду останавливай набор и извлечение, на каком бы этапе оно не находилось. Даже если остался один процент — нахер бросать. Я к вам уже еду. Ничего не трогать до моего приезда, ясно? Путешествие проходит, как в тумане. Чёрные проталины, обрамлённые кружевом прозрачных льдин, сменяются прочным панцирем ни разу не подтаявшего наста в окрестностях завода. Словно невидимое облако тьмы окутывало эту местность, и лучи солнца гасли, так и не достигнул земли. Здесь было ощутимо холоднее, а в воздухе чувствовалось что-то неуловимо неестественное, словно привкус радиоактивных осадков. Почва на два метра вглубь мертва. Корни, семена, насекомые, позвоночные. Только бактерии пока живы, потому что свернулись в зиготы. При дальней связи Гретсену требовались фильтры, чтобы увидеть особые детали по ту сторону деки. Теперь же, вживую, ничего этого было не нужно. Да и не мог он бы предсказать, на что стоит проверить. Да. При всём желании он не смог бы догадаться до такого… Межмир оборачивается на своих меднокровых спутников: — Эвакуировать весь Чёрный квадрант и прилегающие поселения. Лагерь разбить под Чандо. — Как им объяснить причину? — спрашивает седовласая Рейнджи, наклонив голову в знак принятия приказа. У неё на груди знак «Третьей Руки» повелителя. — Угроза детонации, — коротко и серьёзно отвечает он. — Взрыв действительно возможен? — с тревогой бросает та взгляд на застывший завод, курящийся трубами отопления. — Вакуумный взрыв. Инверсионный, — хладнокровно поясняет Грестен. — Это не обычный взрыв с выделением тепла и массы, когда энергия и огонь вырываются во все стороны с расходящейся взрывной волной. Вакуумный взрыв всосёт всю находящуюся рядом энергию и материю в себя, внутрь, в пустоту, образовав сходящуюся волну. Вы почувствуете не жар, а невыносимый холод. — Мы приступаем к эвакуации населения вместе с сельскохозяйственными животными и саженцами растений, — она кланяется ещё раз, и её отряд повторяет за ней. Рейнджи понимает смысл приказа и постарается любым способом втолковать это местным, можно не сомневаться. — Да. У вас не более шести часов на это. Как закончите, сигнализируйте и я приступлю к разминированию. Кто откажется уходить или будет найден после эвакуации, будет рассматриваться как вор, мародёр, желающий разграбить дома без хозяев. В случае повреждения от взрыва будет компенсация. — Будет сделано, господин президент! Отряд снимается с места и растворяется в снежных вихрях, поднятых ускорением. Гретсен идёт к главному корпусу. Местный тарочник пуст, на нём красуется надпись «карантин». На крыльце его встречает комендант с делегацией мастеров. Комендант Хегиан старается сделать вид, что вполне рад его видеть и вовсе не стучит зубами от страха. Мастера просто мрачны. Гретсен останавливается, обводит всех взглядом и произносит беспечно, словно размышляет вслух о сущей ерунде: — Меня интересует один вопрос: можно ли считать гос.изменой действие, совершённое по причине одной лишь непроходимой тупости? Лицо его резко искажается от ярости и острого приступа оправданной злобы. Он гаркает практически без вопросительных интонаций: — Что в камере?! Ответом ему — звенящая тишина. — Что вы туда, мать вашу, засунули?! — продолжает орать повелитель Карзо-Тара, а все кахири, как один, потупили взор. — Посмотрите на энергетические линии вокруг, на излучения, на показатели среды! Это что за ад? Это не природный фон! Вы слепые?! Или вы люди без атма и магии?! Изо рта на мороз вырывается пар. Из окон за происходящим на крыльце встревоженно и заинтересованно наблюдают прочие сотрудники предприятия, расплющив о стекло носы. Всегда приятно наблюдать, когда не начальство распекает тебя, а когда самый главный распекает начальство. — А теперь рассказывайте внятно, что произошло, — уже тише бросает Гретсен. — Или показывайте. Как хотите. Вы хоть насосы отключили? — Да, да, господин, — униженно отчитывается комендант. — Сразу отключили и перевели все установки в нейтральное положение. Все старые баллоны сняты и запечатаны, а на их место вставлены заглушки с рассеивателями. — Почему вы вспоминаете о правилах только тогда, когда катастрофа уже случилось? — цыкает Грестен, поднимаясь по ступеням. — И дай Вахрава мне эту хрень смочь разминировать. В комнате для совещаний на первом этаже на многочисленных столах папками и свитками собраны все отчёты с лета. У каждой кучи стоит по секретарю, чтобы найти быстро любой документ. Гретсен обводит их незаинтересованным взглядом и командует: — Ведите меня к консоли пятой камеры. И её мастера туда же. Он прекрасно знает, с какой проблемы. Главный корпус построен из кирпичей и дерева, весь металл ушёл на более важные детали. В здании располагаются длинной цепочкой десять камер извлечения, одна из которых — резервная, и две ещё не введены в эксплуатацию. Хотя со стороны здание и выглядит двухэтажной гусеницей, второй этаж технический — для присмотра за огромными сложными установками сверху. У консоли с показателями его уже дожидается мастер. Оправа очков привязана ленточками к волосам на затылке. Можно предположить, что это женская особь, но это не точно. Всех сотрудников Гретсен обязал носить одинаковые белые фартуки с кармашком для имени и значками должностей. За спиной мастера у опор и баков камеры извлечения стоит группа техников. Сзади догоняют комендант и двое секретарей, гружёные пачками бумаг. От камеры извлечения ощутимо, просто отвратительно фонит обратными излучениями почти всех частот и типов. Неслышимый ухом живого гул то усиляется, то затихает. Прежде, чем начать спрашивать хоть что–либо, надо проверить всё самому. Межмир разворачивает анализирующие комплексы, голубоватыми экранами повисшие вокруг поля его зрения и несколько минут, степенно покусывая ноготь, наблюдает за данными. И всё равно пока неясно, что послужило причиной. Но разгадка где-то здесь. Он никогда не станет действовать вслепую. Камера остановлена, но сбор энергии продолжается. Что-то внутри поглощает её даже без одновременной откачки. Значит, это точно не поломка механизма или дефект изоляции. Словно чьи-то огромные слепые жгутики перебирают пространство вокруг, как фильтруют воду речные гидры в поисках частичек еды. Экраны остаются висеть в воздухе. Те из кахири, кто обладает минимальным магическим талантом, пялятся на них, открыв рты от изумления. — Как тебя зовут? — бросает нечеловек мастеру. — Меня зовут Сирнел Крапива, я мастер пятой камеры извлечения, — без особого трепета отвечает кахири, заставляя себя не смотреть на чужую магию. Не дожидаясь нетерпеливого вопроса, она рапортует: — Отчёт за интересующий вас период. Пятнадцатого числа Снегостава была заведена очередная группа источников в количестве пятнадцати штук. Установка была запущена без эксцессов и работала без перебоев и остановок в течение сто пяти дней. Мы заменяли баллоны строго по графику. Следили за давлением, плотностью потока и всеми энергетическими постоянными. Все цифры зафиксированы. Особых отклонений в показателях не было. — «Особых» не было? — замечает нечеловек. — А обычные, значит, были? Глаза Сирнел Крапивы принимаются беспокойно метаться по цеху, но в итоге она всё же снова смотрит на Гретсена и произносит: — Неполадки были не здесь, а с маленькой консолью-канарейкой в центральном зале, которая измеряет внешние показатели среды. Примерно в конце Ледостава. Мы подумали, у неё сломались датчики, потому что оказались затронуты абсолютно все пункты. Числа прыгали и менялись каждый день. В жизни так не бывает. Насколько мне известно, комендант запросил специалиста для её проверки и починки, а также помощь с заменой сломанных деталей. Но из-за зимовки никто так и не приехал. Впрочем, насколько мне известно, отклонения не заходили за красные линии… Или нам так говорили. — Грубо говоря, вы просто не были способны интерпретировать показатели единственного прибора, реагирующего на аварию. А ничего, что он прямо-таки прямым текстом показывал — «авария»? — насмешливо произносит Межмир, опасно оскалив верхние зубы. — Хотя могли бы… Например, обратиться за пояснением ко мне? Так, для хохмы. Или попросить, чтобы я дал пинка на вооружённое сопровождение ремонтников. Очевидное и невероятное! Отговорки в стиле «мы не хотели вас беспокоить» не принимаются. Крапива опускает голову, исподволь бросив ледяной ненавидящий взгляд на коменданта. Широко улыбнувшись, Грестен поворачивается на него: — И почему же, Хер-как-тебя-там, мы всё так уютно замолчали и сидели выжидали? — Да он медичку трахал на этой дорогой консоли! — внезапно подсказывает кто-то из группы техников, намеренно изменив голос на неузнаваемо-писклявый. Виноватый вид коменданта тут же сменяется на строгий и задетый за живое, когда он принимается высматривать нарушителя. Гретсен с удовольствием отвешивает Хегиану такую смачную пощёчину, что кахири отлетает к стене, как мячик, ударяется об неё и шлёпается на пол. Очень хотелось избить его посильнее, вырвать хвост и глаза… Впрочем, это дерьмо никуда не успеет сбежать. К тому же, вопросы на этом не закончились. — Мастер Крапива, почему вы решили не открывать камеру, когда стандартный срок пребывания источников вышел? — продолжает Гретсен, вытирая ладонь от крови платком. Она облизывает губы, словно колеблясь. — Но к окончанию срока… там внутри оставались живые. И поток не прекратился и не иссяк до пограничных значений. По правилам надо доводить процедуру до конца. Не оставлять никого в живых. Не входить внутрь, пока там есть кто-то живой. — Значит, вы следовали правилам? — с вызывающим дрожь интересом спрашивает Грестен. — Я следовала правилам, — твёрдо отвечает она, стиснув пальцы на краю консоли и прикрыв веки. — Я спросила коменданта, стоит ли нам продолжать извлечение, если срок вышел, а кахири не закончились. Он запретил прекращать. Мои письма ему зарегистрированы официально. Но отвечал он устно. — Ну, полностью от ответственности вам уйти не удастся, — слабо усмехается Межмир. — А с чего вы решили, что там остался кто-то живой? — Мы следовали показаниям датчиков. Инфракрасный фильтр на обзорном иллюминаторе показывает наличие тепла, хоть и очень низкое, но чуть выше окружающей среды. Это из-за меха, вероятно. Датчик душ показывал их наличие. Они не растворились и, кажется, их больше одного комплекта, просто очень близко располагаются друг к другу, мы не можем увидеть точнее. Разве у мёртвых души застревают в телах? К тому же… Разве там не бьётся сердце? Мы не всегда его слышим, но ваш слух гораздо лучше нашего. Приложитесь к усилителю. Едва заметно напрягшись и нахмурившись, Грестен поднимается на технические мостки над камерой извлечения и подходит к слуховому раструбу. Застывает, направив на него очередное заклинание. Он стоит так минут десять, не меньше. Призывает исследовательские комплексы к себе, изучает собранные во времени результаты. Наконец, задумчиво спускается вниз. — Это не совсем сердцебиение, — негромко проговаривает Гретсен ни для кого конкретно, осторожно выдохнув. — Но дыхание звучит как настоящее. И они принадлежат всего одной особи, а не нескольким. Да, всё так, как вы говорите, Крапива. Души. Признаки. Но в камере нет никого живого. Это инерционная имитация жизни. Когда никакой реакции не следует, Гретсен недовольно оглядывает остолбеневших кахири. На их лицах через изумление проступает некое понимание, даже безо всякой примеси замешательства при столкновении с неизвестным. Словно как раз с известным столкнулись. — Это ж удуг-ул, братцы! — решительно и возмущённо заявляет усатый техник. — Точно удуг-ул — из тех, что имитируют внешность кахири. Вот напортачил же нам, гад паршивый! — Так вот кого мы видели на границе вместе с гайварисками! Всё сходится! Его сородичей. — Кого-кого вы видели? — мигом цепляется Гретсен. — И поподробнее. Ты. Указанный молодой техник выступает вперёд: — Этой зимой гайвариски повадились периодически неподвижно стоять за столб от монашеской границы завода. Обычно подходят как можно ближе. Ну, и некоторые работники видели, точнее утверждают, что видели… Далеко это было, да и зимний туман вечерний… — Короче. — Иногда замечали рядом с тушами гайварисков кахири в меховых накидках с капюшонами. Одного или двоих. Фигуры немного различались у них и, похоже, что всего их трое было, просто менялись. Гретсен хмыкает, издаёт нервный смешок, не обещающий ничего хорошего. — Да у вас тут, ребята, полный пиздец. Это хуже, чем удуг-ул. Похоже, какой-то кахири умудрился протащить в жопе части сломанного артефакта, причём артефакта типа Архей. Я с некой долей вероятности могу ошибиться, так как показатели весьма разрозненные и сбивчивые, полно помех из-за оборудования и естественных полей этой пространственной складки. И я никогда, признаться, не сталкивался с таким явлением. Но показатели и спектры очень похожи. Целый Архей бы так себя не повёл. Я предполагаю, что так могли бы отреагировать его частицы, если наложить сверху ещё несколько факторов. Никакие там не удуг-улы, у осколков нет собственного сознания. Это инерция. Наступает очередная тяжёлая пауза. Теперь никто, абсолютно никто не понимает, о чём он говорит. И, кажется, у пятой камеры собрались не только её работники, но и почти все сотрудники завода. Столпились, выглядываю из-за спин друг друга. — Другими словами, у вас камера реверсировалась, — отрывисто бросает Грестен. — В каком смысле? — подбородок Крапивы вздрагивает, будто она вот-вот разрыдается от невозможного давления. — Изоляторы не пропускают извлекающие лучи за пределы стенок камеры… Скажи, Жоба, ты ведь их регулярно проверяешь. — Да, с ними всё… — басит кто-то со стороны. Гретсен затыкает его разражённым, резким жестом. — А вы что, эти «лучи» не видите? — холодно прищуривается он. — А я вот вижу, что фартук-то на вас размера на два больше, чем вы сейчас! И на остальных. Вы собственную энергию выкачивали, бирвужьи выкидыши! Неужели так и не поняли? И по колбам сортировали! — Но как…? — роняет комендант, держась за правую половину лица, а второй рукой — за секретаря. — Вопрос не в том, как в дерьмо влезли, а в том, как из неё вылезти! — наконец, в бешенстве кричит Гретсен, не собираясь сдерживать ни тон, ни громкость. — Вы искривили поля Вахравы! Вы сейчас через эти насильственно инвертированные осколки сосёте энергию самой богини! И, оставив в сторону кощунственность проступка для вас самих… Если бы я не заметил, только дьявол знает, как скоро произошёл бы прорыв! А если бы близко находилось скрытое гравитационное копьё? А если бы трещина прошла от копья Карзо-Тара? А я не уверен, что она не прошла! Из-за вашего головотяпства вместо того, чтобы развивать регион дальше, я вынужден буду потратить уйму сил и техники, чтобы вся эта земля не полетела в тартарары! Чтобы выправить ужасающий энергетический дефицит! Здесь ничего расти не будет, здесь находиться нельзя будет сотни лет! Вы умертвили эту зону! И не думайте, что вас не ждёт расплата, и обычной смертью вы не отделаетесь. Вы своей кровью и потом восстановите здесь всё, всё, пока не умрёте от работы и усталости! Это моя территория, это моя собственность, как вы посмели поганить её? Я эвакуирую весь Чёрный квадрант из-за вас, кахири оставляют своё жильё неизвестно насколько! Никому из вас это с рук не сойдёт. И вы сами эвакуированы не будете, пока я буду разбираться с этой дрянью внутри камеры! *** Эвакуация квадранта не заканчивается ни за шесть часов, ни за восемь. Лишь к утру ветер приносит не спавшую этой ночью Рейнджи с докладом о том, что всё сделано и территория чиста. Что примечательно, на вопрос о гайварисках и таинственных фигурах рядом с ними, она нахмурилась и ответила, что мельком видела неподалёку странных гайварисков с наростами на хребте. Но двигались и скакали они так быстро, что различить что-то получше было невозможно. Гретсен отсылает всех юдегов за границы квадранта. Убивает у всех на глазах троих приятелей, решивших сбежать с завода. Пора. Пауки механизмов обхватывают своими металлическими лапами сфероид камеры со всех сторон плотным слоем. Пучки блестящих спиц ведут к опутанных датчиками и манометрами корпусам молчащих сейчас насосов. От них трубы скользят к нескольким распределительно-смесительным бакам под полом. Ещё дальше, в смежном зале, через систему сборников и фильтров, содержимое конденсируется в специальных баллонах. Сейчас их разъёмы закрыты. Вокруг замерли работники и техники. Гретсен поднимается по лестнице ко входу в камеру, заблокированному единственным подвижным механизмом извлекателя. Мастер Крапива подаёт сигнал с консоли на открытие, но автоматика не срабатывает. Точнее… она срабатывает, все сигналы идут, но люк не поддаётся. Гретсен касается подушечкой пальца вспененной застывшей субстанции, вылезшей из стыка между люком и стенкой камеры. Всё ясно. Он оборачивается на мастера, с коварной мягкостью осведомляется: — Как часто по технике безопасности положено открывать дверь, чтобы она не припаялась? — Минимум раз в месяц, господин, — отвечает один из техников, видя, как теряет краски лицо мастера. — Вы её не открывали вообще ни разу, — констатирует Межмир с таким лицом, будто прямо сейчас спустится и убьёт всех. Сирнел Крапива, потупившись, отставляет руки от консоли. Сглатывает. — Нельзя открывать люк, пока процедура извлечения не завершена, — бормочет она, словно мантру. — За месяц обычно все умирают, и дверь открывается как раз вовремя. Нам никогда не приходилось открывать люк профилактически, останавливая извлечение и затем возобновляя его. Хотя мы бы определённо сделали это, но я… я подумала, что останавливать извлечение и вскрывать камеру опасно, пока там есть энергия, источника которой я не понимаю. Я надеялась, что она закончится сама собой. — Удивительно! — громко восклицает Гретсен. — Но в этой череде ошибок только в одном ты оказалась права. Сделай вы это без меня, то были бы все мертвы! Приготовьте ручное открывание. Техники вооружаются инструкциями и принимаются снимать корпус насоса со спиц, а потом демонтируют сами спицы, чтобы обнажить рычаги системы аварийного ручного открывания. — Дальше я сам, — останавливает их повелитель Карзо-Тара. — Здесь потребуется больше физической и магической силы, чем вы можете выдать. Кроме самой сложности замка, необходимо выставить прочные барьеры, которые изолируют слои с разными энергетическими давлениями друг от друга. А также нужно предусмотреть клапаны для безопасного выравнивания показателей двух сред. Также наложить щит на себя. И, конечно, самое «простое»: разобраться с тем, что внутри. А он прекрасно знает, что там внутри. Когда частенько работаешь с бешеными быками, история с бешеной овцой напугать или поставить в тупик неспособна, даже если впервые имеешь дело именно с овцой. Он кладёт руки на металлический усилитель, вокруг вспухает защитной и помогающей подушкой волокнистая магия. Доведя вращение колеса почти до конца, он на секунду медлит, осенённый внезапной мыслью. А что, если позволить этому случиться? Может, стоит допустить взрыв? Тогда гравитационное копьё может соскользнуть сюда, или же через это место пройдёт рифт между двумя слабейшими точками, и случится прорыв… Как стало бы всё сразу проще? Самая лёгкая подготовка… Секунды промедления стоят ему всего. Камера извлечения детонирует. Но взрывом люк выбивает не внутрь, как положено при инверсии, а наружу. Щиты и барьеры, сделанные и упрочнённые для того, чтобы работать на сжатие, лопаются от растяжения, что-то пронзает их насквозь, кромсая изо всех сил, словно ледяные ножи. Он бы выправил их, справился, если бы тяжеленная плита двери не впечаталась в него на дикой скорости, выбив дух, и не утащила за собой, точно пушинку. Удар по затылку страшен, и весь мир мгновенно потемнел и рассыпался. Он чувствует горячую кровь по всему своему телу, боль и хруст костей. И следом, словно этого мало — будто невидимый гигантский рот, зубастая челюсть проходят через его личные щиты, как ложка сквозь десертную белковую пену, и выпивают всю энергию, что была наготове, на поверхности. А это — половина всего. Это его личное, неприкосновенное, активный запас, чтобы можно было колдовать сразу большие заклинания. Теперь мгновенно ничего не сколдуется, на переход магии и заполнение конструкций потребуется гораздо больше времени… Новый, быстро созданный нелепый щит трескается, чего и следует ожидать. Он мог бы вытянуть физическое через магическое. Он мог бы вытянуть магическое, будь его тело в порядке. Но следующего энергетического удара не следует. Вся свет и тьма мешаются перед глазами, исказив контуры предметов и саму воспринимаемую реальность, всё больше ускользая во мрак. Он неудержимо теряет поверхностное сознание. Лишь звук не искажается: вокруг стонет, лопается, рушится здание цеха, ломаемое чем-то огромным, яростным и стихийным, будто ледяным великаном. В помещение врывается стужа. Но и она, и этот звук гаснут, удаляются, словно отделённые глухим непроницаемым коконом. Это была не бессознательная инерция осколков, предсказуемая и понятная. Правы были кахири. Внутри сидел удуг-ул.