Ведь нет защитников тебе

*** Не припомню, чтобы когда-либо мне так часто доводилось лежать на, во-первых, простынях, а во-вторых — на свежих простынях. Слуги Зимних богов снимали и перестирывали их очень часто. В погожий день (а летом в Северном номе они все погожие) развешивали сушиться на косом солнце. Матрас тоже был из тех, что я редко видел и потому умею ценить. Мягкий и в меру упругий, чтобы от лежания у меня не затекало тело и не образовывались обширные синяки в тех местах, где кожа прилегает к костям, на которые приходится концентрация веса, когда я… предположим, сплю. Это всё не роскошь, а необходимость. Если условия будут хуже, то никак не поспособствуют выздоровлению, даже если надежда на это мала. Несмотря на всевозможные ухищрения, чаще всего я только пытаюсь спать. Далеко не всегда у меня получается заставить вырабатываться гормон сна или запустить ритмы сна в мозгу. Когда спускается ночь, я каждый раз задаюсь беспокоящим неприятным вопросом: что будет? Не все промежуточные состояния не-бодрствования приятны. Даже если мозг не уснёт, я не могу встать и пойти шароёбиться для развлечения, как всегда делал раньше. Телу нужно лежать и отдыхать, восстанавливать силы. Деревня состоит из десятка пустующих домов на деревянных сваях. Они не так высоко приподняты, как у поселений прибрежных или речных жителей. Рядом из источников воды — только холодный ключ, что несётся издалека, с гор Ожерелья Вахравы. Так что сваи нужны лишь для того, чтобы защититься от извечной сырости и от многочисленных ползучих гадов и докучливых насекомых этих мест. В одном из таких домиков непрерывно обитаю я. Когда-то всего за один сезон деревня успела зарасти субтропическим подлеском, но за пару недель моего пребывания здесь поросль вымерла и отступила за радиус действия инвертированных талслу. По растительности и её состоянию коумиты определяют безопасные, умеренно опасные и опасные кольца. По идее, большую часть суток все обязаны проводить за пределами действия сенсоров. А тот из гайваровых слуг, что остаётся дежурить ночью рядом со мной, потом один день обязан провести в безопасной зоне. Так постановил Песочник, чтобы избежать длительного, накопительного воздействия на живые существа. Не то чтобы слуги богов особо его ослушаются… Так что за пределами деревни стоят новые домики для коумитов и жильё для гайваровых слуг. Ещё дальше, в совсем уж нейтральной зоне построили загоны и сараи для чилук и для смешанных пород прядильщиков, разбили огороды и зерновые поля. Всю провизию возить сюда и не попытаться перейти хотя бы на относительное самообеспечение было бы довольно недальновидно. И где-то там, где заканчиваются посадки, построил своё простецкое жилище Ракшас, частенько промышляющий охотой. После работ на полях все возвращаются по иным делам в деревню, здесь склады с вещами и инструментами, место отдыха и ещё кое-какой обязательной работы. Я не думаю, что всё настолько уж вредно, как говорит Песочник. Надо просто не попадать под удар, когда лоа временно снимают поле подавления, освобождая красные талслу. Слуги богов и сёстры Гисэки, присылающие припасы и какие-то полезные вещи, стараются, чтобы мне было не слишком тяжело существовать. Когда талслу заблокированы, я редко могу помочь себе даже телекинезом: практически вся их сила направлена на контроль повреждённых систем организма. Я могу делать простые вещи, но сам бы себя вряд ли прокормил… без ущерба для окружающей среды. Чилуки бы у меня сдохли, если б я повадился по монастырской привычке ухаживать за ними. То же самое касается посевов. Странно от того, что продолжаю чувствовать себя собой даже сейчас. Мне нужно выбрать между упрямостью и отчаянием. И выбрать я никак не могу. Как часто я принимаюсь делать что-то по привычке, и вдруг в окружающем меня мире я наталкиваюсь на провал, о котором позабыл. Например, когда в один «прекрасный» момент пальцы разжимаются на карандаше сами собой. Или я начинаю придумывать заклинания, а потом вспоминаю, что никак не смогу записать его, извлечь из своей головы. Планирую съесть на обед тушёного чилучьего мяса, потому что его готовят в чугунке, а потом вспоминаю… впрочем, понятно что вспоминаю. Гижияш с маниакальным упорством пытается скормить мне мясной бульон, на крайняк овощной или фруктовый отвар. Что-то из этого вроде даже делает попытки усвоится. Закономерно, что в производстве чилучьего бульона саванты достигают небывалых высот. Ракшас авторитетно заявляет, что тот становится, наконец, местами вкусным. Сам я вкуса до сих пор не ощущаю, и это к лучшему. Мне бы быстро осточертело питаться одним и тем же изо дня в день. От Ансельма нет вестей. От остальных письма приходят. Но что я могу сообщить им в ответ? Дни ничем не отличаются друг от друга, я не делаю абсолютно ничего. Разве что пробую научить Гижияш сотоварищи новым рецептам или способам обработки сырых продуктов. Прошло довольно много времени и я, наконец, задумался о том, что Морис и Нельг действительно могут никогда не вернуться. Я так и не узнаю, что с ними происходило, о чём они думали каждый день. Какого мнения были обо мне. Нравился ли? А если я умру? Так и останется это всё тайной. И я делаю то, что раньше не делал и не собирался. Теперь нет смысла переживать о нарушенных запретах. Я спускаюсь на Поле Камыша. Законсервированные и сохранённые, их сознания плавают там в глубоком, беспробудном сне. Их ничто не тревожит, они не замечают проносящегося мимо времени. Я получаю права доступа и, не затрагивая личности, погружаюсь в цепочки воспоминаний. Мне нет нужды или желания просматривать всё подряд. Но я хочу, например, увидеть, что с ними было в полевом госпитале во время осеннего наступления восточной армии, когда пришёл мюнха. Насколько они недооценили опасность? Или самоотверженно полезли на рожон? Или у них не было выбора? Я просматриваю некоторых события, непосредственным свидетелем которых я не был. Первая зима в Ар-Асеже или ещё что-нибудь подобное, задания от Епархии или тени Ар-Асеже, которые они выполняли. Трудно сказать, стали ли после этого мои пустота и сожаление чуть менее острыми. Словно мы всё-таки с ними успели договорить о чём-то важном. Или всё стало только хуже? *** Почтовый привозит раз в неделю не только консервированную магией кровь, заклинания, но и иногда лайвахирские витамины и лекарства в виде порошков и внутривенных растворов. Хотя меня лучше лишних раз не колоть: плохо заживает, но иногда без этого никак не обойтись. Ещё привозят корреспонденцию. Если не письма, то хотя бы некоторые листовки с новостями. От Бестлы я выяснил судьбу юдегов, которых я взял в плен у Нинкиата. Их успели увезти, они не достались южному ному. Но, увы, они теперь не в моей и не в гисечной юрисдикции. Мне жаль, что я не смог сдержать обещание о выдаче, данное Единогору и остальным пленным. И Гретсену. Не прослежу, чтобы с ними хорошо обращались. Я надеюсь лишь, что их не мучают и над ними не издеваются. Смогут ли по моей просьбе проследить и повлиять сёстры Гисеки или забьют с прибором — мне неведомо. Стычки между южным номом и Карзо-Таром никак не приводят к массированному наступлению ни с той, ни с другой стороны. Посланные войска откатываются на прежние рубежи обороны, словно опасаются надавить в полную силу и проиграть. А Гретсен направляет ресурсы на обустройство границ и завоёванных городов, на обучение и тренировки новых саев и ташей для своей непобедимой армии. Он укрепляет позиции и медлит. Мне когда-то казалось, что по весне Гретсен кинется тут же, подавить хотя бы целиком Озёрный и Хвойный края, и там бы уже остановился. Минимум. Однако он не спешит. Это поведение можно объяснить: передовые части его армии сейчас сидят в тех городах, которые же сами раздолбили при штурме. А у южняков города, кроме Мариоки, как новенькие. Подготавливаясь сам, Межмир тем самым даёт фору противнику. Хотя мой собственный опыт пребывания на территории Муйпайни и прочих округов гласит о том, что скорость модернизации и развития этих территорий куда быстрее, чем у любой территории дуумвирата или Синклита. Когда же он атакует? Даже Шохонг не предскажет. Тревожно и Танкреду: Гретсен пока избегает трогать области Восточного нома, вплотную граничащие с Рыбным краем, Тхрин-Куоком. Не хочет, чтобы ещё один ном и дуумвир со всем войском официально вступил в конфликт. А Танкред, со своей стороны, не спешит освобождать Рыбный край на благо южных дуумвиров, оттягивать на себя силы, которые иначе предназначались бы им. Слишком свежа память о войне Тройственного союза против Четырёхглава. Мне тяжело судить, правильное ли это решение в долгосрочной перспективе или так он сбережёт силы. К тому же, мне самому совершенно не нравятся вздорные, подозрительные и заносчивые дуумвиры Юга. На месте Танкреда я не стал бы им помогать и по этой причине в том числе. После первой успешной помощи они чуть не разорвали меня, виновника успеха, в клочья, и немало крови Танкреду напортили своими надуманными капризами по этому поводу. Чтоб их махуты сожрали. Меня терзает подозрение, что именно из-за их отношения в том числе так просто пропустили телегу с нами через границу фронта. Даже если кто-то узнал меня, то не подумал заступиться или возразить. Или не дали заступиться? Или всё-таки не узнали? Большинство смотрит лишь на одежду и знаки отличий, а лицо стирается из памяти. Убери это тряпки, и что будет? Кажется, среди нас, кахири, один Ракшас счастлив жить такой беззаботной и бесцельной растительной жизнью. Любой цивилизованный горожанин бы уже повесился со скуки и круглосуточного безделья. Если бы я мог хотя бы вести хозяйство, как делал в монастыре Кровостока, мне было бы куда спокойнее и привычнее. А вот Ракшаса никак не удавалось припрячь ни к какой работе. Он лишь добросовестно выполнял свой долг по заполнению сложных лечебных и диагностических заклинаний, а в остальное время занимался чёрт знает чем. Неужели и мне придётся так прожить свою жизнь? Я с трудом могу в это поверить. Иногда мне кажется, что это всё дурной сон, что этот беспросветный и нудный ужас просто не может быть моей реальностью. Кажется, я вот-вот проснусь, стоит лишь сделать ещё одно усилие и всё будет, как раньше. Но сон никогда не заканчивается. И ещё это непривычное, северное, почти экваториальное лето… Цветы и растения, которых я раньше вживую не видел. В этом номе я лишь раз был в другом регионе и в другое время года. Почти все дни солнечны и невыносимы жарки — по крайней мере, за пределами деревни. И никто, естественно, там печься не хочет. Все пользуются тем, что в ближнем поле инверсии температура воздуха и окружающих предметов гораздо ниже. Если коснуться металла, оставленного на солнце, то вовсе не обожжёшься, а камни не жгут голые пятки. Как огромный парус, как огромная сеть по поимке энергии, раскинулись красные сенсоры, непрерывно ловя и поглощая киловатты тепла. Да я и сам сижу на солнцепёке, стараясь ощутить, как звёздное тепло согревает пальцы и разгоняет кровь. Небольшая полянка примерно в центре деревни у колодца стала личным двориком и обзавелась легкомысленными постройками, вроде сидений из пеньков и чурок, длинных и квадратных столов, корыт, шестов для сушки белья. Да, сейчас, когда везде шпарит зной, инверсия даже полезна для охлаждения. А осенью и зимой начнутся приключения с гигантскими запасами угля, которые нам потребуются. С сезоном гайварисков бедный почтальон и его тарка вынуждены будут, вероятно, совершать поездки только в сопровождении коумита. У меня появились чернила и ручки с заполнением, карандаши с грифелями, блокноты и разлинованная бумага. Раньше я с надеждой проверял, могу ли теперь написать хоть что-нибудь или начертить, но очень скоро бросил эти мучения. Всё, что я с этим делаю — прошу Ловкача Нитту вести записи под диктовку, когда придумываю удобоваримое описание технологии, которую обещал передать. Или когда от нечего делать описываю свой удуг-ульи ощущения и предположения по поводу очередного образца крови, что употребил и проанализировал. Но с нужной точностью и подробностью начертить механизмы для новой дочери Эггерта, предназначенного богине, или записать расшифровки кодировок ассемблера — Нитта, конечно, не сможет. Я предполагаю, что оставлю хотя бы ориентировочные, не детализированные чертежи и заметки. Они помогут сориентироваться тому, что возьмётся за разработку после меня. Предыдущих-то дочерей Эггера клепают по лекалам, которые хранятся у лайвахири. Я как будто сижу и ковыряю гранитную скалу, и ничего вокруг не меняется. Так наступает начало Черноягода. *** — Тебе посылка с сопровождающим письмом, — бодро сообщает Ракшас, самолично извлекая её из телеги почтового. Пожалуй, местный курьер уже проклинает свою работу: ему так часто приходится ездить в столь отдалённое место. Посылки размером поменьше, а содержанием посекретнее несёт на себе пернатый вестник. А телега этого несчастного уже заново проторила колею и расчистила давно заросшую дорогу через лес. Ракшас ставит опечатанный ящик на грубо сколоченный стол. — Снаружи не написано, от кого? — любопытствую я. — Нитта, посмотришь? Он тут же спешит, побросав свои текущие дела. Гриниас тоже оказывается рядом, подходит, разглядывает сургучные печати. — Посылку и письмо вскрывали, причём не единожды, — авторитетно определяет он. — Адреса или знака отправителя снаружи нигде не указано. Это не от сестёр Гисэки, но явно прошло через их руки. Нитта терпеливо дожидается, пока коумит соизволит отойти от ящика, а затем берёт и распечатывает письмо. Крепыш Веву молча встаёт, находит подходящие инструменты и принимается распечатывать заколоченный ящик. — Этот текст записан юдежьей письменностью, — ответствует Ловкач. — Только кахирские имена и названия местностей — на общевахравском. Гижияш странно замирает, поводит носом, подбегает и вдруг резко суёт морду в рукописный лист, активно принюхиваясь. Поднимает голову: — Пахнет нечеловеческим духом. Я узнаю этот запах. Я носила его волос в себе. Я нахмуриваюсь. — Ты уверена? Нитта, прочти письмо мне. Ни один из коумитов не знаком с юдежьим языком, так что если саванты не переведут, то они никак не узнают о содержимом. Нитта принимается декламировать без всякого выражения: — Это письмо предназначено для лоа-шем-таша Деймоса Налла-памы, а тем посторонним пидрилам, которые его вскрыли и читают, желаю большой жопный свищ и неделю дрисни. Я булькаю от смеха так, что из носа едва не вылетает неизвестно откуда там взявшаяся сопля. Да, в вахравском таких ругательств нет. Но я знаю лайвахирские, и в полной мере могу оценить все пассажи. Юдежий и лайвахирский имеют общую основу, и маты более-менее совпадают. — Нитта, там правда так написано? Хэми поднимает на меня совершенно ничего не выражающие глаза: — Ага. Заголовок. Юмор слугам богов недоступен. Если это был юмор… Нитта продолжает ровным скучным голосом: — Я, Гретсен Межмир, повелитель Карзо-Тара и прилегающих регионов, не отдавал приказа о поимке вас и ваших спутников, а также не имел никаких намерений это делать. Несмотря на это, я вынужден извиниться за то, что на моей территории был причинён серьёзный вред вашему здоровью и нанесены травмы, в том числе духовные, которые нельзя излечить, а ваши спутники погибли. Это недопустимые потери, и я искренне сожалею о них. Вы попали в специализированное учреждение вовсе не по ошибке, а по чьему-то наущению, в связи с чем мои подчинённые провели расследование и отследили цепочку преступников. Трансфер, фирма-исполнитель заказа, охотники, наниматель. Вероятно, у нанимателя есть финансист, но наша Тень не простирается настолько далеко. Часть из преступников уже была поймана и казнена. Я приложу к письму список имён, должностей и мест обитания тех, кто остался недостижим для правосудия Карзо-Тара, поскольку в большинстве своём обитают они около Дитхизина. В посылке же я присылаю ценные вещи, которые были отобраны у вас при поимке. Они были починены и отреставрированы моими мастерами. Также вам может быть выплачена компенсация вреда в установленном порядке — вы можете написать ответное письмо для обсуждения проблемы. Надо же, Межмир ничего не говорит о том, что я разрушил завод. Это не было моей виной. Хотя я переубивал там всех, кого только мог. — Веву, что там в ящике? — я даже встаю, чтобы добрести до стола и заглянуть внутрь. Оттуда на меня смотрят моя маска из кости зверя Горнов и махутова рубашка, завёрнутые в мягкие шкуры для транспортировки. Совершенно целые. — А где список имён, Нитта? — оборачиваюсь на молчащего хэми. — Там больше ничего нет. — Дай сюда, — забираю листок и конверт из его рук. Есть куча способов спрятать текст и куча видов веществ, невидимых в обычных условиях. Все традиционные методы проявки сестрички (и кто там ещё читал) явно испробовали. Значит, Гретсен точно выбрал бы то, до чего они никогда не догадаются. Иначе зачем был этот витиеватый пассаж в начале? Не просто же так. Я догадываюсь не сразу. Мне тоже нужно время, чтобы понять, но открытие меня поражает. — О. Нихрена же себе. Это альфа-чернила. — Что это? — спрашивает Гриниас, так как это ему всё-таки переводят. — Радиоактивные чернила. Если я поднесу бумагу близко к глазам, на расстояние полёта альфа-частицы, то я их различу. Но, гайварово семя, как он мог знать, что я в состоянии их видеть? У меня ведь не всегда такое зрение, это сейчас фильтров почти нет и мельтешит всякая ерунда… Я оказываюсь прав. Под строчками вторым слоем лежит список имён тех, кто хотел меня убить самым мучительным образом. Стоп. Зачем Гретсену присылать всё это? Не может быть так просто. Из добрых побуждений? Просто чтобы я не обижался на него? А польза? Какая польза в том, чтобы раненый кахири, который никогда не вернётся на поле боя, на том краю света покивал головой: «Ой, да, повелитель Карзо-Тара вовсе не виноват в этом происшествии»? Гретсен никогда не сделает и шага, если это не принесёт ему личную пользу. Тем более — использовать альфа-чернила? Где он их раздобыл? — Здесь где-то треккер, — сообщаю я, помрачнев. — Либо что-то из этого — треккер. Иначе быть не может. — А что это такое? — спрашивает Гриниас. — Дистанционный отслеживатель. — Это маловероятно, — рассуждает коумит. — Вещи проверяли много раз. Если бы что-то излучало так, чтобы ощущалось на большом расстоянии, это бы нашли. Эти штуки «альфа» ведь совсем на короткое расстояние бьют, ты сам сказал. В кронах раскидистых деревьев на краю зоны инверсии поднимается ветер. — Нет, — осеняет меня жуткое предчувствие. — Не по трекеру. Он шёл за самим письмом по почтовым отправлениям. Я и подумать не мог, что инверсионные щупальца могут чувствовать такое: воздух движется не потому, что изменились давления где-то высоко, не естественная волна энергии течёт по нему, передаваясь в произвольные стороны до полного рассеяния. Там нет природной энергии. Это ненастоящий ветер, и его вызывает чьё-то движение. — Гриниас, уходи немедленно, — непререкаемо командую я. — Скрой присутствие. Примкни к своим братьям-коумитам, притворись, что не знаешь меня. — Дей, о чём ты? — Делай, как я сказал. Немедленно. Веву, уведи его и проследи, чтобы он не рвался, куда не просят. — Не нужно за мной следить, я могу и сам, — мгновенно обижается коумит. — Подчас проще последовать твоим причудам, чем возражать. Реальность пронзается, будто острым мечом. Я чувствую молнию, проносящуюся по зоне раскиданных красных сенсоров, она прошивает пространство яростным белым светом, невидимым другими. Письмо всё ещё зажато в моей руке. Я зажмуриваюсь от плотного, резкого порыва ветра с древесной трухой и пылью, едва ли не хлопком прошедшегося по пустой деревенской улице прямо до меня. Я открываю глаза. Гретсен здесь. Передо мной. И он один. У него нет в руках оружия, и если бы он хотел напасть, то он уже напал бы, с разбега. От неожиданности я не могу сразу ощутить даже тревоги, не то что испуга. Вероятно, вёндхо не может поверить, что это не галлюцинация. Дыхание Межмира глубокое, но он не задыхается, будто от настоящего бега. На нём не юдежьи доспехи, а обычная человеческая одежда из кахирских материалов, рубашка, куртка и штаны из кожи и полотна. Из волос, собранных в хвост на затылке, ни пряди не выбилось, ни один листик-жучок-паучок не запутался. Ничего прочитать по его лицу нельзя, да и вряд ли он сам способен мгновенно прийти в себя после скачка и сориентироваться. Хотя бы десяток секунд-то ему потребуется. Я понимаю, что это не было путешествие в один скачок, но, Вахрава Великая, он преодолел расстояние от Карзо-Тара до лесистых пологих предгорий Ожерелья. И, очевидно, у него нет возможности надолго оставить свою империю без наблюдения. Это в любом случае не заняло много времени. Скорость его передвижения превышает скорость любого юдега, потому с ним никого и нет — юдеги не смогли угнаться. Но Гретсен не юдег и никогда не подвергался длительному заражению гравитационным топливом. А если он не заражён, то как использует ускорение? Неужели на одной только специфической магии? Проваливается в иную прослойку мира, где время течёт по-другому? Я встречаюсь с ним взглядом и вижу, что его сетчатка поменяла цвет: она почему-то стала голубой. Такой оттенок бывает у чистой гельвиконны. Голубой с лучистым фиолетово-марганцевым подтоном на изломе. Не голубой в том понимании, в котором его видят кахири. Для них-то его глаза по-прежнему черны, и все переливы гельвиконны недоступны. Но не для меня. Это ультрафиолетовый цвет. Вёндхо работает очень быстро. Во-первых, на нём точно не линзы. Также маловероятно, чтобы Гретсен использовал магию и стал менять цвет глаз с какого-то перепугу на тот, который никто и не заметит. Это не волосы покрасить. Да и этот оттенок очень подозрителен. Скорее всего, это накопление вещества в сетчатке, такое бывает с медью. И что же это за вещество может быть? Активное вещество гравитационного загрязнения имеет голубые, синие, неоново-синие и, конечно, почти ультрафиолетовые оттенки, что отлично видно по внешности юдегов. Их глаза и волосы синие вовсе не из-за синей крови. Неужели Гретсен принимал Карзо-Тарскую воду ли, овощи ли, выращенные там, чтобы тоже заиметь способность юдегов к ускорению? И вот, наконец, вылезли последствия? Но разве не с детства нужно это принимать, чтобы был эффект? Он не машина, чтобы быть способным действительно использовать топливо как топливо для перемещений. Да уж, не в самом удачном виде я перед ним предстаю, а что поделаешь? Судя по письму, он отлично осведомлён о последствиях для моего здоровья. Летом стою в меховой шубе, чтобы удержать едва теплящийся метаболический огонь в теле. Межмир застал меня врасплох и я почти не знаю, как мне реагировать. Что ему сказать? Зачем всё это? Я не успел даже переварить информацию о том, что он взял и раскопал имена злыдней, отправивших Мориса и Нельг в место, где они умерли мучительной смертью. Я не успел оценить, правду ли он написал или пытается нагло отвести от себя подозрение. — Можно я хотя бы сяду? — стоически вздыхаю я и, пока Гижияш, храбро оставшаяся на своём посту, переводит гостю, бреду обратно к чурбану и присаживаюсь обратно. Когда я оборачиваюсь, то вижу, как внезапно изменилось довольно нейтральное выражение лица нечеловека. Он бросает колючий взгляд на Гижияш, словно недоволен вообще всем происходящим. — А, она просто переводчица, — машу я рукой в её сторону. — Я говорю на единственном языке, который уцелел в моём разрушенном мозгу. Такие дела. Гретсен молча слушает перевод, крепко стиснув челюсти. Здесь, перед ним, у меня нет никакой власти и никакой силы. Захочет убить — легко это сделает, а потому я совсем уже не волнуюсь о своей судьбе. Что я поделаю? — Я совсем не знаю и не понимаю, для чего вы посетили меня, — наверное, это даже забавно. Моя растерянность прошла, а вот Межмир, кажется, в неё окунулся. Гижияш начинает чирикать перевод, как вдруг сильный голос грубо, почти злобно прерывает её: — Заткнись, робот. — А? — я издаю какой-то странный непроизвольный возглас. Всеми фибрами души надеюсь, что он не прозвучал отвратительно позорно. Я только что прекрасно понял, что сказал Гретсен. — Что за привычка такая? — продолжает шпарить он, как ни в чём не бывало. — Каждую нашу встречу мы говорим на новом языке. Мы можем сыграть в чёрно-белые камни? Будто он вовсе не могущественный и опасный враг, пробравшийся глубоко в тыл настороженных номов. Будто нет ничего особенного в том, чтобы прийти в мой нынешний, но всё-таки дом, безо всякого приглашения, когда мы по разные стороны баррикад и, вообще-то, культур и видов разумных. — Можем, — роняю я в ответ. Потому что, Великий Аохиджи, как иначе на это предложение реагировать? Физически-то я могу, нет проблем. — Если вы умеете играть в уме. Нет ни гобана, ни камней. Если ты говоришь, что пришёл сыграть, то я не стану задавать больше вопросов. Я живу не ради того, чтобы угадывать намерения других, как подобострастный бояка. Сейчас в этом даже нет никакого практического смысла и пользы. Я не буду плясать вокруг, опасаясь за свою жизнь. Я своё уже отжил. Я не переживаю, что мне нужно кого-то рядом защитить или защитить себя, я на это не способен. Так о чём мне волноваться? Пришелец, делай, что хочешь. Я всё равно нарушу твои планы хотя бы тем, что никогда не буду вести себя так, как ты того ожидаешь. — Нет гобана? — склоняет Гретсен голову к плечу. — А, разлинованной доски. Он не говорит ни о письме, ни о расследовании, ни о посылке, стоящей раскрытой на почерневшем от солнца столе прямо рядом с ним. Он не начинает объясняться. Мне и не нужно это слышать. Я начал подозревать всё более-менее ясно в ту пору, когда мы с Гриниасом добрались до Мариоки. — Гижияш, расскажи об устройстве деревни, — приказываю я. — Возможно, гостю что-то потребуется с дороги. Она принимается рассказывать на общевахравском. Нитта, стоящий у неё за спиной словно в попытке спрятаться, бросает на меня взгляд для подтверждения перевода на мой язык. Я киваю. — …но нет человеческой еды и её не из чего приготовить, — заканчивает Гижияш перечисление колодцев с водой, бань, складов, животных, нужников и спальных мест. Любопытно. Гретсен сходу назвал её «роботом». Значит, он знает об устройстве гайварисков и спокойно предполагает, что такое можно сварганить и в форме кахири. — Нет нужды, — отрезает Межмир слегка заносчиво. — Я ем и вашу. На вкус дерьмо полнейшее, но зато питательная. Мои уши каждый раз вздрагивают, когда я так легко распознаю его рубленые фразы. Я отвык понимать, что говорят окружающие. — Когда день, мне нужно быть на улице, поэтому сыграем здесь, — поясняю я. — Нитта, Гижияш, принесите кувшин пива, чайник с цветочным отваром, сушёные летательные крылышки и зерновые лепёшки без соусов. Гретсен хмыкает. Ему известно, что я выбрал самые нейтральные по вкусу угощения или он впервые слышит такое? Хотя на счёт пива я не уверен, но оно хотя бы холодное, а за счёт алкоголя точно не содержит заразы. Гретсен занимает чурбан повыше напротив меня, снимает куртку, под которой рубашка на шнуровке. Нас разделяет квадратный, небольшой (также топорно сделанный, как и всё здесь) столик для чаепитий. Я потерял всё, а гость бесстыже-спокойно смотрит мне в глаза, словно для него это имеет мало значения. Словно всё в порядке. Подумаешь, тусклая шерсть и трудности с контролем мышц. Подумаешь, что он сидит в эпицентре убийственных инверсионных щупалец, чья поглощающая сила всё равно пробивается даже из-под поля коумитского подавления. Прекрасно он осознаёт их присутствие, нет сомнений. И при всём при этом он говорит: давай сыграем в го? Будто всё по-прежнему, и мы на границе воюющих царств, и каждый из нас — единственное остриё борьбы. И когда перемирие закончится, мы вновь поведём в бой легионы, хитростью пытаясь загнать противника в угол. А потом снова будет перемирие. — Я могу использовать те деревья? — Гретсен указывает пальцем в сторону старой рощи на холме. Перевитые лианами мшистые стволы выглядят так, будто пережили не одну бурю. — Желательно не все, — осторожно отвечаю я. — Я всего лишь сделаю доску. — Я так и понял, — не выдерживаю и усмехаюсь. — Мне не принадлежат эти деревья, они ничьи, но было бы досадно потерять живописный вид на холм. В такой глуши не так-то много развлечений. Кахирские наборы камней для го не гладкие и окатанные, в отличие от людских. На них есть углубления для когтей, чтобы было удобнее брать, и тот не выскользнул из пальцев. Гретсен вскидывает кисть в сторону протекающего через деревню ручья. Небрежно, как может показаться со стороны, но это лишь иллюзия для незнающего. Это скупой, отточенный жест, запускающий глубинные магические программы, скрытые от глаз, даже от моих. Те же самые комплексы в день нашей первой встречи выломали ветку из леса, выпрямили и сделали из неё посох. Мне легко представить, какая сила, вариативность воздействий и точность нужна для этой задачи. И я знаю, что эта сила может построить, что угодно, если дать ей материалы и чертежи. Но все заводы, оборонные сооружения и прочее на территориях Карзо-Тара созданы руками и магией кахири. Даже оборудование завода извлечения. Он мог бы всё сделать за них. Однако не стал. Магия поднимает мелкие мокрые камни со дна ручья — одновременно столько, сколько нужно, уже распределённые по цвету. И беззвучным гравером, стамеской, лазером, чем угодно, им почти мгновенно придаётся нужная форма. Лишний материал превращается в мельчайшую пыль и уносится ветром. Слышится треск в роще на холме. Это Гретсен создаёт гобан или хотя бы игральную доску, а также две шкатулки для камней. Повинуясь магии, все эти вещи, точно нелепая стая птиц, дрейфуют к нашему столу и совершенно по-дурацки сами собой составляются и сортируются. Последними Гретсен запускает видимые в летающих пылинках лучи, выжигающие на свежем дереве квадратной доски идеально ровные линии, перекрестья и символы сбоку. — Ой, прости, — бормочет Межмир, нахмурившись. Он с усилием проводит по краю доски, стирая выжженное. — Если я нанесу круглые чёрные точки разного количества, тоже не различишь? Надо же, как он догадался, что читать символы я не могу? — Маловероятно. Нанеси крупные, хорошо различающиеся закрашенные формы. Лучше разных цветов. С цветами у меня всё в порядке. — Понял. Он общается со мной не так, будто я больной кахири с нешуточными дефектами, а слово я — какой-то инопланетянин с альтернативным восприятием. Я смотрю на чёрные и белые косточки, сделанные на кахирский манер. Но даже эта форма, как я сейчас понимаю, мне не дастся. — Я их не схвачу, — качаю головой. — Я научился уверенно держать кружку и не ронять её, а ложка пока самый мелкий из моих инструментов. Ну и карандаш, его я возьму, но с ним уже вступают в роль иные сложности. Гретсен воспринимает это как данность. В нём не отражается чего-то противно-сожалеющего. Вначале жалость была немного приятна, но потом это надоедает. Взвивается мелкий пыльный ураган. Магия возвращает стёсанную пыль, надстраивая на спинках камешков вертикальные палочки с плоским уширением на верхушке. Невысокие, но достаточные, чтобы схватиться. — Так пойдёт? — Гретсен иронично приподнимает бровь. Хвастается что ли? Пробую взять. Получается. — Жаль, поле будет скрыто этими палочками, как частоколом, — замечаю я. Нечеловек снова двигает пальцами. Делает их невидимыми. — А так? Но они не просто невидимые. Палец проходит сквозь, но если начать схватывать, структура снова проступает из небытия и становится материальной. — Отлично придумано. Я вынужден признать, что ты здесь и правда исключительно затем, чтобы сыграть именно со мной. Хотя вокруг немало тех, кто умеет. Я больше не стану выискивать иные причины. Такая революционная идея — что иных поводов и правда нет. — Какими хочешь ходить? — спрашивает Грестен, никак не комментируя мои фразы. Они его устраивают. — Чёрными. Этот цвет в го ходит первым. — Тебя не впечатляет моя магия? — интересуется Гретсен. — И не удивляет. Хотя ты, кажется, прекрасно разбираешься в кахирской и должен видеть отличие. — А задача была меня поразить? Да, у нас нет такой магии, ни у богов, ни у кахири. Что же, я был поражён — и письмом, и посылкой, и списком преступников, и альфа-чернилами. И твоим прибытием. Я тут как стопроцентный отшельник, и брать с меня нечего, кроме моей собственной жалкой жизни. Я просто ожидаю, когда умру. Лицо Межмира мгновенно становится жёстким и непроницаемым, а через секунду расслабляется, и взгляд перестаёт быть ледяным. Видимо, ему совершенно не понравилось сказанное мной. Возвращает прежнее выражение — расслабленное и уверенное, такое, будто его вообще ничего сейчас не беспокоит. Он ставит очередной бежевый речной камень на доску. — Я был там, — неожиданно признаётся он, опустив взгляд на позиции игры. Я уже по тону догадываюсь, что он имеет в виду. — Когда пятая камера извлечения взорвалась, а за ней и весь завод взлетел на воздух, я был там. Прямо напротив шлюза, — совершенно будничным тоном рассказывает он. — Я прибыл, когда узнал, что там происходит и пытался разминировать её. Думал, будет вакуумный взрыв, на это указывали все факторы. Но в итоге тот был направлен наружу. Ты сломал мне кости грудины с левосторонним пневмотораксом, обе лучевые кости на руках, — он принимается быстрыми непроизвольными жестами показывать на себе. — У позвоночника повредились нижние позвонки, и была трещина на затылочных костях черепа, ушиб многих внутренних органов. Кто-то из работников чудом пережил ту ночь, но они не протянули и пары дней. Так что погибли все, кто был тогда там. Это тебя удовлетворяет? — Жизнь Мориса и Нельг стоит куда большего количества убитых и причастных. Возможно, потребуется по двести на каждого. Может, триста, прежде, чем моя жажда утихнет. — Я не думаю, что наберётся столько причастных. Разве что если какой-то один настолько ужасен, что пойдёт за десяток. — Я ведь уже сказал, что прочёл список будущих смертников. Возможно, ты прав, разменная цена будет не один к одному. Он улыбается, словно совершил удачную шалость: — Хорошо. В далёком лесу, окружающем деревню, проносится ветер. Самый обычный ветер. Я ставлю камень на доску, окружая зону белых камней и поочерёдно снимаю их с доски. — Когда я вышел оттуда, у меня не билось сердце и не дышали лёгкие, — признаюсь я. — И, честно сказать, технически я оттуда не вышел. — Я знаю. Я слышал биение сердца в камере, но оно было неправильным. — Не могу сказать аналогичного. Среди всех тех, кто был под завалами, тебя я не заметил. — А то бы добил? — с улыбкой спрашивает он. — Если автоматическая защитная магия была такой силы, что мои сенсоры проглядели даже присутствие, то вряд ли им было под силу через неё пробиться. — На мне не было той защитной магии, о которой ты говоришь. Только жизнеобеспечение. — Что ж… моё состояние тогда было настолько плачевным, что всё может быть. — Возможно, ты принял меня за часть собственного тела. — Как же это вышло бы? Гретсен медлит, словно не зная, стоит ли это говорить или как лучше это подать. — Ты забрал довольно большую часть моей оперативной энергии. Ты этого, скорее всего, не помнишь. Однако чужеродную энергию в себе наверняка должен чувствовать. Она циркулирует и почти не обладает свойством рассеяния. В тот момент, когда ты покидал завод, для сенсоров я излучал так же, как и твоё собственное тело. Конечно, они не стали нападать. Я полагаю, дело было именно так. Так вот оно что. Ещё хуже, чем я подозревал. — Ха. Да, думаю, ты прав, — невесело хмыкаю я. — Так забери её назад. — Не заберу. Он складывает подбородок на сложенные ладони, ожидая моего хода в го: — Интересно, нападут ли талслу теперь? Если коумиты перестанут жульничать. Как это ощущается? — Как холод, предполагаю. — Хочу почувствовать. — Когда я научусь их контролировать получше, иначе пострадают остальные, — легко обещаю я. — Хорошо. Я знаю, что тебя спас коумит. Он сейчас здесь. Это его поле. Как видишь, оно больше не способно замаскировать инверсию. — За мной всё-таки была погоня? — Да, была, но я припозднился. Пролежал без сознания уйму часов, а потом ещё маленечко. — Что бы ты сделал со мной, если бы догнал тогда? — Вылечил бы. — Зачем? — Я люблю красивые вещи. — Разве это не умение нести ответственность за свои поступки? — Определённо нет. Как раз этого я совершенно лишён. Разговор прерывается, потому что какое-то время приходится думать над каждым ходом куда основательнее, и на слова ресурса не остаётся. Такие моменты не длятся всю партию подряд. — Народ Карзо-тара или Муйпайни не повинен в той трагедии, — внезапно продолжает Гретсен. — Они лишь выполняли мои приказы. Не нужно злиться на них или мстить им. Если бы они не выполнили, им бы не поздоровилось. Это была моя идея. — Ты всерьёз просишь меня пожалеть твои народы, когда я не могу обхватить пальцами косточку для го? — В моих изначальных планах действительно было донести это до тебя. — В своей жизни я постоянно сталкивался с тем, что меня недооценивали. Но чтобы переоценили — впервые. Забавное ощущение. Гретсен беспечно пожимает плечами. — Ты нашёл меня не по треккеру и не по курьерскому следу письма, — заключаю я. — А по остаткам собственной энергии. Посылка — лишь прикрытие, чтобы замаскировать правду. — Не буду раскрывать всех сложностей. — Ага, единственная из которых — естественный изгиб поверхности планеты. Знаю. Тебе потребовался спутник. — Сразу предупрежу, я не трогал те, что уже там висят. Ты чертовски не любишь, когда я трогаю каких-то ваших богов. Это прозвучало действительно смешно. Надеюсь, его не раздражает мой ужасный сухой смех. Тем не менее, нечеловек даже не морщится. — Это ведь ты приказал своим медикам оказывать мне максимальную помощь? — уточняю я, отсмеявшись. — Верно. Как хорошо делать всё, что захочется, не правда ли? Хотя, прощу прощения, у тебя вряд ли были такие моменты. — Чаще всего я не получаю то, чего хочу, даже если веду себя, как богиня на душу положит. — И чего же ты хочешь? — Раньше хотел. Теперь уже нет. — Тебе нравится эта игра? — допытывается Межмир. — Ты её любишь? — Она простая и сложная. Удобная. В го нет королей и епископов, там все камни равны между собой. — Так нравится или нет? — Не уверен. То, что мне нравится, нельзя назвать игрой. Возможно, это развлекает меня одного. — Ты имеешь в виду свои изобретения? Я приподнимаю бровь. Хотя в этом нет ничего удивительного: информацию о моей причастности к созданию хотя бы дочерей Эггерта легко найти в открытом доступе. Об этом не трубят на каждом углу, однако это не секрет. — Да, их. Сейчас я не могу изобретать. Извлечь из своей головы задумки никак не получится, и не настолько я в ясном уме. Да и сам знаешь, какая цена умозрительным заключениям. Нужны записи, чертежи, модели и эксперименты. Кстати, делай ход. Слуги Гайвара приносят еду для нас обоих. Почти всё ставят рядом с Гретсеном. А мне, как обычно, отвар и маленькую миску бульона. Гретсен оценивает расстановку. — Кахирская магия не способна это вылечить? — для наглядности он указывает в район собственного желудка. — Она не воскрешает из мёртвых. — Нет, это она как раз может. А вот лечить живое… — Мне стало немного лучше, чем было в самом начале. Я пока жив благодаря этой кахирской магии, и это удивительно само по себе. — Скажешь, когда тебе потребуется перерыв. — Ты прав, он потребуется. Мне нельзя долго сидеть неподвижно, но и на движение у меня мало сил. Парадокс. Кстати, сейчас снова твой ход. Будешь делать? Межмир оглядывает доску. Оглядывает ещё раз, с большим вниманием. Его взгляд прыгает от одной окружённой группы белых камешков до другой, оценивает площадь областей, завоёванных моими чёрными солдатами. Его лицо меняется с уверенного и расслабленного на растерянное и слегка опешившее. Он правда был убеждён, что победит со стопроцентной вероятностью? Он поднимает на меня голову, наши глаза встречаются. Кажется, он действительно поражён до глубины души. Я не собираюсь прикидываться кем-то беспомощным. Мой взгляд обжигает. За такие взгляды правители убивают. — Это нормально проиграть, если это всего лишь твоя вторая партия, — говорю я утешительно, а смотрю совершенно насмешливо. — Не вторая, — отрезает Межмир. — Я назначил награду в двести дхали тому, кто обыграет меня, и обещал сделать того своим учителем. Даже когда я действительно сыграл вторую партию в своей жизни, то всё равно победил. До сих пор никому не удалось добиться иного результата, уж не знаю почему. Но ты, кажется, даже не напрягся. — В одно время мне приходилось зарабатывать деньги с помощью азартных игр, поддающихся вычислению. Я много их знаю. Возможно, у тебя были слабые учителя. — А у тебя на этих постоялых дворах, значит, были сильные? — фыркает он, расплываясь в усмешке. Его взгляд говорит: я не малый ребёнок, чтобы утешать меня после такого. И не идиот, чтобы рассердиться. Пеплу уже совсем не страшно играть с огнём. — Мне отдать тебе двести дхали? — напоминает нечеловек. — Как угодно. Я не знал об этом условии. И не будешь же ты отдавать мне двести дхали каждый раз, когда я буду выигрывать? А вот на это у него, кажется, дёргается глаз. — То есть ты настолько уверен, что продолжишь обыгрывать меня? — Я просто не подумал об обратном исходе. Мой мозг функционирует довольно своеобразно и местами откровенно плохо после травмы. Бывает, я забываю совершенно случайные вещи. Такое противоестественное ощущение… Раньше я не забывал ничего и никогда. Но это с одно стороны прекрасно: я не помню течение бездны совершенно одинаковых дней. Всё лишнее и обыденное… просто исчезает в небытие. — Я бы никогда не стал вредить тебе подобный образом. Я имею в виду — повреждать мышление, — снова поправляется Межмир. — В ту первую битву я просто не знал. — Не знал чего? Гретсен смотрит на меня, напрямую игнорируя вопрос. — Не вредить… — продолжаю я. — Игрушки ведь не ломают? — Ну… скорее игрушками можно назвать всех остальных вокруг меня. Если даже ты — игрушка, то чем же являются они? — Я думал, существо твоего статуса поддерживает постоянный или периодический контакт с себе подобными. Подобными если не по виду, то по развитию и, возможно, среде обитания или деятельности. Очевидно, общие базы, пути, обменный рынок, информационные доски, транспорт. — За кого ты меня принимаешь? — с интересом усмехается он. — Неважно за кого. Вариантов всего два. Контакт ты периодически поддерживаешь, но не общаешься с ними. Они тебе не интересны, хотя, по моему мнению, они уж точно поинтереснее меня… Второй — что ты не знаком с подобными… путешественниками. Оба варианта абсурдны. — Почему же? Я просто приятно провожу здесь время за разговором. В этом нет ничего особенного. Не нужно являться кем-то, чтобы… — Ладно, ладно, — сдаюсь я. — Не буду обманывать сам себя. — Ты сделал всё возможное, чтобы привлечь моё внимание, — замечает он. — Не стесняясь в средствах. — Так вышло. — О, значит «так вышло»? — от коварной улыбки у него светятся даже глаза. — Не ты ли говорил, что будешь ждать меня? — И разве я соврал? Теперь я всегда буду здесь. И если ты собрался сказать ту упоротую фразу «я найду тебя, где угодно» — а ты собрался — то не стоит. Он закрывает открытый было рот. — Давай сыграем ещё раз? — предлагает тут же. — Давай. Гижияш прерывает нас где-то через час. — Нужно идти лечиться, — неперекаемо прокаркивает она, сложив руки на переднике. — Размять суставы и принять лекарство. Минут сорок, — поясняю я Гретсену. — Я подожду. Он рассматривает доску и попивает уже остывший отвар. По возвращении я застаю, как он прохаживается по площадке, очевидно скучая. Смотреть тут не на что — колодец, спуск к ручью с молом для стирки, корыта, столы и чурбаны. Дальний пейзаж — сплошное море субтропических лесов, источающих терпкую влагу. — Ты вынужден питаться кровью? — спрашивает Гретсен, почти мгновенно обернувшись. — Ты подглядывал? — Я уловил запах, — объясняет он, возвращаясь к столу с доской. — Кахири используют обоняние весьма активно. Чтобы мне не оказаться в дураках, моя хеморецепция должна быть не хуже, а желательно — гораздо лучше, чем у вас. С процедурами всё в порядке? Мы продолжим? Забираюсь на чурбан с кожаной подушечкой. — Впервые вижу кого-то, настолько увлечённого этой игрой. Впрочем, это довольно распространённое хобби. В отличие от того хобби, о котором мне поведал Единогор. О странных сексуальных, эээ, привычках? Игрищах? Не хочется думать об этом, глядя на него. Точнее, это последнее, о чём подумаешь. Скорее заподозришь, что он предпочитает пытать как-нибудь изобретательно. Я всё жду, когда он заговорит о деле. Когда, наконец, скажет, что ему от меня нужно на самом деле. Так всегда бывает, без исключений. Он прибыл сюда, приложив немало усилий, именно тогда, когда с меня совершенно нечего поиметь. Из памяти тех, кто проходил через мои машины Нарли-Сенни, я отлично знаю, как он ведёт себя обычно и как обычно говорит. И такое ощущение, что сейчас у него вообще ни одна мышца в теле не напряжена. Словно он на каких-то странных каникулах. Отпуск? «Три дня, не считая дороги»? — Всем нужно что-то от меня, — признаюсь я. — Кроме тебя. Ощущается слишком непривычно. — Так и мне нужно, — искренне удивляется тот. — Теперь твой ход. Я беру камень. Штучка для хватания материализуется под пальцами и исчезает, стоит мне опустить его на доску. — Нет, прийти в гости ради партии-другой — это вещи совсем иного порядка, — не соглашаюсь я. — Да? Наверное, я не разбираюсь в таких тонкостях. — Потому что для тебя мир состоит из твоих собственных желаний. И ты перестал задаваться вопросом — почему они возникают и откуда берутся. Он не отрицает и не подтверждает, лишь тут же спрашивает в ответ: — А для тебя? Я пытаюсь припомнить. — У меня есть ещё общественные желания. Это удерживает. Если бы в мире не было никого, кроме меня, я бы сошёл с ума. Как сходишь ты. Не так ли? Не потому ли ты здесь? Кажется, сказанное мной его немного печалит. Он со вздохом декламирует: — Копай себе могилу, ибо мир, который ты спасаешь, предаст тебя и сожжёт за тобой мосты. Ты можешь не совершить ни единой ошибки, но это не поможет. — Не цитируй старые человеческие песни, я многие знаю, и впечатлён не буду, — ворчу я. — А мне показалось, что ты всё-таки немного впечатлился, — снова улыбается он, хитро прищурив глаза. Его действительно трудно обмануть. Его забавляет моя реакция, потому что не припомню, чтобы в чьих-то воспоминаниях я вообще видел его улыбку, а не зловещий оскал. А сейчас он едва ли не через раз лыбится. Хотя должен понимать: я знаю, что он совершил и мне это не нравится. Но… он постарался всеми силами вывести это из области личного конфликта. Перенаправить мой гнев с инструмента на того, кто сунул меня под удар этого молота. Гретсен не спрашивает, откуда я всё знаю. Как какой-то кахири вообще может такое знать, когда это не преподают в университете, ни на Хайклоу. Гретсену всё равно, абсолютно. Его интересует лишь то, как он может привести время и избавиться от… не знаю, скукой это тоже нельзя назвать. Не выглядит он человеком, который не способен себя занять. Ещё как способен. Ему нужен кто-то, кто понимает, что он говорит? И как давно я не имел возможности поговорить с кем-нибудь без вечного надзора слуг проклятых богов? — Эй! — кричит Крепыш Веву издалека, приложив ладони к морде. — Скоро закат. Пора идти в дом. Мы уже нагрели комнаты. И правда. Солнечные лучи наливаются оранжевыми и красным, тени клонятся к земле, уплотняются. Холод ползёт по корням высоких деревьев, а звон воды в ручье становится громче, указывая на изменение температуры. — Ты хочешь закончить эту партию быстро? Чтобы не перетаскивать туда, — осведомляюсь я. По тридцать секунд или по минуте на ход. Времени подумать и разработать длительную стратегию практически не останется. Гретсен колеблется, задумавшись, сглатывает слюну, оценивая свои способности и шансы. — Нет, давай не будем спешить, — решает он. — Это грозит просто испортить хорошую партию. Мне ничего не стоит перенести всё внутрь дома. — Хорошо. Я попрошу приготовить горячий ужин. Надеюсь, они смогут воспроизвести новый рецепт в точности, как я скажу. — Тебе известно, что я способен есть кахирскую еду, — констатирует Гретсен. Как по мне, довольно запоздало, я ведь уже угостил его закусками из пресных насекомых. — Это доказывает моё высокое мнение о твоих способностях. Но её вкус ты явно терпишь с большим трудом. — Не могу не согласится, — тяжко вздыхает он, явно припоминая какое-нибудь особо отвратное блюдо, которое ему пришлось съесть. Солнце садится. Птицы и рукокрылые затихают. Последние стаи молча проносятся на ночёвку над верхушками деревьев, что стали чёрными контурами на фоне краснеющего горизонта. Молчащие сумеречные часы пройдут, и проснуться ночные звери и тогда их редкими отдалёнными звуками наполнится окружающий деревню лес. А если сегодня инверсия будет сильна — то всё будет молчать, они сбегут в места потеплее. Ни один крупный удуг-ул ни разу не подошёл к этому месту. Их следы всегда останавливаются и разворачиваются в нескольких столбах от границы. — Пошли в дом, — тихо говорю я, поднимаясь. В этом доме две комнаты. В самой большой пришлось возвести кан и укрепить пол железными листами от искр. Обычно я обитаю там. Во второй, поменьше, хранятся необходимые вещи и есть постели для слуг Гайвара, что остаются дежурить рядом. — Жаровни? Серьёзно? — с ироничным недоумением оглядывается Гретсен. — Пять штук и печка? — Инсоляция заканчивается, а пассивное потребление энергии никуда не падает, — поясняю я. — Мне станет плохо, если они погаснут. — Понял. Он призывает доску с расставленными камнями и шкатулки. Они как раз помещаются на квадратном низеньком столе для письма или завтраков. Мы усаживаемся на кожаные подушечки, никаких человеческих стульев тут нет. Гретсен какое-то время с интересом изучает едва живое пламя, теплящееся над углями, и заявляет, обернувшись на меня: — Ты настоящий бог зимы. Или снегурочка. — Я знаю, что это за существа… Это не совсем точно. Технически, я ещё жив и не замёрзшая насмерть девочка. — Увы, ты именно что замёрзший насмерть. Замерзание — это отдача энергии. — Ты тоже считаешь, что я умер? — Судя по всему, уцелела лишь неорганическая часть кахирского мозга, да? Вёндхо и талслу. Значит, была хотя бы частичная синяя волна смерти по органике. Это я не комментирую. — А тебе не холодно сидеть рядом со мной? — уточняю я. — Сенсоры всё равно поглощают, что бы я ни делал. — Нет, совершенно не холодно. Почему-то здесь мне теплее, чем в Муйпайни. Да, южные лета холоднее северных и разница довольно ощутима. Но под зоной красных сенсоров совсем не ощущается северного зноя и удушливой жары. Не совсем понимаю тогда, что он имеет в виду. Гижияш и Нитта приносят еду для меня и гостя на отдельных деревянных подносах, ставят на пол. То ли они выполняют мой первоначальный приказ держаться от Гретсена как можно дальше, распространив его и на себя в том числе, либо тяжёлый взгляд нечеловека каждый раз заставляет их поторапливаться на расстояние неподслушивания. Они определённо боятся и им неприятно его присутствие. — Я бы хотел выпить с тобой на брудершафт, — внезапно сообщает Межмир, обнаружив деревянные стаканы без ручек на наших подносах. По ним разлиты заваренные ягоды, но без темилковой пасты. — Зачем? Я и так обращаюсь на «ты», положив с прибором на всё, на что только можно. — Чтобы это было официально? — не вполне убедительно предполагает тот. Впрочем, даже не попытавшись выглядеть убедительно. — Так ты согласен? Я не понимаю, зачем он это делает на самом деле. Единственное, что мне приходит на ум: у него с головой всё очень-очень не в порядке. И это равновесие хрупко. Знает ли он о том, что Единогор открыл мне один из его секретов? Которые разрушают весь образ на корню. Для кого-то из правителей извращения и гаремы в порядке вещей, для тех же наших дуумвиров. Но главное, что мне стало известно о Гретсене: он предельно рационален. Он не совершает бессмысленных действий. Каждое действие и слово, гневное, милосердное, холодное, доброе, жестокое — ступенька к цели. И нет никакого смысла пить со мной на брудершафт. Ни малейшего. Это попросту глупо с практической точки зрения. Он ведь вовсе не пытается склонить меня на его сторону. Знает, что бесполезно, не соглашусь. Да и я сам бесполезен для него, даже в случае согласия. Мир изменился. В нём, видимо, не работают никакие правила, раньше казавшиеся мне логичными и нерушимыми. Меня будто уносит поток могучей, неостановимой воды, связав по рукам и ногам. И из него нельзя выплыть, даже если руки и ноги свободны. Со стихией подобной фатальной силы невозможно бороться. — Я не могу найти причину отказать тебе, — отвечаю я, тщательно обхватывая свой стакан и мысленно фиксируя пальцы. Он лыбиться, как турист, и придвигается, чтобы переплести наши руки со стаканами в них по древнему обычаю. Его лицо очень близко. Гораздо ближе, чем мы случайно оказались во время боя, когда вцепились друг другу чуть ли не в патлы. Под голубым перетекающим слоем его радужки я вижу чёрное кольцо настоящего цвета. Если он взял базовый окрас людей, то почему кожу сделал относительно белой? И кожа эта не имеет повреждений, шелушений или точек грязи, как у всех лайвахири — он очевидно обрабатывает её магией. Как и волосы, растущие на лице. Или не растущие. Сомневаюсь, что он бреется. Межмир закономерно рассматривает в ответ меня. И ничто во мне не ощущает угрозы. Она должна идти, ядовитыми змеями ползти по полу, но её нет. Не сговариваясь, мы делаем глоток каждый из своего стакана. Я слишком высоко вынужден поднять руку, и запястье показывается из-под соскользнувшего рукава. Взгляд Гретсена, как молния, впивается в него. И как только мы расцепляемся, а он занимает снова свою подушечку, то сразу указывает на обнаруженное: — Какое тонкое запястье… Хочешь, я дам своей крови? Я чувствую, как шерсть на затылке встаёт дыбом. Конечно, рукав я уже опустил. — Человеческая не подходит. — Не ты ли всем говоришь, что я не человек? — выдаёт он так, будто его это вовсе не расстраивает и он даже доволен. По крайней мере, в глазах его снова неопасная смешинка. — Потому что люди не живут так долго. — Долго? — Межмир загибает бровь. — По-твоему я много прожил? Мне нет смысла скрывать, что я знаю о нём довольно много. — Смертному не хватит жизни, чтобы научиться магии так профессионально и путешествовать между мирами. Тем более, я вижу комбинации магии вовсе не из одного-двух миров, а из большего количества. Исходя из этого и ещё некоторых факторов, я могу предположить примерный возраст. — И сколько же мне лет в кахирском исчислении? — Я делаю ставку на десять тысяч. Минимум. Плюс-минус восемьсот. Лицо Гретсена на несколько секунд перестаёт быть таким, будто он забавляется. Он не подтверждает и не опровергает. Я и не ждал от него этого. Вероятно, я оказался очень близок к настоящей цифре его возраста. — Этого недостаточно, чтобы успокоится, — поясняю я зачем-то. — Но достаточно, чтобы начать сходить с ума. Межмир изучает меня несколько секунд, а потом, как обычно, переключается. — Значит, не попробуешь? — он разочарованно растирает собственное запястье, будто уже собирался порезать его. — Думаю, я этого не достоин. И тебе будет неудобно после, а неудобство рождает ненависть. — Когда ты отомстишь тем, кто стоит за твоим похищением… в твоём списке ведь буду и я, — отмечает он. Мне приходит в голову, что посторонний не сможет отследить ассоциативные скачки его мыслей, но мне это не составляет труда. — Я не смогу отомстить, даже если захочу. Так стоит ли беспокоиться? В любом случае, мы по разные стороны баррикад. — Эх, мне даже жаль, что ты не попробуешь, — тянет Гретсен. — Так и не узнаю, хороша ли она на вкус. — Я не чувствую вкуса. Полуусмешка в который раз за день трескается на его лице, и он мрачнеет. — А нюх? — бросает он отрывисто. Я отрицательно качаю головой: — Иначе, вероятно, я бы учуял тебя заранее. Опускаю взгляд на доску. — Кажется, тебе больше некуда ставить свои камни, они все окружены. — Не понимаю, почему у меня не получается выиграть, — Гретсен задумчиво поглаживает нижнюю губу, принимаясь разглядывать сложившиеся позиции на доске. — За тебя варианты просчитывает магический аналог искусственного интеллекта? — уточняю я. — Нет, играю я сам, — его нисколько не удивляет вопрос. Он ещё пару мгновений разглядывает доску, а затем со вздохом выпрямляется. — Почему не спросишь аналогичное? — не выдерживаю я. Он одной рукой теребит ворот, расслабляя шнуровку на рубашке по максимуму, обнажая верх безволосой груди. Мало того, что он не надел обратно куртку, защищающую его от встречного ветра при юдежьем ускорении, так он ещё и от этой одежды избавиться пытается? Ему настолько жарко? В центре инверсии? — Это довольно бессмысленно спрашивать, — поясняет Гретсен. — Я вижу эмоции невинной живой души. Звенящей от них, как тонкие чувствительные трубочки. И при этом иногда я вижу, что этого вовсе нет. Сердце, что не трогает никакая, даже самая сильная эмоция. — Как интересно, — прищуриваюсь я, не очень довольный его проницательностью. Мне тоже есть, что сказать. — Знаешь, что ты тоже не такая уж загадка для постороннего наблюдателя? Может, поймёшь, отчего я так осторожен. Что же я вижу в тебе? Свою мгновенную смерть. Она сияет в твоих глазах, и даже ты сам не видишь, пока она внезапно не вылетит, как пуля от нажатия кнопки. Либо, если смерти чудом не суждено будет сбыться, то я вижу полное безумие, с которым невозможно справиться — не легче, чем утихомирить разбушевавшийся океан. Бушующий ледяным штормом, ночной безлунный океан, и гигантские чёрные беснующиеся волны лишь высвечивают на мгновение вспышки гигантских молний. А я в эмоциях плаваю. Они как цветы в саду, который я знаю вдоль и попрёк. Эмоции, каждую из которых я вырастил из крохотного семечка. Я перегибаюсь к нему, насколько позволяет стол, смело и безответственно не избегая его напряжённого взгляда: — Не уничтожай этот мир. Констатация факта. Просьба. Угроза. Совет? То, что необходимо было сказать самым серьёзным тоном из всех возможных? Что бы он ни делал, Межмир должен знать об этом. Трудно интерпретировать, как он это воспринял. Любой дуумвир бы насмешливо и гневно бросил: «не указывай мне, что делать», «так я тебя и послушал, самым умным себя считаешь?» Но также незаметно, чтобы он реально взял и переобулся в воздухе по этому вопросу, лишь заслышав такое. И нельзя сказать, что пропустил мимо ушей. Вывод, который он сделал и не озвучил, останется для меня тайной. Я возвращаюсь на место, как ни в чём не бывало, а Гретсен точно также спокойно принимается убирать камни по шкатулкам, очищая доску. — Тебя правда никто не навещает больше? — интересуется он. — И переговоров не ведут? Довольно типично для посредственностей не понимать ценность редких специалистов. — Они опираются на информацию от врачей. Надежда, что я чем-то пригожусь, слаба. Через полгода, вероятно, снизят финансирование до минимума. — Кажется, Танкред скоропалительно решил отказаться от одной красавицы из своего гарема. — Не слышал, чтобы с одной из его жён что-либо случалось, — удивлённо повожу я ушами. Гретсен снова по каким-то внутренним причинам не развивает тему и никак не поясняет свои слова. — Хочешь, я вылечу тебя прямой сейчас? — вместо этого неожиданно предлагает он. Таким тоном, будто подбивая сбежать с уроков. — И какая же за это будет плата? — Ты отправишься со мной в Карзо-Тар. — Перейти на сторону врага, и помогать тебе завоевывать, что бы ты там ни хотел завоевать? — легко усмехаюсь я. — Не согласен? — Разве это не означает, что я потеряю свою свободу? В дом, из недавно построенных сеней (на севере в них нет нужды, но я ношу зиму с собой) заглядывает голова Веву. За ним явно топчется Гижияш, а Нитта побежал за Ракшасом. — Мы успеем сыграть ещё один раз? — спрашивает Гретсен, заметив его физиономию. — Вполне, после процедур. На этот раз уйдёт побольше времени. — Я имею дело с последствиями собственных инструментов и должен смиренно терпеть. — Ты можешь успеть вымыться, если захочешь. Веву затапливает баню в это время, но и в ручье довольно чистая вода, если нужно похолоднее. Судя по расстёгнутой рубашке, для тебя тут настоящие тропики. — Еда, вода и баня, — ухмыляется он. — Дом на сваях. Как по-классически. — Я похож на смотрительницу границ между миром живых и мёртвых с забором из черепов? — возражаю я. — Кто знает? — Но ты не спрашиваешь у меня, по какой дороге идти, чтобы отыскать потерянное. Он чуть мрачнеет, но не злится: — Ни один клубок не способен привести туда. Из-за двери показывает ожидающая морда Гижияш. Нужно успеть досказать, пока она не уволокла меня чисто физически: — Мне интересно, что страшнее для личности и для окружающих: смириться, потеряв надежду, или безнадёжно продолжать? В одном случае ты обязан уничтожить сам себя, а в другом — мир вокруг. Гретсен не может ответить на этот вопрос сразу же и погружается в размышления хотя бы на несколько секунд. Я использую это время, чтобы уйти. *** Белый, густой, тропический туман окутывает кустистые кроны, висит неподвижным облаком в глубоких сумерках. В окнах моего дома горит оранжевый свет — красные отблески жаровень смешиваются с искусственным белым светом заклинаний, которые выпустил Грестен и подвесил под закопчённый потолок. Видит ли нечеловек в темноте? Способен ли будет оценить красоту окутанных застывшим маревом таинственных зарослей? Лишённые сегодня ворчания и криков разбежавшихся от меня удуг-улов, они выглядят мирными и одушевлёнными. Скрывающими что-то важное и прекрасное, вроде тайны счастливой жизни. Стреляют болью места, куда втыкали иголки. Эти процедуры стараются делать не так часто, чтобы совсем уж не травмировать вены, но и без капельниц я не проживу. Гретсен ждёт с самым спокойным видом, будто я отлучался на пару минут. Я предполагаю, что он всё-таки занятие себя нашёл. Если у сестёр Гисэк есть устройство связи, которое через промежуточные передатчики бьёт до самых долин, то и у повелителя Карзо-Тара точно есть нечто похожее. И Веву докладывает, что нечеловек сходил вымыться к ручью. Проверить, была ли в этом необходимость, я не могу по простой причине: запахов не ощущаю. — Наверное, я долго, — всё равно обтекаемо извиняюсь я, садясь напротив. Пустая разлинованная доска ожидает моего хода. Я хватаю камень из шкатулки за проявившийся хвостик и ставлю на перекрестье линий. Межмир вряд ли отдаёт себе отчёт, что тут же начинает улыбаться — то ли торжествующе, то ли с неким предвкушением. Он при мне не считает нужным контролировать лицевые мышцы? Когда мы примерно размечаем зоны влияния на доске, он вдруг подаёт голос: — Ты отказываешься от моей помощи, тем не менее, может, разрешишь мне хотя бы залечить следы от игл на твоих венах? Удивительно, что здесь нет врача и вы всё делаете сами. Я замечаю, как ты морщишься, поднимая левую руку. — Медик-сай иногда приезжает, но это в принципе несложная манипуляция, если есть сохранённый раствор. И что ты попросишь взамен? — Абсолютно ничего. Давай будем считать, что мы играли на это? И ты победил. Или лучше не так: если победишь и на этот раз, то это будет предметом спора. — Звучит справедливо. Партия продолжается уже с большим смыслом. Гретсен прикладывает недюжинные усилия, не поддаётся, хотя очевидно стремиться выполнить свой акт милосердия с упрямством давады. Конечно, выиграть у него всё равно не получается. — Хм, наверное, мне следовало специально продуть? — запоздало почёсываю я подбородок. — Мне иглы разве что в хвост ещё не втыкали. — Я правда не собираюсь причинить тебе вред, — Межмир встаёт и он, чёрт возьми, и правда очень высокий. — А если вдруг захочу, то ты это определишь с совершенно безошибочной точностью. — Используй только кахирскую магию, — догадываюсь я поставить условие. — Не думаешь же ты, что я разрешу проверять, как это тело отреагирует на другие виды чужеродных магий? — Ха. Ладно, я попробую, — судя по выражению лица и ухмылке, это всё-таки непростое задание и он заинтригован вызовом. — Надеешься, что не справлюсь, так как у меня нет атма? Не существует колдовства, которое было бы мне неподвластно. Гретсен подтаскивает подушку и усаживается передо мной в совершенно невозможной близи. Я стараюсь не думать об этом. Он-то понятия не имеет о снах, которые преследовали меня. Об гало, об предупреждениях морриганов. И сны с цепями, кровью и болью сильно не похожи на реальностью. Причём этот нечеловек вовсе не врёт мне и не придуривается. Я закатываю рукава и с неслышным вдохом протягиваю ему ладонь. Он берёт запястье одной рукой, а второй делает какое-то встряхивающее движение. Я с удивлением вижу, как узкие жёлтые ленты туго и мелко сплетённых заклинаний нанизываются на его пальцы подобно неплотным кольцами или разрядным катушкам. Такой формы плетения я никогда не видел, это очень тонкие и однородные кахирские нити. И такого способа удержания их не изобретено. У заклинания есть начало и конец, а это непрерывно генерируемая лента без первого и последнего узла. Как энергия не утекает? Целиком сосредоточившись на своём занятии, Гретсен ведёт пальцем с движущимся заклинанием вдоль моих вен, снизу к локтю и выше. Через мех, даже поредевший, нельзя рассмотреть кровавые точки, но что-то ему сообщает об их расположении. Его ногти все разной длины. Короче всего на указательных — по три или полтора миллиметра. И становятся длинней к мизинцу. Видимо, он не подстригает их вообще, давая свободно отрасти до определённого момента и отломиться естественным путём. Он не бережёт их усиленными составами или медными чехольчиками, и не срезает под корень, как прочие лайвахири. Он использует их по назначению. Помимо прочего, ногти упрощают плетение магии и её использование. Довольно быстро Гретсен заканчивает с венам на обеих руках и выжидательно уставливается на меня. — Что? — я делаю вид, что не догадался. — На щиколотках. — Боги… — вздыхаю я, вытягивая ногу вперёд. В комнату в обуви не заходят. — Ты понимаешь, насколько это смущающе? Президент четырёх округов не должен таким заниматься. — Вот ваши не занимаются и где они? — парирует тот невозмутимо, крепко хватая за ступню, чтобы я не передумал и не вырвался. — Высокомерные ничтожества. — Меня успокаивает мысль, что точно так же ты лечил юдегов. Он зачем-то задумывается на мгновение и отвечает: — Не точно так же. Против воли я вспоминаю обрывки данных, извлечённых из разумов прикарзотарских выживших, — части о том, как Гретсен общался с ближайшими своими приближёнными — ведь всегда отстранённо, холодно? По коже прокатываются мурашки. Происходит что-то не то, и с каждой минутой всё стремительнее летит в тартарары. И из этой бездны, как из чёрного болота, будет не выбраться. — Всё, я закончил, — объявляет нечеловек, отпускает лодыжку и возвращается на свою подушечку. Я окукливаюсь обратно в накидки и тунику. — Ты предложил это для того, чтобы рассмотреть мои когти вблизи? — приходит мне мысль, вначале кажущаяся рациональной, а потом мгновенно — дурацкой. — Ну, я и так догадываюсь, что это импланты, — вопрос ему явно не нравится, однако он решает не демонстрировать неудовольствие. — Мне нет нужды так изощряться. Я использую обходные пути только если убеждаюсь в том, что прямые не сработают. — Ладно. Убедил, — отступаю я. — А тебя довольно просто обидеть, — отмечает Гретсен. — Таковы неутешительные последствия личного опыта. Всем всё равно, кто я такой, всех интересует лишь мои бездушные функциональные части, как их можно использовать и как они им угрожают. — Ты их не считаешь собой? — Нет. Ты же не считаешь собой свои автономные комплексы заклинаний? Это просто набор инструментов, а не часть личности. — Ммм… — тянет нечеловек. — Это справедливо, если у личности не было возможности выбрать инструменты по себе. — Сейчас мне уже трудно представить иной расклад и то, чего бы мне хотелось на самом деле. Я привык к тому, что есть. — Верно… — он кивает головой, словно вспоминая что-то своё. — Выбор упрощает многое. — Ты выбирал? — Да. После лечения назойливая боль проходит. Я ничего не стал говорить по поводу того, что заклинания затронуло не только вены, то и прочие ткани вокруг, включая шерсть. Теперь на мне четыре лоснящиеся дорожки здорового меха. Я подумываю, не начать ли новую партию, и вдруг ощущаю странное, позабытое ощущение. Наверное, удивление отражается даже у меня на лице. — У органического мозга начинаются альфа-ритмы, — сообщаю я. — Ползут к лобным долям. — Уже и правда довольно поздно, — произносит Гретсен, явно придерживая половину опрометчивых фраз при себе. — Тебе нужно поспать, особенно, если хочется. Обо мне не беспокойся, слуги разберутся, не настолько они тупые. Мир начинает ускользать. Боги, настоящая сонливость. И это точно не Межмир наколдовал, оно идёт изнутри. Мне неловко отрубаться прямо при нём, прямо здесь и сейчас, но моему телу это необходимо. — Ты спишь там? — Гретсен указывает на кан, накрытый пледами и одеялами. — Ага. У меня получается встать, равновесие я придерживаю на всякий случай выставленными талслу, а одной из них, выставленной далеко, пихаю Гижияш в соседнем домике. Забираюсь на нагретый кан и сворачиваюсь клубочком. Альфа-ритмы стремительно переходят в тета-ритмы сна, и я разрешаю себе погрузиться в них. Последнее, о чём докладывают сенсоры — магическое освещение гаснет, а движение воздуха из сеней говорит о том, что кто-то бесшумно выскользнул наружу. *** Безветрено и очень сыро. Ночной лес окутан плотным слоем паутиноподобного тумана. Лес стоит будто в невероятно густом дыму, горит без запаха и огня, без единого звука. Легко перепутать страшный лесной пожар с предутренней дымкой, если не чуешь запахов. Гретсен смотрит на куртку в своей руке, раздумывая. Тонкая ткань рубашки мгновенно отсыревает, наполняется растительной влагой. Нет, ему недостаточно холодно, чтобы одеваться. В этой маленькой деревне не горят ночами фонари. В почти полной темноте в десяти шагах звенит вода в быстро бегущем ручье, практически единственный звук в полной тишине. Все животные и насекомые избегают этого места. Нет, он-то сам в темноте видит. Было бы странно не уметь. Поэтому он не может не заметить фигуру одного из слуг, среднего по размеру, возникшую слева. Кахири принимается молча буравить его взглядом. Межмир разворачивает системные окна, привязанные к передатчику в кармане, невидимые всем остальным, но переключиться не получается. Приходится их закрыть. — Отверни свою мерзкую рожу, — наконец, не выдерживает он, повернувшись к чёрно-белой упрямой фигуре. — Враг спит в одном доме с тем, что я должен охранять, — непримиримо отвечает кахири, сузив глаза. — Я не собираюсь его убивать, боже, — закатывает нечеловек глаза. — Что с вами не так? Принеси мне выпить чего-нибудь, в чём есть алкоголь. — Я не выполняю приказов Ищущего, Стервятника, Предвестника конца времён. — Мне достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы разом уничтожить этот мир. Не обманывайся. — Так почему ты этого не сделаешь? Нравится нас терзать перед неизбежной гибелью. — Не твоё сраное дело. Слуга и правда затыкается. В туманной ночи взгляд его кажется не бессмысленными, а наполненным вполне конкретной напряжённой ненавистью и неприятием. — И как часто он спит? — роняет Гретсен. — Редко. — А снотворные? — В них нет смысла. Должны запуститься полные естественные циклы очистки нейронов. — Ясно. А ручная регенерация пока невозможна… Так выпить и закусить принесёшь? На улицу, чтобы не разбудить. Вдоль русла ручья по тёмной тропинке Межмир возвращается к местной площади и занимает напитавшийся влагой за несколько часов пенёк, задумчиво облокачивается на стол. Слуга и правда приносит ему поднос с кувшином, стаканом и мелкими тарелочками с незнакомыми северными закусками. Межмир пробует по кусочку от каждой и вынужден неутешительно констатировать: — Это есть невозможно. Осталось ещё то, что он определил для меня как подходящее? — Осталось. Раньше он, конечно, съел бы, не обращая внимания на привкусы, горечь, немеющие ощущения. Но раз попробовав что-то наименее мерзкое, терпения на такое уже не хватает. На фоне этого кулинарного ужаса то, что предложил Налла-пама, было даже вполне адекватным для рецепторов. А ведь он сейчас вкусы не различает. Здесь, подальше от дома со спящим, слуга отстаёт от него и прекращает маячить в поле зрения. Межмир заканчивает трапезу, складывает голову на руки и прикрывает глаза, припоминая проигранные сегодня партии. И, сколько ни думай, пока не может найти ту поворотную точку, в которой была совершена ошибка, с которой всё началось. Или это была серия стратегических просчётов? Таких крошечных, незримых по отдельности, что он был не в силах их разглядеть в момент свершения. Но, будучи сложенными вместе, они превращаются в могучую силу, сносящую его позиции. Как понять, где они? Чем являются? Дей способен чувствовать их? Век касается что-то неосязаемое и тёплое. Он вздрагивает и открывает глаза. Яркое восходящее солнце озаряет всё вокруг. Что? Он отрубился прямо на столе до утра? Что за чертовщина? Гретсен выпрямляется, что-то предательски хрустит в спине, и он с мычанием кривится от резкой боли, вправляя всё на место. Отлично. Упал в обычный сон, а не в регенеративный цикл. С изумлением замечает, как хрупкие узоры инея покрыли всю поверхность деревянного стола, пронизали его тонкими кружевными нитями, ослепительно отливая на солнце. Ночная влага замёрзла. Он оглядывает себя и стряхивает иней с ворота рубашки, со штанов, с волос. С куртки, лежащей рядом. Он спал так и ничего не почувствовал, даже когда на волосах появился снег? Его руки горячие. Как и нос. Как и щёки, и прочие части тела. Единственный урон — затёкшее в неудобной позе тело, но это легко поправить разминкой, если подобрать подходящую палку. *** Конечно же, меня никто никогда не будит. Все ожидают, когда мозг соизволит самозапуститься, закончив свои загадочные неотложные дела. Но я рад, что сегодня это хотя бы не заполдень, а самое обычное утро. Я нахожу Гретсена на площадке в центре деревни, и он явно только что отмахал палкой какой-то комплекс упражнений. Я замечаю, что его радужка стала темнее, частично утратив голубоватое сияние и некоторые оттенки. — Ты действительно спал здесь? — удивляюсь я. — Так передали саванты. Вне дома по ночам слишком холодно, ты должен был сильно замёрзнуть. — Нет, я совсем не ощутил холода, — отвечает он весьма легкомысленно. — Мне было вполне тепло. Вот, дотронься до руки, если не веришь. И он натурально пихает мне свою ладонь. Я вынужден схватиться за неё для подтверждения. Какой в этом смысл, если он только что отзанимался и явно разогрелся? Его рука ощущается странно, хотя я не могу понять, почему. Это из-за мощной магии, окутывающей и пропитывающий всё его существо и каждую частичку плоти? — Неужели неуютно было спать в одном доме со мной? — с сомнением роняю я. Я замечаю, как в его глазах мелькает непонимание: — Что? Нет, меня просто вырубило здесь, я даже не заметил, как проспал до утра. У людей такое бывает с долгой дороги. — Действительно… Об этом я не подумал. Да, он маг, но всё-таки у него есть и физическая составляющая, которая умеет уставать так же, как у всех остальных. — Я хочу посетить тебя ещё раз, — признаётся он. — А лучше встретится в более благоприятных условиях. — Увы, я больше физически не смогу сражаться. Меня не пригласят на передовую. Они получили от меня рекомендации прошлой осенью, и этого им показалось достаточно. Дуумвиры больше не интересуются моей персоной. — Что же, — произносит Гретсен нехорошим тоном. — Мне придётся завоевать Маркуаре и весь Южный ном, чтобы они очнулись и снова позвали тебя. А будут упрямиться — я заберу их гельвиконные прииски. — Такое уж веселое развлечение — воевать и умирать? — фыркаю я. — Мы не бесконечные. Кахири нужно двенадцать лет, чтобы полностью вырасти физически, и ещё несколько лет нужно учиться. — Поэтому я воюю именно так, чтобы города сдавались сами, — объясняет он. — Поэтому на том заводе я жертвовал списанными со счетов жизнями тех, у кого по минимуму родственников, военнопленными, преступниками. По голым цифрам эта жертва снизит потери на поле боя настолько существенно, что просто в итоге сведёт на нет. Настолько это эффективное… производство. В конце он всё же сбивается, и я машу рукой: — Можешь не бояться раскрыть военные тайны, я представляю, как и где ты это собрался использовать, в оружии, в связи и в прочем. Однако я уже сейчас знаю как минимум три способа добиться того же, не перерабатывая несчастное население в топливо. Мне трудно поверить, что ты сам не догадался до них. Но просвещать тебя я не имею права. — Ты, видимо, слишком высокого мнения обо мне, — улыбается он уголком рта. — Не забывай, что выиграть я у тебя не смог ни единой партии. — Умение играть в го — ни в коем случае не универсальный показатель интеллекта. — Если бы ты родился ещё и с магическим талантом, тебе не было бы равных. — Наверное. Почему я не владею магией? Может, чтобы лучше сопротивляться ей и чтобы максимально изолировать её. — Два мага никогда не станут напарниками, — вдруг вспоминает тот пословицу. — Так говорят. Так что, может, это и к лучшему. Вечерний и утренний туманы рассеялись, снова на посвежевшем горизонте просматривается сплошной бесконечный лес. Гретсен внезапно произносит: — Если я останусь надольше — а я хочу остаться надольше — это вызовет ненужные вопросы и подозрения. Как считаешь? Я колеблюсь. Существует компромисс. — Ты можешь уйти сегодня вечером. Гретсен резко отворачивается от меня, становясь спиной: — Хорошее предложение. Это он там что, лыбится что ли втихаря? Иначе нахрена вертеться? *** Возможность занять свой разум трудной игрой после недель пустоты — очень ценная вещь. Я подумываю над тем, не заставить ли кого-нибудь после играть со мной, однако вряд ли это будет хоть сколько занимательным. Уровень совсем не тот. Второй день клонится к концу. Впервые вижу кого-то, кто не огорчался бы и не злился от постоянных поражений, и просто получал удовольствие, видимо, от самого процесса. А, может, пройгрыши тоже нравятся ему. Когда приходит пора отправляться, Гретсен надевает куртку, достаёт из внутреннего кармана небольшую продолговатую ампулу миллилитров на тридцать. Сквозь прозрачное стекло видно концентрированный голубой раствор. — Это же точно не медный купорос у тебя? — бесстрашно подтруниваю я, отчего Гретсен стопроцентно понимает: мне известно, что именно плещется в мензурке. Его глаза уже потемнели, что означает снижению концентрации гравитационного загрязнения в крови. Видимо, чем более высокую скорость ему нужно поддерживать, тем сильнее концентрация должна быть. Или чтобы хватило сил на очень длительный перебег без остановок. Накапливать и скручивать «время» в себе, находясь в полной неподвижности, как это делают юдеги, он не умеет. Нечеловек хмыкает при упоминании солей меди, откупоривает ампулу и выпивает залпом. Для меня очевидно: если подобное проглотит обычный человек, то тут же умрёт в страшных мучениях. Чтобы научиться потреблять частицы такого вида вместе с водой и растениями, юдегам пришлось пережить ароморфоз: изменить состав крови и деятельность всего организма. За него же всё это перерабатывают заклинательные комплексы. Я вижу, как изменяется пограничный слой вокруг тела Межмира. — Вы же, юдеги, не проваливаетесь в иной план, а наоборот, всплываете, — вдруг осеняет меня. — Гравитационный вектор направлен совсем в другую сторону! Чем ниже, тем медленнее течёт относительное время. Гретсен усмехается, кивая. — До встречи. Контуры его фигуры смазываются, планы накладываются друг на друга на моих глазах. Резкий ветер ударяет в стороны, переворачивая стол и несколько чурок, и почти мгновенно толчком воздуха расталкивает кроны деревьев на холме. Всё, ушёл. Гравитационное топливо выдавливает юдегов из нашего плана в план немного выше, где время течёт быстрее, а материя остаётся той же самой. А если Вахрава — внизу, то время для неё течёт относительно нас невероятно медленно, застыв практически в одной неподвижной точке. В какой точке? В точке, в тот момент, когда её сердца пронзили гравитационные копья четыре тысячи лет назад? И весь наш материк обливает исторгающаяся из её свежих, смертельных ран кровь? Вдруг по моей переносице пробегает сороконожка с острыми лапками. Я хватаюсь руками, но ничего не обнаруживаю, а ощущение остаётся и даже усиливается. Словно что-то ершистое пробирается снаружи по носовым каналам всё глубже. И тут что-то срабатывает внутри мозга и я, наконец, распознаю. И боль преобразуется в то, чем и являлась на самом деле: в запах. И этот я узнаю первым из всех: то, от тяжести чего у меня опять плохо начинают себя чувствовать ноги. Запах нечеловека, такой же внезапный и сильный, как и в первую встречу. Я отвык, и теперь он заново штурмует мои распознающие рецепторы и нейроны. Больше я не могу почувствовать практически ничего, хотя отдалённо проносятся: дым, огонь, песок, трава, вода, пекущийся хлеб… Я обхожу всю деревню и свой дом, неутешительно определяя: то, где Межмир был, пропахло основательно, образно — с ног до головы. И лишь к окраинам деревни запах становится слабее. Я спрашиваю слуг проклятых богов, так же ли они ощущают остаточные запахи гостя, или наравне с прочими. Они отвечают, что для них он не сильнее запаха любого из кахири. Значит, всего лишь один вариант: чувствительность моих нейронов именно к этому. Хорошая новость: существует привыкание и оно довольно быстрое. — Ярро, неужели у вас восстановилось обоняние? — запоздало соображает Гижияш. — В какой-то мере или полностью, ещё не понял, — машинально отвечаю я. А сегодня у меня получиться заснуть так же легко, как вчера? Наверное, тогда у меня получилось из-за того, что я умудрился сперва заставить мозг работать, а потом утомил его. Так много произошло всего за два дня. Совершенно необъяснимого. Словно у меня был какой-то особо затянувшийся наркотический трип. — Дей? — кричит кто-то и сразу толкает в плечо. Я оборачиваюсь и обнаруживаю Гриниаса. — Ты чего дерёшься? — огрызаюсь я. И тут же вспоминаю, что он не понимает мою речь. Нужно ждать перевода. Теперь снова всё происходит с ужаснейшей задержкой и без передачи настоящих интонаций. — Я пытался дозваться тебя с минуту, но ты никак не реагировал, — недовольно поджимает тот губы. — Уже решил, что ты впал… в что-то там. Кому. — Нет, я в порядке. Никуда впадать и не думал, я не приток Далонны. И по какому поводу ты звал? — Что этот человек хотел от тебя? Я задумываюсь. Его мысли и мотивы для меня по-прежнему непроницаемы. Я даже не знаю, есть ли в них привычная всем логика. — Трудно сказать… Ему известен мой последний язык. Мы разговаривали, и он понимал каждое моё слово, а я воспринимал звуки, которые он издавал, как настоящие слова. — Он сказал, что это за язык? — Я не спросил. Ответ явно обескураживает Гриниаса, даже немного злит. Как я мог упустить такую возможность? Позабыть или не захотеть узнать важную информацию? — Вы флиртовали целых два дня подряд, — отчеканивает коумит. Я сперва думаю, что Гижияш ошиблась в переводе. Видимо, я делаю при этом такое лицо, что она переспрашивает, но результат не меняется. Ещё и эта возмущённая рожа коумита напротив. — Чего мы делали? — угрожающе тяну я. — Ты перегрелся? Сдам Песочнику, он тебя мигом пинком под зад в отпуск отправит с дежурства. Ты уже с месяц тут кукуешь, вот и результат, сходишь с ума. Переключись-ка на светлую сторону обетов и посмотри на себя со стороны. — Я не буду, — насупливается тот. — Ты вообще понял, в чём только что упрекнул меня и по какой причине? — начинаю закипать от ярости я. — Решил, что теперь можешь владеть мной безраздельно, раз я беспомощен, никуда не сбегу и у меня нет альтернатив для взаимодействия? А как только увидел «альтернативу», так сразу… Считаешь, что тут всё действительно под твоим контролем, да? Так смотри! Двигаю инверсионными сенсорами: словно оживают поваленные красные стволы вековых деревьев. С треском лопается подавляющее поле — яичная скорлупа, тонкая хрупкая ледяная корка. Красные щупы проступают через неё, вспухают венами под кожей, напрягаются мышцами. Они движутся в пространстве именно так, как следует из названия — щупальца. Гриниас с ужасом оглядывается. — Стой, ты же всех убьёшь! — А как ты думаешь, почему им удалось сбежать от вашего воздействия? — зловеще вопрошаю я. — Они снизили своё поле инверсии до минимума, а следом уже упало ваше. И если после этого поле подавления немного подтолкнуть, то оно само рассыпется. А если я сделают так… Морщусь от непривычного напряжения в вёндхо, перевожу несколько ближайших щупов из красного в синий, перекатив направление чешуек на них. Одна, конечно, всё равно упорно загибается обратно. — Это тот нечеловек показал, как это сделать, научил тебя? — коумит не прекращает стоять на своём. — Гриниас, я скажу тебе только один раз. Не стоит тебе лезть в наши с ним взаимоотношения. Никогда не становись на его пути. Это понятно? Не попадайся ему на глаза. А если всё же попадёшься, изо всех сил делай вид, что тебе нет никакого дела до меня. — Почему? — Да потому что он ненормальный, — не выдерживаю я. — И подчиняется только одним законам — у себя в голове. — Откуда ты можешь знать, как он отреагирует? Я из твоего окружения, а к тебе он определённо дружелюбно настроен. Он фактически навестил тебя, когда ты заболел, и сыграл с тобой в настольную игру. Я стоически вздыхаю. — Всё сложнее, Гриниас. Он очень древнее существо. Которое к этим годами, боги, до сих пор не нашло ни себя, ни своего места в этой жизни. И нам с ним лучше вообще никогда не контактировать, но он — лезет. Лезет ко мне. К тому, что напрочь выводит его из равновесия. Это никогда хорошо не заканчивается. И кому, как не тебе, понимать такой расклад, не так ли? И Песочнику я вынужден пожаловаться, ради твоего же психического здоровья. Вот он, кстати, бежит лопнувшее поле подавления чинить. *** Упорными усилиями поля вокруг Гринслеи снова зеленеют. С разрушенных территорий, как и положено по базовому кахирскому законодательству, налоги не собираются. Но на пустое место придёт лишь отчаянный кахири, так что пришлось предложить несколько больше обычного. Строительство жилых кварталов и ряда мастерских закончено. На подходе казармы, училища и самое главное — тяжёлые заводы, на которых и будут работать те, кто закончит училище и населит выстроенный для них квартал. Гретсен останавливается на бывшей центральной храмовой площади. Впрочем, она расчищена и сейчас может считаться таковой. Он смотрит на новый небольшой храм из осколков старого — камней, клейкого раствора на зерне, дерева, — заново возведённый безумцами. И сами безумцы — тут же, группой стоят и молятся. Возникает большой соблазн отправить их в камеру переработки, но производство извлечения рухнуло раньше, чем они закончили работу. А сейчас… вероятно, разумнее будет припрячь их на возведение центрального храма с цельнолитым куполом, который обещался жителям города. В этом маленьком — небольшие алтари без статуй, лишь со статуэтками святых и богов. Гретсен считает раскрашенные алтари, заваленные разнообразными подношениями, и их оказывается десять штук. Восемь — Великим монахам. Один — Вахраве, матери всех кахири. И ещё один, снизу белый, сверху чёрный, украшенный снежинками и звёздами. Статуй на нём нет, лишь кусочек вяленого мяса и ржавый железный обломок чего-то. — Эй! — Гретсен без стеснения хватает за плечо одно из сумасшедших. — Чей алтарь? У тех на уме начертана весьма хитрая программа — тот не начинает повторно заводить прежнюю шарманку или декламировать ложные предсказания. Он вполне способен связно ответить: — Алтарь Проклятых богов — Лайелли и Гайвара. А подношение принадлежит гайварискам. Зимой алтарь надо вынести за границы города, там его место. — И эти шуточки он в вас заложил? — вздыхает Гретсен, отпуская кахири. — «Информативно, правда? И это я только попробовал», — с издевательскими интонациями выдаёт безумец когда-то давно заложенный в него отклик. Только сам Дей знает, сколько успел впихнуть в них и на какой случай. Пропускная и записывающая способность менталиста должна быть очень высокой, учитывая количество образцов. И кое-что вообще указывает на то, что все были записаны одновременно, за один сеанс. Гретсен оставляет этих дурачков в покое. Зачем ему обрывочные послания, когда он может получить больше? В городской крепости, выполняющей функции ратуши, успели отремонтировать несколько рабочих и административных помещений. Нет сомнений, кому в первую очередь предназначались жилые покои там. Ни один из наместников и градоначальников, смотрящих за реконструкцией или главных городских инженеров не рискнул даже взглянуть в ту сторону. И боялся купить на стол слишком уж большой кусок мяса. — С возвращением, господин президент, — приветствует его Уль Шискен, дожидавшийся в гостиной. — Дорога была удобной, а путешествие удачным? — Да. Иначе таких разведданных не получить, — сухо произносит Межмир. — Я сообщу тебе некоторые, что пригодятся в твоей работе. В гостиной во времена штурма сгорели все ковры и убранство, остались одни голые стены. После всё отчистили от копоти, заменили рамы в окнах, постелили шкуры перед экраном камина, сколотили насколько деревянных стульев для людей и высокий стол для трапез. Повесили магические светильники под потолком. Вот и всё убранство. Межмир попросил собраться в Гринслее всех своих Рук, командиров ударных отрядов. Первая Рука — сообразительный и своенравный Илмари, Вторая рука — покрытый шрамами, неулыбчивый Котори, Третья Рука — седая, хитрая Рейнжи, Четвёртая рука — высокая и быстроногая Джаньян. Они занимают места за столом чуть подальше от камина, у которого оба стула уже заняли Шискен и президент. Гретсен рассказывает о том, что увидел и услышал на чужих землях. О чём говорят кахири между собой и чего хотят, чего боятся. И лишь в конце он обращается к Шискену, который в своё время собирал досье на Деймоса Налла-паму. Кое-что нужно прояснить. — Я же не ошибся в том, что он состоял хотя бы какое-то время в интимных отношениях с этой обезьяной Танкредом? — бросает он. — Да, молва говорит именно так, — подтверждает Уль. — Этого дуумвира теперь след простыл. Но он почему-то не понял, когда я на это намекнул. — Кто «он»? — переспрашивает Шискен на всякий случай, решив, что последующая ошибка страшнее, чем неосторожность сейчас. Межмир недовольно склоняет голову к плечу. — Ну не Танкред же? Так вот, он подумал о какой-то другой красавице из любовниц этого троглодита, которую отвергли. Это странно, чёрт возьми. Неужели дуумвир всё-таки не оставил его и они ведут тайную переписку? — Даже если между ними есть переписка… — заметно теряется Уль, но ему в голову приходит догадка, и он принимается старательно подбирать слова: — Позвольте уточнить: вы назвали его в лицо красавицей, но, предположительно, в третьем лице? Я просто немного понимаю, как вы любите изъясняться не совсем напрямую… — Да, — веско роняет Межмир, останавливая прочие оправдания. — Продолжай. — Не знаю, что именно вы имели в виду, но тут скорее применим лайвахирский термин «гейша» — партнёр, с которым лучше проводить приятные интеллектуальные беседы или игры умов, чем заниматься чем-то, эээ… плотским. Конечно, куртизанки-шемы могут стимулировать напрямую вёндхо, но с боевыми талслу такое проделывать попросту опасно. Так что, по здравому разумению, «интимные отношения» вряд ли заходили прямо-таки далеко, господин. Насколько мне известно о Налла-паме, внешность у него крайне отталкивающая, в этом сходятся абсолютно все показания. Гретсен мгновенно меняется в лице. Так, будто ему доложили о том, что Южный ном только что оттяпал у него все города вплоть до Прикарзотара. Какое-то время у него, кажется, не получается подобрать слова, так он сбит с толку. Шискен беспомощно оглядывается на четверых юдегов, с таким же недоумением переглядывающихся между собой. Если что, они готовы защитить ни в чём не повинного коллегу от ярости своего президента. Илмари встаёт, чтобы быстрее среагировать в случае опасности. — Что? Что ты сказал? — чуть откашлявшись, произносит Межмир. Пугающе наблюдать, как удивление смешивается в его взгляде с острым гневом. — Какую часть моей речи мне требуется раскрыть пополнее? — Уль косит взглядом на Илмари, который всё-таки встаёт за его стулом безмолвной напряжённой поддержкой. — Это даже не культурное недопонимание, а я не знаю что! — наконец, взрывается Гретсен, оскалившись. — Вы в своём уме, грёбаные кретины? Ёбнулись всей Вахравой? Вы слепые? Значит, он подумал, что я так над ним насмехаюсь? По его лицу ползут пятна. Трудно сказать, он просто в чистейшей ярости или у него на уме что-то ещё. — Я сказал что-то не так? — вопрошает Тень Муйпайни скорее не у своего повелителя, а у окружающих юдегов. Илмари наклоняется к нему: — Наверное, господин огорчён тем, что сам сказал что-то не так. — И почему нельзя было это прямо написать? — досадливо кривится Межмир, но, кажется, никого наказывать вовсе не собирается. — Я же, гайвариск побери, в ваших мордах не разбираюсь и вижу всё по-своему. — Я не указал это в досье… — стонет Уль, медленно осознавая, что произошло, и тоже погружается в отчаяние. Гретсен замолкает на минуту, в беспокойной задумчивости разглядывая огонь за тканным экраном. Он что-то активно прикидывает, а вовсе не впал в прострацию. Со стороны всем ясно — его гнев нисколько не успокаивается, а лишь находит себе подходящее русло. Наконец, Межмир выпрямляется и обводит взглядом собравшихся. — Завтра мы начнём готовить войска к наступлению на направлении Анахэля Хвойного, — постановляет он совершенно ровным тоном, от которого у всех врагов дистанционно должны были похолодеть внутренности от пагубных предчувствий. — К Снегоставу мы будем попирать мостовые Белостенного Маркуаре. А если вздумают сопротивляться, я сотру его с лица Вахравы и возведу заново так, как мне будет нужно.