Ведь нет защитников тебе

*** Запах крови. Близкий шум прибоя. Руки связаны. Остальные соплеменники — не все, а только те, кто не успел убежать и спрятаться — лежат на мокром песке. Вооружённые кахири пахнут металлом и ещё одним нагретым материалом, который трудно различить. Они вооружены. Меня предупреждали, что они могут напасть, вычислить, отыскать, но мне казалось это совершенно невозможным. Степи бескрайни, в них легко затеряться. Я не думал, что достаточно устраивать засады в редких оазисах. Я не понимал, как нас можно обнаружить, если вести себя тихо. Зрение — это один из вариантов звука. Только в его случае до органа восприятия долетает не вибрация воздуха, а вибрация света, иной материи. Так же, как тембр звука говорит о материале и его структуре, так о нём сообщает и свет. Только этот «звук» одновременно издают все вещи вокруг. Запах крови очень силён. Медленно гаснут признаки жизни. Громко матерятся металлические кахири. Та, за кем они охотились, убила сама себя, чтобы не возвращаться. Я не знаю, что такое открытое небо — это скорее пустота и отсутствие преград. И вполне понимаю, почему отвратительно жить в городе — это как постоянно сидеть в узкой кибитке, безвылазно. И если бы просто сидеть в заточении. Она рассказывала, какая участь её ждала бы впереди, и считала, что снова сбежать бы не удалось. — Нахер это всё, — грубо говорит тот, кто пахнет мясом и мужской особью лет сорока. Сплёвывает. — Просрано. Забыли. Хельдба, кто из них? Или тоже просрано? — Чёрный, вот этот, — говорит голос повыше. — Заметно же, что вид другой. — Это можно использовать? — сомневается тот. Скрипит песок под ногами. — Отсюда видно, что у него зрачков нет, одна муть. — Ну… надо смотреть состояние передающих цепочек. Я не знаю, передастся ли мутации потомкам или всё защищено достаточно. Но мужские гаметы по понятным причинам я не стал бы использовать. Они точно повреждены. Песок скрипит совсем близко. Неприятный запах становится сильнее, к нему примешиваются более слабые и разнообразные, неидентифицируемые. — Что же ты не кричишь? Вон там лежит труп, или ты не понял, что произошло? — интересуется кахири с усмешкой, чуть присев, чтобы наши лица были на одном уровне. — Онемел? Он глухонемой что ли впридачу? — Нет, он явно слышит, — сухо отвечает Хельдба. — Уши поворачивает в сторону звука. — Как твоё имя? Если молчишь, мы сами дадим тебе имя. Пусть будет Мосс. — Моё имя Дей. — Смотрите-ка, оно знает цивилизованный язык! — восклицает тот в притворном изумлении, но тут же сменяет его холодом и запугиваением. — Поздно. Надо было отвечать сразу. За каждое неподчинение будет наказание. Будешь непослушным — будешь сидеть в крохотной-крохотной камере, один. Холодной. Без обеда и ужина. Что, страшно? Для кочевника-то уж точно. И никто за тобой не придёт. Жалкое племя идолопоклонников не пойдёт штурмовать целый город ради кого-то одного. Понял? — Ваши города обречены, — отвечаю я. Им неизвестно истинное число внешних жителей. И они понятия не имеют об их планах. Именно поэтому он воспринимает это как шутку. — Вшивые кочевники что ли это сделают? — хмыкает он. — Стены поломают костяными копьями? — Я знаю, что мне подобные созданы как раз на случай падения городов и вырождения внешних племён, — так же бесстрастно отвечаю я. — Это идиотский план. На него давно все положили с прибором, — бросает он небрежно и, словно внезапно заскучав, поднимается. — Города никуда не денутся, а вот от вас, язычников, избавляться нужно, учитывая, что ресурсы брать можно только снаружи. Сперва мы зачистим территорию, а потом её можно будет заселять тем, кем нам нужно. А на примере вашей генетической рулетки и посмотрим, какие особи способны выживать за пределами. Хотя на тебе природа отдохнула, конечно. Скорее всего, после исследования сразу в утиль. Он поворачивается на своих подчинённых и злобно гавкает: — А надо было хорошо следить за этой твариной! Вас всех уволят! Но приказ есть приказ. Имвахлен, бери его в повозку. Челюстей берегись, так что намордник надень. Остальных отпустите, нет смысла тупить об них ножи и спускать заряды. Это всё сон, наваждение. Я осознаю это. И связанные руки, и холодные близкие стены. Из них нет выхода. Но когда не знаешь, каково это — когда к тебе приходят на помощь, когда не надеешься, и страдать не приходится. Я не знал. Я ведь не знал тогда? В том огромном каменном гробу, чьи внутренности дышали и кишели кахири. Где не было ни единого ветерка. Как хорошо, что ничего не осталось. А то бы я ни шагу не смог бы сделать в глубины Равитрамайны. Мозг жив некоторое время, даже когда мертво тело. Это не явь, так почему бы не выбрать самые сладкие предсмертные галлюцинации? Почему я должен повторять самые мучительные мгновения? Я хочу видеть иное. Один из самых последних витков, один из самых странных, приятных, смелых и печальных. Я хочу видеть Иче Лина. На кладбище космических кораблей не горят огни. Межзвёздные течения и червоточины приносят их сюда, заставляя кружится скопом в бесконечном танце вокруг гравитационной линзы. Следы давних битв и путешествий. — Это древний человеческий корабль, — поясняю я. — Мне нужны некоторые компоненты и информация, поэтому придётся покопаться в содержимом бортового компьютера. Пойдём в рубку. Иче выполняет большую часть работы. Герметичность, запуск энергоснабжения, состояние среды. Но он не был бы так беспечен, проникни сюда в одиночку. Он бы не снял скафандр, не будь меня поблизости. Но единственный способ наслаждаться ограниченным временем — представить, что его впереди целое море. До рубки были ещё сотни шагов и необязательных отсеков. Иногда я был уверен, что он ведёт себя так, делает эти нелепости только для того, чтобы мне было, что помнить. — А что это? — спрашивает он о квадратном люке, насильно открыв двери в жилую секцию. — Вакуумный шкаф. Я показываю, как его открыть без детонации и избежав ввода пароля. — Одежда? — он проводит рукой вдоль разноцветных складок. — Они это носили? Как это надевать-то? — Сарафан, пиджак, сари, ханьфу, ханбок, кимоно, юката, кандура, фрак, военная форма, шуба, женская одежда для занятия спортом, кафтан, камзол, латексный костюм кошки… — Остановись, я всё равно не запомню эту чушь. Я различаю лишь кофту, штаны, юбку и халат. Всё. — Как ты это назовёшь? — Мохнатый халат. Это он так о шубе. — А это? — Юбка на петельках. Обозвал сарафан. — А это? — Сетчатые штаны без жопы. Чулки. — В общем, я надену этот цветной халат, — объявляет Иче, подначивающе и торжественно улыбнушись. — Как-то попривычнее. Уж очень приятен на ощупь и цвет красивый. Я не говорю ему, что это кимоно — женское. На его талии застегнётся буквально всё. — А носят ли под ним бельё? — Нет, не носят, — вру я. Все людские корабли тащат с собой большой культурный слой, и найти его очень просто. Иче не знает языка, но это не мешает ему на пробу запустить файлы в компьютерах рубки и заставить ржавые воспроизводители звука прочихаться. Это незабываемо. И он это знает. Он пытается научить меня танцевать на рифлёнке старого корабля. Меня. — Давай! — смеётся он, поглощённый незнакомой музыкой, почти мгновенно освоив её, не понимая ни слова, в отличие от меня. — Лишь того бога полюблю я, что умеет танцевать! Красная струящаяся ткань с неизвестными вышитыми цветами. Она сделана из куколок насекомых. Неукротимая, масштабная мелодия. Сильный голос, ни в чём не сомневающийся, обещающий. И в этих обещаниях полагающийся не на божественное провидение, не на мольбу, а лишь на самого себя, внутренний огонь и волю, но при этом… Почему он говорит такие нежные вещи. Такие, которые я хочу слышать от него. Мне так нужны эти обещания… You've gotta keep on pushing on, (Продолжай) i'll pick you up when you fall down. (Я помогу тебя поднять, когда ты упадёшь) Cuz after all, you know… that's what I want. (Потому что после всего… я знаю, чего на самом деле хочу) I will always be in your heart, (Я всегда буду в твоём сердце) Эти прикосновения… настолько живые, как будто я касаются его прямо сейчас. Под пальцами его тело. Упругое, сильное, гибкое. Такое, каким оно всегда было. Глаза могут обмануть, но не прикосновения. О боги, я верю, что никогда… никогда не перепутаю. А ты веришь? Be the light when it gets too dark, (Буду пламенем, когда сгуститься тьма) Keep your memories alive. (Сохраню твои воспоминания живыми) i'll keep you alive. (Я сохраню твою жизнь) I'll be the angel by your side. (Я буду ангелом на твоей стороне) I'll be the angel by your side… (Я буду твоим ангелом) Но когда я оказался в кромешной тьме, мне не осталось ничего, кроме воспоминаний о былом счастье. Разве этого будет достаточно, чтобы я выжил? Разве лишь одна память о тебе способна помочь мне преодолеть это всё? Мне больше никто не нужен. Между мной и другими личностями — непроницаемая стена. Они думают, что знают меня, но они нихрена не знают. Никто бы не выдержал, если бы я вёл себя так, как положено моей природе. Лин показывает, как нужно, и, может быть, мои движения хотя бы немного похожи на танец. — Ты смотришь на меня с восторгом? Неужели и правда так нравится? — Иче, а ты сам знаешь, как смотришь на меня? — Как же? Я собираюсь что-то ответить, но, чуть улыбнувшись, словно сдаваясь, ничего не отвечаю. Если бы всё могло повториться… Эта реальность гораздо лучше всего того, что я видел. Почему я не могу вернуть? Ни воссоздать, ни найти что-то новое… эта тоска неутолима. Голод прикосновений. Слова, разносящиеся по пустым коридорам корабля-призрака. Голос прошлого, переживший носителя на сотни тысяч лет. Я думал, что позабыл их. Прохладная струящаяся ткань под пальцами, тепло кожи, биение чужого сердца, одинокие огни пультов и чернота астероидных теней в иллюминаторах. Это настоящее? Это и правда происходило? Или это просто грёзы? Там правда было это? Я не всесилен. Я постоянно оказываюсь в ситуации, когда мне требуется твоя помощь. Мне так нужна твоя помощь… Один я совершенно не справляюсь. Я схожу с ума, я теряю смысл. Я оказываюсь в западне, из которой сам не выберусь. Be the light when it gets too dark Keep your memories alive i'll keep you alive Мы настолько заняты друг другом, настолько поглощены… И настолько уверены в способностях друг друга, что вынырнувший из подпространство подбитый дредноут не способен испугать. Его приближающийся гигантский корпус, унизанный вспышками кислорода и электрики, с обнажённым взрывами каркасом корпуса, занимает всё пространство иллюминатора, от края до края. Иче улыбается уголком рта, прекрасно зная, что теперь нас обоих окутывает дзета-щит и что тут не требуется сложное заклинание. Он красуется, выставляя вперёд руку. На пальцах раскручиваются катушки. Было бы достаточно просто отпихнуть наш собственный корабль в сторону, однако я не чувствую движения и инерции. Он отпихивает дредноут. И не забывает выставить вторую руку, чтобы компенсировать такой сильный толчок. Я по-прежнему держу его за талию. Его полуулыбка становиться чуточку напряжённой, но он знает — я бы остановил его, если бы он ошибся. Мне не нужно много времени, чтобы рассчитать и определить, что у него всё получится. Я смотрю на его профиль, и в розовых глазах отражаются огни проигравшего флагмана, провалившегося в пространственную червоточину. Протягиваю руку и чуть корректирую пальцем заклинание. Вот теперь совершенство. Он сам совершенство. — Камера конденсации чуть-чуть левее. Вот здесь… Мрак космоса раскалывается. Дредноут взрывается, разваливаясь на четыре части, рассылая во все стороны радиоволны и искажения. Музыка захлёбывается под биениями волн. i'll keep you alive I'll be the angel by your side I'll be the angel by your side Иче улыбается победно, чуточку тщеславно и жёстко. Его рука всё ещё направлена в сторону корабля. Я хочу, чтобы ты пришёл, но ты не придёшь. Меня ведут лишь бессмысленные болезненные воспоминания. Мне нужно прощаться и с тобой тоже. Серый свет, идущий от круглых стен камеры извлечения, погас, погрузив всё во мрак. Становится немного легче, не так холодно и душно, и совершенно тихо. Гудение среды снижается. Это замолчали насосы? Металлические звуки, словно кто-то скребёт по поверхности скорлупы яйца. В полнейшем мраке что-то очерчивает тонкое кольцо ослепительно-яркого света. Нарушена герметичность? Поля… сдерживающие поля. Они есть или их нет? Я не могу понять. Отключены? — Они идут добить тебя, — убеждает Иче Лин. — Неужели ты не видишь этого просвета? Сделай, как сделал я тогда. Ты же помнишь? Направь то, что является твоей рукой, на дверь, а второй рукой сделай упор. И бей. Люк вылетает наружу, как пробка из бутылки. *** Вокруг разлетается снег. Крошечные холодные снежинки падают со светло-серых низких туч. Практически безветренно. Я под открытым небом. Не знаю, спустя сколько времени мои глаза видят не черноту или серое свечение, а настоящий рассеянный солнечный свет. Как я здесь оказался? Показания сенсоров… никогда не сталкивался с такими. Они неправильно работают? Дорога. Пустой тарочник. Слева какие-то бараки — сейчас в них никого не ощущается, но, очевидно, они жилые, непромороженные. В них недавно разводили огонь. Позади какие-то развалины, дымятся поднятой пылью и дымом. В них-то и пульсируют странные группы оранжевых сгустков, будто какие-то метки или маленькие костры. Это вовсе не сон. Медленный снегопад кружится вокруг меня. Я пытаюсь повернуть голову на развалины, но у меня не получается. Тело не слушается. Я пробую поднять руку на уровень глаз, но талслу лишь с трудом удаётся разогнуть мои пальцы. Сильнее надавлю — сломаю. Нужно тепло. Возможно, тепло поможет. Я давно не двигался, и на улице должно быть страшно холодно. Но я не ощущаю ни холода, ни жара. Ни вкуса, ни запаха. Я не могу понять, какой сейчас час и день. Где я вообще. Нужно прийти в себя. Но я… за пределами камеры? Как я тут оказался? Неважно. Из всех функциональных конечностей у меня сейчас одни лишь талслу. И хорошо, что никто не видит, каким образом я добираюсь до чьего-то дома и забираюсь внутрь. Пытаюсь зажечь очаг заклинаниями спичек, но огонь всё никак не занимается, гаснет раз за разом, несмотря на то, что дрова не сырые. В южных краях на такой случай всегда припасёт розжиг, склянка с жиром или ещё чем-нибудь. Лишь она помогает заняться слабому, нестойкому, умирающему пламени. Но даже это лучше, чем ничего. Я пробую отогреться и медленно, осторожно размять суставы. Разогнуться, поменять застывшую позу. Мне должно быть страшно больно, но я не чувствую боли, лишь физическое натяжение тканей. Словно я в вакууме, где нет звуков и прикосновений. Словно от всего на свете меня отрезала глухая стена, через которую невозможно пробиться. Я лишь вижу. Я лишь осознаю. Я совершаю много действий щупами, но не ощущаю ментальной усталости, как обычно бывало. Что-то постороннее циркулирует по телу, вроде голубоватой энергии. Оно не вредит телу и разуму, а скорее помогает удержаться на тонкой грани между жизнью и смертью. Но мне не нравится, что она именно циркулирует. Чьё это, откуда взялось? Как потом это извлечь? И это вовсе не осколки глаза Вахравы, артефакта Архей. У меня нет сейчас сил разбираться с этим. Отыскиваю тёплую одежду, шкуры и закутываюсь в них. Мне предстоит долгий путь, и это сомнений не вызывает. В котелке кипит вода, варится кусок вяленого мяса. Бульон вполне должен подойти после длительного голодания. Трудно разжать челюсти, словно тело всеми силами сопротивляется восстановлению. Может быть, из-за тёплой еды внутри или из-за внешнего тепла от углей мне становиться лучше. Не настолько, чтобы я рискнул напрячь мышцы, чтобы идти самому. В них совсем нет энергии для такого. С помощью талслу я подбредаю к развалинам, чтобы рассмотреть получше. Деревянные балки, сломанные стропила торчат в разные стороны, будто рёбра. Глиняная пыль и щепки, доски, бумаги, всякий хлам. Вдруг, полускрытая нападавшим снегом, блестит крупная и сложная металлическая деталь и какой-то гладкий, будто керамический, бок исполинской посудины. И лишь тогда я понимаю своим заторможенным разумом. Я вижу осколки камеры извлечения. Насосы, баки и всё прочее. И всё это — завод. Оранжевые сполохи — кахири, погребённые под завалами. А красные гофрированные трубки, что ведут от них ко мне, вовсе не обычные мои сенсоры, поменявшие цвет из-за болезни, ощупывающие пространство… Вовсе нет. Они функциональны, но их функционал не мог присниться мне даже в самом страшном сне. Для достоверности я провожу беглую диагностику, и убеждаюсь. Они биологически повторяют конструкцию… камерного способа извлечения. Как они могли… они выросли из моего вёндхо? Я никогда не слышал ни о чём подобном. Оранжевое под завалами едва теплится. Многие уже мертвы. Боги, завод. Он же рванул, получается? На всю округу, скорее всего. Только взрывная волна могла принести такие разрушения и вырубить за раз столько кахири. А я всё ещё здесь, как последний идиот. Скоро сюда прибегут слуги Гретсена. Нужно срочно сматываться. Но рванул он из-за меня? Вряд ли я мог такое вызвать, однако… среди всех этих кахири, к которым впридачу присосались красные талслу, не под завалами и в сознании лишь я один. И нет никакой группы спасения, пришедшей за мной. Здесь вообще больше нет никого живого. Значит, я выбрался сам? Приходиться с отвращением разворошить наиболее уцелевший вёндхо, чтобы получить представление о моём местоположении. Северо-восточный Муйпайни, понятно. Но неужели сейчас Ледоход? Начало весны? Не может быть, чтобы столько времени прошло. Почему всё выглядит как глубокая, трескучая зима? Это тоже не имеет значения, главное, я знаю, куда нужно идти. Идти — если можно так выразиться… В моём состоянии тело не может идти. Бесконечные снежные поля, чёрные голые рощи и участки проталин на вершинах холмов. Солнце, и так закрытое белыми тучами, начинает меркнуть, углубляя тени синим. Я зажмуриваюсь, состояние такое, что навязчивые мысли не имеют сил привязаться. Радиус красных щупов настолько большой по сравнению с синими, что это пугает. Я похож на маленький чахлый кустик горного растения, вынутый из каменистой почвы вместе со всеми своими корнями — длинными-предлинными, извилистыми. Они обшаривают местность без какого-либо приказа с моей стороны, и у меня нет сомнений, что они вопьются в любого, кого нащупают. Но пока никто не попадается. Не знаю, что меня тревожит больше — то, что этого неудачливого убьёт или то, что он увидит, как я передвигаюсь, больше похожий на большой пушистый шар из одежд. В снегу остаются цепочки следов, вовсе не принадлежащих кахири. На белых плоских равнинах видно далеко. И в очередной раз высунув нос из меховых одеял, я вижу вдалеке несколько гайварисков и силуэты двоих или троих кахири рядом с ними. Границу красных сенсоров они не пересекают. Что здесь делают слуги Гайвара и Лайели? Их жесты мне трудно разобрать, но, кажется, они зовут к себе. Я делают несколько шагов по направлению к ним. Силуэты вскакивают на гайварисков и уходят дальше. Останавливаются. Ожидают. Зовут за собой? Ещё через несколько метров в область сенсоров попадают несколько оранжевых меток. Что это значит? У мощных зарослей кустов, закрывающих от ветра, я нахожу сделанное из веток укрытие, костёр с запасом дров, котелок с каким-то овощным отваром на нём и две туши связанных полуживых визгинов. Неужели я просто прогнал слуг Зимних богов с места? Тогда бы они не подавали странных сигналов. И укрытие явно на одного рассчитано. Раньше гайвариски всегда сопровождали меня зимой, следовали, обогревали. Если сейчас они держатся на расстоянии, значит, знают, что со мной что-то не так. Не могли же они приготовить всё это для меня? Или всё же могли? Мне всё равно. Солнце уже село, похолодало, мир окутывает синяя зимняя мгла. Хорошо, хоть снегопад прекратился. И снова огонь, такой яркий издалека, едва поднимается полудохлыми язычками над поленьями и ветками. Красные сенсоры подползают прямо в костёр один за одним, словно решившие погреться змеи. Чуть шевелятся. Я прикладываю усилия, чтобы отодвинуть в сторону хотя бы некоторые из них, самые крупные. Они неохотно слушаются, будто находятся в таком же состоянии, как мои непослушные мышцы. Не хочу дать огню потухнуть. Его должно хватить на всю ночь. Из-за отсутствия обоняния я не могу точно определить, готов ли отвар, но стоит мне поднести миску ко рту, как меня скручивает приступ тошноты. На сугроб выплёскивается утренний бульон в точно таком же состоянии, в каком я его проглотил. Ни следа желудочного сока. Никогда, никогда я не испытывал подобного. Это всё взаправду? Еда просто не переваривается. Было бы удивительно, если не так… Я всё ещё сжимаю талслу мышцу сердца, чтобы прогонять кровь по телу, и раздвигаю рёбра, чтобы сделать вдох. Есть ли в этом смысл, если я…? Но я ведь почувствовал тошноту — хоть какие-то сигналы. Моих знаний хватает понять, что если состояние тела дошло до такого, мне уже никак не выкарабкаться, даже если я прямо сейчас попаду в больницу к квалифицированным врачам. Я выбрался только для того, чтобы умереть от истощения посреди снежных пустошей Муйпайни. Связанные удуг-улы загнанно дышат и изредка повизгивают, облепленные со всех сторон красными щупами. К утру они затихают, а мёртвые тела их покрываются инеем. *** — Господин! Господин Межмир, не покидайте нас! Пожалуйста, очнитесь… Что? Неужели он потерял сознание? А, точно. Это могло произойти из-за того внезапного взрыва, удара и не менее внезапного оттока огромного количества энергии из расходуемого ближнего запаса. Нечеловек открывает глаза и видит встревоженную фигуру кахири, стоящую на каких-то развалинах. Пахнет морозом, на лицо опускаются медленные снежинки. — Все, скорее сюда! Я нашёл господина Гретсена! Он не предполагал, что осколки Архея способны вести себя так. Они не должны были проникнуть сквозь магические щиты. Хотя они и не проникали… Они пробрались через технологические устья для заклинаний, словно точно знали, куда нужно бить. Во второй раз он не попадётся. На куче обломков возникает юдег, вставая на фоне краснеющего грязным закатом неба. Это Рейнджи. Она наклоняется к нему, опёршись рукой об остатки корпусов машин. — Вам больно? Очень холодно? Мы сейчас извлечём вас, потерпите немного. Краска бросается в лицо. Вдохнуть. Выдохнуть, чтобы сдержать ярость. — Отойдите на безопасное расстояние. Я выберусь сам. Меня не задело, я успел выставить блок до того, как всё начало рушится. Но, увы, не блок от того резкого извлечения энергии… Это уже не имитация работы насосов камеры, а нечто большее. Они слушаются. Некогда ждать, пока они будут там ковыряться. Конструкции поддаются с трудом, цепляясь друг за друга, раздвигаясь в стороны. Гретсен пробует встать на ноги, но мир теряет ориентацию, делает кульбит, словно кто-то резко отводит его взгляд в сторону раз за разом. — Господин президент… — Рейнджи оказывается рядом, и Гретсен опирается на неё. — Я плохо себя чувствую. Отведи меня в тепло и положи на кровать. — У вас кровь на затылке, — встревоженно говорит она, с преданным беспокойством глядя ему в лицо. — Много крови. — Вот как? Сотрясение, может быть. — А если сломаны кости черепа? — она помогает ему выбраться наверх кучи, в которую превратился самый продвинутый завод на Вахраве. — Тогда я бы не пришёл в себя. Отёк мозга убил бы меня за это время. Взрыв произошёл на рассвете, а сейчас уже закат. — И в других местах… ваши руки… Это кости торчат? — Кто-нибудь ещё смог выжить? — обрывает её Гретсен. На ровной земле, усеянной лишь мелкими обломками, их окружают кахири и юдеги. Все военные. — Мы обнаружили лишь пару выживших в тяжелом состоянии, — рапортует центурион. — Но поиски не завершены. — Мне жаль, что я в нынешнем состоянии не могу помочь вам с этим, — тихо произносит Медмир. Все силы приходится тратить на то, чтобы переставлять ноги и контролировать моторику, и говорить получается уже с трудом. Нужно запустить регенерационные циклы. Сейчас оно не заживёт само по себе. Центурион вскидывает брови в лёгком испуге: — Уважаемый Межмир, конечно, в таком состоянии вы должны отдыхать и не беспокоится ни о чём другом, кроме собственного здоровья! Мы достаточно профессиональны, чтобы успешно справится с задачей самим. — Знаешь что, Рейнджи? — внезапно произносит Гретсен, отвернувшись от центуриона. — Отнеси-ка меня до места. Что-то мне совсем нехорошо. — Конечно, командир. На кровати в самой лучшей комнате жилых бараков, хорошо натопленной и избавленной от посторонних, неподвижно лежит Гретсен Межмир, окутанный голубым свечением магии. Настолько плотным, что черт его лица почти не разглядеть, словно за толщей горного лучистого хрусталя. Его покой охраняет весь отряд Третьей Руки с верной Рейнджи во главе. Это была всего лишь вторая катастрофа на его пути, после того сражения, когда горел Карзо-Тар. Судьба же его противников вся состояла из череды катастроф. Чёрная ночь сменяется зеленовато-розовым, бледным утром, будто светило решило не всходить. Из труб на крыше бараков, где расположилась центурия и выжившие после взрыва, идёт сизый дым. Обломки здания покрыты тонким слоем непотревоженного снега, балки и металлические части торчат из-под этого покрова, чернея, будто кости, проткнувшие кожу изломанного тела. Застывшая в фазе сохранения, Рейнджи открывает веки, стоит Гретсену лишь пошевелиться в соседней комнате. Голубого купола над ним уже нет. Он растирает лицо руками, застывает так на секунду, словно давая себе время переключиться или мысленно отбросить в сторону что-то, а потом поднимается на ноги. Лагерь начинает стремительно просыпаться. Ответственным лицам уже некогда завтракать, они обязаны сопровождать. Глядя на повелителя Карзо-Тара, смотрящего на развалины, никому не хочется спросить «как вы себя чувствуете». — Какие будут приказания? — первым не выдерживает центурион. — Сперва нужно понять, что произошло. У каждой аварии есть имя, фамилия и родное племя, — прохладно произносит Гретсен. — Начнём с проверки пятой камеры. Судя по характеру разрушения, там и был эпицентр взрыва, причём единственный. Ничего больше не тревожит мир вокруг и его составляющие, заставляя проминаться. Рана глубока, и вихри на границах смешивают области разных энергетических давлений всех видов. Оценить проблематично, затянется ли такая область поражения, и что происходит под толщей, идут ли микротрещины гравитационного разлома или же прочности хватит. Придётся огородить эту зону. В крайнем случае, есть естественный способ сдерживания, но использовать его можно лишь с наступлением тепла. Надо после отдать распоряжения. Осколки Архея либо неактивны до полного разрушения, либо исчезли. Магия их больше не ощущает. Бригада военных саев снимает с погребённой пятой камеры слои вышележащих конструкций, в основном обломки крыши и технических площадок. Наконец, бледный корпус обнажается почти целиком, подставляясь облачному солнцу. Все деки и консоли имеют критические повреждения — скорее всего, починить их будет невозможно. Металлические спицы и компоненты насосов необратимо испорчены, погнуты, оторваны от корпуса камеры. А вот стенки самой камеры извлечения выдержали и удары, и взрывы: она нигде не раскололась, не пошла трещиной, лишь кое-где в местах подключения коммуникаций и смотрового окна видны мелкие сколы. На месте люка зияет чёрная круглая дыра. Холод, не такой сильный, как вчера, приглушает возможные запахи разложения. — Не стоит волноваться, — бросает Гретсен, заметив упавшие духом взгляды. — Происшествия на производстве случаются, если не соблюдается техника безопасности. А комендант этого завода несколько месяцев игнорировал чрезвычайную аварийную сигнализацию. Как видите, он довёл ситуацию до предела. Больше такого не повториться. Придётся организовать независимую службу технического контроля из состава юдегов. — Президент! — вдруг вспоминает Рейнджи. — А ведь мы задержали подозрительного кахири, который бежал из этой местности. Может ли быть, что это и был комендант? — Отлично. Доставьте его сюда. Я поговорю с ним позже. Конечно, камера сейчас полностью безопасна, но брезгливость не позволяет Межмиру не то что заглянуть туда самому, а даже послать подчинённого. Вместо этого он запускает внутрь исследующее заклинание, которое соберёт аналитическую голограмму места. — Странно, — задумчиво произносит он, поглядев на результаты. — Здесь всего четырнадцать тел. Эй! Пятнадцатого тела никто не видел? Может, откинуло взрывом? — Нет, никого из пленных снаружи мы не находили, — ответствует декурион бригады. — Здесь были только трупы работников в фартуках. Что же. Повсюду разбросаны в беспорядке документы. Хорошо, что вся информация заносилась туда, а пожара не возникло. — Подготовьте места для временного хранения, — командует он, перебираясь через гребень развалин. — Сейчас я извлеку из-под обломков все документы. Их нужно сохранить. И не дай Вахрава вам замочить или потерять хоть листок! На том месте, где его впервые встретили взволнованные и испуганные работники завода, Гретсен запускает заклинательный каскад. Развалины вздрагивают, как гигантский дремлющий зверь, стряхивают снег и расширяются в стороны. Через несколько секунд слышится громкий шелест, похожий на шелест крыльев, и гигантский зверь выплёвывает облако бумаги. Точно потревоженная стая птиц покидает заснеженные кроны, становясь видимой на фоне светло-серого неба, летят исписанные страницы по небу. Слышатся отрывистые и нетерпеливые команды центурионов и декурионов, переживающих за свою шкуру, вокруг бегают таши, подхватывают сформировавшиеся стопки документов, чтобы они не коснулись ледяной дороги или сугроба. Это Гретсена нисколько не интересует. В его руки опускается несколько помятых листков: список кахири, запущенных последними в камеру извлечения номер пять. Имя, племенная принадлежность, кем является, откуда привезён. Не все графы всегда могли быть заполнены, и он это понимает. По крайней мере у трёх пленников, гиен, не проставлены имена. Само по себе это не странно — очевидно, их привезли без сознания и не стали допрашивать. Но вот в столбце про доставку… это не из лагеря для военнопленных. И доставляли не свои, а какой-то частный поставщик. Подозрительно. Гретсен сверяется в первую очередь по племенному фенотипу оставшихся в камере трупов. Гиен из них только двое. Значит, пятнадцатый — та самая безымянная гиена, подброшенная сюда непонятно кем, точно бомба замедленного действия. Намеренный саботаж? Но настолько изящный?.. Предполагающий глубокую степень разведки и понимания всех процессов нового производства. И вытащил труп с осколками Архея отсюда либо удивительно ловкий отряд, не оставляющий следов. Либо труп ушёл сам. — Позовите коменданта, — сухо приказывает Межмир. Порядком побитого, раздетого кахири выволакивают на мороз и бросают к нему под ноги. Это без сомнения трус и прохвост Хегиан. Гретсен наклоняется над дрожащей жмурящейся фигурой, тыча ему в лицо списком пленников: — А ну рассказывай, кто приволок тебе эту троицу и кто за этим стоит. Я хочу знать всё. Что это за кахири? Откуда? Хегиан не имеет не малейшего желания утаивать что-либо. Он, словно прохудившийся бурдюк, сеет информацией нужной и не нужной, старательно пытается припомнить значительные и незначительные детали и предположения, описывает внешность воинов, что привезли гиен в телеге. — Говоришь, один пленный был под какими-то странно пахнущими препаратами? — уточняет Межмир. — Да, да, клянусь, господин! Наёмники-таши будто бы страшно боялись, что он очнётся. Несли нехарактерно аккуратно. — Какие приметы были у того кахири? — Привезённые были полностью раздеты, поэтому знаков отличия я не видел. Разве что у того не было пятен и полос на мехе, как у остальных двоих. Ровный чёрный цвет шерсти, как у кахири из племени пантер. — Ладно, — Гретсен поднимается, окинув ленивый взглядом горизонт. — Сейчас я извлеку из твоей глупой башки запахи тех наёмников. Меня не прельщает искать их по всей Вахраве лишь по внешности. Они могут быть, где угодно. Хегиан резко вскрикивает, хватаясь за голову, валится на лёд. Он с воем перекатывает пару раз, а потом затихает. Тело его расслабляется: он мёртв. Информация скопирована. Межмир жестом подзывает Рейнджи: — Осколки Архея могут добраться до сёл и городов. Мы должны остановить это продвижение. Второй раз, да ещё без искажающих факторов, я с этим явлением справлюсь. Она не подаёт виду, что не все его слова поняла: — Вы можете отыскать след? — Да. Я настроил заклинание, которое нам с этим поможет и укажет примерное направление. Собирай отряд с кахирским разведчиком-нюхачом, боевая готовность. Я оснащу вас защитами от инверсионных полей. Пойдём на ускорении. Мы и так потеряли уйму времени, но из-за сопротивления среды аномалия, скорее всего, не способна передвигаться быстро. — Так точно, господин президент. *** Вертикальная струя серого дыма вьётся к светлеющему небу. Прикидываю расстояние. Очевидно, там-то и была ночная стоянка слуг Зимних богов. Меня радует, что они научились следить за собой хотя бы так. Или (вспоминая того парня, что направил меня в сторону Чёрного рыцаря на эшафоте) им выдали новые функции? Я, конечно, возился с адари Гижияш, но вряд ли был способен обучить её хоть чему-то. Апдейт на них способны установить только боги своим решением. В льену — по-прежнему белый шум. Я не могу ни с кем связаться, словно наши разъёмы или алгоритмы шифрования внезапно перестали подходить друг другу. Я смутно помню расположение поселений на карте, к тому же, в моём распоряжении были (теперь очевидно) сильно устаревшие данные. Сколько бы мне ни было отведено, я должен держаться от деревень подальше и попробовать добраться до расположения своих. Но когда (если) я дойду до фронтовой границы, разве меня не убьют как опасного удуг-ула? В любом случае, иного плана действий у меня нет. Думать тяжело. С утра тело снова гнётся плохо, но я предпринимаю попытку размять его, чтобы избежать застоев жидкостей. Боли по-прежнему нет, но я знаю, что она должна быть, как и настоящие, а не опосредованные ощущения тепла и холода. Ночью я не спал, а следил за тем, чтобы не прекратить искусственное сердцебиение и дыхание. Немного воды впиталось через стенки сосудов, но кожа совершенно потеряла любую упругость, как при сильнейшем обезвоживании. То, что я могу предложить своему телу, совершенно не способно ему помочь. Я не умею колдовать, у меня нет шайе. У меня сейчас нет нужной концентрации вёндхо и физических резервов, чтобы я мог повлиять на внутренние процессы организма. Ничего не осталось. И я до последнего не запускаю полную диагностику систем, включая центральную нервную систему и головной мозг. Я знаю, что не выдержу того, что там увижу. Я всегда ожидал, что моя смерть будет мгновенна. А не так… мучительна, долга и неизбежна. С восходом солнца нужно продолжить путешествие. Тучи исчезают, но яркие горячие лучи наступающей бурной южной весны, таранящие сугробы, словно не достигают меня. Где-то на периферии периодически маячат гайвариски с наездниками на их изогнутых хребтах, следуют параллельно мне. Поэтому когда впереди появляется одинокая фигура, я сперва думаю, что это слуга Зимних богов. А потом что-то наглухо гасит передние красные сенсоры, ослепляя внешний периметр. Я замираю, опустившись на снег и частично выпутавшись из клубка шкур. Это не слуга Гайвара. Впереди вспыхивает концентрированное фиолетовое пламя, и я различаю блеск лезвия меча. Кахири быстро и целенаправленно движется прямо на меня, словно отлично понимая, на что наткнулся и что с этим нужно делать. Когда он достигает границы воздействия синих талслу, я отдёргиваю их, всерьёз опасаясь, что фиолетовое лезвие разрежет их, будто нож масло. Издалека доносятся какие-то крики, но я не разбираю ни слова. Чем ближе подходит кахири, тем большая площадь красных сенсоров замолкает, повисает дохлыми змеями, придавленными тяжеленными камнями. Это очевидно служитель Безумного номаскуса Коума, и мне остаётся только выдохнуть с бессмысленным раздражением и облегчением. Он пришёл, почувствовав искажения в Вахраве после взрыва здания завода. Ну и что, что его силуэт мне кажется знакомым, ведь я сам вряд ли кажусь ему знакомым. Он подходит ближе, и я уже заранее ощущаю холод его фиолетового металла в своих внутренностях. У него неправильное расположение татуировки на виске. Не с той стороны. Крики слева усиливаются, становятся громче и ближе. Гриниас не поворачивает на них головы. Когда между нами остаётся прыжка три, он, даже находясь глубоко в середине пляски Коума, вдруг останавливается, словно натолкнувшись на стену. Он узнаёт меня. Его хватка на рукояти слабнет, стойка исчезает, меч опускается долу. Его сосредоточенное лицо вязнет в мучительном, растерянном, каком-то болезненном смятении. Это я вижу по состоянию его ауры и вёндхо над головой. Я всё-таки поворачиваюсь на звук. По сугробам, увязая по брюхо, со всех ног бегут двое кахири. К ним я отваживаюсь прикоснуться талслу. Да, это Гижияш, а с ней молодой хэми, с которым я сталкивался в Маркуаре. И хоть они так близко, и речь уже чётко слышна, однако я не могу вычленить ни единой знакомой конструкции из этого потока беспорядочных звуков. Гриниас тоже смотрит на них. И вот теперь он сбит с толку и полностью обескуражен. С толку сбит и я: судя по излучениям вёндхо, он отлично понимает, что вопят слуги Гайвара. Гриниас обращает на меня искажённое беспокойством и испугом лицо и говорит что-то. Я не понимаю ни слова. — Гриниас, на каком языке ты сейчас говоришь? — слабо и тихо каркаю я непослушными связками, надеясь, что он услышит. Коумит слышит. Тут же бросает вопросительный взгляд на слуг Гайвара, будто прося помощи у единственных, кто что-то знает об этой ситуации. Это заставляет меня пошатнуться и сесть на снег. Я утратил способность говорит и понимать, что говорят. А это значит — мозг повреждён. Головной мозг повреждён… Боги, ну я же мог сделать такой логический вывод ещё тогда, когда отключилась автоматика дыхания и сердцебиения! Это не обязательный вывод, но он должен был быть хотя бы в списке очень вероятных последствий. Гижияш и хэми добегают до нас. Гриниас прячет меч, медленно подходит ко мне. Он не выходит из пляски, чтобы продолжать подавлять мои инвертированные сенсоры, и поэтому печаль и жалость его остра и очевидна. Он больше не видит во мне врага? И даже не думает, что я просто оборотень, принявший вид дорогого ему существа? Он снова говорит что-то, но звуки рассыпаются. Я качаю головой. Он предполагает, что я в принципе не слышу, и показывает жестами. На секунду у меня проскакивает надежда, ведь за распознавание знаков отвечает другая зона мозга. Видимо, не у меня, или повреждены обе. Я мрачнею и снова качаю головой. — Прости, Гриниас, я совершенно не могу понять, что ты говоришь. Я ты, видимо, не знаешь моего языка. Вдруг хэми, слуга Зимних богов, добравшийся-таки до меня по безопасной зоне, произносит, вылупившись на меня слегка бессмысленным взглядом светлых глаз: — Мы понимаем. Я давлю удивление и любопытство на корню. Сейчас неважно, как и почему. Я собираю силы, чтобы сказать: — Тогда, Гижияш, переводи то, что я говорю. А ты — переводи то, что говорят окружающие. И переводите то, что говорите ему от себя. — Хорошо, ярро, — скрипуче отвечает Гижияш, шныряя взглядом то в сторону меня, то коумита. Перевожу взгляд на Гриниаса. Почему сейчас мне его жалко, а не самого себя? Он так выглядит, словно его мир начинает трескаться. — Я слышу, но не понимаю твою речь, — снова каркаю я, подавляя инстинктивный кашель. — Я с трудом могу распознать выражения твоего лица, в основном определяю эмоции по ауре. Я не знаю, что со мной. Я не чувствую запаха, вкуса, голода, жажды, боли. Мне, очевидно, холодно. Холодно… Тело не гнётся. Ты блокируешь мои сенсоры, и, видимо, я уже не могу поддерживать стабильное состояние. Принимается механически бормотать Гижияш. Лицо Гриниаса резко кривится от боли, жалости и вспышки настоящего страха. Поняв принцип, он отвечает ей. Я чувствую, как он немного смещает своё равновесие между эмоциями и их полным отсутствием, чтобы взять себя в руки. — Я блокирую твои сенсоры, чтобы ты не убивал всё подряд в радиусе действия, — переводит хэми его слова. — После тебя остаётся мёртвая земля. Искажения очень сильные. Если ты долго останешься на одном месте, есть риск прорыва Вахравы. Просто чудо, что я не убил тебя сразу, даже не рассмотрев лица. Кто это сделал? Нужно самое простое объяснение. Как можно меньше слов. Мне не так-то просто говорить. — Это магия Гретсена. — Ты имеешь отношение к тому взрыву? Что это было? — Там был завод по извлечению энергии из живых кахири. Все погибли. — Теперь понятно, почему ты… Значит, на тебя эта магия подействовала как-то не так. Впрочем, этого можно было ожидать из-за твоих реликтовых компонентов. Щупов гораздо больше, чем я помню, и процентов шестьдесят-семьдесят из них искажены. Они не излучают, а поглощают. Ты же не контролируешь их? — Почти не контролирую, — признаюсь я с грустной полуулыбкой. Его взгляд блуждает, разглядывая меня и мои щупы вокруг, и его болезненное беспокойство граничит с откровенной паникой. Такое ощущение, что он едва сдерживается, чтобы не обнять меня и не расплакаться от бессилия. Он пытается найти решение, и для этого состояние его ума должно быть сосредоточенным. Но если он прекратит пляску, то лишится сил противостоять красным сенсорам. Он произносит: — Если я прекращу их блокировать, чтобы восстановить функционирование для тебя, они травмируют и меня, и этих странных кахири. — Это слуги Гайвара и Лайелли. Они никому не причиняют вреда. — Ярро Дей, ваше сердце не бьётся, — вдруг деловито-безэмоционально встревает Гижияш. — Запустите его снова, пожалуйста. — Твою мать… — шиплю я. И правда. Я слишком отвлёкся. Этот диалог, к сожалению, они тоже переводят Гриниасу. И я с ужасом вижу, как равновесие снова сбивается на тёмную сторону. Несколько секунд он тягостно молчит, переваривая этот момент, кусая губы и скорбно, напряжённо сдвинув брови. Он не подозревал, что всё настолько плохо? Он отлично понял, что я искусственно поддерживаю в себе жизнь. — Дей… — вдруг неожиданно стонет он, прикрывая глаза. Его губы начинают дрожать. По всем правилам служителей Коума, по всем признакам и канонам, по опасности, которую я представляю, он должен уничтожить меня. Разве нет? — Меня нужно устранить? — тихо роняю я. — Необходимо сохранить ему жизнь, не надо убивать! — настойчиво вмешиваются в диалог Гижияш и хэми, пытаясь донести до него это как нечто чрезвычайно важное. Важнее моей собственной жизни как таковой. — Нужно сохранить! Окажите медицинскую и материальную помощь! Они по-прежнему выражаются слегка своеобразно, с присущей им логикой. — Да не собираюсь я никого убивать! — в отчаянной ярости орёт Гриниас так оглушительно громко и с прирыкиванием, что закладывает уши. Кажется, на глазах его выступают неконтролируемые злые слёзы. Неужели я так много для него значу? Слуги Гавара шарахаются от него в разные стороны, будто он пригрозил убийством им. Возможно, что он и ударил по ним своей силой. — Давай сделаем привал в той роще, ветер усиливается и мороз крепчает, — уже тише предлагает Гриниас. — Согреем тебя, хоть немного скомпенсируем глушение твоих щупов. У меня появляется смутная идея. — Нужно разжечь костры по периметру вокруг меня, штук шесть или больше. — Ты способен впитать их энергию? Я невесело хмыкаю. — А как ты думаешь, почему вокруг меня такой внезапный скачок холода? Один костёр сразу погаснет. Увидишь. — Ты собираешь все виды излучений? А можешь выбирать, какой именно брать? Чтобы исключить живые организмы, например? — Не могу. Я предпочёл бы в принципе от этого избавиться. Гайвариски всё ещё маячат на расстоянии в столб-полтора. От них отделяется третья фигура, и этого слугу я ещё не видел. Из-под мехового капюшона торчит тёмный нос, а сложение у него довольно внушительное и мускулистое. Кажется, это молодой мужчина. Слуги не помнят своих имён и не торопятся их приобрести. Я точно знаю только имя Гижияш, прижизненное. Гриниас пытается помочь с дровами и хворостом, но трое слуг останавливают его. — Лоа коумит, это работа не для вас, — произносит Гижияш с топориком в руке. — Мы сами будет обслуживать ярро как внешние компоненты. Гриниас избегает обращаться к ним напрямую и разговаривать с ними, будто они весьма ему не нравятся и кажутся чем-то скорее неживым. Он оскорблён их кощунственным предположением о том, что служитель Коума обязательно должен хотеть убить меня. Кажется, он совершенно разбит и опустошён, будто вспышка ярости высосала из него все гневные эмоции. — Кто они? — спрашивает он у меня. — Гайвариски в телах кахири? — Ты очень близок к истине. У них работает лишь органический мозг, в отличие от нас с тобой. Они понимают, но кахирской личности у них нет. Они разумные проводники воли. Впрочем, гайвариски тоже умны, просто у них нет рук и рта, чтобы ты убедился в этом. — Почему они прислуживают тебе? Из-за того, что ты посетил Равитрамайну? — Из-за того, что я пообещал Зимним богам. Или Зимние боги решили, что пообещал. Пламя одного-двух костров едва теплится, а при количестве шести штук оно уже похоже на нечто адекватное. Коумит всё ещё в состоянии пляски, однако давление его контролируемо ослабевает, и я подтягиваю красные щупы так, чтобы распределить их по кострам равномерно. Высокое пламя снижается до маленьких ленивых язычков, но я всё равно чувствую с помощью опосредованных датчиков талслу, что моему телу становится, наконец, тепло. Гижияш греет воду и подносит к моему рту миску. Хоть что-то да усвоится, к тому же во рту невозможно сухо. Хоть говорить будет не так неприятно. Я напоминаю себе мюнха, который использовал лёгкие и связки мёртвого тела для того, чтобы разговаривать с кахири. Насколько это далеко от истины? Я не отказываюсь от заботы слуг Гайвара для того, чтобы сохранить мифическую гордость. Переживать на эту тему совершенно нет сил. Раньше Зимним богам будто не было дела до того, выживу я или умру. А теперь мне кажется, что раньше у них просто не было времени и возможности распознать угрозу и подготовиться к ней. Сейчас же у них было в запасе целых два месяца, и завод — то ещё бельмо на глазу, раз аж сдетонировал. Это они уж точно увидели со своих космических орбит. Тем более, я знаю, до какой степени им сложно принимать решения и ориентироваться. Последнее техобслуживание у этих машин было четыре тысячи лет назад, нельзя быть к ним слишком строгим. — Гриниас, — тот сразу поднимает голову, ещё до начала перевода Гижияш. — Я знаю, что выгляжу совершенно отвратительно, и догадываюсь, что от меня ужасно пахнет. Я два месяца провёл в одной банке с четырнадцатью трупами. Морис и Нельг были среди них. Они погибли. Он приоткрывает рот, чтобы выразить соболезнования или что-то ещё, но решает дать мне договорить. — Из-за того, что я толком не ощущаю боли, я и повреждений найти не могу. Проверь, есть ли у меня обморожения или ещё что. В каком всё состоянии. Это прозвучало поистине жалко. Словно я не могу сделать простейшие вещи, на которые способен даже маленький ребёнок, и отказываюсь провести анализ сам, глянуть на датчики и показатели системы. Это выше моих сил. Существуют какие-то эмоциональные переделы, за которые уже невозможно заставить себя перейти. — Не волнуйся на счёт меня, — отвечает Гриниас, и в глазах его выражение глухой тоски и, наверное, затаённой ненависти на того, кто допустил подобную трагедию. — Если мне что-то не нравится в окружающей среде, я смещаю это, даже запах. Поверь, в разрывах ирреальности бывало и хуже. Если ты готов, я проверю твоё состояние. Скорректируешь моё диагностическое, если я ошибусь? Я давно его не плёл, и магия, скорее всего, будет усиленно утекать, так что я заблокирую на это время инверсионные сенсоры. Если потребуется что-то специализированное, я попробую его сотворить. Даже если мне придётся задействовать пляску Святого Коума, Дей. — Хорошо. Приступай. На большее выражение благодарности меня попросту не хватает. Под сводом, сооружённым слугами богов, я скидываю кокон из меха и одежды. И хоть Гриниас уверял меня, что видел всякое, выражение шока на его лице не поддаётся сомнению. В состоянии, когда обе стороны его разума активны, ему трудно скрыть эмоции полностью. Чтобы его совсем уж не перекосило от отвращения, я тихо добавляю: — Для справки: на мне точно нет никаких паразитов, любых живых бактерий или иных микроорганизмов. — Да, ты их всех уничтожил, — угрюмо кивает он. — Пожалуй, это тебя и спасает: при таком состоянии тела, очевидно, иммунитета нет совсем. Любая болезнь тебя сожрала бы за минуты. Ты выглядишь, как высохший труп, Дей. Я видел такие, но когда это происходит с кем-то, кого ты близко знаешь… это действительно тяжело. На его слова, расценив их как угрозу, тут же реагирует слуга-адар. — Его можно вылечить! — с напором произносит он, подбежав и бесцеремонно заглянув в лицо коумиту. — Это подлежит восстановлению. — Ты словно самого себя пытаешься убедить, — с ноткой раздражения произносит Гриниас. Настолько явного раздражения за то, что тот вмешался в наш диалог, что слугу просто перемещает прыжков на десять в сторону. Коумит как нечего делать поменял местами два куба вещества. И хорошо, что при этом ногу ему не оттяпал. А ведь это телепортация в чистом виде. — Помните, с кем вы разговариваете, слуги проклятых богов! — объявляет он, грозно оскалившись. — Я — служитель Безумного Коума! Моя сила принадлежит богине Вахраве и её детям. Тех, кто не испытывает никаких эмоций, напугать невозможно. Но угрозе они внимают. Пока светит ясный день да коптят костры, Гриниас без устали плетёт заклинания: общее диагностическое и локально диагностические. И ещё некоторые, личные. Он не говорит, что они означают, но по плетению я всё могу прочитать. Это профессиональные заклятия для оценки пойманных чудовищ. — Ты слишком много колдуешь. У тебя уже должна была закончится шайе, — негромко замечаю я. А вот безымянный хэми переводит мои слова громко, заставив поморщиться. — Ты же видишь, что я всё ещё в состоянии пляски, — улыбается уголком рта Гриниас. — Я просто возвращаю свою использованную шайе обратно в то же русло. Рециркулирую. Ирреальность позволяет мне это сделать. Вторых таких обманщиков закона мира поди ещё сыщи, и усом не ведут. Захоти они навредить кому-либо или устроить переворот, я был бы как священный грааль в их руках, позволяющий нарушить абсолютно любые обеты. — Думаю, если бы орден коумитов пошёл на Гретсена войной, вы бы легко убили его, — хмыкаю я, в очередной раз задумавшись, где наступает предел странным коумитским способностям. — Мы занимаем нейтралитет, — не отрицает и не соглашается тот, увильнув от темы. — Поэтому я легко пересекаю границы любых территорий и меня не задерживают. — И правда… Как именно ты здесь оказался? Мне повезло вслед за невезением. Другой бы коумит, среагировавший на взрыв, убил бы меня без колебаний. — Я специально патрулирую те области, где ты находишься, особенно с началом наступления, — признаётся он. — Думаешь, я не понимаю, какую опасность для тебя могут представлять прочие члены моего ордена? — Так ты за мной следишь. — Следил бы — ты бы не оказался в беде. Расскажи поподробнее, как это случилось, пока заклинания собирают информацию. Большая часть данных и так уже видна. Ждать тут нечего. Он пытается оттянуть время? Или обстоятельства помогут ему сделать вывод? Я рассказываю, делая паузы, потому что Гижияш всё пытается напоить меня то водой, то бульоном, не понимая, что всё это мгновенно окажется в сугробе. А у Гриниаса от моего унылого рассказа такой вид, будто я ножи в него втыкаю. В конце он тяжело вздыхает, сгорбившись, и поворачивает магическую проекцию с данными всех диагностических в мою сторону. — Посмотри на показатели. — Не хочу я туда смотреть! — не выдерживаю я, упрямо отвернувшись. Гриниас не сердится. Опускает взгляд. Вряд ли он когда-либо видел меня таким. Не в физическом плане. И в нелогичном поведении других он совершенно не разбирается. — Тебе страшно? — наконец, тихо спрашивает он. — Мне не бывает страшно, — отрезаю я, натягивая шкуры плотнее. — Так легко забыть, что фактически ты ещё ребёнок, чьё детство бессовестно украли, — вновь печально вздыхает он. — И иногда ты устаёшь быть для всех взрослым. Так ведь? — Отвяжись… Так странно разговаривать через несколько независимых передатчиков с разными голосами, не передающими интонации, но со временем неожиданно привыкаешь. Решив, что временно обеспечили меня необходимым, слуги Гайвара едят своё неопределимое варево из котелка. К сожалению, мне приходится напомнить им, чтобы они не обожгли рот и язык. Гижияш об этой обыденной биологической тонкости знает, а вот эти два парня — ещё нет. — Думаешь, что у меня не получится выжить? — спрашиваю я, разглядывая солнечный диск, минувший полдень. — Ты сейчас… не жив, Дей. Технически жив, но… нет. — Я — мыртак? — Это самое ближайшее определение. Однако специализированное пространство щупов вокруг тебя, оно напоминает мне свойства несколько других существ, которых мы с тобой наблюдали. — Каких? — Морриганов. Существ с Кхегира. Его слова снова будоражат слуг Гайвара. Они что, посчитали это диагнозом? — Это вместилище должно выжить любой ценой. Если ему нужны кахирские жертвоприношения, мы их организуем, — встаёт на ноги Гижияш. Она забывает, что держит ложку в руке и та падает в сугроб. — Почему же «должно»? — на этот раз Гриниас решает не злиться, а поступить похитрее и логичнее. — Потому что это попытка номер сто сорок шесть. И больше попыток мы совершить не можем, — твёрдо отвечает та. — Это последняя. Небесные аккумуляторы пусты, и уже не успеют наполниться снова до времени точки невозврата. К тому же, дальнейшие попытки с высокой долей вероятности уже ни к чему не приведут. — Дей, о чём это они? — удивляется коумит. — Они действительно говорят устами богов? — Да. Подчас можно определить, когда они говорят сами, а когда нет. — Погоди. Разве это не значит, что тем, кто вшил в тебя эти реликты, был не какой-то маньяк, а Зимние боги?! — восклицает он, и его биотоки пронзает искры острой опасной ярости. — Возможно, я сам этого хотел, — примирительно вздыхаю я. — А не было ли твоё «хотел» самым обычным отсутствием выбора? Выбор между виселицей или гильотиной не является выбором вообще! Что тебя ждало, если бы ты этого не сделал, а? — Я не помню. — А было бы неплохо вспомнить, Дей, — глухо произносит Гриниас. — В этом и есть весь смысл. У меня никто не спрашивал, хочу я быть коумитом или нет. Я играю почётную роль спасителя Вахравы и даже если бы я выбрал потом её добровольно, изначально я был лишён возможности быть кем-то иным. Мне нечего сказать ему. Мы сотни раз это обсуждали. — Что толку об этом говорить сейчас, — машет Гриниас рукой. — У тебя сильное обезвоживание. Твоё тело не может усваивать даже воду? — Нет, я думаю, может… Просто это небыстрый процесс. Обычно такое решается капельницей. И, очевидно, что мне сейчас нужно парентеральное питание, а также заклинания для очистки крови и прочего. Печень, почки и прочие органы почти не функционируют. И нужно что-то, что заставило бы в итоге как-то работать пищеварительную систему. — Какое питание? — хмурится коумит. — Внутривенное. Для начала хотя бы раствор глюкозы в воде. — И как мне сделать это раствор? Где найти глюкозу, что бы это ни было? — Ты не можешь просто проделать отверстие в моей вене и загнать туда воду, даже кипячёную. Нужна особая, мёртвая вода. Апирогенная и дистиллированная. Это значит, в ней не должно быть бактерий, живых или мёртвых, а также отходов их жизнедеятельности. И всяких примесей посторонних. Обычно воду фильтрует пищеварительная система, чтобы в кровь попадала только чистая жидкость. Понимаешь? Нужен аквадистиллятор. А глюкоза… это продукт распада еды, минимальная её частица, разносимая кровью до клеток. Люди её даже в таблетках выпускают, но мы безнадёжно от них отстали. Под языком есть вены, и если положить глюкозу в рот, то, вероятно, она бы впиталась частично так. Прости, не уверен, что я сейчас всё помню в точности. — Значит, глюкоза — она есть в моей крови и ты можешь часть впитать через рот? — неожиданно предполагает он. — Может, тебе перелить мою кровь из вены в вену или положить глоток её под язык? — Для переливания мы несовместимы. Постой, ты хочешь накормить меня собственной кровью? — его предложение заставляет меня почувствовать себя неуютно. — Если это поможет тебе дотянуть до Маркуаре, мне было бы не жалко… — грустно тянет он. — Ведь тебе нужна профессиональная медицинская помощь умелых лекарей и саев, человеческие лекарства и приспособления. Безопасные, санитарные условия, а не эти полевые. Сперва бы добраться до ближайшей деревни, чтобы вымыть тебя и сколдовать сложные заклинания в нормальных условиях. Сейчас все поселения в окрестностях пусты. Я решил было, это работа удуг-улов, но трупов нигде не было и следов крови тоже. — Хм, эвакуация? — задумчиво бормочу я. — Кто-то знал, что с заводом не всё в порядке? Надо же. Значит, за нами может быть погоня. Нет, даже не так… очевидно, что уже есть погоня. А я разлёгся здесь, будто болванчик распоследний. — Со мной тебе нечего боятся, но я бы действительно предпочёл двинуться уже сейчас, — произносит Гриниас самым успокоительным и обнадёживающим тоном из всех возможных. — Нужно соорудить для тебя волкуши, чтобы ты не напрягал талслу. Или пусть потащит тот здоровяк. — Мы используем гайвариска, — внезапно вклинивается молодой хэми. — Теперь он не будет повреждён инверсией. Гриниас снова дарит слугам Гайвара взгляд, полный возмущения и презрения перед подлыми варварами-язычниками. — Не волнуйся, я уже ездил на них, — говорю я ему. — Тем более, шестиногий будет меня согревать в дороге. — Мне начинает казаться, что я помогаю самому дьяволу. А теперь ещё и добровольно пожертвую тебе свою кровь… Самому не верится. — Ты думаешь, слуги Гайвара и Лайели здесь из-за сострадания к искалеченному существу? Им нужны мои силы и свойства. Им нужно то, что умею лишь я один. И коумит здесь в том числе поэтому. Но ничего страшного в том, чтобы быть эгоистом. Это нормально. Достаточно с тебя самопожертвования, коумит, не правда ли? Для меня результат будет тем же. Ты спасаешь меня не ради меня, а ради моих свойств. Ты не ангел на моей стороне. Но никто не сделает больше, чем ты. Иче было всё равно, что я могу. Когда у него получилось освоить магию, с того момента я всегда был слабее его. А когда он был просто ребёнком, для него я был просто… я. Со всем моим безумием и странностями, не понятными ни людям, ни демонам, ни богам. Они не понимали, почему я… ввязываюсь во всё это. И почему выгода для меня не совпадает с тем, что выгодой считают они. Мелкие подарки богов, что сейчас они значат? Когда никого из них не осталось в живых. Я не примусь сохранять то, что сохранится само. — Давай свою кровь, коумит. Посмотрим, к чему это приведёт. Я ведь мыртак как-никак, да? *** Небо, затянутое слоем облаков, проясняется, и лучи ранней весны принимаются играть на льду и насте. По следу, оставленному щупами инверсионной аномалии, мчится летучий отряд юдегов Третьей Руки во главе с повелителем Карзо-Тара, поднимая высоко в воздух снежные вихри. Они тормозят у следов недавней стоянки. Два юдега ставят на ноги целиком запорошенного снегом разведчика-кахири. Его необходимо было взять с собой, но поддерживать скорость синих людей никто бы не смог. — Ну? — подстёгивает Гретсен кахири. — Скажи то, чего я сам не смогу понять. — Здесь несколько запахов. Несколько трудноразличимы, потому что их перебивает… да, так пахло в пятой камере извлечения. — Хм… Какие-то кахири притащили сюда труп? Зачем? Разве что им известно, что это такое. Но по ним же должна была бить инверсия? — Поблизости ещё одна стоянка! — кричит Рейнджи, оббегающая местность. — Занятно, — выдыхает облачко пара Гретсен. — Разведчик, тщательно проверь обе. Межмир склоняется над мёртвыми связанными визгинами, поглаживая гладкий подбородок. Пару раз тыкает удуг-улов в бок. — Этих надо забрать, — командует, поднимаясь. — Я подробнее исследую их позже. — Вы хотите изучить анатомию визгинов, господин? — спрашивает юдег. Очевидно, ему неохота тащить замёрзшие остовы на дальнее расстояние. — Нет. Я должен понять причину их смерти и сравнить её с изменениями в телах погибших в завалах. Что-то мне подсказывает, что я увижу аналогичные процессы. — Господи Межмир! Будет лучше, если вы увидите это собственными глазами, — кричит кахири с дальней стоянки. На этой стоянке присутствуют не только кахирские следы вокруг костра. Совсем близко к нему много отпечатков лап гайварисков и огромные проталины неподалёку, с отпечатанной в структуре снега шерстью и сегментарной чешуёй. — Объясняй, — кидает Гретсен. Вид у разведчика какой-то совершенно безумный и обескураженный. — Я буду говорить, как есть, адар Межмир. Поверьте, об этом правда свидетельствуют следы, — он тревожно сглатывает. Дождавшись кивка от нечеловека, он решает продолжить: — Здесь ночевало трое кахири: скорее всего, именно их запахи я чувствовал на первой стоянке, хоть они пробыли там совсем недолго. Здесь же они остановились на ночь, но не выставляли никакого монашеского периметра, и гайвариски подходили к ним вплотную. Но следов атаки нет. Даже больше. Судя по проталинам, слуги Гайвара ночевали здесь вместе с этими кахири. Это чистая правда, я не шучу над вами. — Хватит ёжиться, я тебе верю. Ты компетентен, — отрезает Гретсен. — Кажется, именно этих персонажей видели сотрудники завода за некоторое время до аварии. Разведчик вздыхает с облегчением. — Однако… — Межмир поворачивается в сторону первой стоянки, прикидывая расстояние. — Значит, пятнадцатый из пятой камеры вовсе не бессознательный труп. Раз ночью ему нужно укрытие, обогрев, еда и сон. И эти трое с ним явно заодно. — Неужели оно может быть живым, командир? — сомневается Рейнджи. — Скорее, аномалия пришла и заняла чьё-то место. — Ага. Чтобы согреться и покушать, — язвительно хмыкает Межмир. — Меня ещё интересует вот что: почему они не воспользовались этим вашим «хвостом», чтобы скрыть свои запахи и следы на снегу? Что скажешь, разведчик? — Они не были магами? — неловко пожимает тот плечами. — И у них не было денег, чтобы купить эти заклинания. Гретсен хмыкает в очередной раз: — То есть они знают, как приручить гайварисков, как обращаться с инверсионной аномалией, очевидно наблюдали за заводом, возможно знали о грядущем взрыве — и не подготовились к качественному отступлению? Разведчик по привычке ёжится и опускает насупленный взгляд, но уже не из трепета перед повелителем синих людей. — Адар… Это могли быть сами Зимние Король и Королева, — негромко произносит он. — Хорошо. А кто тогда третий? Святой дух? — ничуть не смутившись, осведомляется Гретсен. Кахири поднимает на него глаза, в которых нет прежнего страха, лишь нечто более глубокое и суеверное: — А кто сказал, что богам достаточно всего одного тела для воплощения? На это Гретсен не находится, что ответить. — Так, всем перекусить, в кусты сходить. Через полчаса выступаем, — объявляет он громко. — Эй, разведчик, как далеко они ушли, если предположить обычную кахирью скорость? — Сегодня к середине дня мы их точно настигнем, — ответствует тот. — Вероятно, даже раньше, если показатели ускорения не снизятся. Через полчаса группа снова начинает свой бег. С каждой минутой инверсионные повреждения среды становятся всё свежее и сильнее, а на снегу появляются сохранившиеся следы скачущих шестиногих и ещё группы неидентифицируемых следов, похожих на множество ударов палками в наст. Все уже чувствовали, что вот-вот на горизонте замаячат таинственные неряшливые беглецы, как вдруг все следы резко обрываются. Как физические, так и прочие. Межмир останавливает отряд. Вслушивается, рассылая заклинания на большее расстояние. Нет, ничего. Среда молчит, будто с ней ничего никогда не происходило. — След резко обрывается, адар, — отчитывается разведчик. — Я не чувствую никаких запахов. — Как и присутствия аномалии нет… — с недовольным вздохом произносит Гретсен. — Не могли же они раствориться в воздухе? Вероятно, их встретил маг и использовал заклинание для сокрытия. — Против обратного излучения осколков Архея никакая ваша магия не сработает. Но кто-то его замаскировал, нейтрализовал. Кто? У кого есть подобная сила на Вахраве? — Может быть, служители Безумного Коума, адар президент? — предполагает разведчик. — И у меня такая мысль промелькнула. Думаешь, они действительно на такое способны? — Да, это всё-таки сильно отличается от Горнов, но кто знает, с чем они сталкиваются там? Вдруг видели похожую вещь? Или просто умеют выравнивать любые показатели до нейтральных? — Придётся принять как факт, что они это могут. А значит что? Значит теоретически могут ощутить работу завода на расстоянии, когда мы его восстановим, если там случится утечка. К ним подходит Рейнджи: — Президент, будем продолжать преследование? Они близко. Мы вполне можем обнаружить их при обычной прочёске местности. Межмир сосредоточенно постукивает пальцем в перчатке по губам. — Нет. Мы не будем преследовать. Опасности для моих городов и подданных данное явление уже не представляет. — Как же…? — недоумённо роняет Третья Рука. — Мы подойдём к этой загадке с другого конца. Выйдя на заказчика похищения, мы точно узнаем имя пятнадцатого из пятой камеры и имя его злейшего врага. Чтобы я был… уверен в своих догадках наверняка.