Ведь нет защитников тебе

*** Я лежу на чём-то тёплом, и оно не шевелится. Я помню похожее ощущение, когда мне доводилось плавать на лодках и сходить с них — чувство фантомного угасающего движения, возникающее, когда твердь перестаёт постоянно колебаться под тобой. В данном случае вместо земли выступал неутомимый гайвариск. Не знаю, спал ли я — снов я не видел. А раз слуги Проклятых богов не тормошили меня, заметив отсутствие признаков жизни, значит, это было пограничное состояние, автоматический режим ожидания. И вышел я из него только потому, что шерсть на моей руке кто-то вытирал мокрой горячей тканью. Мы в помещении. Сверху склоняется Гижияш. Она развернула шкуры и пробует отмыть мою шерсть. Инвертированные щупальца отказываются слушаться. Немногие синие талслу сообщают, что я лежу на крестьянском кирпичном кане, внутри которого горит огонь. Печка занимает большую часть комнаты, в которой есть лишь пара пустых полок и сундук. В той части кана, которая не является тёплой лежанкой, а предназначена для готовки, и согрели воду в каком-то чугунке. Так удушающе глухо не чувствовать запахов, боли и температур физическими датчиками… Словно я нахожусь в гробу-саркофаге и мне снится длинный мучительный сон. Гриниас поблизости, я чувствую его давление на красные сенсоры. Он пытается найти баланс, при котором его контроль и запрет не перекрывал мне кислород критически, позволяя безопасно поглощать энергию из окружающей среды. Куда инвертированный щупы её складируют? Мне самому, кажется, не достаётся практически ничего. Да и как они переведут излучение в материальные калории? Они же не растения. Может, они способны питать хотя бы комплексы вёндхо и душ? Смотреть на мир становится трудно. Мерещатся странные тени, пространственные искажения. Понять, реальность это или галлюцинации, невозможно. Но мне хватает ума хотя бы самое странное считать ненастоящим. Все режимы нормального восприятия сбились, все цвета и температуры поверхностей перемешались. Глаза словно зажили своей отдельной жизнью. Мне не хватает энергии и концентрации, чтобы справиться с ними или это нормальная реакция на длительное воздействие коумитского ритуала? — Как зовут твоих спутников? — спрашиваю я у Гижияш. Она смотрит на меня бессмысленным взглядом, продолжая оттирать шерсть на следующей руке и плече. Видимо, у них нет никаких имён. Бахает наружная дверь, а затем из сеней появляется припорошенный снегом Гриниас, а за ним хэми. Первый несёт дрова и щепу для очага, а последний тащит деревянное ведро с водой. Гриниас замечает, что я в сознании, и взгляд его тут же смягчается. — Что это за место? Мы в деревне? — спрашиваю я. Мой голос тих, но Гижияш легко это компенсирует, переводя. — Пока нет, — монах сбрасывает дрова и снимает накидку. — Мороз усиливается, поднимается метель, мы бы не успели дойти. Это дом на дальних полях. Возможно, здесь кто-то и живёт, но ушёл на время эвакуации. — Если топливо на месте, вероятно, живёт. Сколько времени прошло? — Почти сутки. Как много… — Если погоня была, теперь она бы настигла нас, — замечаю я. — А если нет, значит, они всё-таки потеряли наш след. — Потеряли, — он подкидывает несколько дров в открытый узенький зёв кана. — А где третий, амбал? Сенсоры не регистрируют его. — Он вышел на охоту за удуг-улами в начинающуюся пургу, я не смог его остановить. — Ничего. Они любят жить в метели, вернётся. И Гижияш строго и монотонно добавляет от себя: — Нельзя подавлять инверсию постоянно, лоа-таш. Ярро нужно съесть добычу свободно. — Я попробую ослабить давление в том месте, — серьёзно отвечает тот и снова переводит глаза на меня. — Раз мы не бежим, у нас есть время и условия, чтобы проверить, как подействует кровь. Точно. Мы же договаривались. Я только боюсь, как бы он не увлёкся. При мысли о том, что он поранится, начинает темнеть перед внутренним взором. Я не хочу, чтобы пострадал кто-то ещё, втянутый во всю эту трагедию. Мориса и Нельг… было достаточно. Поэтому я роняю: — Не режь руку. Сделай извлекающее заклинание. — Продиктуешь лигатуру? — Я… мысли расплываются. Могу дать общее описание. — Хорошо. Закрываются веки. Просто чтобы моргнуть. Но развернувшаяся за ним темнота выглядит такой уютной и согревающей, без этих нелепых визуальных пятен холода и тепла на вещах. И я решаю, что ничего криминально не произойдёт, если я побуду в ней на несколько секунд дольше. Что-то легонько хлопает меня по щекам и нижней челюсти. Я обнаруживаю над собой напряжённого и встревоженного Гриниаса: — Дей, ты проваливаешься. И это не сон. Он не использует заклинание. Он режет себе предплечье с тыльной стороны. Кожа расходится в стороны, из перерезанных капилляров начинает сочиться густая кровь, капля за каплей. — Сердечный ритм надо быстрее, иначе кровь застынет, — снова строго выговаривает Гижияш. — И дыхание глубже. Их слова словно всепоглощающий шум океанской воды. Гриниас прикладывает рану к моим полуоткрытым губам. И то, ни вкус, ни температуру чего я не могу ощутить, дотрагивается до моего языка и дёсен, стекает по нёбу, скатывается вниз к уздечке под язык. Я ощущаю лишь прикосновение. Сперва. А вот потом… Это не ощущение вкуса крови, а нечто иное. Это вкус не материи, из которой она состоит, а совершенно иной составляющей. Неужели удуг-улы чувствуют наши тела именно так? Это не может быть ничем иными, кроме как остаточной энергией кйонды и атма. Кйонда имеет свойства дисперсии и шелушения, от неё отделяются мелкие части. Хотя бы потому, что и от тела часто отделяется кожа, волосы и другое, и кйонда отбрасывает вслед за ними ненужное. Наращивает и отбрасывает, не умирая и восполняясь. А атма растворяет в крови шайе, пронизывает кости и мясо — и знают об этом лишь чудовища, у которых есть рецепторы, чтобы распознать это во время поедания. Это вкус жизни, и ощущаю я его чем-то глубоко внутри себя. Красными сенсорами? Чем-то ещё, что извратилось и вынуждено стало хищным, чтобы не умереть? Я не знаю — об этом может сказать либо врач, либо демонолог и специалист по удуг-улам. — Ну как? Не глотай, положи под язык. Помнишь, ты сам говорил, как нужно? — бормочет Гриниас. Он не зажимает рану на запястье, а подставляет под неё свою монашескую миску, чтобы собрать лишние капли. Поднимает голову на замерших слуг, пристально наблюдающих за происходящим. — Эй, нечистые, ему совсем нельзя спать по-настоящему, иначе он перестанет дышать? Нечистые молчат. — Тогда мне нужно сплести заклинания, которые помогут сердце биться, а рёбрам двигаться, — заключает он. — Без сна никто никогда не выздоровеет. Ему нужен настоящий отдых. Но почему ничего из этого не работает? — Разве заклинание не сказало тебе? — скрипит Гижияш ему, пока хэми переводит мне. — Поражение мозга настолько сильное, что от него больше не идут импульсы к автоматическим системам. Гриниас хотел было заткнуть её, но она всё равно успела сказать и жесты не понимала, а хэми переводит почти синхронно. Коумит морщится от досады и бросает взгляд в мою сторону, проверяя с сожалением, насколько существенно деморализовала меня эта информация. А я пытаюсь понять, что тогда от меня осталось? Что за чудовище беспомощно лежит перед ним? Пока кровь рисует радужные масляные разводы на пыльной реальности вокруг меня, раскрашивая её хоть немного, путая меня синестезией. Этот вкус я могу видеть, и он расплывается вокруг меня, будто я нахожусь глубоко под водой, стиснутый её массой и вязкостью, а цветной кровавый туман вьётся вокруг, разносимый броуновским движением. Энергия душ проникает в моё тело вместе с солёными, железистыми каплями. На короткую секунду кажется, что мне становится лучше, но я отбрасываю мысли о том, что решение найдено. Да, я извлекаю из его крови нечто большее, чем она сама. И с кровью тарки или слуги гайвара такого бы не вышло. — Гриниас… вероятно, это и правда немного помогло, в отличие от бульонов. Но тебе нельзя отдавать мне кровь постоянно, чтобы ты не ослаб. Существуют нормы сдачи, и мы не будем их превышать. За раз много брать нельзя. И нечасто… Бесконтрольно наносить новые раны — небезопасно. Кровь придётся просить и покупать у кахири под разными предлогами, и хранить её нельзя. Это будет непросто, и… я никогда не хотел становится удуг-улом. Дело не в крови и не в глюкозе, к сожалению, а в растворённых в ней остатках кахирских душ и сырой шайе, что попадает туда. Мне не хватает сил, чтобы собраться с мыслями и догадаться, что именно во мне воспринимает эту энергию и преобразует её. — Попробуй поспать, как умеют менталисты, по частям, — просит коумит. Несмотря на то, что я сказал, вид у него не перестаёт быть несчастным. — А кто-нибудь из нас будет дежурить и следить, чтобы дыхание и сердцебиение поддерживалось. Когда метель закончится, мы дойдём до деревни. Там должен быть кабинет писаря, Гретсен везде их установил для почтовых отделений. В нём есть бумага, и на ней запишем нужные лигатуры для лечебных заклинаний. Боги, у меня хрен знает что от центральной нервной системы осталось, чем мне спать? У меня сгорели даже внутренние датчики, которые могли бы локализовать зоны поражения и запустить регенерацию и повторную запись на обновлённые клетки. Меня спасает лишь то, что резервное копирование всегда производилось в вёндхо. И наоборот… Я не знаю, что со мной будет. Что, если весь мир ополчиться против меня? Что, если за моей спиной никого не будет, кроме одинокого монаха? Даже если его подчас узнают на улице, он не обличён никакой властью. В том числе среди служителей Коума, которым ничего не стоит вынести определённый и очевидный вердикт. Что, если не они одни посчитают так же? Хэми принимается молча готовить на печке варево из зерна и овечьей солонины. Гижияш раскладывает тряпки на просушку на свободной части горячих кирпичей. Скрипит дверь в сени, с добычей в виде мелкого барвуги возвращается запорошенный безымянный амбал. За околицей под свист метели укладываются в сугробы гайвариски, покрываясь коркой льда. Чёрное холодное небо вселенной скрыто от нас бушующими тучами. Мне почему-то кажется, что я не переживу эту ночь. — Когда я умру, отрежь мне голову, а также кисти и ступни с когтями, — произношу я. — Попробуй как-нибудь сохранить их от разложения, засуши… коумиты смогут использовать их вместо артефактов. — Ох, пресвятой Коум… У тебя начался бред. Печка перегрела тебя? — лба касается рука Гриниаса. — Хотя высокой температуры не чувствую. Всё тепло по-прежнему уходит в инверсионные сенсоры. — Тогда отрежь и забери себе хотя бы один мой палец. Он станет твоей свободой. — Я не стану осквернять твоё тело и расчленять его после смерти, — твёрдо заявляет он. И снова терзает порез на руке. — Возьми ещё крови, пока рана не затянулась окончательно. У меня не получится сопротивляться, если он начнёт настаивать на своём. У меня не хватит сил оттолкнуть его от себя. И снова его кровь на языке и губах. Я чувствую нефизическое тепло, которое по капле наполняет моё тело, идущее из того места, где кровь соприкоснулась со слизистыми. Это солнечный свет, касающийся зелёного листа. Я закрываю глаза, но масляные цветные разводы не исчезают, растёкшись по внутренней стороне век. Как и в минуты глубочайших наркотических приходов многолетней давности, всего лишь от монастырской кенлиллы, я снова вижу огромное зубчатое колесо, висящее в пустоте. Оно остановилось в низшей точке своей энергетической траектории, в момент затяжного, глухого отсутствия движения и надежды, в статике межгалактической тьмы без единой звезды, словно в болоте, в патоке. Но сегодня неведомые механизмы начинают вибрировать, оживая, точно подчиняясь невидимому, неумолимому и самоубийственному приказу — «вверх». Низкочастотный дребезжащий гул охватывает чёрную пустоту, задевая одинокие атомы вещества. Острые зубья вздрагивают, знаменуя начало движения. Колесо проворачивается на великой оси, медленно поднимая к вершине один из ключевых краёв. Это тяжело, но насосы и механизмы не отступают, с каждой секундой наращивая давление. Выдавая нужное из последних сил, надсадно. Нужное зубье достигает пика — теперь оно на вершине энергетического апогея. Оно планирует застыть там на максимально возможное время, но это позиция неустойчивого равновесия. Как я знаю, скоро оно снова бросится вниз, по нисходящей. Как скоро? Когда сломаются поддерживающие механизмы? Сколько у меня в распоряжении времени? И стоило ли оно того, глупые боги? Или же вам действительно больше нечего терять? И поняли вы это, когда Гретсен построил этот завод? Колесо замерло. Часы судного дня остановились. Почему-то во сне мне становится спокойнее. Будто моя грудь делает несколько глубоких вздохов самостоятельно. *** Меня будят какие-то голоса, больше похожие на бессвязные и стрекочущие возгласы удуг-улов или животных. С трудом удаётся открыть глаза, мир снова покрыт серой пепельной пеленой, снова прямо над моей головой извергается крохотный вулкан. Кажется, сердечный ритм не прерывался, но от долгого нахождения в неподвижном состоянии тело снова задеревенело и затекло. Слишком холодно, хотя печь-лежанка просто не могла остыть, в ней всё ещё трещат дрова. Или могла? Суставы надо разминать снова, они поддаются с трудом, когда я пытаюсь сесть и оглядеться. Сквозь двери дома брезжит слабый рассвет, звуков метели и завывания ветра уже не слыхать, всё утихло за ночь и замело. Я подползаю ближе к самой горячей части кана, протягиваю руку в тщетной надежде, что впитанное тепло придаст мне подвижности. Голоса снаружи не затыкаются. Я не знаю, стоит ли мне обнаруживать своё присутствие. Не получается установить их принадлежность, однако один кажется слишком низким по тону, чтобы принадлежать слугам Гайвара. К сожалению, мне придётся попробовать вытащить синие талслу и надеяться, что они самопроизвольно не перейдут в красный режим. Я прощупываю пространство за домом. Там посторонний. Гриниас, трое слуг и какой-то кахири, которого удерживает наш амбал. Мне не хватает вычислительной мощности, чтобы понять, нужно ли мне вмешиваться, когда у нас три психопата и немой против какого-то потеряшки, или будет лучше не показываться. Впрочем, в крайнем случае я просто убью свидетеля, если он будет опасен. Очень медленно, как старик, с помощью талслу переставляя конечности, я добредаю до выхода из сеней и открываю створку, навалившись. Пойманного накануне барвуги в сенях не наблюдается. Ветра снаружи нет, и в лицо мне попадает лишь замерзший воздух поздней зимы. Я не ощущаю перепада температур, вместо меня красные талслу регистрируют разницу энергий в негативную сторону. Из этого воздуха мало что можно собрать. Все лица поворачиваются на меня, что-то говорящая Гижияш мгновенно затыкается. Пойманный кахири выглядит как отъявленный бандит, совершенно обескураженный и потерявшийся в ситуации. — Что происходит? — тихо и сухо каркаю я. Мне кажется, даже я сам не слышу своих слов. Молоденький хэми (которому тоже надо придумать какое-то имя) подбегает ко мне резвой мелкой рысью на задних лапах. Чтобы посторонний не разобрал наш язык и не понял, что это не диалект Вахравы, он принимается негромко трещать: — Мы поймали для тебя кахири, чтобы ты съел его кровь. А коумит говорит нам отпустить его. Мы не согласны. Я заглядываю в его ничего не выражающие голубые глаза. Которые, кстати, не помешало бы почистить. Гриниас поворачивается ко мне, но сейчас ни единой эмоцией или мимикой он не сможет подсказать мне хотя бы примерно расклад. Его аура показывает мне, что он напряжён и сосредоточен, на груди его табличка с надписями мелом. Очевидно, дело осложняется тем, что пойманный житель не умеет читать. — Читай, что там написано, — командую я. Для Гриниаса я указываю пальцем на табличку. Тот понимает, стирает и добавляет несколько групп символов. Для меня это выглядит как бессистемно начирканные линии без единой системы, мой мозг не может распознать и обработать столь мелкие и сложные объекты как буквы. Понятно. Не только афазия Вернике, связанная с частичным разрушением зоны Вернике, но и поражение лобных долей. — Там написано, — декларирует хэми. — «Я сказал, что спас этих троих кахири от взрыва на востоке, но ирреальность повредила их разум. И что я веду их до врача. Мои слова они ему не передали. Уговори их отпустить адара». — Я понял, — закутанный в тяжёлые шкуры с головой, я вынужден опереться на руку хэми. Из-за тени капюшона пленник не увидит, что мои губы шевелятся. — Скажи адару, что мы — два брата коумита. Мы вдвоём закрывали последствия взрыва завода в той стороне. Я был тяжело ранен в процессе, и мне нужна кровь для переливания. А вы трое — кахири, которым удалось спастись, но которых тоже накрыло волной ирреальности и вы не в себе. Поэтому вы решили, что будет хорошей идеей привести насильно донора к своему пострадавшему спасителю. Но теперь вы извинитесь перед ним и отпустите, куда бы он там не отправлялся на эвакуированных территориях. — Сейчас передам, — усиленно кивает тот и отбегает обратно к этому застывшему на месте «памятнику пойманному мародёру». Амбал перестаёт жёстко удерживать адара. Какое-то время незнакомец выслушивает речь хэми, и меняется в лице. Как именно, для меня остаётся загадкой. Но либо потому, что его руки наконец освободили, либо из-за переведённых слов, он резко складывает ладони в ритуальном жесте приветствия для коумитов и склоняет голову. Гриниас с почти незаметным вздохом выполняет благословляющий жест. Мародёр поднимает голову и смотрит явно на меня. Щебечет, как упитанная птичка, пощёлкивает да поскрипывает. Хэми опять скачет ко мне с донесением. Может, это и выглядит потешно, но у них явно есть чёткое понимание, что никто не должен слышать язык, на котором мы переговариваемся. — Кахири сказал, что если ситуация так сложилась, то он сочтёт за честь помочь своей кровью служителю безумного Коума, — отчитывается хэми. — Принимаете ли вы его предложение? Я перевожу взгляд на табличку Гриниаса. Без моих подсказок молодой слуга переводит: — «Ты согласен? Я соберу его кровь в миску и принесу тебе». У всего есть свои риски. Но риск умереть — самый высокий из всех и опасный. Можно вообще не думать о последствиях, как, впрочем, и делают самоотверженные слуги Гайвара и Лайелли. Я говорю хэми: — Только он должен поклясться, что никому не расскажет о произошедшем здесь и никогда в жизни не похвастается тем, что помогал нам. Тогда мы не скажем, где повстречались с ним и за каким занятием застали. И можете ли вы поймать для меня ещё нескольких удуг-улов? Если найдутся в окрестностях. — Мы скажем гайварискам. Они принесут, когда этот житель уйдёт. Я возвращаюсь в тёплое жильё к тлеющему огню, забираюсь обратно на жёсткий кан. На мгновение я ощущаю тепло кирпичей, но это чувство быстро пропадает. Красные талслу сворачиваются в недрах разогретой материи, собирая инфракрасную и прочую мусорную энергию. За мной протискивается хэми, подкидывает новые дрова и болванчиком садится у заслонки. Видимо, будет следить, дышу ли я, и подддерживать жаркий огонь. Закрываю глаза, чувствуя вселенскую усталость, придавившую всего меня после таких непродолжительных физических и умственных нагрузок. Я снова бесконечно, неостановимо проваливаюсь в нечто среднее между сном и поверхностной реальностью. Это ли называется стазис? Состояние, в котором любят путешествовать синие люди в своих гробах. Моих губ касается край чего-то гладкого, а потом внутрь начинает медленно литься нечто вязкое. Привычно размазывается по языку, нёбу, дёснам. Это далеко не так ярко, как с кровью Гриниаса. Вместо спектральной радуги — глухой, инфракрасный тёмно—коричневый цвет. Её свойства теряются чрезвычайно быстро. Приходится проглатывать и принимать новую порцию. Гриниас отставляет пустую окровавленную миску в сторону: — Ну как? — его взгляд беспокойно шарит по моему лицу. — Не хуже. Что уже сродни победе… Надо попытаться растворить и вывести метаболиты. Пока что это возможно только с помощью магии. Не думаю, что смогу сам. — Деревня уже близко, — обнадёживает тот. — Сколдуем. — И дай уже, наконец, имена этим придуркам, у меня башка не варит почти. Удивительно, как сквозь тревогу и уже заметную нервную усталость на лице Гриниаса пробивается слабая улыбка: — Хорошо… Я придумаю. *** Мы добираемся до опустевшей деревни. Мы вольны выбрать любой дом для размещения, а слуги богов сразу затапливают баню, греют воду, заливают в большую кадку. Мне сложно двигаться, а уж тем более так сильно изогнуть суставы, чтобы потереть и прочесать свалявшуюся шерсть во всех местах. Я не собираюсь использовать молитвы Аохиджи в таком состоянии. Несмотря на то, что моя физическая перцепция сильно ограничена, я ощущаю облегчение, когда грязь покидает мою кожу и волосы. Гижияш вместе с амбалом, приобрётшим новое имя Крепыш Веву, разминает все мои суставы и разгоняет кровь. Становится легче дышать и думать. Это чисто психологическое? Или через кожу всё-таки впиталось какое-то количество воды, разжижая кровь и лимфу? — Теперь от меня меньше воняет? — осведомляюсь у Гриниаса, сумевшего сколдовать стандартное заклинание для сушки. — Меньше. Рядом усиленно намывается Гижияш, а Крепыш Веву вычёсывает колтуны из спины Ловкого Нитты. При названии Гриниас исходил из своего племенного языка. В свежесрубленной, но тесной бане с предбанником, рассчитанными на одну семью, мы помещаемся чудом и неистребимым упрямством слуг богов. — На что похоже то, как я говорю? — спрашиваю, подставляясь под горячие струи воздуха, идущие из сплетения заклинательных нитей, нанизанных на пальцы Гриниаса. Кажется, его больше не пугает мой облик. Шерсть пушится и скрывает самые худые места. — Мне трудно дать точное определение. Такое ощущение, что у слов каждый раз разная кодировка. Будто один звук никогда не обозначает одно и то же два раза подряд, как шифрованный. Ты сам не распознаёшь собственную речь? — Я не могу разложить её на отдельные звуки, воспринимаю лишь целиком как информацию. Это вёндхо делает. — Эй, слуги Гайвара, чей это язык? — немедленно зовёт коумит. То, как они переводят для меня обращение к ним самим, самую малость комично. — Это универсальные кодировки, — отвечает Гижияш. — Что это означает, Дей? — Понятия не имею, — качаю головой, движение выходит деревянным, и я слышу трение шейных позвонков друг о друга. — Возможно, они имеют в виду универсум, язык договоров. Почему-то Гриниас не интересуется, что это за договоры такие. Вместо этого он спрашивает кое-что более полезное в нашей ситуации: — У тебя не восстановились силы настолько, чтобы связаться с кем-то из Наксатры? — Нет. — Значит, льену не работают не только у меня? — Конечно. Они закрыты. Я же поражённый участок сети, меня нужно изолировать. И, возможно, свою роль играет несовместимость систем вёндхо по причине как разных кодировок языка. Они просто не могут проложить мост и произвести первоначальный обмен данными. — Ты можешь думать, как компьютер? — изгибает тот бровь. То ли удивляется, то ли уточняет. — Могу. Это несложно. Гораздо проще, чем думают живые существа. — Я почему спрашиваю… В твоём вёндхо есть структуры, подобным которым я не видел у кахири. Они обнажились. — Какие? — Я бы сказал, это похоже на золотые металлические сенсоры, идущие вертикально вверх и никак не реагирующие на реальность. — Металлические? — Частично прозрачные. Как промышленный пластик? Как хрусталь? Я не могу описать материал, он выглядит твёрдым. Инертным. И неживым, в отличие от вёндхо. — Провода? — Я подумал, что это основания льену, но это не они. Льену скорее белые с лимонным отливом и видны не более, чем каналы для шайе. Насколько большое расстояние они перекрывают? — На самом деле небольшое. Прямая передача энергии или подключение для обмена зрительной информацией, как ты видишь, невозможна, когда спутник относительно далеко. С передачей словестных посланий дальность возрастает. Я использую что-то вроде отражения от стратосферных слоёв, когда кривизна планеты начинает играть значительную роль. То есть ноосферных слоёв. Так послание и доходит. — Неужели ты придумал всё это сам? С сомнением качаю головой: — Сомневаюсь. Они формируются и работают не по моей воле, а будто подчиняясь инстинкту. Я лишь выставляю ограничения и условности. Может быть, когда-нибудь я смогу отращивать их по своей воле, но пока что это невозможно. Слуги Гайвара переводят наш диалог, как и обычно, но почему-то на этот раз мне кажется, что они внимательно и вовсе не автоматически прислушиваются. Мочалки и щётки то и дело замирают в их руках, пробуксовывая, будто им не хватает оперативной памяти. Всё-таки никогда раньше боги не отдавали им приказа следовать за мной абсолютно везде и неотрывно. *** В деревне и правда находятся листы и чернила. Гижияш раскладывает их на дощатом полу избы. Я пытаюсь напрячь талслу, чтобы задействовать телекинез — так бы я сам смог бы верно выписать письменную форму нужных мне заклинаний — однако у меня совсем ничего не выходит. Призрачными голубоватыми тенями талслу ползают вокруг железного пера и лишь проходят его насквозь. Впридачу к этому забыл, что узлы и протяжки от заклинаний мелкие и, вероятно, я не смогу их записать. А если смогу, то затем уж точно не получится проверить за собой. — Сейчас попробую продиктовать, — решаюсь я, свернувшись в кипе свежих шкур на печке-лежанке. — Попробуй начертить как можно точнее. Чёрт, кишки дезивара, у нас же транспортира даже нет для проверки углов изгиба… Но мы, конечно, совершаем попытку. Когда Гриниас запускает заклинание, оно рвётся посредине центрального узла, поток шайе даже не доходит до окончания-цивары. — Не получается, — обречённо вздыхает коумит. — Оно слишком сложное. Ту точность, которую ты требуешь, я не выдам, меня не растили как мага. Скажи мне, есть ли какое-то физическое лекарство-аналог? — Нет… Ничего не остаётся, как попробовать перезапустить очистные и выводящие системы ещё раз. Без этого у меня уже должна была наступить интоксикация. Точнее… да наверняка она у меня уже есть. — Если ты не способен сосредоточится на магии, то как справишься с этим? Тебе потребуется много энергии для вёндхо. — Не забывай, что я аохиджит и в данной ситуации мне проще сосредоточится на себе, чем на чём-то вовне. Я надеюсь на наступление хотя бы временного просветления. И у меня просто нет иного выбора. А на счёт энергии — нужно поймать сильного удуг-ула и удерживать его для меня. Самого гигантского, полуразумного, которого только можно отыскать в этих местах. Но они, наверное, не водятся… тут ведь орудует Гретсен. — Овцы и чилуки подойдут? — неожиданно предлагает он. Веву и Нитта тут же оживляются, прекратив дремать у очага. — Что? Ты предлагаешь истребить всех оставленных животных в это деревне? — Они решат, что их съели нечистые и гайвариски. Я сымитирую следы. — Я не хочу разорять крестьян. — А я хочу, — с нажимом произносит Гриниас, и глаза его опасно сверкают в желтоватом свете. — Может быть, я даже хочу попробовать хоть раз жареное мясо. Я нахожусь в состоянии пляски уже третьи сутки подряд. И ты не представляешь себе, как сложно, находясь в ней, имитировать нормальность. Я машинально протягиваю руку и удивляюсь тому, что Гриниас догадался, что я задумал. А во-вторую очередь удивляюсь тому, что он согласился. Я поглаживаю его по скуле и щеке: — В чём-то ты прав. В нашей природе использовать все возможности для личного выживания. В тот момент, когда подумаешь об остальных, расстанешься с собственной жизнью. Как же часто это бывает… Но разве не твоя судьба заставляет тебя жертвовать всей собственной жизнью ради благополучия всех остальных жителей Вахравы? Видимо, от этого по-настоящему устаёшь. Если что-то случится, я обещаю, что дам тебе вторую жизнь. — Принести их всех в жертву одновременно или последовательными группами? — осведомляется Крепыш Веву уже с топором в руках, портя момент. — Когда начинать? *** Получается отфильтровать и вывести часть гадости. Конечно, работать круглые сутки и фильтровать кровь органы не смогут. Мне нужны будут удуг-улы или… много крови? Или нужно будет изобрести более разумный способ извлечения энергии. Заставить тело впитывать больше влаги. Постоянно принимать ванны? Впитается через кожу. Может и сработать. Лучше, чем ничего. Ещё пара часов деревня была наполнена визгом домашних животных. Несколько туш утащили гайвариски, причём незнакомые, не те, что путешествуют с нами. На запах крови начинают, принюхиваясь, прокрадываться удуг-улы. Гижияш жарит на полукруглой сковороде овечьи стейки. Часть мяса замораживают и сушат на морозе, часть пробуют закоптить в дорогу. Но часть животных, уничтоженная инверсией, съедобными больше не являются. — Я убиваю их слишком быстро, — жалуюсь я Гриниасу. — Красные щупы настроены на скорость передачи энергии, которая соответствует насосам на капсуле извлечения. Вероятно, та скорость — подстройка под какое-то конкретное излучение. — Или ошибка. Я уже примерно описал Гриниасу то, что происходило на заводе. Это его совсем не порадовало. Ни о чём подобном он никогда не слышал. — М… да, — бормочу я. — Нужно попытаться снизить скорость путём изменения разности энергетических давлений, либо… Либо обустроить обратный отток через поле синих сенсоров, через передающее поле. Возможно, получится перенаправлять энергию не через себя, чтобы она не успевала меня достигнуть. Чтобы не отнять лишнего… Я могу пробовать хотя бы начать с компенсации. Впрочем, я и основными сенсорами до обучения не слишком хорошо умел управляться. Так и с красными, самому тяжело будет разобраться. Вряд ли на Вахраве есть учитель, который обучит меня обращению с ними. Но у Гриниаса уже есть решение, и он легко предлагает немыслимое: — Я знаю, где тебе теоретически могут помочь, хотя и не уверен, что согласятся. В монастыре коумитов. В конце зимы и начале весны там по-прежнему кто-то да будет, хотя бы послушники с наставниками. Мы пойдём в ближайший. — Монастырей несколько? — Около восьми. *** Мы решаем выйти с утра, когда температура воздуха хоть немного повысится. В тишине чужой избы слышится мерное дыхание свернувшихся калачиком на полатях слуг Гайвара. За монашеской границей деревни спят рычащими холмами шестилапые. Или бродят в ночи неприкаянными неуютными тенями? Молится коумит. Озарённый оранжево-инфракрасным светом от печки, его профиль кажется отлитым из меди. Мне очень трудно принять, что я важен для этого кахири. Настолько, что он готов нарушить столько законов. А, может, дело не во мне, а в нём: у него слишком доброе сердце и он считает, что важнее всего спасти порученную ему жизнь, чем следовать глупым традициям и обращать внимание на предрассудки. Он молится сейчас о моей судьбе. Если это его выбор, то кто я, чтобы осуждать? Только бы у него самого не было проблем с тем, кому он помогает. Что-то подсказывает мне, что прочие коумиты, за исключением его наставницы Гардарики, невероятно строги к себе и к окружающим, и совершенно не способны на компромиссы. *** Прошло достаточно дней, чтобы вероятность встретить караван возвращающихся в свои деревни жителей стала не нулевой. Тем более, мы идём в местности, которые явно эвакуированы не были. И вообще, мы направляемся в ближайший крупный город — Ивазориму. Поэтому о передвижении на гайварисках можно забыть. В небольшие старые сани самозапряглись амбал и хэми, и периодически кого-то из них заменяет Гижияш, замыкающая процессию. Гриниас примеривает свой шаг, чтобы идти рядом с санями: — Дей, когда мы прибудем в город, я подумал вот о чём… а насколько безопасно просить помощи у местных лекарей? Да, они способны сколдовать что-то получше, чем я, но придётся разрешить им провести осмотр. Они увидят то, чего не должны, это не обычные травмы. Они расскажут об этом, пойдут слухи. Гретсен снова выйдет на наш след. Возможно, они уже караулят кого-то, такого пациента, как ты, чтобы тут же доложить. — Думаешь, Гретсен попробует устранить меня? Чтобы я не сказал, что видел там. — Конечно. Больше он ничего не добавляет. Я задумываюсь, но на этот раз никак не могу предсказать точное поведение Гретсена. Если бы он захотел, то уже давно нашёл бы нас. Из-за моей болезни и постоянных остановок мы продвигаемся весьма предсказуемо и медленно. Неужели никакой погони нет и никогда не было? Он не знает о моём существовании? Да, с чего бы ему думать, что при взрыве на заводе кто-то выжил? Но я оставил следы на снегу… Их успело замести к тому моменту, как туда прибыли команды для расследования? Боги, слишком много переменных. Не имею понятия, что произошло и что происходит. Я могу продумать что-то лишь на один жалкий шаг вперёд: — Даже если Гижияш пойдёт покупать заклинания и лекарства (ещё вопрос, на какие деньги?), они нетипичные и дорогие. Это сразу укажет на то, что в городе определённый больной. — Ладно. Буду верить, что история с раненым коумитом сработает, — вздыхает коумит клубок пара изо рта. — Это не так уж и невероятно. — Значит, тебе придётся выбрить мне висок и нанести фальшивую татуировку. Ты согласишься на это? Сможешь сделать? — Смогу, — однозначно отвечает тот, совершенно не сомневаясь. — А они не проверят меня? — Твои инвертированные сенсоры демонстрируют нечто весьма похожее на искажения реальности при пляске. Тем более, рядом буду я. Я-то настоящий. — За что тебе всё это… если кто-то узнает, что ты так обманывал, тебе придёт конец. — Фактически я не нарушаю никаких правил и обетов. Это может подтвердить Гардарика, которая обследовала тебя. Они могут огульно осуждать, но закон на моей стороне. — А они поверят, что мне нужна кровь для переливаний? — не отступаю я. — Ведь если её не есть, а вливать в вену, важен мой вид и совместимость. Они захотят провести тесты и будут искать доноров. Гриниас молчит, сумрачно шагая рядом по припорошенному свежим снегом насту. — Мы купим кровь на чёрном рынке, — шипит Ловкий Нитту, налегая на лямку. — Скажем, что для чёрных ритуалов и для алтаря гайварисков. За деньги всё решится. — Деньги-то есть? — прищуриваюсь я. — Бартер, — не очень уверенно произносит Гижияш. — За мясо. — На счёт крови сложнее, — наконец, додумывает мысль Гриниас. — А вот лекарю платить не придётся: для коумитов заклинания и прочее предоставляется бесплатно. Дей, лежи и не беспокойся о таких вещах, мы со всем разберёмся. Сейчас тебе не нужно ничего продумывать и решать. Отпусти контроль над ситуацией. — Будет трудновато, это же касается моей жизни, — фыркаю я. — Мы на территории врага… даже если я понимаю, что вероятность выжить крайне мала, инстинкт заставляет меня сопротивляться и искать выход. И как же мне не нравится тот факт, что кровь хоть немного, но помогает… Не хочу быть похож на тех чудовищ, с которыми летучие отряды дуумвиров справляются каждую весну. — Но это единственное, что даёт тебе хоть какую-то энергию из пищи. Другая бесполезна, — успокаивает коумит. Его этот факт нисколечки не беспокоит. — Ты же не убиваешь никого этим и никому не вредишь, так что не стоит переживать. *** Только в самой Ивазориме меня настигает осознание, что я — единственный воин, побывавший так глубоко в тылу неприступного врага. Сани скользят по узким заснеженным улицам крупного города на юго-восточной оконечности Вахравы. Характерный дым камельков и печек оседает в носоглотке, и мне чудится его знакомая сладкая горечь. Ни у кого не возникает вопросов к коумиту, пришедшему с ледяных полей, заполненных гайварисками. Ведь всем известно, что шестиногие боятся трогать святых. И никто не удивляется второму раненому коумиту, а также трём словно по башке онучем ударенным бродягам и просьбе привести лекаря. Значит, в городе уже знают о произошедшей аварии… Возможно, даже принимали беженцев. Частный вызов врача коумит объясняет принятыми обетами, запрещающими лежать в госпитале вместе с остальными, в комфорте и под присмотром. Ему верят. Нас с коумитом бесплатно селят в одной из простых, но чистых гостиниц около восточных ворот. Троим спутникам, естественно, подобного не позволяют. Однако молодой Нитту из этой троицы как раз обладает специализацией выживания и ориентировки в городе, когда Гижияш свободно ориентируется на открытой местности. Поневоле закрадывается мысль, что в третьего, самого крупного участника, загрузили программу убийства при необходимости. Иначе в городе не выжить, не применяя физическую силу и угрозу. Я бессознательно ожидаю, что нам пришлют медсестру, какого-нибудь начинающего терапевта, в крайнем случае молодого врача. К моему изумлению на пороге комнаты появляется вовсе не какая-то неопытная зелень. Лица его я рассмотреть как следует не могу, черты плоти перекрываются излучениями развитого вёндхо и весьма неслабой, стабильной атма. Они не от природы такие, а были разработаны годами труда. Мне неизвестно состояние медицинской системы в городах, подобных Ивазориме. В глухих местах обычно мало даже обычных врачей, не то что квалифицированных. Разве не странно, что к нам пожаловал лично кто-то настолько явно редкий и занятый? Гриниаса подобное не удивляет. Это нормальная ситуация для коумитов, что им стараются принести и отдать лучшее? Или он не понял? — Я доктор Трозоурус Чимар, — пожилой толстый кахири складывает руки в ритуальном приветствии для служителей Коума, на пару мгновений склоняет голову. — Мне передали, что у вас пациент с серьёзным истощением и иными поражениями энергетического баланса из-за прорыва ирреальности. И что это коумит. Привычными жестами благословения ответив на приветствие, Гриниас пишет на нагрудной дощечке: «Верно. У него не работают некоторые внутренние органы, он не может есть. Уповаем на вашу помощь». Доктор Чимар сжимает губы, нахмурившись и посерьёзнев. Его как будто пугает и одновременно огорчает произошедшее. Хотя мне трудно понять его внутреннего напряжения. Разве с опытом врачи не начинают более спокойно относиться к таким вещам? Кахири болеют и умирают каждый день. Врач раскладывает свой рюкзак, начинённый патронташами лечебных и диагностических заклинаний. В каких-то рядах стиснуты пачками дешёвые пластинки, а в каких-то аккуратно приторочены бусины и цилиндрики сильных и дорогих. Он проводит внешний осмотр, не поведя усом, использует на мне самые дорогие для анализа состояния. Снова сосредоточенно хмурится на показатели. — Кое-что мы можем сделать, — выносит он вердикт. — Это не открытая рана, которую зашивают. Это не заражение, в котором мы убьём микробов. Нам остаётся только помогать организму, всё остальное будет зависеть лишь от его сил и резервов. Нужны капельницы. Я сам прослежу за правильным составом и вернусь через несколько часов. А пока поставлю несколько заклинаний. Доктор уходит. И тогда меня, наконец, осеняет. Жаль, мы не можем поговорить, пока в комнату не заглядывает Гижияш. Вероятно, проконтролировать, не забываю ли я дышать. Как она прокралась по этажу, никем не замеченная, загадка природы. — Врач сообщит о нас, за тем и вышел, — говорю я Гриниасу. — Он знает, что нас разыскивают. Я вижу по его вёндхо. — Я защищу тебя, если гарнизон вздумает напасть, — без сомнений отвечает тот. — Но ты ошибаешься, нас не ищут. Про нас никто не знает. Ты болен, тебе тревожно и мерещиться всякое, я понимаю. Я тоже подозревал вначале, но вокруг всё совершенно спокойно. Между подушечкой, на которой он сидит, и моей кроватью, всего ничего. Я дотрагиваюсь кончиком когтя до его рукава: — Я того не стою, — усмехаюсь. — Не стою твоей потерянной чести. Тебе нельзя использоваться силы против кахири, только если тебе самому не угрожает опасность. — Как будто за тобой всегда охотятся, как и в нашу первую встречу? — Гриниас, пусть уже они меня схватят, если так придётся. — Он подлечит тебя, и мы просто уйдём отсюда. Я верю, что Безумный Коум убережёт нас, и лекарь вернётся с лекарствами, а не с воинами. — Я не знаю… — шепчу совсем уж тихо. — Мне снова плохо. Чертовски тяжело думать… Мы уйдём. Хорошо. Возвращается лекарь. Приносит новые заклинания, сосуды с растворами и деревянную стойку для подвешивания капельниц. — Подождите, пока заклинание закончит свою работу, — инструктирует он. — А это капельницы с лекарствами и питанием. Необходимо использовать их всех последовательно. Через два часа придёт медсестра и заменит состав. После последнего раствора она заберёт оборудование. Словно он знает, что мы вскоре уйдём, и вовсе не собираемся зимовать и долечиваться здесь. Ну я ведь прав, как иначе. Он предупреждён кем-то. Но отпускает. Я не могу поверить словам коумита о том, что у меня просто приступ паранойи. Скорее, наоборот, я совершенно не чувствую надвигающейся опасности — иначе бы так легко не попался похитителям. И не в первый раз, между прочим. Если бы не было так грустно, я бы сказал, что начинаю привыкать к тенденции. Глухой ночью Крепыш Веву притаскивает прямо в наш номер труп какого-то кахири. Пока мы ещё не успели отойти от неприятного изумления, Гижияш достаёт ножик и чикает им по шее несчастного. В тут же поставленную миску начинает стекать кровь. — Мы принесли еду, — объявляет она почти торжественно. В такие моменты я острее обычно ощущаю, какие они всё-таки машины… — Вам махута совсем мозги проел? — стараясь не разбудить соседей по этажу, зло шиплю я. — Вы не должны их убивать и притаскивать. Нельзя, это опасно, разве вы не понимаете? Нет у вас права просто так хватить кахири и вести на убой. — Кому, как ни богам, решать, кому жить, а кому умереть? — неожиданно очень осмысленно возражает Гижияш, встретившись со мной взглядом. В такие моменты остаётся только гадать, общаюсь ли я с настоящими богами или до сих пор всего лишь с передатчиком. — Нужно не только решать, но ещё и думать о том, привлечём ли мы внимание. А мы привлечём, если вы приметесь таскать сюда трупы. Неужели у вас один мозг на троих, да и тот не работает? Даже если это «ненужный» кахири, как вы почему-то думаете, то труп этого товарища сразу станет всем нужным. Потому что трупаки так и работают — наводят панику и возбуждают городских ташей. А, во-вторых, мёртвая кровь мне уже не подходит, в теле не осталось душ. Если так неймётся, крадите или покупайте кровь — до подобного преступления никому дела не будет. *** Через два дня после того, как в город внезапно пришли группы эвакуированных и на востоке бабахнуло, в центральную управу Ивазоримы приходит текстовое донесение. Помеченное наивысшим приоритетом: это значит, что автор его сам повелитель Карзо-Тара. «Если в город придёт очень тяжёлый пациент, то сообщите мне. По запросу — лечить. Задерживать не надо». Почти сразу после пробуждения доктор Трозоурус Чимар спешит сперва в управу, а оттуда в городской связевой пункт, несмотря на то, что проворочался всю ночь до позднего утра. Донесение медсестры было однозначным. Он не знает, сколько ему ждать соединения, однако уже минут через пятнадцать связистка приглашает его за деку, на которой открыт прямой канал связи с самим господином президентом. И ничего не подтверждает его личность более, чем то, что связь идёт голографическая, с очень чётким рисунком. Адар Чимар может разглядеть каждый волосок в причёске, текстуру ленты и одежду зависшего над декой человеческого бюста. Без сомнений, Гретсен видит его не хуже. — Мне уже сообщили предмет донесения, — сухо произносит повелитель, не утомляя себя лишними расшаркиваниями и приветствиями. Кажется, он находится на открытом пространстве, а вовсе не в помещении или хотя бы в палатке. — Докладывай свободно. — Да, уважаемый адар президент, — доктор всё же автоматически чуть склоняет голову в коротком поклоне. — Похожий кахири прибыл в Ивазориму. Это был раненый коумит, его принёс второй коумит. Больной при смерти. Совершенно непонятно, какое чудо удерживает его в этом мире живым — разве что титаническая сила воли. Кажется, у него отказывают вообще все внутренние органы и системы. Я обязан был положить коумита в лечебницу под постоянное наблюдение и заклинательный вал, а затем перевезти… сами знаете. Я не успел предложить или провести более детальное обследование. Они исчезли. — Ха, — без капли веселья хмыкает Гретсен. — Они поняли, что за ними следят. Чёрт… Сам виноват. Ладно. Есть какие-то приметы у раненого коумита? Кто это вообще? — Это худой невысокий хэми. Чёрная шерсть. Из племени хищных, кошек, волчьих или гиен. Простите, от него фактически один скелет остался, а я не археолог, чтобы их по черепам различать. Но… склоняюсь к тому, что всё-таки гиена. Челюсти более-менее характерные. — И всё? — Точно! Зелёные глаза. Его радужка была неправдоподобно ясной для подобных фатальных состояний. Словно глаза принадлежат другому существу и с этим умирающим телом никак не связаны. И взгляд был осознанный и сфокусирован. Для того, у кого всё должно адски болеть, это невероятно. — Ясный взор… — задумчиво бормочет Гретсен. — И правда. Тогда сделай так. Составь карточку состояния, диагноз, заклинания и лекарства, что ты применял, и отправь в госпитали остальных столиц моих округов. Если там появится этот кахири, они должны быть наготове. Пусть окажут всю возможную помощь. — С превеликой радостью, — снова кланяется тот, не удержавшись от улыбки. — Я очень рад, что господин президент так заботится о смиренных служителях Святого Коума. Вам воздастся ваша доброта. *** Гретсен стоит на том же холме, с которого бывшую столицу Гринслею поливала магическим огнём батарея саев и лупила камнями механическая артиллерия юдегов. Корка льда сковала все старые следы битвы и колёс. Никак нельзя допустить того, чтобы хоть один из его округов представлял собой зияющую рану без опорных пунктов. Что ж, ничего не поделать. Демонстрация жестокой силы и неумолимого, неостановимого натиска была необходима хотя бы один раз. Если следующий напуганный город сдаётся сам, это экономит кучу времени, сил и ресурсов. Теперь надо устранить последствия. Не оставлять никаких слабых мест в обороне. Никаких перебоев в цепочках снабжения и связи между опорными пунктами. Никаких толп неприкаянных, бездомных и безработных беженцев, наводнивших пострадавший округ Чинкаун. Внизу, в разрушенном артиллерией жилом районе, копошатся рабочие и горят костры. Бригады разбирают развалины на материалы и возводят новые убежища, жильё, столовые и склады. Не такие хорошие, красивые и ухоженные, но это уже хоть какая-то крыша над головой. Пусть сперва пострадавшие горожане заново построят инфраструктуру для себя, а потом уже примутся за настоящую работу. К нему на холм, заключённый во внешнее кольцо границы юлалинов, поднимается, оскальзываясь, обновлённая делегация из Гринслеи. Илмари, Первая рука, с головы до ног оглядывает прибывших, явно не доверяя им. Несмотря на то, что в его отряде, кроме юдегов, уже были кахири. Ответственный за строительство протягивает Гретсену свиток с календарным графиком, из опаски не смотрит в глаза: — У нас уже три тысячи работников на возведении, а ещё порядка двух тысяч занимаются обслуживанием. Половина из них — это вернувшиеся обратно беженцы. Еды и топлива хватает. Вся Гринслея очень признательна вам за то, что во время сезона гайварисков вы лично сопровождали караван с материалами и инструментами для нашего города… — Продолжай, — бросает Гретсен, предчувствуя, что последует за хорошими новостями. — Есть только одна проблема… Жители очень просят разрешить им отстроить храмы. Хотя бы один-единственный, скромный храм Восьми Великих монахов с алтарём Вахравы. Им негде проводить ритуалы совершеннолетия, рождения и погребения. — Хорошо. Пусть строят, — разрешает Гретсен. — Только маленький. Если хотят большой — пусть сперва закончат с нужными мне постройками. Я хочу сделать Гринслею столицей моей территории, и намерен воссоздать её по своему разумению. Уж очень храбрые кахири тут живут, — хмыкает он насмешливо. — Или они не выбирали такой защиты, от которой все их дома оказались разрушены? Покажи текущий генплан и дай перо. А, ещё… Чуть не забыл. Смету. С расходами. Я её проверю очень тщательно. От угрозы в его голосе управляющий городом и управляющий строительством чуть ёжатся, втягивая голову ещё глубже в узкие плечи. Но не настолько они испугались, как испугались бы те, кто действительно решился украсть что-то из кармана Гретсена Межмира. Здесь всё принадлежит ему, и только ему решать, кому и сколько достанется — благ или страданий. Закончив с делами города, Гресен задумывается. Куда бы направится теперь? За что бы приняться в первую очередь? Дел, конечно, внушительный список, однако с какого бы краю взяться? Он подкидывает в ладони плашку своего магического передатчика. Уль Шискен промышляет сейчас где-то в Озёрном крае, Тагу-Энеле. Надо отправить запрос, чтобы его вызвали к связевой деке. Через пару часов их соединяют. Гретсен уже успевает расположиться в одном из немногих восстановленных домов Гринслеи. Маленькую комнату освещает жар чугунной печи и несколько масляных ламп на рыбьем жире. — Какие новости, Уль? — роняет Межмир, словно просто интересуется общим положением дел. Однако собеседник знает, что это предельно конкретный вопрос. За плечами великого комбинатора Тени Муйпайни, а теперь и ещё нескольких округов, стандартное убранство комнаты связи. Он принимается за отчёт. Его голос ровен, обычен и совершенно не раздражает, в отличие от тех трясущихся от страха управленцев. Уль может напрячься в двусмысленной ситуации, но никогда не боится своего повелителя по умолчанию. — Я выяснил личности тех двоих погонщиков, что доставили повозку к воротам завода. Не они везли его через всю страну, естественно. Телега передавалась по цепочке посредников через все округа. Им заплатили. Скоро я отслежу все передачи и последних участников этого этапа. Скорость передачи сообщений на территорию врага осложняется зимой, как вы понимаете… Также скоро будет известно, кто поставщик транквилизатора для одного из пленников. Это не самое простое вещество. Словно они здоровенного удуг-ула свалить собрались. Я так понимаю, это было оправданная предосторожность? Интересного кахири вы выслеживаете. Яд из горла бутылки прямо хлещет. — Думаю, теперь уже не хлещет. Продолжай работу. — Я могу ещё с чем-нибудь помочь? — он вкрадчиво понижает тон. — В городах нескольких округов ходят различные слухи… про пару коумитов. — Доклады врачей подтверждают это, только второй вовсе не коумит, — не таится Гретсен. — Не хотелось бы мне, чтобы они перемещались между городами на своих двоих, но, судя по скорость перемещения, их перетаскивают на себе гайвариски. Ты можешь себе представить такое? — Кахири, оседлавший слуг проклятых богов? — Шискен предсказуемо удивляется, высоко задрав брови. — С видом коумита, разъезжающего на них в состоянии пляски, фантазия ещё справляется, но вот это… Если он вам нужен, отчего вы просто не возьмёте? И вылечите, как вы умеете? — Или убью за то, что он разнёс мой завод, уничтожил всех сотрудников и техников, и чуть не вывел из строя меня самого. Всё не так просто. Но больше всего меня волнует вот что: за пределами моего государства кто-то прекрасно осведомлён о принципах работы завода и даже осмеливается поставлять туда того, кому до смерти хочет насолить. Где утечка? Что-то мне подсказывает, что как раз через твою Тень, Уль. Он намеренно вкладывает в голос угрозу. Потому что у каждой ошибки и аварии есть имя, фамилия и принадлежность к племени. — Твоя главная задача и задача всего этого расследования понять, как, твою мать, это стало возможно? — с мрачной злостью выговаривает нечеловек. — Кто, сука, на самом деле причинил мне такой ущерб? И было бы отличным вариантом возвратить живым обратно того, на кого было совершено покушение. Оно повторится. А мы будем следить. Поэтому я отпускаю его и помогаю не умереть по пути. Ну что? Теперь странные слухи поутихнут? Уль аполитично молчит, но по его смиренному лицу и чилуке понятно, что ничерта он не убеждён. Гретсен понимает, что упустил ту часть, где «почему бы тогда самому его не вылечить?» — Я не хочу рисковать, — Межмир закатывает глаза, сдаваясь или делая вид, что сдаётся. — Есть большая вероятность того, что меня не будут слушать и подойти не дадут. А больной сейчас мало что соображает и права голоса не имеет. Неужели ты не понимаешь, что настоящий коумит будет защищать его любыми способами? И если я лично схлестнусь с ним, осознаёшь, какие последствия будут? Когда я одержу верх. — С чего бы коумиту…? — внезапно теряется Шискен. — Логично предположить, что он просто знает про осколки Архея и не хочет, чтобы они достались мне. Да вот только мне они как раз ни к чему. Этого с тебя хватит, чтобы понять, как себя вести? И, Уль, ты же знаешь, какие вопросы задавать не стоит? — Да, — почувствовав себя неуютно под взглядом повелителя, быстро отвечает тот. — Меня это не касается. *** Я не помню, как мы перешли границу между территорией, завоёванной Карзо-Таром, и южным номом. Знаю только, что Гриниас постарался, чтобы слуг Гайвара пропустили тоже. Наверное, это было непросто: убедить дозорных ташей в том, что это просто помощники, а не затесавшиеся шпионы. Я немного прихожу в себя, когда врач в госпитале собирается проводить осмотр. Как удачно, что говорить мне не надо и даже запрещено, как и всем остальным коумитам. В небольшой светлой палате на одного рядом со мной сидит Гижияш, пока Гриниас обсуждает с доктором лечение на правах того, кто видел травму. Гижияш тихонько шепчет мне на ухо перевод. «Необходим диализ и парентеральное питание. И плазмаферез», — пишет на табличке Гриниас слова, выученные то ли у меня, то ли у медиков юдежьих городов. — Да, комплекс заклинаний для очистки крови, — судя по мелким вспышкам на вёндхо, врач мучительно прикидывает варианты и даже раздосадован. — У нас нет таких сложных заготовок. Мы имеем дело с ранами, полученными в битвах, с заражениями и ядовитыми укусами, с лихорадками. Если больной находится в подобном тяжёлом состоянии или в коме и имеет деньги, мы отправляем его в центральные районы нома. Спросим у саев в расквартированных здесь отрядах, может кто знает подобное. Но во всех городах врага такие заклинания были в наличии! Не было проблем достать капельницу и раствор для неё. И всё это предоставлялось по первому требованию… — И раствор для внутривенного питания… — продолжает лепетать медик, разводя руками. — Понимаете, у нас наготове его нет. Запасы плазмы для переливаний мы храним для бойцов, а вот питательные растворы обычно им не требуется. Мы попробуем приготовить мёртвую воду и глюкозу: что-нибудь придумаем с помощью заклинаний, оборудования для синтеза этого у нас пока что нет, оно сломалось с год назад. Нужно потянуть время, пока вы добираетесь до врачей в столицах, с поражением других систем мы точно не справимся. Я не уверен, что выздоровление вообще возможно… Крепитесь: он долго не протянет. Его состояние — будто у трупа запустили сердце и дыхание. Для меня загадка, как его не съели бактерии в пути, у него ведь и иммунитета нет. Если бы это был не коумит, я бы вообще не дал никаких шансов. Но его защищает Безумный Коум, лишь на него одна надежда. Нам остаётся лишь молиться. Я догадываюсь, как Гижияш выпросила пребывание в палате и возможность свободно шмыгать туда-сюда. Она сказала, что будет выполнять работу медсестёр: протирать шерсть, делать разминку суставов, носить горшки, чилучьи бульоны и, конечно, небольшие деревянные чашки с кровью, которые она завязывает сверху чистой тканью. — Даже знать не хочу, как вы их добываете, — вынужден смириться я. Кровь была взята не у мертвеца. — У пьяниц, которые лежат без сознания у трактиров, — без выражения признаётся Гижияш. Нельзя быть здесь слишком долго, надо отправляться дальше, как только Гриниасу удастся отправить письмо. В центре армейской связи его грубо отбрили: «Нет, все линии только по государственным нуждам. Никаких посланий через деки для частных лиц». Приходится отправлять сигнал SOS через службу пернатых почтовых. Я знаю шифр, которым пользуются сёстры Гисэки, но мне трудно предположить, поддаётся ли он расшифровке после того, как его перевели с моего языка обратно на кахирский. Не выйдет ли тарабарщины? Состав послания должен был выйти такой: «Раненый — Деймос Налла-пама. Я спас его из плена в Муйпайни. Подробности при личной встрече. Выступаем в Маркуаре, будем там к началу Первоцветня. Служитель Великого Коума Гриниас Лорнхольд». Открытое послание я отправлять боюсь. Если тот, кто заказал мою мучительную смерть, заплатив за это огромные деньги, прознает о моём спасении, то вполне способен решиться повторить попытку. Ведь повозку с нашими скованными телами как-то протащили через фронтовую границу и через все пропускные пункты. Союзные войска ненадёжны, там затаился предатель, и не один. У меня нет гарантии, что меня не узнали в этом госпитале, несмотря на убедительную легенду. Как так вышло, что единственные, кому я могу доверять и на чью помощь рассчитывать — это преступный синдикат, служащий живой богине?