Ведь нет защитников тебе

*** Стереть фальшивую татуировку сразу после Мариоки. Нужно было сделать это перед ней, по-хорошему, чтобы не подставить Гриниаса в случае, если меня кто-то узнает и обман раскроется. Но тогда мы бы очевидно не прошли границу фронтов. А вот когда мы поплывём по рукавам Дисамкиата, через Нинкиат вглубь континента, вероятность встретить знакомого возрастает до угрожающих масштабов. Корка льда покрывает берега болот. По утрам лодочники раздалбывают лёд вокруг бортов, запускает греющее заклинание на окованному медью носу. Даже если зима не располагает к путешествиям, это не значит, что у речных жителей нет приспособлений для хода по заледеневшим водам. Экстренные караваны всё равно могут отправляться, как сейчас. С коумитом на борту возможно всё. Город Нинкиат собрал зимний караван торговых барок и лодок, согласился везти нас бесплатно и обеспечивать едой до конечного пункта их путешествия: крупного города в соседнем округе, до Аделины. По ночам на обледеневших болотах на нас смотрят горящие в непроглядной тьме немигающие глаза удуг-улов, шуршат их невесомые лапы по острым граням подтаявших сугробов и по торчащим из них сухим стеблям. Голодные тенемоты нарезают круги, а однажды в десяти прыжках проскальзывает «бабкина рука». Если бы не ежегодная весенняя охота, такое было бы круглый год, и гайварисков не нужно. Днём мы видим вдалеке, как перебегают, мигрируя, стада маленьких цапп. Детёнышей в стадах ещё нет. — Наверное, у меня слишком много ангелов-хранителей на одной Вахраве, — задумчиво выдаю я, когда очередным сырым и холодным вечером мы все вместе сидим под навесом барки. Нет кают, лишь поверх деревянных дуг набросаны шкуры, создавая убежище, подобное кочевому шатру. — Если я правильно понял слово «ангел»… — отвечает коумит жестами, а Ловкий Нитту переводит. — Мироздание соблюдает баланс — насылая горе и испытания, предлагает спасение. — Далеко не всем оно позволяет выжить, — возражаю я. — Через камеру извлечения прошли, вероятно, сотни кахири, если не тысячи. Гриниас вспоминает о Морисе и Нельг и решает ничего не добавлять. Днём один из торговцев, прихвативший с собой трегорину, исполнял «Деревушечку». Даже не зная, что авторы этой песни были так молоды, а теперь мертвы. А может, они и были знакомы?.. Подразделения валькирий и сирен ушли из прифронтовых зон, возможно даже вернулись в горные долины. Целиком отозвана Наксатра обратно на территорию Восточного нома. Чужой, незнакомый ном ощущается враждебным, а его колючая, чрезмерно снежная, невероятно холодная зима — злой и несущей смерть, когда опускается ночь. В её небе под другим углом расположены звёзды из-за особенностей вращения планеты. Тут они движутся под гораздо большим углом, чем в Восточном номе. В Северном, на экваторе, звёзды вообще проходят по небу ровными рядами, ползя от одного горизонта к противоположному, а невидимых звёзд нет. Где сейчас дрейфуют луны? Они наверняка изменили своё положение. Куда направлен их невидимый взор? — Вы не спите? — в шатёр возвращается музыкант-торговец вместе со своей женой. Они поженились совсем недавно. Их вахта закончилась, и на дежурство вышла ночная смена. Замедлившись, караван не прекращает путь даже во тьме. — Нисима попросила меня сыграть что-нибудь ещё. Слышали песню о молодом коумите и хади? Очень романтичная. — Я знаю о ней, — Гижияш переводит мои слова. — Её написали те же, что придумали «Палатка на краю боя», «Центурион и юдеги», «Хитрый монах», «Удуг-улий вальс» и, конечно, «Деревушечку». Но, признаться, эту песню я помню плохо, её исполняют редко. — Вы очень культурные кахири! — сказанное радует торговца. — Да, у них очень характерный стиль. Забыть или перепутать невозможно. Моя память покрывает туманом малозначительные детали, складирует на дальних полках или уничтожает вовсе. Наверное, сейчас я ощущаю то, как работает память у обычного живого существа. Не картотека с мгновенным доступом к чему угодно, важному или неважному, давнему или нынешнему… А покрытый молочным паром лес, в котором блуждаешь наощупь. И взгляд выхватывает из небытия знакомые стволы и ветви, и тут же утягивает обратно в мутные облака. Я помню, что это сказание о коумите и хади (ага, ничуть не основано на реальных событиях, которые авторы наблюдали), которые встретили и полюбили друг друга по какой-то неозвученной причине. Но монаха сдерживали обеты, которых он нарушить никак не мог. А хади не могла ходить с ним по всей Вахраве, потому что у неё не было денег — ведь её никто бесплатно на пути кормить не станет. Приди и верни мне то, Что я потерял навечно, Когда роковой метлой Метут по Вахраве сечи. Всё, что я умел и знал, Приди и верни с лихвою, Когда океанский шквал На побережьях воет. И единственное время, когда они могли быть вместе — это Горны Вахравы. Наверное, отчасти из-за того, какой невозможный выход для них нашёл автор, эта песня стала известна. Они были счастливы, когда вокруг всё горело, потому что другого времени для них не существовало в природе. Они могли встретиться только тогда, когда мир разверзался под ногами. В высокой траве следы Невидимы и неслышны. Разрушенные мосты Жаром подземным дышат. Мы встретимся среди звёзд, Глядящих из раны неба. Молочный кометный хвост Чудовищ несёт свирепо. Когда от чумной росы Позолотятся пляжи, А судного дня часы Полночь почти укажут. Стоит отдать должное — чёртов торговец умеет петь и делает это самозабвенно. А музыка… что тут сказать, каждая страдающая нота так внезапно становилась сладко-радостной, что сердце не поспевает, каждый раз проваливаясь. Словно Морис и Нельг знали нечто гораздо большее, чем могли на самом деле. И вовсе не про служителя Коума эта песня. И никакой хади там нет. Эта чёрная тоска — не о тех, кому суждено встретится. Один погиб, и звали его Иче Лин. И разве не единственный способ мне встретится с ним — это тоже умереть? Эти дети… Они — словно горящее атма невыносимых слов и кйонда, так нужно и безжалостно перебирающая струны, — души, с которым у меня нет никакой связи. Огромные тиски неощутимого никем больше давления сдавливаются мои рёбра, заставив их конвульсивно дёргаться в попытке распрямиться. Или в попытке сжаться? Будто иглистые, жалящие руки хватают меня за горло, не дают сглотнуть, не дают дышать. Спазмы душат меня, заставляют перекрутиться и упереться руками в циновку. Короткий судорожный выдох не похож на выдох, а вдох не похож на вдох. Гижияш не шевелится. Никак не реагируют Крепыш и Ловкач. Адари Нисима, сидящая в тесноте ближе всего ко мне, наклоняется и похлопывает по спине: — Да, это очень грустная песня… Прости моего мужа. Эх, нашёл время, негодник! До слёз раненого хэми довёл. И не стыдно ведь ему. — Всё в порядке… — сипло произношу я. Происходящий постоянно обмен переводами с языка на язык никого уже не удивляет. Я могу лечь обратно на циновку, и гигантская рука перестаёт сжимать меня, как игрушку. Дыхание и сердцебиение выравнивается. Я замираю, осознавая невозможное: неужели сердце бьётся само? И дышу я сейчас сам, вовсе без участия талслу. *** Видимая весна приходит сюда лишь в конце Ручвеена, второго месяца весны, и лишь в конце него Южный ном официально объявляет дороги безопасными от шестиногих. В первую неделю Первоцветня караван пребывает под стены Маркуаре. И мне лишь остаётся гадать, получили ли сёстры Гисэки письма, которые мы отправляли им. Или вдруг они решили в принципе не реагировать? За всё время мы не встретили никого из их связных. Я, естественно, не знаю их в лицо и кто они, поэтому только сам связной по указке сестёр может выйти на контакт. Но маркуарские шпионы мне известны, если только их не переместили. Всё придётся выяснять самому. — По столичным улицам на таких санях не проедешь, сплошные арыки, кирпичные выбоины и снег явно подтаял, — замечаю я, пока мы стоим у ворот. — Могли и вовсе лёд вычистить из-за аохиджитского обряда весенней воды. — А идти ты сможешь? — осведомляется жестами Гриниас. — Какое-то время. — Я понесу после, — уведомляет Крепыш Веву. Сейчас они тащат лишь изрядно похудевшие походные сумки. Мы проходим в город без проблем, ведь выглядим как обычные путешественники. Лишь на Гриниаса поднимает взор один из ташей и замечает: — В Маркуаре есть ещё двое служителей Коума, вы сможете отыскать их через Епархию. Его слова неожиданно звучат для меня предупреждением. Бессознательная внутренняя реакция на это изумляет меня самого. Ведь мы сами рассчитывали, что они посоветуют, как мне справиться с инвертированными щупальцами, разве нет? Так почему теперь что-то настойчиво уговаривает меня этого не делать? Конечно, это может быть связано просто с тем, что мне стало легче соображать, и теперь тупые идеи выглядят для меня именно как тупые идеи. — Сначала идём к связисту, — командую я. Чуть напрягшись, выуживаю из памяти адрес, хоть пару раз и неправильно сворачиваю. Услышав нужную комбинацию фраз и серию отзывов, угрюмый скупщик краденого проводит нас внутрь лавки, в жилые помещения в глубине дома. — Кто там идёт, Исмаил? — навстречу нам выходит адари с раскуренной трубкой в руке, либо старшая сестра лавочника, либо вообще его мать. Всё, вплоть до яркой одежды выдаёт в ней принадлежность к племени северных речных ящеров. На гладкой синей чешуе её круглой черепушки отражается свет от магических светильников. Они в изобилии висят на стенах гостиной, лишённой окон и иных возможностей для подслушивания. — Мать города… — выдаёт Гижияш нелепое, ни с кем не согласованное обращение, но Ловкач успевает перевести, и я вовремя затыкаю её. Мы договорились, что она будет просто передавать то, что я скажу. За всё путешествие меня уже перестали удивлять выкрутасы слуг богов и даже то, что они подчас готовы повторять одни и те же ошибки раз по сто. — К вам пришли коумит Гриниас Лорнхольд и Деймос Налла-пама, — степенно повторяет за мной Гижияш, сложив руки на устряпанный грязью шерстяной передник. — А мы трое — их переводчики и помощники. Мы присылали вам письма с самой Мариоки Синеглазой, предупреждая в общих чертах о своём визите. Получили ли сёстры Гисэки послание и что ответили? Адари застывает и бледнеет биотоками, словно тенемот схватил её со спины своей призрачной хренакулой. Медленно переводит взгляд на Гриниаса и успешно идентифицирует его как коумита. — Можно я присяду? У меня не так-то много сил, чтобы стоять. Когда эту фразу произносит никакущим голосом Гижияш, а усаживаюсь в ближайшее кресло я и снимаю капюшон, адари теряется совершенно. Опуская трубку в пепельницу, деланно незаметно она прожимает кнопку с заклинанием тревоги, что скрыт в её браслетах, но я замечаю. Замечает и Гриниас, чьё поле по-прежнему подавляет мои сенсоры и закономерно отслеживает много чего ещё. «Не нужно охраны», — пишет он на табличке на груди. Адари непонимающе оборачивается на хэми Нитту, который озвучивает для меня написанное. — У меня повреждена зона Вернике и я не понимаю вашей речи, вообще не различаю фонемы. Повреждена зона Брока и я не могу говорить так, чтобы вы меня поняли. Это мои переводчики. Один говорит для вас, другой сообщает мне вашу речь. Вы не верите, что я и есть Налла-пама? Это вносит достаточную ясность (но никак не успокаивает), адари выпрямляется и говорит: — Моё имя Магуль Цветущая из рода Зелёные волны. Лишь на днях мне пришло послание с инструкцией. Если кто-то придёт и представится этим именем, я должна спросить: кто скрывается на краю радуги? Я фыркаю. — Ебучий лепрекон. Как Бестла догадалась использовать такое? А если бы я не вспомнил, как мы дурачились? Впрочем, выходит, в тот момент дурачился я один. — Верно, — сообщает Магуль так, будто её вовсе не радует правильный ответ. Видимо, сёстры Гисэки сказали ей что-то ещё, что она решила мне не сообщать. — А теперь я попрошу пароль. От вас, — говорю я, сверля её взглядом. Надеюсь, что достаточно спокойным. — Кто угодно мог перехватить письмо. Должен же и я убедиться, что вы та, за кого себя выдаёте? И что у вас нужный уровень, чтобы оперировать секретными сведениями в чистом виде. Если нет, я буду вынужден шифровать. Скажите мне, кого съел пустынный давада? Теперь факт того, что голоса слуг Гайвара не передают исходные интонации, выглядит даже выгодным. Представляю, насколько мои вопросы способны выбесить в чистом виде. Хотя, наверное, недостаточно хорошо представляю… Раньше меня это не особо беспокоило, но сейчас чудится, что одно неосторожное слово способно привести к непредсказуемым последствиям. А я в слишком уязвимом состоянии. И не потому ли я нахожусь в нём, что кому-то не понравились мои ругательства, и он затаил обиду? Обрёк на мучительную, верную смерть, которая перешла в мучительное существование. Я не от хорошей жизни общаюсь так невежливо. Но одновременно мне не нравится мысль, что от той же нехорошей жизни, опасаясь за собственную судьбу, я буду вынужден лебезить. Магуль снова берёт трубку в руку, будто та помогает ей припомнить, но ко рту не подносит. — Ну… Два гвардейца, три юдега, сорок летающих роботов. Да, такой пароль подбором никак не угадаешь. Всё же на секунду мне подумалось, что она вовсе не та, за кого себя выдаёт. — Хорошо. Тогда я расскажу всё, что со мной случилось, а вы передадите информацию сёстрам Гисэки. И, как вы уже наверняка поняли, мне потребуется отличный медик-сай, который умеет держать язык за зубами. Из лавки, пробравшись по полутёмным пыльным коридорам, доносится шум. После этого очень быстро в зал забегает лавочник Исмаил с выпученными глазами. — Что, охрана всё же прибыла? Поздновато, — отмечаю я. — Мам, там какое-то силовое поле! Таши не могут пройти, а я не могу выйти! — кричит Исмаил. Гриниас ничего не пишет на табличке. Он молча вынимает клинок из ножен до половины. Стены и мебель охватывает отражённое от лезвия фиолетовое пламя пляски Безумного Коума. — Ну ещё бы, — не удерживаюсь я от смешка. Связисты видят подобное в первый раз, и совершенно немеют от испуга и растерянности. Трудно оценить степень опасности, исходящей от этого бурлящего светового факела. — Адари, когда вызывали охрану, вы серьёзно предполагали, что это поддельный коумит? — интересуюсь я. — Что тут вообще произошло без меня? Кто-то умер? Кто-то сбрендил? Кого-то сместили? Везде враги? Гриниас гасит пламя и вкладывает меч обратно в ножны. Он проводит ногтём себе по горлу, универсальным немым жестом показывая, что намерен с чистым сердцем уничтожить любого, кто посмеет напасть. Магуль дёргает головой, и Исмаил бросается обратно в лавку объясняться с ташами. — Могли бы и похвалить за уровень недоверия и бдительность, адар Налла-пама, — неожиданно ворчит Магуль и усаживается в кресло. Подушечки и пуфики, размещённые на толстых тёплых коврах, занимают слуги богов и Гриниас. — После вашей смерти влияние Гисэк и Восточного нома на юг резко упало. Нас заставили вывести весь контингент, включая теневых агентов. Перехватывали подозрительные письма. Так что удивительно, что от вас дошло хоть какое-то. Пакт взаимопомощи между нашими номами оказался разорван, так как оказался мёртв предмет договора. Гретсен поступил очень хитро: похитил вас, чтобы рассорить союзников, как только начали проклёвываться первые успехи. — Меня похитил не Гретсен, — невозмутимо возражаю я. — Что? — её вёндхо покрывается иголками зеленоватого неприятного изумления и темнеет от умственного напряжения. Перестраивает логические схемы. Уж я-то знаю, кто меня схватил, не правда ли? Я не стану пояснять, на чём основано моё мнение. Гретсен дал мне совсем иное обещание: встретится в бою во время весеннего наступления. Он явно хотел этого. Скорее испытать эмоции, чем победить, и это, чёрт возьми, слишком очевидно. И он не из тех, кто переобувается в воздухе и внезапно решает уничтожить того, кого месяц назад выискивал взглядом в толпе. Конечно, случается всякое… Но мы же не закончили партию в го, в конце концов. — А кто же тогда? — выясняет адари. — Если б я знал. Магуль, успокоившись и вернувшись мыслями в деловое русло, снова набивает и раскуривает трубку. Вооружившись пером, она принимается выяснять и записывать, какое лечение мне нужно и какого врача лучше подобрать. Она права, это в первую очередь. Лишь в разгаре процесса добавляет аккуратно, сетуя: — Сильно же они тебя там пытали… Совсем душ у них нет. — Это сделали не кахири или юдеги, а машина. И из неё живыми не выходят. — Машина?.. — она поднимает голову от бумаги. И тут в лавке опять что-то шумит и опять верещит Исмаил. И это явно не недополучившие люлей таши: Гриниас встаёт и оборачивается на коридор. И хоть ладонь его оказывается на мече, он не извлекает его и даже усилием воли заставляет себя убрать руку с эфеса. Сильнее этого беспокоит внезапная реакция слуг Проклятых богов. Они будто подбираются, взгляды даже теряют толику привычной бессмысленности. Они как животные, почувствовавшие приближение землетрясения или Плавку. Они тоже поднимаются со своих мест. — Есть ли здесь запасной выход? — осведомляется Гижияш у Магуль. Та махает в сторону одной из стеновых панелей, параллельно доставая из глубин пёстрых бахромчатых юбок автоматический людской пистолет, переделанный под использование магических бусин. Следом она достаёт второй и кладёт на столик параллельно первому. Всего их оказывается четыре, и напоследок она достаёт из-под ворота рубашки кустистые бусы, унизанные целым боевым арсеналом. Кажется, на самом деле к нам она была очень дружелюбна. Что же ей прокричал Исмаил? На пороге комнаты возникают две бесшумные фигуры. Это служители Коума. И мои глаза с совершенной неумолимой ясностью показывают, что их вёндхи уже готовы перешагнуть границу между спокойствием и безумием, между тисками непререкаемых обетов и разрушительной, тёмной пляской. На их неподвижных лицах даже начинает проступать тонкая плёнка эмоций. И это вовсе не нечто благожелательное. — Кто вы такие и по какому праву врываетесь в мой дом? — ледяным тоном требует Магуль, хотя прекрасно видит, кто перед ней. Стоит отдать должное её безнадёжной смелости. Неужели она родом из самих долин Лореляй? Монахи не реагируют на неё: их почему-то до глубины души поражает, что они встречают здесь Гриниаса. Или эти придурки просто не умеют испытывать эмоции, соответствующие ситуации? Да и мне бы научиться? Хотя бы обеспокоится, напрячься, огорчиться. Разве эти двое пришли не по мою душу? Но я и так зависаю на волоске. От этих монахов я не мог защитить себя даже во времена расцвета моих сил. Коумиты достают стилусы и принимаются яростно написывать на своих табличках. Слуги Гайвара замирают посредине движения, будто недовольные, подспудно разгневанные статуи, и молчат, как проклятые, не переводя мне ни слова. Мне тоже хватает ума голоса пока что не подавать. Вот один из монахов, более пожилой и седой, делает шаг в мою сторону, жестами показывая, что собирается совершить надо мной ритуальное действие. Я не успеваю задуматься, каким местом мне удалось распознать это, или дело в неязыковой его форме. Резко, словно на пружине подкинутая, путь ему преграждает Гижияш, растопырив руки, и выливает на него поток слов, о смысле которых я догадаться могу. Что-то добавляет Магуль, демонстративно ласково поглаживая один из бусинострелов. На её месте выдвинутые законы Святого Коума я бы бил законами богини Лореляй. Может, есть некий плюс в том, что я не могу говорить. Весь кризис кто-то в кой-то веки пытается разруливать без моего участия, и мне не приходится быть собственным адвокатом. Коумит добивается своего — или получает разрешение? — и я знакомо подставляю голову под чужие руки. Те же манипуляции, те же проверки. Интересно, изменился ли результат? Пожилой коумит отступает на шаг, и вроде на лице его не написана жажда мгновенного убийства. А вот отложенного — может быть… — Если вы всё поняли, говорите вслух, — легко требую я. Трудно боятся, когда от тебя ничего уже не зависит. И чести им моё убийство не принесёт: всё равно что убить хилого птенца. Гижияш переводит. Магуль смеётся над реакцией монахов, хотя сама недавно была на их месте. В отличие от не очень образованных жителей глубинки эти товарищи, похоже, прекрасно понимают, что я говорю вовсе не на каком-то редком племенном диалекте. Однако вряд ли Магуль поняла, что именно я попросил. И когда коумиты после паузы действительно начинают говорить вслух, смех застревает у неё в горле от ужаса. Она, наверное, решила, что разверзлись Горны прямо над Маркуаре. — Дааа… — у пожилого коумита низкий, будто по умолчанию угрожающий бас. У них у каждого должны быть очень странные акценты, но переводчики справятся. Без сомнений, он обнаружил то же, что в своё время обнаружила Гардарика, наставница Гриниаса. Предметы, реликты, изначально не существовавшие на Вахраве, пришедшие из иных мест. Забавно, что натренированные на чужеродное коумиты не способны увидеть древние глаза Вахравы, взятые мной в Равитрамайне. Всё-таки они считаются её частью. Однако, не лучше ли, чтобы всё-таки заметили: тогда смогли бы проверить, не пострадали ли артефакты от воздействия камеры извлечения. Действительно. Что, если Глаза Вахравы вовсе не так инертны, как мне казалось? Если я их не ощущаю, это не значит, что они никак не работают. Это значит лишь то, что у меня нет рецепторов или инструментов, чтобы провести диагностику. Если я приму за истину предположение о том, что энергия, которую я отдаю спутникам для совершения заклинания, проистекает из этих двух артефактов… То почему бы камере извлечения не оказаться способной сосать из них принудительно, своим собственным хитрым методом? — Я лоа-шем-таш Деймос Налла-пама, аохиджит. А как ваши имена? — молчание в такой ситуации лишь навредит. Вряд ли они уже попадали в подобный переплёт, и сам Гайвар не знает, что они наворотят, предоставленные сами себе. Не можешь остановить — возглавь. Старшему монаху хватает наглости проигнорировать вопрос. — Это язык улуг-улов. Это не кахири, — вместо этого придурок поворачивается на Гриниаса. — Он просто притворяется. И, очевидно, сожрал нескольких кахири. — Если вы не будете соблюдать нормы вежливости, то и я не буду, — моего терпения, как обычно, хватает на половину секунды. — Ты, постарше, будешь Песочником, потому что у тебя оглушительно скрипят суставы. А ты, помладше — Повторюшей, потому что очевидно будешь просто во всём поддакивать старшим. Песочник приоткрывает рот, обернувшись сперва на бесстрастного Нитту, а потом на меня. — Поздравляю, — продолжаю я. — Вы впервые испытали эмоцию под названием «возмущение». Примерно то же самое, что чувствую я, когда кто-то обзывает меня удуг-улом, обращаясь в третьем лице. — Я знал его раньше, — со вздохом повторяет Гриниас вслух то, что наверняка уже рассказал жестами. — Его разум остался таким же, несмотря на фатальные изменения, произошедшие с талслу. Уверяю, это тот же самый кахири. Ни один удуг-ул не смог бы скопировать такое сложное вёндхо и вредную личность. Да и зачем? Не выгоднее было бы замаскироваться под кого-то менее заметного? Он буквально яблоко раздора в последнем военном конфликте. Повторюша боязливо разглядывает подавленные инверсионные щупы, пронизывающее пространство на десятки прыжков вокруг эпицентра. Песочник снова смотрит на меня, на этот раз как если бы я всё же был чем-то одушевлённым, а не предметом, типа заряженного ружья. Колеблется, я вижу по муару на биотоках вокруг его головы. — Тогда как ты объяснишь целых две атма, заключённые в его теле? — произносит он. — Мои выдающиеся способности позволяют различить их безо всяких инструментов. — Может, они позволяют также увидеть две кйонды и две лишних копии вёндхо? — ядовито замечаю я. — И разве уважаемые монахи не способны отличить живую душу кахири от полупереваренной души? Разве не известно вам, сколь мало времени проходит, прежде чем души в желудке чудовища становятся потоками обезличенной энергии? — Пусть Дей скажет всё сам, — не выдержав, поджимает губы Гриниас, нахмуриваясь. — Спрашивайте прямо у него. И тут голос подаёт хозяйка дома, Магуль: — Неужели такой взрослый монах стесняется разговаривать с кахири, с которым не знаком? Песочник вытаращивает глаза и стремительно краснеет под мехом. Я хмыкаю. Неужели адари взяла и попала в точку? Он просто стесняется? Серьёзно? Они как дети? Не один Гриниас ведёт себя так, а весь орден? — Понятно, — Магуль поднимает из кресла. — Тогда я схожу принесу всем травяного отвара и печенья. А вы садитесь, да, вот на эту подушечку… А вы, лоа, рядом, на эту. Я не вашего вероисповедания, так что нечего ожидать от меня раболепного пиетета. Она ходит по гостиной и принудительно рассаживает совершенно всех, а потом пронзительно кричит Исмаилу, чтобы закрывал лавку и подготовил угощения для гостей. Посредине ставится широкий низенький столик, на нём появляются чайнички и пиалы, и тарелки с традиционными южными закусками. — Нам разрешено пить только воду, а вкушать лишь необработанную пищу, — слегка неуверенно произносит Песочник. — Если хотите пить кипяток, то конечно, пейте, — легко разрешает Магуль. Прекрасно понимая, что если они говорят и не переходят обратно на язык жестов, то не очень-то и стремятся к этому состоянию. Когда ещё им выдастся подобная возможность? Сделать подобное не в ожесточённом бою. Слуги Гайвара принимаются всухомятку грызть рыбные печенья — по очереди, как я и научил, чтобы хотя бы у одного из троих рот всегда оставался свободным для разговора. — Налейте себе по пиале и запивайте, — вздыхаю я. — Не забудьте подуть на поверхность, чтобы охладить жидкость. Нитту хватает железный чайничек и не оправдывает прозвище ловкача — непослушная струя промахивается мимо плошки. Мне приходится протянуть руку и скорректировать его движения. Если бы я сам принялся возиться с посудой, то мышцы могли меня не послушаться. Гижияш тут же пробует напоить меня водичкой, словно у неё в голове переключатель щёлкает, но теперь я могу и сам донести чашку до рта, если она маленькая и лёгкая. — Кто эти странные кахири? — не выдерживает Песочник. Магуль с подозрительно радушной улыбкой ставит перед ним и его учеником по две пиалки: с горячей водой и с ароматным отваром. — Это мои милые подопечные, — объясняю я. — Они немножечко дурачки, но кое в чём прекрасно соображают. Саванты, я бы сказал. Они заботятся обо мне, а я о них. — Откуда им известна удуг-улья речь? — Вы кривите душой, — пробую усмехнуться я. — Любой незнакомый язык называете так? Все знают, что говорящие удуг-улы запросто используют общевахравский. А мы говорим на койсанском, редком человеческом диалекте. Такое бывает при повреждении мозга, что забывается многое, а случайное остаётся незатронутым. Мне повезло, что я помню хотя бы его. Повторюша, надеясь, что увлечённый учитель ничего не заметит, наклоняется и опускает губу в пиалу с отваром и потихоньку сёрбает. — Брат Ионеши, пейте нормально, — отчитывает его Гриниас. — Мы в зоне действия аномалии. Легко полностью отпустить себя во время Горнов, а вот держать уровень пляски под средним контролем в присутствии мирских — тренировка ума. Даже Песочник, кажется, внимает словам своего коллеги о важности приличий. Попробовать обычную еду и сохранить контроль — тоже испытание. Это Гриниас отлично придумал, молодец. — Меня зовут брат Уозеркет, — наконец, представляется старший коумит. — И никогда раньше я не видел, чтобы в кахири уживалось две атма. — Так как я рассчитываю на вашу помощь в нейтрализации этой чёртовой инверсии, то так и быть. Поведаю то, что никому знать не положено, кроме высших жриц Святой Лореляй. При этих словах рука Магуль, наливающая себе отвар, непроизвольно дёргается и едва не добавляет луж на стол. — В том адском месте, убивающем и искривляющем всё живое, со мной были мои брат и сестра, — говорю я, глядя в глаза Уозеркету. — Они умерли. И я храню их души в себе, чтобы, когда придёт время, поместить в новые тела и продолжить их жизнь с той точки, на которой она оборвалась. И прежде, чем Уозеркет добавляет (естественно) опять что-то про нечистых, Магуль резко встаёт. Чайник выпадает из её ослабевших пальцев, с глухим стуком валится на ковёр. Из носика и из-под крышки на красный узор выливается вскипячёный отвар, но та не замечает. Она хочет что-то сказать, однако пока не может придумать, что именно. Выждав пару мгновений, я заканчиваю речь: — А вот здесь находится моя собственная атма, — я откидываю гриву с затылка, демонстрируя то место, которое обнаружила Прима Проксима в своё время. — Если вам хватает зоркости, чтобы углядеть. Она слабая, я не владею магией. Кйонда цепляется за позвоночник и тоже невероятно слабая. Всё, данное Вахравой при рождении, в вёндхо ушло. Песочник прищуривается, точно подслеповатый портной, и давада его знает, увидел ли он мою атма или просто притворился. Не верю я, что он способен сравнится с уровнем ликарки-келлер, посвятившей душам всю свою жизнь. — Но так не бывает, — возражает Уозеркет. — Никто не рождается второй раз. — Я была так рождена! — внезапно яростно вскрикивает Магуль. Старший коумит изумлённо хлопает на неё глазами. — И если вы вздумаете рассказать кому-нибудь за пределами этой комнаты о том, что услышали здесь, на вас падёт гнев богини! — предупреждает она. — Поклянитесь! — Я не понимаю… — бормочет Песочник. Магуль бросает на меня отчаянный взгляд. Никто её не посвящал до конца в тайны Форума, и хоть она и кинулась защищать, но тень сомнений, словно чернильное облако, маячит на границе её разума. — Бестла подтвердит, если нужно, — без лишних волнений произношу я. — Могу добавить, что она тоже охари, как и я. — Твою мать, — в сердцах бросает адари и снова переключается на коумитов. — Господа монахи, если в ваших силах помочь чем-то шему Дею, то настоятельно рекомендую это сделать. И сердито садится обратно на место. — Адари, вы утверждаете, что он говорит правду? — продолжает изумляться Уозеркет. — Да! Сверх того вам знать не положено. Выдумали себе чудовище лишь потому, что только их и видите по работе своей! Гриниас пьёт кипяток, с умеренным интересом наблюдая за происходящим и, вероятно, испытывая несказанное облегчение, что теперь не ему одному на себе все странные объяснения волочь. Пусть ещё у кого из коумитов мозги сломаются, а не у него одного. Приближается главная часть переговоров, где я намерен сделать предложение, от которого будет трудно отказаться. Приходится предварительно смочить язык и горло водой, так как организм по-прежнему не балует меня нормальной слюной. — Мне и самому ясно, что щупальца, которые Гриниас подавляет своей монашеской силой, очень опасны, — я надеюсь, что в переводе Гижияш, мгновенно выплюнувшей печенье, мои слова звучат достаточно убедительно. — Но посмотрите, к какому телу они приделаны. Я болен настолько, что, наверное, всю оставшуюся короткую жизнь (если она вообще будет) проведу под заклинаниями, капельницами и прочей поддерживающей хренью. Мои свершения остались позади. Здоровье больше не позволит мне заниматься чем-то серьёзным в плане расчётов и даже немного напрягаться физически. Но и семейство дочерей Эггерта для вклада в общее дело — немало, неправда ли? И помощь кафедре с рукой сайники Акшаса, которая отросла, — это открытие вернее приблизит решение закона эквивалентности. Глубоко сомневаюсь, что смогу продолжать шастать по Вахраве туда-сюда. Поселюсь где-нибудь, где мои щупальца не будут касаться большого количества кахири, да и всё. А вот вас ждёт потрясающая возможность. Дети, рождённые в среде рядом со мной, смело могут быть помечены знаком Коума. А вот вреда от родов в таких условиях куда меньше, чем у тех, кто рожает в центре Горнов. Так что в ваших интересах что-то сделать с моими инвертированными талслу, чтобы и без постоянного подавления коумитом они не калечили живых существ вокруг и не слишком взаимодействовали с пространством. Мне нужно научиться ими управлять или более-менее контролировать. О том, чтобы взять да перевести их всех обратно в нормальный вид, я даже не заикаюсь. Уозеркет переглядывается с братом Ионеши. Всё неудобное отходит на задний план. Такой шанс предоставляется раз в тысячу лет. — Мы согласны с условиями, — немедленно ответствует Уозеркет. — Наш договор будет существовать на словах. Я клянусь соблюдать вашу тайну. В обмен на нашу помощь вы поможете ордену Святого Коума. — Договорились. — Страшным же оружием обладает Гретсен, если он способен сотворить с шемом такое… — качает старший монах головой. — А что, если бы ты не выдержал и потерял рассудок? Как много вреда успел бы нанести? — Вы зациклены на вреде от меня и совсем не думаете о том, какой урон Вахраве уже нанёс Грестен, скольких он переработал своими противоестественными машинами на, предполагаю, топливо. Только потому, что я уродлив и выгляжу как монстр, а он — как благообразный человек? Уозеркет серьёзнеет и чуть нахмуривает брови: — Для нас он тоже выглядит настоящим чудовищем, хэми. Внезапно Гижияш торжественно поднимает палец вверх: — Знай же, монах, что единственное существо, способное убить этого пришельца, — это ярро Дей! Так говорят боги. Я закатываю глаза на эти беспочвенные фантазии: — Ага, а потом догнать и ещё раз убить. *** Врач сказал, что в таком состоянии мне нельзя путешествовать. А коумиты сказали, что мне со своими щупами ни в коем случае нельзя находиться в городе. Поэтому Магуль нашла пустующий дом на отшибе в одной деревеньке неподалёку от Маркуаре. Туда периодически приезжает доктор с заклинаниями и новыми лекарствами, эффекта от которых я почти не ощущаю. Почтовые доставляют порции хорошо запакованной крови, но периодически из-за несовершенства накладываемых заклинаний она приходит уже свернувшейся, с консистенцией тёмно-коричневого геля. Здесь снега сходят с полей очень быстро, и жители повсюду начинают готовиться к посевной, снуют юлалины, миллуиты и прочие монахи, подновляющие прохудившиеся за зиму ритуалы. Песочник с учеником пробуют различные техники воздействия, без устали и с примерным упорством накладывают коумитские благословления и снимают их. Очень скоро становится понятно, какие методы использовать лучше всего. Весенний ветерок тревожит волосы на голове, но свежей, молодой зеленью полюбоваться я не могу. Вокруг меня выжженное пятно, и простирается оно очень далеко. Гриниас постановил, что периодически подавление сенсоров нужно снимать локально — для того, чтобы сенсоры стерилизовали пространство вокруг и меня самого. Пока они подавлены, всегда может что-то поганое расплодиться, а нам этого не надо. Между собой коумиты продолжают пользоваться жестами, но дружно решили при разговоре со мной использовать голос, чтобы переводчикам было проще. — Это не даёт практически никакого результата, — в один прекрасный день говорит Уозеркет, в очередной раз проиграв бой неповоротливым и неизменным инвертированным талслу. — Твой вёндхо ещё слишком слаб и истощён, чтобы пробовать управлять сенсорами нового типа. Нам придётся ждать и надеяться, что настанет время, что тебе станет лучше до такой степени, что ты справишься с ними. А пока заключаю: единственный выход — это постоянно держать рядом с тобой дежурного коумита. Я думаю, больше месяца вахту делать нельзя. В некоторых случаях даже ограничить до нескольких недель. Мы готовы пойти на такое. Всё-таки… да, твои щупальца стали враждебными, однако сам ты как кахири не представляешь угрозы. Ты словно радиоактивный пациент, знаешь же про радиацию? Несёшь опасность, но не намеренное зло. — Я рад, что вы пришли к такому выводу относительно моей личности, — уже одно это в моих глазах существенный прогресс. Не стать врагом ордена Святого Коума с моими текущими данными — либо подвиг, либо чудо. К диалогу присоединяется Ионеши, скромно не решившись присесть рядом на завалинку рядом со мной и старшим монахом. — Жители деревни жалуются на постоянную усталость и плохое самочувствие. У них начали погибать животные сами по себе, и это не выглядит как заражение. — Значит, зона воздействия инверсии гораздо шире их фактического диаметра, — заключает Песочник. — Инверсионные поля простираются за границы самих сенсоров. Надо впредь быть осторожнее. Мы, коумиты, защищены знаком в какой-то мере от агрессивных воздействий. А вот что с твоими савантами? Они в непосредственном контакте с тобой уже много времени, гораздо больше месяца. Неужели им не стало плохо? Ни на что не жалуются, но в порядке ли они на самом деле? И выразительно смотрит на сидящую в тени старой избы Гижияш. — Инверсионные поля такой низкой концентрации не могут повредить механизмы, — произносит она, но не переводит для коумитов. — Действительно? — я делаю почти успешную попытку в сомнении изогнуть бровь. Мышцы слушаются команд через раз. А то и через десять. — Да, мы рассчитаны на подобные искажения среды. Флуктуации были раньше повсеместны, когда Вахрава была более активной, а её проявления были более нивелированы. — Они изменяются со временем? Становятся резче и локальнее? — Конкретно в последнее десятилетие они затихают. Пики резкие, но их масштабы постепенно снижаются. — Словно проигранное заражение подходит к своей терминальной стадии. И подвижки иммунной системы всё менее… — Я не договариваю предложение. — И мы ничего не сможем с этим сделать. Как же горько, что всё должно заканчиваться так? — Что она сказала? — любопытствует Песочник с лёгким беспокойством, решив, что мы приватно обсуждали её здоровье и потому она не стала переводить. Слуги Гайвара и Лайелли обладают хорошей интуицией, что стоит говорить посторонним, а о чём выгоднее умолчать. Обычно без подсказки с моей стороны. Я вру лучше, чем дышу: — Она сказала, что, когда они были совсем маленькие, их могли задеть Горны. Их разумы немного помутились, но они приобрели физическое сопротивление к лёгкой степени инверсии. — Это многое объясняет, — тянет Песочник, почёсывая подбородок. Гижияш сотоварищи никогда не позволит коумиту или саю-медику себя проверить. Хоть бы никому в голову не пришло их принуждать! Так долго находиться в обществе кахири им ещё не приходилось. Я по-прежнему не могу научить их чистить глаза с утра, следить за зубами или не подбирать куски, если они упали на грязнючий пол. А когда им совсем нечем заняться и при этом не нужно спать, то они впадают в режим втыкания в одну точку. Боги придумали занятно. Если гайварискам нет входа к жилью кахири, то мы сотворим того, кто сможет проникнуть куда угодно, имитацию, полукахири. Всё-таки штуки, подобные канну у гайварисков, всё равно делают их некой промежуточной формой жизни. *** Я догадываюсь, что моё таинственное спасение сёстры Гисэки пока держат в секрете, иначе мне бы уже прибыли письма ото всех, от кого только можно. Интересно, а сообщили ли они Танкреду? Нет… Вряд ли. Весь ужас только впереди. Наконец, кахири, от которых зависит моя судьба (безрезультатно лечащие саи, паникующие коумиты и извивающиеся на политической сковородке жрицы), кое-как договорились между собой о том, что мне нужно вернуться в Ар-Асеже. Хотя бы для того, чтобы воспользоваться оригинальным аппаратом Нарли-Сенни, которым до сих пор заведует вечно слегка пьяная Хинто. Всё-таки он выдаёт более обширный ряд показателей, чем унифицированные дочери Эггерта. Я не помню вёсен и совершенно не помню ни одного месяца лета. Перед моими глазами стоят лишь вечные синие снега; холодные, пушистые прикосновения снежинок к носу; зыбучий ледяной песок, в который превратилась вода, её запах. Костры, дым жилищ. Пейзажи угасающей оранжево-фиолетовой осени, её зябкие сырые вечера и особенную, земляную ночную тьму. Осенние бои. Идёт к концу нежный Шелковик. Пока я проезжаю мимо, растения ещё живы и полны сил, молодая зелень яркая. Вдоль дорог в изобилии качаются на ветру цветы, открывающие первую когорту цветущих трав в этом году. Я вдыхаю воздух, высунув голову из-под рогожи на дугах телеги, пытаясь уловить хоть какой-то запах. И иногда мне кажется, что я действительно чувствую его, какое-то мелкое зерно сладости, попавшее на внутреннюю стенку где-то в глубине горла. К сожалению, скорее всего это лишь фантазия. Коумиты, также трясущиеся в телеге, знают, останутся ли точно так же живы и здоровы растения после нашего проезда мимо, или же за мной остаётся выжженный след, как после змеи с ядовитой склизской чешуёй. Я не собираюсь выяснять. Рядом со мной нет никого, кто поразился бы моему поведению. Ни слуги богов, ни эти асоциальные монахи понятия не имеют о нормах. Я не чувствую боли. Лишь тяжёлые, неподъёмные, невидимые цепи, сковавшие мою физическую оболочку. Мой разум свободен. И теперь знает, что ему не придётся гарантировано умирать прямо здесь и сейчас. И я вижу ультрафиолетовые дорожки на лепестках цветов, созданные для того, чтобы насекомым-опылителям проще было заходить на посадку. К пестроте излучений и неизбежному из-за этого смешиванию неназываемых цветов можно привыкнуть, как и к тому, чтобы различать кахири по форме кйонды в их черепе и профилю вёндхо. В чистоте видны только лица слуг Гайвара да животных. Пока я не слышу песен, я могу забыть и о незабываемом. О непоправимом. И тебе остается три выхода: сдохнуть или встать на крыло, или просто считать, что нынче ты в отпуске. Хорошо, что я слышу это послание, Призраки. Последнее. И как же страшно встретится с теми, кто меня знает… Почему? Я словно готовлюсь к очередной невыносимой боли, от которой не смогу защититься. Потому что не смогу на этот раз оправдать их ожиданий? Вся жизнь поменяется. И как жить эту новую, у меня нет никаких догадок. Смотреть на цветы, смотреть на плоды, на меняющую цвет листву, на фиолетовые тени зимы в следах на снегу, на бегущие кристально-прозрачные ручьи, и снова на цветы… Моё сердце бьётся сейчас лишь потому, что я вспомнил о человеке с розовыми глазами. Ведь если я умру, то не смогу его помнить. Так что… ещё немного. *** За соломенной занавеской с рисунком водных лилий, что делит комнату надвое, едва различимы три фигуры в просторных одеждах. Крайняя слева — курит. Танкред, оставивший вне досягаемости всё своё оружие, входит в подготовленный зал для приватных переговоров. — Приветствую всех трёх сестёр. — Приветствуем смотрящего за Восточным номом. Синхронно говорящие, практически идентичные, но всё же не одинаковые голоса выдают непривычные слуху гармоники. Это напоминает музыку, только они не поют. Слуг нет. На столике оставлены дорогие закуски. И не простые травяные отвары кахири, а людские деликатесы — чай, кофе и даже раствор какао на молочке болотного цаппы. Танкред и без этих напоминаний знает, почему ведёт дела именно с ними. Язычники или нет — ему всё равно. Западные дуумвиры тоже практически язычники. — Как только мы думали, что дело пошло на лад, так кто-то ловко вставляет нам палку в колесо, — озвучивает Танкред, усаживаясь на бархатистую подушечку. — Чёрной гиене необходимо длительное лечение и реабилитация, — бесстрастно произносят три голоса. Бесстрастно хотя бы потому, что синхронизировать интонации эмоций было бы действительно проблематично. — На столике справа от вас лежат подготовленные результаты обследований. От аппарата Нарли-сенни, углубленное от Дочери Эггерта, заключение врачей Ар-Асеже и наших личных профильных лекарей. Второй раз ему в руки эти бумаги никто не даст. Танкред берёт листки и внимательно вчитывается, параллельно пробуя горячие диковинные напитки. У него есть время. По ту сторону занавески сёстры в терпеливом степенном ожидании курят, пьют чай и плетут что-то из шерстяных цветных нитей. Наконец, проанализировав все данные, дуумвир откладывает отчёт на место и веско отмечает: — Тут реабилитацией и не пахнет, уважаемые сёстры. Это пожизненное поддержание жизнеспособного состояния. Причём весьма дорогостоящее и затейливое. Это ваш сотрудник, так что он в вашей юрисдикции. Мешать я не буду. Если вы собрались что-то создавать, чтобы обеспечить эти вот меры, поддержу и препятствовать не стану. Нужна деревня для проживания — я найду подходящую опустевшую или отдам земли в концессию. — Мы собираемся построить военные госпитали для сильно пострадавших бойцов. Можно небольшие, но в каждой столице. С банком крови, дочерями Эггерта и сложными заклинаниями. Это необходимо, если военные действия против Карзо-тара будут продолжаться. — Несомненно, — вздыхает тот, тут же помрачнев. — Новых воинов нам брать пока что неоткуда. С одним делом разобрались. Но это лишь часть одной большой проблемы. Танкред откидывается спиной на вторую подушку, складывает могучие руки на груди: — Кто его сдал? Есть предположения? — Южный ном, очевидно, — выдыхает дым левая голова. — Главы конфессий, дуумвиры? Они всё равно все в сговоре. Хотели устранить его ещё в ту пору, как он был карающей десницей Ар-Асеже. — А смысл? Не проще ли было переманить? — А он им такой не нужен, — отвечает срединная голова. — Это вы достаточно терпеливы и лояльны, карро. Дея вызвали в Маркуаре сразу после того, как он отвоевал обратно столицу Хвойного края. И оп, как удачно, в дороге — происшествие и похищение. И похитители легко протаскивают его через границу фронтов, а их пропускают без лишних слов. И мне трудно поверить, что у вас нет никаких предположений на этот счёт. Дуумвир пожимает плечами: — Такое бывает, что враг достаточно умён и не оставляет следов. Очевидно, он просто хитрее и прозорливее меня. И вас, Тень Восточного нома. — Предположим… — шелестит правая голова. — Что немаловажно: из-за этого несчастья я не смогу выдвинуть к Черноягоду своего кандидата, и Синклит, и все дуумвиры начнут давить, требовать принять решение. В таком виде Деймос не сможет выйти на арену перед Вахравой. Его убьют другие кандидаты. — Это всегда можно отложить, — без волнений отвечает правая голова. — Синклит будет только рад. Нам доподлинно известно: они сами до сих пор не могут договориться, кого лучше выбрать. Карта мира и экономическое поле сейчас меняются слишком быстро из-за карзо-тарского нашествия, контракты бесконечно перезаключаются, кахири мигрируют… — И сколько у нас времени в распоряжении? — Учитывая, что южняки научились худо-бедно противостоять юдегам, а по данным разведки Гретсен приостановит скорость своих завоеваний ради внутреннего развития своих территорий… Пара лет. Танкред пробует чёрный кофе с блестящей на поверхности масляной плёнкой. Нет, для потребления этого определённо нужно быть человеком. Вкус просто отвратительный, только заедать засахаренными кореньями или семечками. — А тот завод, о котором сообщил Дей? — вспоминает дуумвир. — Не факт, что он один такой был. К тому же Межмир всегда может построить новый. — Голосуем за то, чтобы вынести Гретсену ноту протеста и позора от лица всех номов, — отвечает левая сестрица. — И опубликовать данные. — Он и так демонизирован сильнее некуда. Это только посеет ещё большую панику среди населения. — Посмотрим, что скажут остальные участники, — сухо добавляет срединная сестра. — Мы всего лишь высказали собственную позицию. Решение коллективное. Танкред пробует какао. А вот оно вкусно. — Но неужели с Гретсеном никак нельзя договориться? — сомневается дуумвир. — Не будет же он завоёвывать всю Вахраву? Ей невозможно управлять единолично. Он же знает об этом? *** Песочник ведёт записи: об временных интервалах воздействия и об его силе, об остаточной плотности поля, о скорости поглощения энергии щупальцами. Он вычисляет безопасные периоды как для меня, так и для моих посетителей. Также записи помогут ему обнаружить, если ситуация начнёт улучшаться или ухудшаться. Всё-таки Гриниасу такое в голову даже не пришло. У него свои таланты: мало кто из служителей Коума способен так долго поддерживать пляску на низких оборотах и при этом держать себя в руках, не срываясь в полное безумие. Но даже ему нужен отдых от противоестественного напряжения. Песочник с учеником попеременно сменяют его. Поэтому лоа Уозеркет выбрал день для посещения Нарли-Сенни, и лишь через ещё несколько дней разрешил, чтобы меня навестили старые друзья. Всё это время им приходилось ждать, пока они смогут приехать в старый домик в предместьях Ар-Асеже, что стоит подальше от прочего жилья и засаженных полей. Как-то по-ублюдски, если честно, ожидание это… Они захотят мне помочь, но на этот раз ничего не смогут сделать. Они спросят, что случилось с Нельг и Морисом, и что случилось со мной… А я не смогу об этом говорить. А Майла скажет: «Я же предупреждала. Спрашивала, что ты будешь делать, когда погибнет кто-то из нас?» Льену не работают, и это не их подсказка. Я чувствую приближение знакомых кахири периферией подавленных инвертированных талслу, раскинувшихся в сторону каменной изгороди. Это похоже на то, как отмёршая кожа внезапно ощущает прикосновение, продирающееся через плотный саван синюшного онемения. А ведь Песочник задушил сегодня талслу со всем старанием… так, что даже воздух и стены дома успевают прогреться на летнем солнце. Я выбредаю на широкое, но покосившееся крыльцо. Первой я вижу Лалуту в зелёной тунике с передником и Майлу Моки, за ними топают Хутарг и Наала. И неужели это Акшас-Ракшас? Ещё сложнее поверить своим глазам и сенсорами, когда через калитку заходит Прима Проксима. Неужели её перенаправили сюда сразу же после получения сообщения от меня? Или она пришла сама? Ведь боевые отряды долин Лореляй были расквартированы в Шилувами, и потому не успели бы прибыть к этому сроку ну никак. Там же стоят ставки Саа, Уиррен, отряды Ниркимур Золотой головы и Дрениатис, и бывшая Наксатра вместе с центурионом Горензией. Они свободны, пока затишье, но обитают там, чтобы быстро можно было мобилизовать в случае военных действий. Какая ирония. Чтобы взаимодействовать с окружающим миром, мне теперь требуется целых шесть кахири (или почти кахири). Я не понимаю, что говорят голоса вокруг, но я различаю, чей это голос, хотя считал эту способность тоже утраченной. Я слышал их голоса слишком часто, и что-то внутри узнаёт обертона. Как отличить звук металла от звука камня, так удаётся почувствовать крохотные различия в тембре фактически одного вида существа. Лалута точно замечает, через какой сад зла им приходится проходить. Переплетение инверсионных талслу, словно ядовитые спящие лианы, окутывает местность. А Ракшас, без сомнения, чувствует своей атмой сайники перемешивающиеся вихри сражающихся друг с другом полей: подавляющее поле служителя Коума против поля поглощения. Оба генерируются постоянно, но у них есть естественные биения, и в эти моменты отчётливо чувствуется либо накатывающий холод, либо лёгкое искажение реальности. Существа с душами, не коумиты, долго тут не продержаться. По крайней мере, жить тут неделями не получится. И я один понимаю, какая храбрость нужна Лалуте, чтобы подойти и обнять меня. Руки у неё дрожат, и она определённо плачет. — Что ты причитаешь, как старуха! — попрекает Майла. — Он обязательно поправится, как и в прошлый раз. Даже если она не очень в это верит, то всё равно лучше говорить о самом хорошем стечении обстоятельств. — Именно, да! — с типичным безумным жаром подтверждает Гижияш, впервые найдя единомышленника. — Его можно вылечить! — Я слышал, что каждый день нужна кровь? — сразу говорит о неудобном Ракшас. Для него это, видимо, вовсе не неудобное. — И если это сильный маг или таш, то лечит она сильнее. Бери мою, мне не жалко. Теперь понятно! Для него это не поедание разумного существа удуг-улом, а всего лишь разновидность лечебного снадобья. Ловкач Нитто привычной скороговоркой оттарабанивает, сколько крови можно сдавать на массу тела и с какой периодичностью. Как показывает практика, большинство уверены, что каждый день легко способны давать по чашке крови, как цаппы — молочко. Гижияш расцепляет руки Лалуты: — Долго не трогать. Должно сидеть рядом. А вот Прима Проксима, безмолвно стоящая позади всех, видит и ощущает, наверное, то, что я и представить себе не способен. Руки она не тянет. — Сёстры Гисэки сказали, что организуют в Ар-Асеже пункт сбора крови на основе госпиталя, — говорит Лалута, усевшись рядом на крыльцо. — Неужели это правда единственное, что улучшает самочувствие? Остальные столпились рядом, но стараются не говорить одновременно, потому что не совсем понимают, как слуги Гайвара будут это всё скопом переводить, да ещё и мои ответы. — Заклинания тоже нужны, — замечаю я. — Но они помогают только поддерживать текущее состояние. — Замечательно, что они в принципе на это способны. Работают — и отлично. — Так вот… — продолжает Лалута. — Сёстры хотят, чтобы я заведовала этим госпиталем. Хотя бы потому что никто не должен знать, что часть колб направляется вовсе не в банк крови. Но я хотела бы поехать с тобой. Да и Ракшас точно хочет. — Да, да! — подтверждает тот, вдруг гневно нахмурившись. — Я не хочу оставаться среди этих варваров! И раз нельзя уйти в свои степи, так хоть среди адекватных побуду. — Я не могу различать символы заклинаний, так что ничему тебя уже не научу, — невесело усмехаюсь я. — Нити вижу, но мелкие похожие друг на друга значки меня убивают. Просто давать теорию недостаточно. А что на счёт клиники — Лалута, разве ты не хотела работать там? А вовсе не в полевых госпиталях под обстрелами? Лоа Уозеркет поднимает ладонь и с самым поучительным видом декламирует: — Никому из вас нельзя проживать в том же месте, где и Налла-пама. Нет, нет и ещё раз нет. Вы можете навещать его, но находиться в поле инверсии я разрешаю только сутки. Дежурный коумит не имеет права подавлять инверсию полностью слишком долго, иначе это плохо закончится для Дея. А усиленную, но не максимальную, инверсию можно пережить, если обладаешь знаком Безумного Коума. И этим вот савантам с ограниченным врождённым иммунитетом разрешено долговременно находится на границе поля. Остальным пребывать вне зоны доступа. Рядом нельзя находиться даже сельскохозяйственным животным, они быстро заболевают и гибнут. — И это навсегда? — подаёт голос Наала Рифа. — Не знаю, что там говорят медики-саи, не разбираюсь я в этом, — ворчит Песочник. — Но если он наберётся сил, то сможет контролировать инвертированные щупальца и сносно регулировать силу поля поглощения. Оно ведь поглощает, потому что восстанавливает баланс… возвращает то, что было отнято. А отняли, я так понимаю, немало. Нам нужно набраться терпения, только время покажет. Сами ведь понимаете, что после такого ещё никто не выживал? Откуда нам знать, чем это закончится? Уозеркат определяет, что все могут остаться до позднего вечера. В доме места нет, и все уселись на густой траве прибрежного луга неподалёку, до которого не дотягивались щупальца и он остался цел. Мне хочется узнать, как их дела сейчас и чем они планируются заняться в ближайшие несколько лет. Хоть я и убеждаю себя, что они все самостоятельные и справятся без меня с чем угодно, но словно мне нужно убедиться и успокоиться. Впрочем, по лицу Ракшаса, как упорно называет его Майла (а теперь и я), я отчётливо вижу, что оставаться в городе он не собирается. И лучше будет жить в какой-нибудь яранге за пределами места, где поселят меня, и пасти овец. Амбициями он не страдает, и скорее наоборот хочет любыми способами не быть запряжённым в чью-нибудь сайскую ставку. Даже большие деньги его завлечь не способны. Впрочем, он этого не скрывает… Хочет найти новую жену, отложить побольше яиц и оберегать их получше, чем в первый раз. Смешной. Теперь ему уже будет смертельно скучно с любой аборигенкой своих и родственных племён. Увиденное не развидеть. — А где Ансельм? — спрашиваю я, наконец. — В монастыре Кровостока, — отвечает Майла, знающая всё обо всех. — Если он получил письмо, он нескоро прибудет. — Почему он там? — Понятия не имею. Вот как. Ну раз его уведомили, то он приедет. Я смотрю на греющуюся на солнце кайлихири с полированной кожей на предплечьях, что пугающе прямо глядит на солнечный диск, не способный навредить её зрению. Но сетчатка-то у неё есть. Как мне с тобой поговорить теперь? Я не могу связаться телепатически; я не могу сказать, чтобы ты, положив пальцы на моё горло, разобрала слова. Я не могу написать на твоей руке методом келлер. Разве что мои переводчики примутся чертить сказанное мной на её ладони? А она писать в ответ? Но разве они умеют? Нужно учиться распознавать линии исчезающих быстрых прикосновений. — Нитта. Сядь рядом с ней и положи её пальцы себе на горло, — иногда я замечаю, что мне нет нужды уточнять, кого или что именно я имею в виду. — Не смей шепелявить. Гижияш, ты самая сообразительная и мех у тебя короче некуда. Тонгранамур будет чертить на твоей руке текст. Ты должна воспринять и перевести его. Справишься с этим? — Я умею читать прописные буквы на большинстве языков Вахравы, — уведомляет она. — Раньше не умела. Очень полезно. Как Приме вообще разрешили прийти сюда, ко мне? Или она ни у кого не спрашивала? Тонгранамур ничуть не удивлена, когда Гижияш подставляет ей свою ладонь. Она тут же выписывает фразу. Гижияш поднимает голову и говорит только на нашем языке: — После того, как все уйдут. Сразу безо всяких подсказок Прима кладёт руку на кадык Нитты. И Нитта послушно сообщает: «Хорошо». Никакая стена не будет достаточна прочна, чтобы разделить два разума, желающие взаимодействовать. *** Я прошу Гриниаса как самого опытного проследить, чтобы Приме Проксиме правда было безопасно прикасаться ко мне. Она словно очень точно настроенный, хрупкий инструмент. И что я буду делать, если её тонкие проводки перегорят от слишком сильного впечатления? Мне не простят, если что-то случится с единственной на свете ликаркой-келлер. Под закатными летними лучами Тонгранамур привычными движениями наощупь достаёт приборы из сумки и собирает их, закрепляя оправленные линзы в конструкции. — Теперь я буду говорить вслух, — переводит Гижияш, но её перевод не содержит ошибок, присущих речи Примы Проксимы. От этого становится бессознательно тоскливо. Я послушно укладываюсь, как ей нужно. Из областей на шее и позвоночнике выстригается шерсть. Конечно, она не видит меня, но потом всё-таки прикасается, чтобы правильно разместить приборы. Но, даже почувствовав, она никак не комментирует состояние моего тела, ни звука не издаёт. Она сосредоточенно крутит верньеры какое-то время, а потом выпрямляется. — Твои души не повреждены. Как это возможно? — голос слуг Гайвара не передаёт недоумения. Однако это должно быть именно оно. — Твоя кйонда стала активнее, пытается вылечить тебя, в ней циркулирует больше энергии. Она регенерирует ткань вокруг, в позвоночнике, а там ведь находится спинной мозг. Атма примерно в том же состоянии, что и раньше, но я бы сказала — лучистость немного возросла. — Значит, когда-нибудь я смогу снова пользоваться всеми мышцами? — задаю я глупый вопрос. — Кто знает… Я чувствую множество энергий, которых прежде не видела. Они могут убить тебя. Тонгра отставила в сторону стальные инструменты, тем не менее холодок прокатывается по загривку. Что она восприняла? Ещё Гриниас предупреждал меня, что увидел какие-то посторонние каналы. — Что же это за энергии? — стараясь ничем не выдать волнения, осторожно спрашиваю я. Сердце и дыхание больше не подчиняются мне, и я не собираюсь перехватывать инициативу. — Первая — голубая, как инертный газ. Не тратится и не исчезает. Страшно от того, что Прима использует понятия, которых никогда видеть или вообразить не могла. — Вторая — белая, отрицательная. Она поглощает, её поле вывернуто, и она всё делает белым. Третья… золотая и трубчатая, как пластичный хрусталь. И последняя, как у всех кахири — это зелёная, еловая энергия кйонды, и малиново-оранжевая сила робкого свечения атма. Твоих и, да… остальных. Она, безусловно, знает о том, чьи души я храню. И раз на это способна Гелиотис Каммикана, то и ко мне вопросов никаких нет. — Гриниас тоже видел золотые трубки, — отмечаю я, теряясь в догадках, почему так совпало. — И назвал тот же самый цвет. — Ты понимаешь, о каких энергиях я говорю? Как они попали в тебя? — простодушно выясняется Прима Проксима, повернув лицо на меня. Несмотря на догадки, что-то останавливает меня от того, чтобы раскрыть все карты. Я лишь роняю нейтрально: — Одно могу сказать: исходно, лично мне принадлежат лишь кахирьи. Лицо Тонгры вздрагивает, когда через Нитту она выслушивает ответ. — Ты не отсюда, как и Гретсен Межмир?! — почти испуганно восклицает она. Правда, секунду спустя она осознаёт, что поторопилась с выводами. Несмотря на всю чужеродность примесей, как тогда я мог бы быть родственником Гелиотис? — Нет. Я родился здесь, — всё равно подтверждаю я. Наверное. Наверное здесь. Это ведь абсолютно точно произошло. А Призраки — это всего лишь Призраки. Чужие воспоминания о чужих сознаниях. Но… Та песня, исполненная на борту барки посреди обледеневших болот, не смогла бы заставить моё сердце снова биться. Не научила бы дышать. Тогда для меня ничего не значило бы то, что минуло и прошло навсегда… Неизвестная энергия, которой я нахлебался при взрыве завода (взорвался баллон с уже накопленной и очищенной энергией?). Голубая. Белое втягивающее поле, для которого талслу лишь инструмент сбора. Что, если это Глаза Вахравы? В каком же чудовищном положении я оказываюсь, если камера извлечения повредила именно их? Никто не даст гарантии, что, будучи перенастроенными и развёрнутыми, они когда-нибудь перейдут в предыдущий режим. И если они сейчас забирают, значит именно они давали магию, пропуская её через льену, будто через высоковольтные кабели. Золотые трубки. Я догадываюсь. Это линии, ведущие из моего разума к сотам памяти, расположенными хрен знает где. Мне неизвестен такой тип связи, можно хоть всю голову сломать. Как и над тем, где физически находится место, где я встречаюсь с Призраками на стеклянном плато. Неужели всё началось тогда, когда по какой-то причине в меня оказались вшиты эти когти и глаза? Неизвестно чем бывшие до этого, потому что очевидно они приняли нужную, подходящую форму сами. Размер глазниц и пальцев у всех разный. Меня охватывает бессмысленная кратковременная злость: — Скажите-ка, боги, почему приставка ярро появилась лишь после того, как я разбудил богиню Гелиотис? Почему моё тело, раньше прекрасно заживающее тело, было лишь сто каким-то там сорок шестым? Потому что в руки того, кто так переполнен яростью и ненавистью, нельзя вкладывать подобное оружие? Тому, кто за одного своего раненого близкого уничтожит и проклянёт сотню обидчиков? — Нет, — бесстрастно отвечает Гижияш так, словно заранее была готова к такому вопросу. — Потому что ты не владеешь магией. — А ничего, что эти реликты ни в коем случае нельзя смешивать с магией? Мне кажется или лица у всех трёх посланников богов вытягиваются от неприятного изумления? — Вы серьёзно пробовали? — фыркаю я от смеха. — А эти глаза наверняка опасно вшивать зрячим, потому что у такого кахири зрительная кора уже будет сформирована и специализирована. Я думал, это какой-то зловещий план… а это оказалась банальная ошибка? Ошибка богов. — Дей? — зовёт Тонгранамур, протягивая руку вперёд. Она не знает, о чём мы ожесточённо беседуем. И либо Нитто успел перевести это синхронно, либо я действительно слышу эти три фонемы, которые мозг складывает в моё собственное имя… Моё имя. И если так назвала меня бедная кахирская мать, то почему то же имя носят сотни сотен Призраков из других миров? — Тонгра, эти излучения не повредят мне, — признаюсь я, хватая её ладонь. — Но и никак не помогут. Если даже боги ошибаются, то нет ничего удивительного, если какой-то смертный вдруг окажется прав. Или откажется делать то, что им кажется необходимым. *** Ситуация изменилась. Я понимаю. Бестла всегда была на моей стороне, но даже она не сможет переспорить Форум, которому нужно думать о выживании целого долинного племени. Меня бы выкинули, на меня бы не обратили теперь никакого внимания, если бы не их религия. Кахири никогда не нарушают своих обетов и убеждений, священные вещи остаются священными при любых обстоятельствах. Правила никогда не меняются, и они стоят превыше законов и собственных желаний. Наша религия подтверждается на устройствах секвенирования ДНК и суровой реальностью, а любой опыт с благословениями монахов воспроизводим и измерим. Глава Вахравы — абсолютно реальны, как и она сама. Оказалось, абсолютно реальны все боги, о которых только кахири говорили. Зимние; богиня, защищающая проституток… А вот молитвы к ним, естественно, бесполезны. Я рад уже тому, что Бестле позволили лично спуститься с гор. Очевидно, не ради меня, а ради секретной встречи с Танкредом Совещателем. Шохонг вернулась, чтобы заменить меня, временно исполняющего её обязанности. Долины Лореляй в лице сестёр Гисэк, наконец, приняли решение, что не хотят утратить влияние на Восточный ном. Танкреда такая сделка явно устроит. Он не теряет ценного советника и пока что позволяет сёстрам наращивать силы и влияние в своём регионе. Он не подозревает всех и вся, и оттого имеет успех. Не зря его так и зовут — Совещатель. По угрюмой, грубой морде и не скажешь, что он на такое способен. Бестла приходит ко мне в сопровождении нескольких воительниц, незнакомых мне, на следующий день после того, как становится известно место моего окончательно… пребывания. Заключения? Подальше от дорог и крупных населённых пунктов. Это опасные из-за удуг-улов зоны, потому там есть одна заброшенная деревенька, в которую пока никто не заселился. Конечно, рано или поздно туда ушли бы кахири ради освобождения от налогового груза, однако теперь там буду жить я. Несмотря на жару, Бестла снимает плащ с капюшоном лишь в избе. — Ничего, скоро придётся надеть его обратно, — сообщаю я вместо приветствия. — Это сейчас холодок кажется естественным и приятным. Если находится со мной в закрытом помещении, через пятнадцать минут в меха начнёшь кутаться. Она впервые слышит странные звуки, которые вынуждены переводить слуги богов. Наверняка она удивлена — хотя бы потому, что психика до последнего думала, что это всё неправда и так плохо быть не может. Бестла окидывает взглядом обстановку, обнаруживает затопленный очаг и несколько жаровень. Жаль, в этих местностях не выкладывают кан, как в южном номе. — Присаживайся. Рядом со мной подушечку занимает Гижияш, озвучивая мои слова, а рядом с Бестлой устраивается Нитта, неестественно идеально выпрямивший спину. — Ты выглядишь уставшей или мне кажется? — спрашиваю я. Кйонде, как и прочим физическим излучениям, не спрятаться от моих глаз. Но я говорю не только о физической измотанности. — Трудно сказать, — выдыхает Бестла неожиданно негромко. — Трудно сказать, как чувствуешь себя, когда разом рушится то, что ты строила и планировала долгие годы. — Почему же рушится? Валькирии, сирены, носители великих духов — стали достойными военными частями нома и показали себя с наилучшей стороны. Она медлит какое-то время, прежде чем ответить, и эта пауза почему-то совершенно мучительна. — Да, наверное, ты прав. Просто я хотела слишком многого. И потеряла то, что навоображала. — Ты никогда не «воображаешь», Бестла. Она резко поднимает на меня взгляд и в нём вдруг проглядывает прежняя гневная ясность через заторможенную, порядком обескураженную задумчивость. — Не «хотела слишком многого», — произносит она. — Я потеряла возможное будущее, которое видела. Хорошее будущее. Да что там — выходит, его потеряли мы все! Вся Вахрава! Моя беда в том, что я не смогла учесть всех факторов. Так что будущее и правда было лишь выдумкой, а не холодным расчётом вариантов. Я переоценила свои способности… Я должна была остановиться тогда, когда ты отказался вести валькирий. Даже не зная наперёд, ты лучше меня предчувствовал риски. И стоила ли твоя жизнь нашей победы? Простодушного и самоуверенного выхода в свет? Меня коробит от её неуместного, хоть и искреннего самобичевания. Я сам принимал решение. — Как хорошо, что я не смотрю на ситуацию в таком разрезе, — замечаю я и напоминаю всем известные истины: — Виноват всегда преступник, а не косвенные обстоятельства, из-за которых совершение преступления стало возможным. — Гретсена вряд ли привлечёшь к ответственности, — понуро опускает она уши. — Если бы это был он, я был бы уже мёртв. — То есть? — изумлённо хлопает чёрными глазами. — Он знал, что я передвигаюсь по его территории и даже всегда знал, где именно… У них там в регионе связь невероятно хорошо организована. И меня терзают подозрения, что и оказывать самую лучшую медицинскую помощь приказал тоже он. У наших медиков-саев такого добра отродясь не водилось, как в его городах самого мелкого пошиба. — Или всё проще, — Бестла набирается храбрости протянуть ладошку и ободрительно похлопать меня по костистой руке. — Ничего он не знал, а просто медицину хорошо развил. Что тоже, конечно, полезные разведданные. Ты слишком переоцениваешь противника. Помнишь, как в прошлый раз? Ты почему-то был уверен, что Межмир пришёл охотиться за тобой, а тот тебя даже не узнал и вряд ли проявил хоть какой-то интерес, если бы вы драться не начали. Я понимаю, что он пугает тебя и кажется таинственным, сложным и непостижимым. Но на деле всё всегда, всегда проще, — она впервые улыбается. — И самые горячо оберегаемые секреты оказываются такими банальными! А странное, необъяснимое поведение имеет под собой обычную, неоригинальную основу, свойственную всем разумным существам. Зависть. Гордость. Симпатию. Страх быть преданным… И преданность. Смотри не на мишуру, Дей, а в корень. Дверь распахивается, на пороге стоит Крепыш с крынкой и тарелкой сладких овощей и семечек. Запах я не ощущаю, но знаю, что принести он мог только летнее пиво на зерне. По его морде кирпичом Бестла быстро догадывается, что это третий слуга древних богов. Тот ставит перед ней еду и собирается уходить. — А кружку? А палочки? — напоминаю я. — Ей руками брать, а пить из горла? Крепыш косится на очаг и жаровни, и молча уходит. Я-то понимаю, что если он вернётся, то только с новым топливом. Гижияш встаёт, шарится по полкам и приносит гостье приборы. — Их нельзя обучить, пока боги не пропишут это в программу, — поясняю я Бестле. — А с какой периодичностью у них происходит перепрошивка и по какой логике, мне неведомо. — Ха, — она берёт семечко темилки. — Не думала, что всё настолько сложно. Они настолько сильно не кахири? — Без вёндхо кахирские мозги не приспособлены к чему-то особенно разумному, у них не слишком развитое строение для наших задач. В телах савантов нет душ, а значит и нет вёндхо. Боги компенсировали это приборами, а у приборов свои законы работы. — У них электронный неокортекс? — с ноткой веселья роняет она, блистая лайвахирскими терминами. — Ну, можно и так сказать. Но не «электронный». Я не разбирал их тела, и даже не проси это сделать. Пожалуй, она из немногих, кто не смотрит на меня с жалостью и сочувствуем. Однако она отличный шем, и мне никак не узнать, что она чувствует на самом деле. Знает ведь меня и что лучше мне такое не показывать. Мне не нужно перед глазами напоминание о том, до какой степени я изменился в худшую сторону. А уж зависшие над головой инвертированные красные талслу она не заметить не может, но сознательно игнорирует, доверяя искусству дежурящего сегодня Гриниаса. Или мне… — Я вот что решил, — начинаю, когда она всё-таки немного перекусывает с дороги. — Я передаю вам исходный код дочерей Эггерта, чертежи капп и их технологию. И всех остальных изобретений, что мне удалось построить, вроде пространственного сканера кйонд, Лесного Ока. Составлю инструкции, словестные описания… и всё такое. Чтобы любой мог повторить. Не могу же я унести это за собой в могилу? Бестла не доносит кружку до рта и с неудовольствием ставит её обратно. Всё-таки сегодня она, кажется, вестник плохих новостей, иначе зачем ей лично отправляться сюда? — Я… нельзя сказать, что рада этому. Но рада, что ты сам решил так поступить, и никто тебя не принуждал. Ситуация такова: почти все специалисты считают, что ты можешь умереть в любой момент или вскоре совсем потерять рассудок. Форум постановил, чтобы ты разработал такой вариант Нарли-Сенни, который идеально подошёл бы богине. И чтобы операцию на нём могли провести обычные кахири. Взамен мы согласны обеспечивать тебя всем для жизни, пока ты не поправишься. Они, конечно, выразились «пока ты не умрёшь». Но разве ты собираешься? Мне неистово хочется разныться прямо сейчас. И прямо на тему последнего вопроса. Удивительно, что меня удерживает другая закономерная мысль: — Если они хотели провернуть сделку именно так, придётся их огорчить. Я смогу передать технологии только тогда, когда хотя бы часть моих мозговых и физических функций восстановится. А для этого им придётся мне помогать пока что безвозмездно. И ждать. Бестла, ты мне веришь, раз я обещал отдать технологии в любом случае и совершать хотя бы попытки к этому. Поверят ли те товарищи? Мне хватает ума понять, что содержать меня теперь стоит денег. Вероятно, не таких уж малых денег. — Согласятся, — сухо, с неуловимым пренебрежением к упомянутым бросает Бестла. — Ведь ты мог вообще ответить «нет». Они не настолько тебе не доверяют. Ты никогда не водил нас за нос. Пожалуй, я не жаловался остальным, потому что берёг их. Разве их психика выдержала бы, начни я говорить всё, что думаю и чувствую? Но Бестла, наверное, поймёт. Ей много лет, она видела всякое. — Бестла, почему я не могу умереть? — О чём ты? — Я действительно устал от боли. А ведь это даже не та ужасная, пылающая боль, какой она бывает у некоторых. Если я не буду возвращаться на поле боя, то смогу избежать новых травм? Мне больше совершенно не охота. Это пятый раз, когда я должен был подохнуть. Хотакерап, морриган, взрыв на Ведьминой круче, полная срезка сенсоров и этот ёбаный завод в Муйпайни. Ликарки и медики-саи говорят, что это всё, конец. Свой жизненный ресурс здоровья я уже окончательно выработал. По природе я должен был ещё вырасти сантиметров на двадцать-тридцать в холке, это пара ладоней в высоту, но такого уже не случится. Я вряд ли возьму в руки меч для того, чтобы использовать его по назначению, об ифритах с их выкрутасами и речи не идёт. Не пробегусь так быстро и полно, как бывало. Я не смогу есть еду, которую едят все, никогда больше. А малейшие токсины в воде убьют меня или мне тут же потребуется заклинание очистки крови. Из-за этих неконтролируемых красных талслу мне нельзя жить в городе, среди кахири, и никогда не будет разрешено. И, конечно, это меньшее из зол, но заняться сексом мне тоже больше не грозит. И почему каждый раз моя психика возвращается снова в относительно нормальное состояние? И из-за этого отката я снова вляпываюсь. Я очень хочу, чтобы этот ад прекратился. Пора остановиться. Я ничего не буду делать ради абстрактных идеалов, повисших в воздухе. Этому миру конец — в физическом смысле, я имею в виду, не в фигуральном. Возможно, Вахрава доживает последние сто, даже двести лет. Нет, давайте без меня. Случится и случится, таков наш исход. Это тело фактически искусственное и оно постоянно регенерирует, даже лимбические системы, похоже, откатываются назад. Это больно на каком-то особом, метафизическом уровне — даже без боли эти ощущения мерзки, тяжелы и невыносимы. Отказавшись когда-то от уготованной судьбы, я наверняка хотел сбежать от страданий и несвободы, хотя и не помню этого. И где я теперь? Я должен был остановиться гораздо раньше. Бестла не подтверждает и не спорит со мной. Даже если у неё есть какое-то личное мнение на этот счёт, а оно наверняка есть, она почему-то решает не высказывать его. Лишь снова протягивает лапку, чтобы дотронуться до моей кисти: — Для тебя всегда найдётся какая-нибудь нормальная и несложная работа, ведь твоё мышление в относительном порядке. Если ты хочешь спокойной жизни без волнений, то у тебя обязательно такая будет. Долина тебя не оставит, не бросит. — Но почему же меня не бросают боги? Они не понимают? На этот вопрос ответа нет даже у Бестлы. *** Я был счастлив, пока Саа не приходил или если бы он не пришёл вовсе. В последнюю очередь мне хотелось, чтобы он увидел меня в таком виде и ужаснулся. Ему обычный-то не нравился. Боюсь представить, какие чувства его охватят при встрече. Отвращение и страх? И просторные одежды, в которые я кутаюсь, не факт, что меня спасут. Словно оживший труп, это же сущий кошмар, да ещё со сломанными системами коммуникации. Хотя, может быть, меня пугают не его чувства, а свои собственные в этот момент. Непереносимый, жгучий стыд, например. Обида и неуместная ярость. Где-то за пределами восприятия сенсоров дефилирует Ракшас. Поставил шалаш, спит под кустом, пьёт из лужи. Ничего нового. Он сразу же пожертвовал мне свою кровь, как только предоставилась возможность. И кровь сайники… боги свидетели, я никому не хочу разбалтывать об этом. Лучше никому не знать, до какой степени это ценная, сильная, буквально мозговыносящая вещь. Глотнув первые капли и охренев от ощущений, я изо всех сил старался не подать вида, насколько велика разница между обычными образцами и этим. Даже эффективнее крови Гриниаса. В эти моменты будто раздвинулись стальные прутья решётки, удерживающей меня, и наличия которой я не осознавал. Вокруг внезапно раскинулся облачно-травяной простор вместо сырой, удушливой темноты. Потоки ароматного воздуха сметали неподвижность, а синестезия снова перекрасила мир, как попало, заставив его сиять. Да, эта штука здорово долбит по восприятию, и по опыту эти ощущения я всё равно могу распознать как искусственные. В общем, не хуже наркотика. Только от последних пользы организму — ноль. А из-за этих небольших, но ставших регулярными вливаний я, по крайней мере, до сих пор не отбросил копыта от истощения. Индивидуальные показатели крови подчас настолько разные, что иногда мне кажется — я мог бы определить, кому она принадлежала, кем тот является и какие у него способности. И Нарли-Сенни не нужен, обо всём скажут растворённые в биологических жидкостях примеси от душ. Крепыш Веву прикладывает руки козырьком ко лбу и вытягивается на носочках: — Я вижу экипаж. Уиррен и Горензия с несколькими декурионами, которым разрешили увольнительную, приезжали раньше. Уже завтра мы должны выдвинуться к месту окончательной дислокации, ибо коумиты прислали замену Ионеши и Гриниасу. Но вряд ли Гриниас захочет уходить, ведь Песочник остаётся, чтобы обучить смену и следить за показателями ещё некоторое время. Он считает, что должно быть три коумита: один — генерирующий подавляющее поле, второй на замену, и третий — наблюдающий и фиксирующий. В случае выхода из строя сразу двоих наблюдатель будет последним резервом. Забавно это осознавать. Последний, кто был искренне бескорыстен в своей помощи, это покойный аббат Ригос из монастыря Кровостока. Орден Святого Коума, долины Лореляй — между ними и мной фактически торговые соглашения. Наверное, это нормальное положение дел, и мне не на что жаловаться и ругаться о том, что они просто хотят меня «поиметь». Так устроен мир. Повозка останавливается, не доехав до калитки. Оттуда по выдвижным ступенькам спускается Саа Ииска. Он не успевает толком оглядеться, как перед ним словно из-под земли вырастает грозная чёрная фигура Акшаса. — Это ты тот первый сайника моего акил-хокаси? — вопрошает он совершенно недружелюбно. — Разве с такого маленького тельца наберётся достаточно лекарства для него? Жалка капля! Ты уедешь далеко, бесполезный крохотный сай, а я останусь с ним, пока он болен. И когда ему будет нужна моя помощь с мощными заклинаниями или с кровяным лекарством, я всегда дам ему это! Не побоюсь, потому что я — грозный воин степей, а не городской житель из богатого дома. Долг превыше всего. Они не встречались раньше? Боги, действительно не встречались… И Нитта переводит мне речь с запозданием, да и стоит Ракшас далеко от нас, и я не успеваю вовремя прервать его излияния. Но степняк и сам знает, что ему достанется, если он промедлит или продолжит. Скосив глаза в мою сторону, он мигом ретируется обратно в свою рощу поблизости. Саа шокирован подобным приветствием. Он машинально приподнимает узкие плечи, вжав в них голову, озираясь на незнакомой местности, не накинется ли на него ещё какой-нибудь незнакомец. — Эй! Сюда! — окликает его Крепыш Веву, приглашающе размахивая рукой. Саа заходит на внутренний дворик и наши взгляды мгновенно встречаются. Неужели мне придётся выслушать приблизительно похожий друг на друга набор сочувствующих и подбадривающих фраз, рассказы о себе и ближайшем будущем, чтобы я был в курсе, раз льену больше не работают? Это было бы так лицемерно и недостаточно. Как же хочется просто взять и расставить все точки над ё. — Это был Ракшас. Он дикарь из степей, — поясняю я. — Говорить гадости и самоутверждаться за чужой счёт — его кредо. Саа оглядывает слуг Гайвара, сидящих рядом. Тем более, его явно предупреждали, так что к способу общения он привыкает довольно быстро, и объяснений можно избежать. Коумиты оставили нас наедине, а Крепыш Веву отправляется отыскивать угощение для гостя, проголодавшегося с дороги. Мы остаёмся под летним солнцем, поднос с водой и сушёными фруктами ставится прямо на ступеньки, на которых мы сидим. Я смотрю на белый мех, переливающийся гораздо большим количеством оттенков цветов, чем я привык. Из-за сильной атма голубые глаза кажется сияющими изнутри и даже почти не голубыми. Саа удаётся пропихнуть в себя лишь пару глотков воды. Чтобы там не плёл Ракшас, его беспокойство за меня очень сильно. Но глубже проникнуть в его мысли и намерения я никак не могу. — Если бы я был рядом…. Этого бы не произошло, — бормочет Саа, опустив взгляд. — Ты был бы мёртв, если бы был рядом в тот час, — возражаю я. — Я вовсе не слабый, — принимается оправдываться он. — Я могу давать свою кровь тоже. Почему они все унижают меня? Разве моя магия хуже, чем у других? Дей, скажи мне, кто из нас, твоих сайник, сильнее? — Ты. Он замирает, остобенев. Я чуть улыбаюсь. А чего он ожидал, действительно? Что я начну увиливать от ответа или типа того? — Я не могу остаться… — скорбно складывает он брови. — Я состою в ставке. Война может начаться в любой момент, что с Четырёхглавом, что с Карзо-Таром. Я опускаю голову. Значит, возможно, это один из последних разов, когда мы разговариваем. Я не собираюсь навёрствать это в письмах, которых может и не быть. — А я больше не смогу участвовать ни в какой подобной деятельности, Саа. Там мне делать нечего, да и я заебался, если честно. Снова кто-нибудь поломает мне ногу или отрубит хвост ради разнообразия. Всё в прошлом. И заняться сексом теперь я уже не могу ни с кем и никогда. Был шанс, но теперь упущен навсегда. Даже если ему больно, я не намерен смягчать выражения и беречь его. Ему от всего на свете больно. — Также это означает, что Морис и Нельг уже не вернутся. Мне просто не хватит сил, чтобы это сделать. Они живы лишь в моей памяти, я всё ещё храню их души, безо всякой надежды на возвращение. Больше не хочу, чтобы мне было больно. Ведь если я начинаю отсвечивать — за мной тут же охотятся. Охотятся за многими, да, однако их всё же добивают, и им не приходится мучиться с последствиями. Я как мертвец. Теперь мой вид оскорбит твой взгляд в любом воплощении, что в кахирском, что в людском. Я некрасив настолько, насколько это возможно. Мне надоело, что ты эгоист. Мне надоело вечно под тебя подстраиваться. Хоть раз подумай о моих чувствах. — Но… — Саа подбирает слова, слишком напуганный, чтобы нормально проанализировать, что я только что сказал. — Ты вовсе не мертвец. Только три этих вечных выхода — сдохнуть или жить в пустоте, или просто считать, что нынче ты в отпуске. Последнее. Это всё равно скоро закончится. — А кто тогда? — осведомляюсь я. — Кто угодно. Все, кто прежде осмеливался строить теории о тебе и полагать, что всё поняли — в конце концов сокрушительно ошиблись, — неожиданно проницательно произносит Саа Ииска, и в глазах его начинает проступать даже не печаль, а нечто ещё более серьёзное. — И я… в том числе.