Ведь нет защитников тебе

*** Я понял, что ещё немного, и сойду с ума. В плане рехнусь, свихнусь, слечу с катушек и кого-нибудь прибью. Будни стали поистине невыносимы. Я подумывал написать Бестле и рассказать ей о произошедшем диком визите, но что-то каждый раз удерживало меня от этого опрометчивого шага. То ли мне казалось, что это слишком личное для разглашения, то ли я решил молчать потому, что это всё равно ни на что не повлияет. — Ну что, Ракшас, помнишь свой совет по поводу отдыха? — с саркастической усмешкой спрашиваю я. — Что мне нужно научиться отдыхать. Теперь-то я умею, что скажешь? — Если бы отдыхал раньше, мир не уложил бы тебя отдыхать сам, — мгновенно отбрехивается тот. — Таков баланс Вахравы, считаю я. — Этот же баланс твоё племя перебил? — Нет конечно, это всё зловредные кахири, — вовсе не сердясь и даже слегка поучительно произносит он. — Вот и меня — зловредные кахири… — тяжко вздыхаю. Я не заметил, как пронеслось время — почти целый год. Как в тумане началась календарная осень, хотя по ощущениям вокруг царило обычное нежаркое лето. Лишь созревающий урожай намекал, что год клонится к холодам — медленно, но верно и неотвратимо. Мне исполнилось восемнадцать. С каждым новым известием, приходившим с полей сражений на юге, я чувствовал, что во мне начинает что-то свербить, не находить себе места. Мне нужно было что-то делать. Гретсен действительно выполнял то, что обещал мне. Я не уверен, что он был полностью готов к наступлению, что он провёл все приготовления. Нет, он явно намеревался дать в этом году передышку своим новым регионам и войскам, нарастить силы. Переждать, подготовиться так, как ему было нужно по плану. И явно он не рассчитывать наседать так агрессивно… Темп и ярость его побед указывали и пророчествовали о том, что он действительно дойдёт до Маркуаре, столицы Южного нома и возьмёт её в кратчайшие сроки. Если бы я рассказал о своей убеждённости в том, что Гретсен вовсе не планировал это и изменил решение лишь после встречи со мной, меня бы подняли на смех. Очевидно же, Гретсен просто продолжает свои обычные завоевания. Это вовсе не потому, что он хочет любым способом вернуть в строй едва знакомого ему кахири, который пару раз обыграл его в чёрно-белые камни. Изменился бы темп сражений, если бы у Межмира была возможность прислать мне весточку? Если бы он отвлёкся на… игру? Если бы мы хотя бы могли обменяться ходами го через письма или иные передатчики текста? Если бы мы вообще могли говорить через артефакт какой-нибудь, как сёстры Гисэки? Что бы изменилось в его поведении? Но, несмотря на многочисленные фатальные поражения южняков, его план никак не воплощается в жизнь: никто не спешит узнавать, как у меня дела и здоровье, не зовёт обратно. Я примерно могу предположить, почему это так. Возможно, каким-то образом мне нашли заменитель или кто-то предложил альтернативное решение. План Гретсена в таком случае не увенчается успехом. Что же ему придётся вытворить? К чёрту эту войну. Это что, получается, мне сидеть просто и ждать тут до посинения, надеясь на случайность с тысячей переменных? Я тут точно потеряю рассудок. Но мой собственный план настолько безумен, будто я уже всё потерял. Он пользовался собственным спутником. Я тоже смогу увидеть его через спутник. *** Горизонт пылал. — Дайте ещё одни залп. Передатчик уносит его приказ по вспомогательным декам многочисленных мелких ставок войска. От удара артиллерии через несколько секунд содрогается земля, ударяет в пяточные кости через толстую подошву сапог. Его подчинённые прекрасно натренированы и профессиональны. Всё на своих местах и у всех наилучшее в данных условиях оснащение и навыки. Бирюзовые, почти прозрачные хвосты направленных снарядов подсвечивают на считанные мгновения и так пятнистое небо, будто замерев на секунду на изогнутой линии взлёта и падения. Вспышка, множество вспышек — столкновение с растрескавшимися полыми магическими куполами. Снаряды разбивают хрупкие плёнки и рушатся сверху, раскрываясь ослепительными энергетическими импульсами у самой земли. Гретсен не может не думать — какая часть из энергии, пойманной в баллоны, была извлечена из того, кто не должен был оказаться в камере? Есть ли там она? Он не отзывал те партии. Или, может, она сейчас питает переговоры его войск через керамические деки? Город уже и так горит. На фоне распластавшегося, алого закатного солнца совсем не видны дрожащие от жара огня потоки воздуха, и сами языки пламени. Лишь чёрный дым неестественно изгибается в стороны и исчезает, разносясь ещё работающими системами благословлений рараитов. В лопасти их мельниц заклинания, видимо, чудом не попали. Столица региона Холмов, Шысенай, имела наглость сопротивляться. С одной стороны, их действия были понятны. Если она не выстоит, впереди Гретсена ждёт сам Маркуаре с одноимённым округом. Дорога к нему будет открыта. Он решил относиться к неизбежному разрушению города со стоическим спокойствием. Пусть Белоснежный Город увидит и поймёт, чего ему нужно бояться. И чем больше противник сгонит к Маркуаре сил и войск в бесплодной, отчаянной попытке защиты, чем тщательнее они будут готовиться к страшной опасности, тем более сокрушительное поражение им нанесёт Повелитель Карзо-Тара и его армия. Отстрелянные баллоны падают в перепаханный колёсами и металлическими упорами грунт, как гигантские пустые гильзы. Ещё местами дымящиеся от разрядки, они пахнут окалиной, разогретой краской и остатками жжённой кинетический энергии. Их тут же подбирают кахири спец.обслуживания, их руки в прочных асбестовых варежках с мехом изнутри, чтобы не обжечься. Баллоны для артиллерийских машин многоразовые и довольно износостойкие. Если закончатся готовые припасы, отстрелянные охладят, успеют перезарядить и принести снова. Традиционные сайские ставки из Шысеная умели создавать много видов куполов, защищаться от сотни видов атакующих заклинаний, от чудовищ и удуг-улов. Но не от этих снарядов. Если бы Налла-пама увидел эту битву, то что бы он подумал? Что бы сказал? Он бы растерялся? Или сразу бы усмехнулся, догадавшись, как сломать его карточный домик щелчком пальцев? После такой артподготовки в восточной части города, которая приняла на себя атаку, не останется, наверное, никого в живых. А если и останется, то весьма фрагментарно, и их не составит труда добить. Тем более, что вперёд по разгромлённому Шысенаю пронесутся юдежьи разведотряды и доложат обстановку. Гретсен не собирается рисковать ни единым своим солдатом понапрасну. Уже не раз, восхищённые и раздавленные видом военной мощи армии Карзо-Тара, к нему перенанимались отряды противника. Шпионов он, конечно, вычислял мгновенно и убивал на месте. Хотя иногда оставляя их в живых, но глубоко не в своём уме — в качестве назидания остальным. Межмир держит в руке центральный передатчик. Кто, где, в каком количестве остался в стороне горящего горизонта — ему не нужно даже гадать. Всё заключено здесь. Все спутанные, сбивчивые, скомканные, напуганные, напряжённые сообщения и приказы противника стекаются к передатчику, а от него — к системам связанных сетей дек ставок легионов. Командирам каждого подразделения также прекрасно известен каждый шаг и намерение врага, его моральное состояние. Вражеская сеть связи взломана, а сигнал перехвачен. И бедняжки даже не подозревают об этом. Надо было всего лишь подстроиться под их частоту через выравнивающий ресивер, подавляющий скачки и индивидуальные абберации шайе керамических магов. И прогнать обратно через преобразователь сигнала. Гретсен стоит на высоком холме, купающемся в винных лучах осеннего заходящего солнца. Ветер как ни в чём не бывало разносит по ещё свежей траве засохшие листья, лепестки наступающей зимы, чей завораживающий, тоскливый шелест почти неслышен из-за шума битвы. Межмир оборачивается на свою Первую Руку, стоящего справа и на полшага позади. — Судя по всему, сегодня мы сможем взять их в котёл, Илмари, — произносит он. — Они выводят уцелевшие войска из города и бегут, спасаясь, чтобы затем снова перегруппироваться. Так не пойдёт. Меня это больше не устраивает. Смертельно надоело гоняться за этими трусливыми легионами. Я пойду с твоим отрядом, впереди клина, — Гретсен подносит передатчик ближе к губам, зажимая невидимую кнопку. — Все Руки, внимание! Готовьтесь к атаке «Горсть»! Радиус семь. Центральные ставки один, два, три, пять — заградительная схема «Звезда» по моим координатам. — Так точно, господин президент, — твёрдо и тихо отвечает Илмари, опуская на глаза затемняющий щиток шлема. — Не уйдут. *** Осенняя дождливая хмарь расползается за окном. Тьма практически непроницаема, как дальний космос. Её стылые щупальца мостиками холода всё ползут и ползут внутрь покинутого хозяевами богатого особняка. Их оставалось лишь игнорировать, но избавиться от этого ощущения не получалось. Армии запланирован отдых и лечение. Многие расквартировались в Шысенае, но Гретсен решил занять один из более-менее уцелевших домов в пригороде. И этот вечер был совершенно невыносим и тянулся бесконечно. — Сколько уже ждёшь? — Гретсен отворачивается от окна на одного из подручных Уля Шискена, замершего в дверях. Впрочем, их всех давно называли просто «шискенами». А этот конкретно был декурион. — Совсем недолго, господин президент, — ответствует тот, постаравшись вытянуться под его тяжёлым взглядом. Судя по выражению лицу, безбожно врёт. — Я окликнул вас, однако вы были окутаны важными думами. Вы сказали доложить сразу, и я решил подождать, пока вы сами заметите меня. — Да, я задумался, — соглашается Межмир, складывая руки на груди. — Говори. — Все три генерала подготовлены в гостиной внизу. И прочие приготовления… приготовлены. Как обычно. Гретсен едва не хмыкает от нервной тавтологии. — Можно приступать, — резюмирует шискен. — Надеюсь, это развеселит вас и отвлечёт от… работы, — с неуклюжей деликатностью заканчивает он. — Я тоже надеюсь, — почти без выражения бросает нечеловек. *** Когда Межмир заходит в зал на первом этаже, охрана быстро покидает помещение, оставляя его наедине с пленниками. Их трое и они не связаны ни обычными, ни антимагическими путами. Они совершенно голые, и их заставили влезть втроём на одну широкую семейную кровать в центре зала. Гретсен отыскивает взглядом единственное здесь кресло, предназначенное ему, и спокойно занимает его, закинув ногу на ногу. Трое кахири, которых физически ничего не удерживает от нападения, всё равно остаются на месте. Они узнают, кто перед ними. И лицо этого лайвахири настолько сурово и холодно, будто обещает ад абсолютно любому, кто посмотрит в ответ на него дольше трёх секунд. Гретсен подпирает подбородок кулаком, словно уже успел порядком заскучать. Свободной рукой он принимается беспардонно указывать на благородных пленных: — Так, ты, по центру. Выглядишь приличнее всего. Будешь трахать того слева, что тощий и рыжий. А круглый — пусть сосёт у него. — Что? — едва слышно выдыхает средний, будто утратил голос от изумления и омерзения. Это последнее, что он рассчитывал услышать из уст того, перед чьей силой склоняются города один за другим. — Ты не знаешь, как трахать самца, в какую дырку? — роняет Межмир. — У тебя не стоит? — Я не… я не собираюсь этого делать! — восклицает тот. — Вы не знаете, кто мы? Это, наверное, ошибка, мы трое — уважаемые генералы армии Южного нома! — Я знаю, кто ты, Триволтак, и кто они, — сухо, с неуловимым призраком грозы в голосе обрывает его Гретсен. — Ну и что? Отказываешься? И щёлкает пальцами. Где-то в коридоре звенит колокольчик. — Приведите мотиватор, — говорит Гретсен просунувшейся между дверьми морде. Через минуту двери распахиваются и шискены вводят с десяток кахири с нашивками офицеров южной армии. Руки тех скованы за спиной, их заставляют упасть на пол. — Отлично, — чуть улыбается Гретсен. — Я буду убивать по одному бойцу на каждый твой отказ. Первый пошёл. Нечто невидимое, точно быстрое широкое лезвие, проносится по залу с неприятным свистом и срывает голову одного из офицеров, поднимая ужасающе неаккуратный веер брызг. Задевает стену сзади, шкафы с сервизами, ташей на полу и даже самих шискенов. Те вовсе не вскрикивают от неожиданности и даже не бормочут ругательства, а молча вытирают капли крови, если кому-то попало на лицо. Гретсен снова сверлит взглядом пленных генералов и снова с нажимом произносит: — Я настоятельно хочу, чтобы вы трое занялись жаркой любовью со всей страстью и отдачей. Сосали так, будто ничего вкуснее в жизни не пробовали. И ебали так, будто новую любовницу приходуете втайне от жены. Вижу сомнение. Смертельное режущее заклинание вновь проносится по залу, снеся голову начисто ещё одному пленному. — Просите их, а то умрёте, — мрачно командует Гретсен оставшимся восьми «мотиваторам». — Если они согласятся, то останетесь живы. В зале тут же поднимает вой и скулёж. — Адар Триволтак, адар Чимаре, смилуйтесь… Адар Сазерграт, пожалуйста, это ведь ничего не стоит, он ведь не пальцы вам отрезает… *** Гретсен разглядывает три совершенно выбившиеся из сил, растрёпанные фигуры на взбитой постели, измазанной кровью и прочими биологическими жидкостями. Больше в комнате никого нет. — Даже когда дело касается жизни и смерти, у тебя, толстяк, не встаёт, — железным тоном заключает он, глубоко утопая в кресле. — Ты визжишь от боли и воняешь, как человеческая свинья. А ты, тощий, тоже вялый, как прошлогодняя ирлаггатта. Вам никогда в жизни не доводилось доставлять никому удовольствие что ли? Ну и деревянное убожество! Более неловкого и жалкого секса я в жизни не видел. Ваши мучительные попытки выглядели так, будто вы совсем не стараетесь. Вы так же и жили? Так же и воевали? Закономерно, что передо мной неутешительный итог всех ваших трудов. Физиономия Чимаре, перепачканная слюной, давно застыла в гримасе отчаяния, и он не выдерживает: — Вы даже ничего не спрашиваете, ничего не пытаетесь выяснить, никакие военные сведения! Просто зачем-то мучаете. Или это такой план? Сперва морально раздавить, а потом надеетесь, что мы достаточно упадём духом, чтобы всё разболтать? — Да нет, мне не нужны никакие сведения, я всё и так знаю, — бесстрастно отвечает Гретсен. — В особенности то, что кто-то из вас троих, а может все трое сразу, пропустили через границу на мою территорию одну любопытную повозку работорговцев. А в этой повозке находился ваш пойманный товарищ, лоа-шем-таш Налла-Пама. Вы очень удачно закрыли глаза. Не любили его, да? Пусть лучше он умрёт ужасной смертью и сгинет в моих застенках, пока я сам ни сном, ни духом. Их лица мгновенно меняются. И куда только замученное выражение делось? — Мы ничего не знаем об этом, — холодно отпирается Триволтак, мрачнея. И нельзя понять, он удивлён, что Гретсена вообще интересуют подобные факты о какой-то гиене. Или же он напуган тем, насколько близко врагу известны мелкие нюансы совершенно секретного мероприятия. — Как ни странно, но Налла-пама жив. Догадываетесь, кто его отпустил и помог в пути? — Гретсен рывком поднимается на ноги. — Впрочем, теперь вы в курсе, что меня интересует. Это нехорошо. Разболтаете ещё… Увы, для обмена вы больше не годитесь. Придётся от вас избавиться. — Да вы же одинаковые! — вдруг с изумлённым отвращением и ненавистью выплёвывает Триволтак. Его пах и бёдра запачканы кровью и смазкой, а глаза светятся от неприятного, неудержимого прозрения. — Как самые поганые на свете братья-близнецы! Такой же замогильный рыбий взгляд, варварские повадки, дикая заносчивость и непререкаемые, диктаторские приказы! Кощунственные, богохульные обряды, — шипит он в конце. — И кто же из нас умнее? — тут же спрашивает Гретсен, внешне словно вовсе не изумлённый и не возмущённый неожиданно оскорбительной тирадой. Вовсе не уточняет, кого же пророчит генерал ему в близнецы. Вместо ответа Триволтак просто разражается глухими ругательствами. При этом не делает ни шагу с кровати в сторону нечеловека. Гретсен выходит из душного зала. Останавливает в коридоре, выдыхает и вдыхает чистый, свежий воздух. Командует адъютанту из юдегов на выходе: — Убить этих троих. Публично. *** Гретсен возвращается в комнату, которую избрал своими и спальней, и кабинетом. Старуха-адари приносит дрова и подтапливает камины, а затем сервирует горячие отвары. И, кажется, финальным жестом собирается приготовить ванну. Он начинает смутно узнавать её седое лицо с уставшими длинными усами, хотя, кажется, видит почти каждый день. — Трудно вам без шерсти на нашем Юге… — бурчит она себе под нос, комкая седыми лапами полотенце. — Всё мёрзнете, даже летом. Он вспоминает корку льда по утру, которую обнаружил на себе. Старуха не права. Она правда делает ванну, налив воды в деревянную лохань за перегородкой и разогрев её своей магией. Наверное, это и правда не будет лишним. Стоит ему приняться за снятие второго сапога, как в дверь настойчиво скребутся. Стукнув до сих пор обутой ногой по полу, Гретсен опускает голову и делает стоический вдох-выход. Старая служанка бледнеет и прячется за цветастой перегородкой. — Ну что ещё? Ни секунды покоя. Удалённым жестом он отпирает дверь. Внутрь парой робких шагов заходит помощник коменданта лагеря. Моложавый жилистый кахири неизбежно оценивает обстановку в кабинете и бледнеет ещё сильнее, чем служанка прежде. — Если это что-то неважное, я оторву тебе хвост, — спокойно сообщает Гретсен, уперев ладони в расставленные колени. — Вы наказали сообщать обо всём подозрительном, — замкоменданта смотрит куда угодно, но не на него, стараясь обуздать волнение. — Вчера один из дозорных видел гайвариска. И этот гайвариск… его следы пересекли границу миллутов и ушли обратно. Граница была исправна, и удивительно, что он не тронул никого, раз умеет её нарушать. И хотя ночная температура осенью может и подойти для шестиногих, но всё-таки время совсем не подходящее, раньше первого льда. — Ну и? — не очень заинтересованно понукает нечеловек. — Насколько я понимаю, такого не бывает, да? Даже в качестве исключений. Кахири хранит необычайное молчание несколько секунд, а потом внезапно встречается взглядом с повелителем Карзо-Тара: — Сейчас этот гайвариск стоит у кромки северных лесов и смотрит в сторону лагеря. Он там уже пару часов. — Так почему же вы его не… — начинает Гретсен лениво, но вдруг выражение его лица резко серьёзнеет. Он принимается быстро натягивать второй сапог обратно. Раньше странные гайвариски целенаправленно маячили только у завода извлечения. А маячили они потому, что там… — Вероятно, это удуг-ул-имитатор, но на всякий случай подними монахов и раздай андангу, — выпрямившись и натягивая куртку, произносит Межмир. — Я, конечно, доверяю разведчикам и их нюху, но мне самому стоит посмотреть. Если это имитатор, то я определю. На прежнем месте шестиногого не обнаруживается. Неудивительно, ведь с ним увязалась целая кавалькада «помощников», включая Джаньян. А комендант слёзно уверяет, что зверь только что был здесь. — Ладно, посмотрим, куда ушёл, — ворчит Гретсен, поднимаясь на один из многочисленных местных холмов, шуршащий толстым слоем сухой листвы. Лагерь внизу уже погасил огни и спит глубоким сном, лишь светится периметр да блуждают во тьме патрульные. Монахов поднять ещё не успели. Внезапно шуршание под ногами обрывается. Межмир опускает взгляд и замечает следы на явно специально расчищенном пространстве. Он быстрым шагом обходит их всех, лишь иногда наклоняясь, чтобы рассмотреть получше. — Что вы видите, господин? — почему-то шёпотом осведомляется замкоменданта. Начальник больно пихает его в плечо, чтобы тот не отвлекал и не злил господина во время работы. Гретсен поднимается и молча идёт к чаще леса, кромку которого уже успели порубить на дрова военные. Напоследок он вспоминает махнуть рукой, чтобы за ним никто не следовал и все оставались на своих местах. Деревья ещё не сбросили кроны полностью, и света перестаёт хватать даже для ночного зрения. Он запускает над собой круглый парящий фонарь. Это не особо помогает рассмотреть дорогу, лишь делает тени чернее, а контуры веток и стволов искривляются до неузнаваемых зловещих форм. Мрак здесь настолько плотный, будто это какой-то особый, заколдованный удуг-улий лес из рассказов кахири. След шестиногого выводит его на открытую поляну. Из-за контраста с чащей она кажется освещённой слабым серым светом звёзд. Посредине неё, прямо в центре ведьминого круга из грибов, безмолвно и неподвижно стоит огромный чёрный гайвариск. Гретен делает к нему шаг, другой. Тот не шевелится и не делает попыток убежать или атаковать, как сделал бы любой другой шестиногий на его месте. И никакой бы шестиногий не написал передними лапами по мокрой земле символы с бока доски для го, которую Межмир сделал в той северной деревеньке. Первую пару насекомых ног гайвариск подтянул к груди, словно хотел сохранить их чистоту для последующих надписей. Теперь Гретсен достаточно близко, чтобы разглядеть чудовище и видеть, как свет фонаря отражается в чёрных лаковых сегментах. Сомнений быть не может. — Ты слышишь меня? — произносит нечеловек, понизив голос. Огромная голова, раздвоенная на два чёрных острых тюльпана, отрицательно качается из стороны в сторону. Межмир издаёт странный звук, похожий на нервный смешок, сам удивляясь возгласу и непроизвольной, совершенно неуместной, кривой улыбке. Он умудрился засмеяться настолько тупой шутке. — Дей? — спрашивает он, предполагая это приветствием. Массивная голова кивает. — Это устройство связи, да? Ты использовал старые чёрные спутники на орбите. Один сейчас над нами, а другой над тобой, да? Как ты заставил это работать? И, самое главное, как ты предполагал коммуницировать? Очевидно, не в одностороннем порядке. Значит, здесь есть то, для чего нужно быть более внимательным. Межмир выпускает в воздух несколько шаров освещения, вскидывает руку и опускает обратно, словно взаимодействуя с чем-то, невидимым другим, будто быстро пробегаясь по рычагам, экранам и кнопкам. И теперь ему становится ясно, что конкретно сделал Налла-пама с этим безмозглым зверем и как тот умудрился пройти по невыносимому теплу. У этих смешанных организмов есть зачатки вёндхо, из которого растут слабые канну. Именно к этому образованию знакомыми стежками приживлено, приторочено — красная инверсионная и обычная синяя талслу, срезанные с головы Дея. Судя по всему, инверсионная щупальца выполняет энергетическую роль, поглощая внешнее тепло и преобразуя её в энергию движения и жизни механизма. Синяя талслу нужна для восприятия и воспроизведения информации. Даже в сумерках и неверном свете становится видно, как мертвенно теряет краски лицо Гретсена, словно он увидел призрака. Он затыкает собравшийся вырваться вопрос «зачем ты покалечил себя?», потому что ответ очевиден и слышать его слишком, обжигающе стыдно. Гретсен хмурится. — И видишь ты меня тоже. Ладно… — он выдыхает, словно собираясь с духом. — И каким же образом ты предполагал говорить сам? Знаки ты показать не сможешь, это могут быть только звуки, либо… мысли. Гайвариск разражается треском — такое ощущение, что насмешливым. — Кажется, каждую нашу встречу мы говорим на новом языке, — усмехается Гретсен с облегчением. Он неожиданно замолкает, словно его посещает навязчивая неприятная мысль. Гайвариск издаёт серию щелчков. — Ох, извини, — оживает нечеловек. — Я просто в растерянности. Потому что ты это сделал, а я — нет. Как будто меня что-то способно остановить. А тебе пришлось… Гайвариск щёлкает. — Да, мне не хватило смелости связаться, — признаётся Межмир, приподняв подбородок выше. «Тебе не хватило времени связаться, насколько я понял. Ты вёл наступательные действия». — Нет, ты подумал, что мне это не нужно и что я не собирался этого делать вообще никогда. «И я был неправ?» Гретсен выдыхает раздражённо, через лоб полёт злая морщина, но раздражённо скорее на самого себя. — Дай мне минуту, — прикрывает он глаза ладонью и медленно потирает их. — Ладно… Я должен был прийти к тебе ещё раз. Мне нужно было прийти к тебе ещё раз. В конце концов, я что, в нарисованном мире живу и сделать лишнее программа не позволяет? «Ты рассчитывал, что правила принесут тебе немного удовлетворения, но они его внезапно локально отняли?» — Ты сам сказал, что мои желания слепы, а их корни скрыты в скалах, — отвечает Гретсен, а глаза его всё ещё отсвечивают гневом. — Так что всегда большой вопрос, потакать им или нет. «Я отсюда чую, как до сих пор тлеют подвалы башен Шысеная. Он захвачен. Округ Холмов пал к твоим ногам. Так что вопрос лишь в том, используешь ли ты короткий путь или длинный по направлению к одной и той же цели. Потому что действительно… кто запретит тебе прийти снова ко мне?» — Дело не только в этом. Это не единственная проблема, — поясняет тот уже обычным тоном. — Ты в своей деревне? «Да». Гретсен достаёт из-за пазухи выпуклый однотонный диск размером с ладонь, похожий на огромное чечевичное зерно, покрытый различными выемками, извилистыми бороздками и небольшими выступами. — Ты догадываешься, что это? «Маленькая керамическая дека. Только не керамическая». — Я ценю оригинальность и сложность способа, которым удалось связаться с кем-то почти на другой оконечности материка, но я не смогу поселить гайвариска в своём шатре. Шестиногий, кружащий около позиций моего войска или около города будет нервировать всех. Кто-то решиться начать охоту. Существует более безопасный и незаметный способ связи. Гайвариск склоняет раздвоенную голову набок то ли в признаке интереса, то ли лукавого удивления. «Я догадываюсь, что ты на это способен. Но мне трудно поверить, что ты на такое решишься». — Это ни на что не повлияет, — отрезает Гретсен, делая несколько пассов руками и вперяясь взглядом в что-то перед собой. Гайвариск отмалчивается. Имея противоположное мнение? Имея мнение, которого нельзя произносить? — Ты можешь сказать координаты местности поблизости, свободной от застройки и от кахири? «Сколько килоджоулей будет выброс? Какой радиус? Я поищу место». Гретсен называет цифры. — Тебя это не пугает? Подняв руки и глядя в пустоту перед собой, он запускает пальцами невидимые комплексы. Играючи затрагивает силы, которым нет места здесь. «Скорее меня перестали волновать возможные последствия». — Последствия? — хмурится Гретсен, его руки на мгновение замирают. — На этот раз я не знаю, то ты имеешь в виду. Ты ведь явно не о том, что тебе пришлось… кхм, отрезать часть тела. Гайвариск молчит с минуту, но потом всё-таки отвечает на вопрос: «Боюсь, и об этом тоже». — Больше никогда не отрывай себе талслу, — серьёзно произносит Межмир. «Они заживут. Возможно, даже отрастут обратно. Обычно отрастают». — Их же можно пришивать обратно? Я видел швы на них в лагере, в котором подписывался мирный договор между номами. «Только если срез свежий». — Значит, я должен вернуть тебе нечто равнозначное по ценности, — убеждённо заявляет нечеловек. «Ты собираешься передать мне в руки ценный передатчик. Этого разве недостаточно? Я ведь могу его изучить и скопировать». — Это всего лишь безделушка, — отмахивается он. — Она ничего не стоит. Ладно, системы готовы к запуску. «Я диктую координаты. Стандартная сетка. Широта, долгота, градусы, минуты и секунды». Нарушить нерушимое правило оказывается неожиданно легко. Гром раскалывает спящее небо пополам прежде молний или любых вспышек. Он ревёт, как ракетный двигатель, разносясь на десятки столбов вокруг. Выделяемая побочная энергия никак не может быть проявлением естественных сил. Всё озаряется расползающимися по воздуху огромными молниями, что как бледные огромные руки тянутся снизу вверх и застывают в ослепительном, резком сиянии на непозволительно долгие для любой молнии секунды. Они пронзают низкие тучи, начиняя изнутри пожаром. Ночь, разорванная грохотом и светом, превращается в день. Цвета блекнут, сильнейший радиальный ветер пригибает деревья в сторону от эпицентра, подняв тучу лесного мусора. Гретсен колдует. Наконец, разрыв — круглый и острый прокол пространства замерцал крошечной насыщенной радугой. И здесь, и там. Подхваченная силой магии, плашка центрального передатчика оказывается проглочена сияющим кругом и исчезает. Он ждёт, поддерживая точку тоннеля, пока материя преодолеет портал и вывалится с той стороны. Затем парой размашистых, но упорных жестов он сворачивает сопротивляющийся портал, радужный круг превращается в точку и гаснет. Молнии теряют силу и падают на землю, будто водоросли, погасая. Ветер стихает практически мгновенно, непрерывный рёв двигателя прекращается. Снова воцаряется ночь, только уже ослепшая и оглохшая. На несколько секунд становится абсолютно тихо. И лишь потом начинают слышаться хлопанье крыльев перепуганных удуг-улов, крики тарок и чьи-то команды. Гретсен щёлкает пальцами и цыкает, отдавая удалённый приказ о том, что это было всего лишь его собственная магия, и ничто иное. Шесть на гайвариске ветром всю причесало в одну сторону. Он не сбежал, а лишь отступил на пару шагов, давая пространство для манипуляций. Раскрытые реснички на конце талслу с (вероятно) любопытством смотрят на него. Гретсен разминает напряжённые запястья, потягивая их то в одну, то в другую сторону: — Перемещение прошло без эксцессов? Ты получил передатчик? «Он на дне воронки, — ему явно отвечают, параллельно перемещаясь по неровной местности. — Тебя правда не волнует, что я в курсе того, что такие переброски возможны? Что я знаю стандартную сетку?» — Мне всё равно, кто ты такой. И мне всё равно, как ты выглядишь, — роняет Межмир без особого выражения. «Ты надеешься, что рано или поздно я тебе надоем?» — Очень хотелось бы. Гретсен делает паузу, чтобы выслушать ответ, но его не следует. Осенний лес пахнет сорванными шляпками грибов и приятной сыростью, отпечатками звериных лап. В ледяном воздухе конденсируется туман, а пар от дыхания становится всё виднее и гуще. Свет от магического фонаря стремительно тонет и рассеивается, будто в тонкой паутине. Чёрная стена облетевших высоких деревьев окружает человека и монстра напротив. — Чего же ты молчишь? — ухмыляется Межмир. — Или боишься, что я разозлюсь на неприятную фразу? Гайвариск делает шаг вперёд, словно прекрасно осознавая, что задние копыта его уже начинают пропадать в тумане. Открытыми участками кожи Гретсен внезапно ощущает идущий от зверя физический жар, будто от раскалённого железного чайника с кипятком в полуметре от него. «Может быть, тебе тоже стоит вырастить эмоцию из семечка, как и мне? А не… сам понимаешь, — произносит шестиногий. — Только так ты познаешь их и сможешь контролировать». — Нет, спасибо, мне слишком больших усилий стоило закатать их массово в бетон, — язвительно парирует Межмир. «Ничего ты не закатывал!» Фиолетово-синяя, мощная искра энергии, прокатившейся по вёндхо чудовища, красноречиво указывала на то, что на Межмира только что наорали. Пользуясь тем, что это никак не доказать при таком типе связи. — Ты так говоришь, потому что ты телепат? — с лёгким любопытством предполагает Гретсен. «Нет, просто кому-то надо поменьше о себе пиздеть. Я не читаю твои мысли». — Я рад, что мы, наконец, дошли до матерных слов, — тот удовлетворённо улыбается уголком рта. — Подчас мне всё равно кажется, что я для тебя как открытая книга. Но меня успокаивает, что кое-что ты всё-таки не распознаёшь. Я не знал, что на Вахраве твой облик считается непривлекательным. «Так вот что это было? Ничего страшного». Очень легко представить, как Налла-пама загибает на это бровь своим характерным образом. — А на Хайклоу? — продолжает нечеловек. «Трудно сказать. У меня кожа покрыта шрамами». Кажется, усталость после муторного дня и сложного заклинания всё-таки даёт о себе знать. Стоять посреди леса становиться дискомфортно, а садиться на холодную, влажную траву не хочется. До рассвета не так уж и далеко. А ему очень нужно это время. — У тебя сейчас позднее, чем у меня, верно? Уже миновал закат? «Давно». — Тогда иди спать. Я устрою следующую передачу завтра в полдень или чуть позже, в обед. К сожалению, сейчас у меня мало свободного времени: лишь вечером и в перерыв на еду. Я расскажу, как пользоваться передатчиком. Я, конечно, различаю речь гайвариска, однако лучше общаться без сотни ненужных переходников. Да и просто… мои военные не поймут, если я буду повсюду таскать за собой слугу древних богов или выходить к нему общаться каждый день. «Договорились». Гретсен уже собирается уходить, но напоследок оборачивается: — Ты был настолько уверен, что я откликнусь? Раз провернул такое. Тебе было весьма непросто справиться с этим. Как ты мог знать наверняка? «По твоим глазам». Он каждый раз отвечает так коротко, но за этим стоит слишком многое. Даже то, что он вообще отвечает. — Мне ведь и правда десять тысяч лет по человеческим годам, — словно в качестве последнего аргумента признаётся Межмир. «Плюс восемьсот», — непререкаемо добавляет гайвариск. Нечеловек вздыхает, будто смиряясь. Он спускается с холма, а в военном лагере предместья стоит переполох, горят и мечутся огоньки. У крайнего периметра его ожидают Четвёртая рука Джаньян, несколько патрульных, комендант и адъютанты. — Вы уничтожили зверя, господин президент? — уточняет комендант лагеря. — Мы видели огромную вспышку. Гретсен останавливается, смотрит исподлобья, раздумывая. — Насколько мне известно, гайварисков уничтожают только в случае крайней необходимости, — нейтрально произносит он. — Я не устранял его. Это не зимний зверь, а вестник проклятых богов, и он требует даров для себя, так как я новый владыка этой местности. Установите небольшой алтарь в лесу и отнесите туда кусок мяса весом лситов в десять и два лсита различных металлов, включая железо. Этот гайвариск вас не тронет, но будет следить. — Вы общались с Проклятыми богами? — вычленяет главное Джаньян, широко распахивая глаза. — Проклятые боги хотят заключить с вами союз? — Думаю, они ещё не решили, — отвечает Межмир. — Примериваются. — Видимо, им понравилось, как вы прижучили монахов, их исконных врагов. — Трудно понять логику сверхъестественных недобрых существ. Я постараюсь быть предельно осторожным. А теперь прошу не беспокоить меня до самого утра. По дороге он выдергивает из ограды между садами бутовый камень подходящего размера. В кабинете расчищает стол, расставляет магические светильники и принимается за работу. — Господин президент, мне подбросить дров? Камин едва тлеет. Снаружи сильно похолодало, а вы такое не любите. — Что? — он поднимает голову на старуху служанку. — Нет, не нужно. Иди уже спать, адари. Сегодня я не мёрзну. — Как же так? Ведь совсем недавно… — тихо квохочет она, уходя. Он обтёсывает камень до нужной формы, накладывает чары и вытачивает желобки для магических потоков, устанавливает кнопки управления. Перепривязывает к новому центральному передатчику систему гражданских и боевых дек. Первые лучи рассвета пробиваются сквозь безвкусные занавески в горошек, обещая прозрачный день. Или уже не первые? Он не обращал внимание на то, что происходит за окном. Гретсен задумчиво покусывает ноготь, глядя на экземпляр: — Сделано быстро… но вроде должен работать. Вдруг задумчивость резко пропадает, взгляд проясняется, он хлопает раскрытыми ладонями по лакированной столешнице. — Какого чёрта я вообще ему свою деку отдал? *** Я стою на краю огромной обугленной воронки, полагаю, полусотни метров в диаметре. Грунт на её стенках спёкся и заблестел. Впрочем, глубина была не такой уж и большой, лишь достала до границы материковой породы. Теперь экспериментально ясно, что инверсионные щупальца, даже собранные воедино, с раскрытыми чешуйками, не способны впитать такое огромное количество энергии в малую единицу времени. Их скорость поглощения сильно ограничена, они способны лишь на относительно медленное перераспределение энергии между собой и окружающим миром. Какие они бесполезные. Очередная насмешка бытия. Я надеялся, что они смогут стать поглотительным щитом, будут принимать на себя выбросы взрывных волн различной природы и обращать на пользу, но они не стали. Всё, что они сделали — это экстренно охладили породу, так, что ни единого сухого листика на границе воронки не вспыхнуло. От такого грохота и энергетического шторма поле подавления лопнуло и нескоро коумиты восстановят его, разобравшись в произошедшем. Я, неловко оскальзываясь и придерживаясь талслу, скатываюсь к самой нижней точке, где неповреждённым покоится предмет перемещения. Он похож на огромное гравированное семечко от какого-нибудь дерева — большое, но относительно лёгкое. Прочное и твёрдое, когтём не поцарапать, и наверняка полое внутри. Мой нюх теперь работает на полную катушку. Передатчик буквально пропитан запахом Гретсена. Он явно носил его постоянно под одеждой, близко к телу. Это личная вещь, она вся в отпечатках его пальцев, особенно в некоторых местах, как на клавиатурах. Слой кожного сала накопился от прикосновений, но сами места нажатия отполировались до блеска. Я вглядываюсь в заключённые сюда переплетения магии. Узор мне знаком и незнаком одновременно. Кое-что я могу понять. Подеваю когтём линии, идущие в стороны от гравировок излучателей. Я думал, он отдал мне просто личный передатчик, но это оказался центральный передатчик. О чём он, твою мать, думает? Система провокаций выходит на какой-то невероятный уровень. И он вряд ли сам понимает причин своего избирательного отношения. Их не понимаю и я. Не может быть человек настолько инфантилен и настолько утратить чувство всяческой осторожности. И я абсолютно уверен, что я не единственный кахири на свете, который не дрожит перед ним от страха или раболепия. Кахири — такие твари, что храбрятся до последнего. Впрочем, он сам рад дождаться, когда его интерес ко мне пропадёт. Видимо, это и правда выматывает, а покой ценят все. Грестен непредсказуем. Это всё равно что пинать осиное гнездо. Но зачем-то же некоторые их и правда пинают? Ради интереса. Или чтобы разрушить. На кромке воронки показываются фигуры: Ракшас, Уозеркет и какой-то новый коумит. Ракшас тут же что-то орёт, но ему приходится дождаться, пока с той стороны воронки ко мне потянется Крепыш Веву для перевода. — Дей! Вот ты где! — прокричал он. — Что это было? — Метеорит. Обычное падение метеорита, — поясняю я. И уже задача Веву доорать это до коумитов. — Так как он не имеет природы ирреальности, то почувствовать его вам невозможно. Я погасил пламя. — Он едва не угодил в деревню… — нервными жестами показывает Уозеркет. Кричать он не любит. — А сам метеорит где? Ты его нашёл? — любопытствует Ракшас, спускаясь вниз. — Вероятно, это был просто камень. Он раскололся от падения, почти ничего не осталось. В последнее время я вру довольно много, и буду ещё больше. Слуги Проклятых богов не запретили мне делать то, что я сделал. Я попросил отвести меня к ближайшей лёжке гайварисков, а затем переделал одного из них и отправил в опасное путешествие к тому, кто его вовсе не ожидал. Впрочем, я не успею износить спутниковые системы многочисленными передачами. Во-первых, в них теперь нет особой необходимости. А во-вторых, гайвариск прослужит не более полугода, а потом пришитые сенсоры отвалятся или отомрут сами собой. Их баланс не совершенен. Инверсионная щупальца не сможет вечно питать синюю талслу через не самые удачные автономные преобразования. Я сказал всем, что мне скучно и потому необходимо отправиться в путешествие. Попросил Уозекета: «Дай мне пройти по бескахирным местам без поля подавления». Он согласился, но отправил вместе со мной Гриниаса. Ракшас отправился по умолчанию, но ему ни до чего никогда нет дела, даже если рассказать прямо. Он с упрямой весёлостью только и делает, что тренирует новую руку, будто получил игрушку. Мы нашли летнюю лёжку в одном из холмов у подножия Ожерелья Вахравы, и благодаря слугам Богов охранники не тронули никого из нас. Я воспользовался тем, что Гриниас не понимает, чем конкретно я занят, изучаю или переделываю. Количество моих талслу он тоже не знает. Я срезал самую здоровую, спрятанную в глубине переплетения вёндхо, когда он не смотрел и почуять не мог. — Я просто пытаюсь разобраться, как функционируют эти машины, — пояснял я вполне правдоподобно. — Ведь на севере, гораздо ближе к экватору, зимы гораздо более тёплые. Иногда ниже нуля не опускается. Какая у них система охлаждения? Я не различаю буквы и магическую вязь, что я с ним сделаю-то особо… Сломаю разве что. Но, вероятно, пойму хоть немного, что у него там внутри. Собрать-разобрать попробую. А то я действительно помру от скуки. — Если это поможет тебе выздороветь… — вынужден был соглашаться Гриниас. Как и с тем, что большую часть пути я пытался проделать на своих четверых, а никак на тележке. Модернизированный гайвариск получил отложенный запуск и ушёл на юг уже после того, как мы покинули ту местность. Мне никогда раньше в голову не приходило сотворить такое. Но как только появилась необходимость, мой мозг принялся фонтанировать идеями, одна безумнее и смелее другой. Почему ты молчал раньше? Почему спал, будто в мире не осталось никаких достойных изобретений? Будто уже ничего не нужно? Я спросил слуг Гайвара, было ли на Вахраве гораздо холоднее, раз гайварисков разработали для такой погоды? Или в их исходные чертежи в какой-то момент закралась роковая ошибка, выбило сектор памяти на луне, и система охлаждения была навеки утеряна? Они не ответили. Возможно, послали запрос. За мной тянулись увядшие джунгли. Пока я шёл, им не хватало времени, чтобы погибнуть. Не то что раньше… Лишь на стоянках оставались мёртвые пятна, гораздо более стерильные к центрам. — Как ты ощущаешь себя после путешествия к ожерелью? — спросил Гриниас на следующий день после возвращения. — Кажется, это удивительным образом пошло на пользу. Мне казалось, эта физическая нагрузка тебя доконает. У нас запас крови был только в одну сторону. Как ни странно, у него тоже настроение как будто повысилось. Потому ли, что нам доводилось больше общаться без присмотра других коумитов? Никто не мог запретить ему каждую ночь спать рядом. — Ну, зато ты смог мне дать кровь ещё несколько раз, — отмечаю я. — Кажется, тебе нравится это. — Кровь Ракшаса ты тоже употреблял, — оправдывается коумит. — Не думай, что я отношусь к вам, как к консервам. Я ценю этот дар. — Может, в следующий раз ты укусишь меня за шею? А не этими обезличенными заклинаниями. Я как раз вернусь с задания. Раздумываю некоторое время, прикидывая, как это осуществить. Гриниас ожидает с плохо скрываемым беспокойством. Кажется, это будет очередной наш секрет. Не то чтобы я испытывал к нему влечение, но… его кровь правда приятная. — В принципе, есть способ сделать это безопасно, — вспоминаю я. — Так пастухи пьют кровь из шей у тарок, а те не умирают. Только это будет очевидно больно, Гриниас. — Не только больно, — обтекаемо признаётся тот, снова полностью успокоившись. Теперь ему будет легко уйти и легко вернуться. *** Все деревья сменили цвет листвы, лишь трава осталась зелёной. Пришла пора последних цветов в этом году, и их не меньше, а больше, чем в самом начале весны. Земля хранит тепло (естественно, не вблизи меня). Но я чувствую запахи, их доносит ветер. Бестла присылает регулярные письма о том, что происходит в Южном номе, о разрушениях и отступлениях, о коварстве врага и его мистической силе. Какой же контраст с этим спокойным, унылым местом. Если я покину его, то напоследок сожгу, сравняю с землёй, чтобы больше никогда не увидеть. Не допущу, чтобы оно осталось существовать, как зараза, которая снова обязательно прицепится. Пока оно есть, я боюсь сюда вернуться. Так как везде разбросаны мои талслу, какого бы цвета они ни были, мне не составляет труда сохранить наличие передатчика втайне даже от слуг Гайвара и Лайелли. Но, судя по всему, они в курсе. Такие дальние передачи они способны засечь, ведь обнаружить дополнительный магической спутник на орбите — задача для них элементарная. Однако они хранят молчание и не говорят «мы знаем». По рожам-то я вижу. Они просто принимают мои правила игры. Содержание передач всё равно для них остаётся тайной. Межмир и правда устраивает сеанс связи немного после полудня. Глядя на переданное цветное изображение, повисшее плоскостью прямо в воздухе, и прекрасный звук без задержки, я начинаю вспоминать лайвахирские приборы, которые видел на станции адаптации. Если на кахирских деках используется захват движений головы говорящего, то это обычно бесцветная голограмма не самого хорошего разрешения и качества. Они не пользуются особой популярностью в действующих частях армий из-за повышенного расхода шайе, почти все на периферии. На этой деке-чечевице я вижу не только лицо говорящего, но и всё, что за его спиной. Мне хватает ума понять, что то же самое видит и он, со своей стороны передатчика. По-видимому, мне не нужно подтверждать соединение, оно совершается автоматически. Хорошего в этом мало, но в первый раз я не сообразил бы, куда нажать, какую комбинацию. Либо, что вероятнее, потребовалась бы идентификация хозяина. Второе, на что мне хватает ума — Гретсен кинул мне эту штуку, даже не удосужившись настроить. Он так спешил или просто забыл об этом? Он вглядывается в меня, словно пытаясь что-то прочесть, а меня посещает запоздалая мысль: я ведь совсем не следил и не помню, смотрел ли он мне в глаза во время нашей последней встречи. Как долго? Или избегал? А избегал ли я? Не могу вспомнить. Его сетчатка сильно отдаёт ультрафиолетом. Нет-нет да блеснёт во всю мощь сияния под определённым углом. Я напрягаю глаза, пытаюсь определить, какие ещё невидимые прочими цвета отображает этот прибор. Инфракрасный? Да. А остальное? — Почему ты прищуриваешься? — осведомляется Гретсен. Он сидит за каким-то столом в чужой нелепой комнате провинциальных богачей, и сложил подбородок на скрещенные руки. На нём одна белая свободная рубашка. С той стороны, откуда идёт свет, судя по инфракрасным абберациям, располагается открытое сейчас окно. Поверхности горячие от солнца, а внутрь врывается холодный воздух. На границе отчётливо видно, что они разных оттенков. — Мне показалось, что передатчик выдаёт полный спектр натуральных излучений, какие только захватил на той стороне, — не собираюсь отпираться я. — Именно так, — спокойно подтверждает Гретсен и вдруг зубасто ухмыляется. — Однако он собирает эти излучения, даже если связывается с обычной декой, — и практически без паузы добавляет: — Ты выглядишь лучше. — Лучше, чем что? — не удерживаюсь от поддразнивания. Он не реагирует — по крайней мере, внешне. — Смотришь уже не как совершенно мёртвый, — поясняет нечеловек, отведя глаза куда-то в сторону. — Мёртвый взгляд я различу. — Ладно. Я скажу, если ты так просишь, — сдаюсь, это его правда интересует. — Я чувствую запахи, все до единого. Вкусы ещё не все, но начинаю замечать, какую пропастину готовят саванты. И теперь у меня есть мышцы, чтобы хотя бы передвигать этот тяжёлый скелет так, как мне нужно. — Хм, какой быстрый прогресс, стоило лишь мне тебя посетить. Веселится, значит, и снова в лицо смотрит. Что же это за мир такой, что враг радуется выздоровлению, а кто-то из союзников жаждет моей смерти. — Так бывает, — Что ж, я держу себя в руках, даже если ты решил неоправданно похвастаться. — Сперва организм тратит все силы на борьбу с травмой, осуществляет заживление всех систем до работоспособного состояния. На фоне этого последующий прогресс кажется слишком быстрым. Как со ломанной костью: долгое время лежишь неподвижно, а в один прекрасный момент встал и сразу побежал. На самом деле тебе лишь кажется, что это быстро. Ничего ещё не восстановилось, это лишь мелкие улучшения. Гретсен прислушивается к чему-то, происходящем в доме за пределами комнаты, но быстро возвращает внимание обратно на меня: — Сегодня я расскажу тебе, как пользоваться «каплей». — Я думал, это чечевица. Он незаметно (для меня — заметно) стоически вздыхает и всё же произносит: — Тогда уж гигантская пельменина. — Хорошо, начинай. Сферическими передатчиками-хангами я ещё не пользовался. Их чаще всего называют «хангами», и делают из гравированных пластин инертного металла. Гретсен знает об этом, а потому понял, что я уже не издеваюсь. — Дотронься до розового сектора, — говорит он. — Розовый — это какой? Назовёшь частоту отражённой волны? — Конечно. Да, это будет непросто. Нам придётся постоянно переходить на физические, химические термины и величины, да ещё в некоторых случаях выбирать системы исчисления. Для магических параметров их, мягко говоря, несколько. И всё равно. С упрямостью давады он пытается научить меня этим пользоваться, хотя это совершенно не нужно. Стратегически воспользоваться этой информацией тоже невозможно. На Вахраве Гретсен — единственный источник подобной магии. Когда самое тяжёлое остаётся позади, и ему пора бы докопаться до того, рядом ли моя доска для го, Межмир складывает руки на груди и с подозрительной задумчивостью изрекает: — Я подумал вот о чём… О твоей безопасности. Ты окружён кахири, которые неизбежно следят за тобой. Им не понравится, что мы разговариваем. Они сочтут, что ты передаёшь секреты или вроде того. Голосом, я думаю, связываться нельзя. Азбуку Морзе тоже услышат и пристанут. Как ты теперь знаешь, здесь есть символьная передача. Голографии с символами будут бесшумны и видеть их будешь только ты. Просто включишь ту настройку отображаемых световых волн на те, что невидимы для обычных кахири. Он несёт ерунду. Заливисто врёт. Он прекрасно знает, что нас никто не может ни услышать, ни увидеть, если только я сам того не позволю. Никто, никто из проживающих в деревне и не подумает прийти ко мне, когда я этого не хочу. Я шем, и они ничем от меня не изолированы, кроме крохотного расстояния. Талслу я не поджимаю. — Но я не смогу прочесть голографии, — напоминаю я аккуратно. — Ты знаешь письменность языка, на котором мы говорим? — Я не проверял. Он не удивляется и не уточняет, почему. Настолько сосредоточен на своей цели. — Хорошо, давай используем различимые тобой фигуры и цвета в качестве символов звукового алфавита. У тебя получится разделить слово на фонемы, чтобы мы сделали фонетический список? У него упрямость не одной давады, а целых ста. Что-то донельзя знакомое видится мне в этом. То, как я сам каждый раз натаскиваю своих учеников, не слушая никаких отговорок? На каждое «не могу» у меня новый подход. К этому нужно подойти со всей серьёзностью. — Давай ты назовёшь мне этот алфавит? — предлагаю я после раздумья. — Перечислишь все звуки по отдельности. Я запомню их и попробую разобрать какое-либо слово. — Я включу плоский голограф, а ты включи у себя. Надо, чтобы ты видел число звуков и последовательность. Ты скажешь мне, какой значок присвоить каждому, и я внесу его в систему печати. — Да уж, мой мозг просто в ужасном состоянии, — с безрадостной усмешкой я нажимаю на синюю спираль на нижней боковой поверхности связевого ханга. Слева от основного окна появляется серое непрозрачное полотно. — Не когнитивные функции, а лишь ввод-вывод, — поправляет тот с совершенно не нужным мне утешительным смыслом. — И драйвера повреждены. Ты без проблем думаешь, но не можешь заставить работать изменившиеся устройства. Надо привязать вычисления обратно к мясу, и всё заработает. — Драйвера, говоришь? — я непроизвольно бросаю взгляд на свои пальцы. — Больше. Мне нужно заново отрастить нервную систему в них, чтобы манипулировать мелкими объектами. — Я слышал, у кахири даже руки отрастают, — многозначительно улыбается он, показывая, что знает историю о Ракшасе. — А нервы и подавно. У вас тела куда получше, чем у людей с Хайклоу. Генетическое редактирование всегда победит естественный отбор, особенно если он беспорядочный, как у них. Да, неприятно, но это тоже знает. Может, он даже встречал кахири раньше? Мы долго устанавливаем звуки и соответствующие им громадные фигуры, которые мой мозг способен обработать. Я был уверен, что фонемы мне не поддадутся, ведь для этого должна правильно работать соответствующая зона мозга, а она у меня как раз не функционирует. Возможно, с этим языком всё иначе, раз я его изначально не утратил. Сохранились нейронные связи? — В беспокойные дни я смогу обмениваться лишь одним ходом утром и вечером, — после Гретсен всё-таки добирается до разговоров об игре. — А может даже утром или вечером… — Я могу подождать, это несложно. — Никто не заслуживает ожидания, — неожиданно отчитывает он. — Это чувство способно убивать. Я не собираюсь распространяться и размышлять на тему ожидания. Не то, чего мне хочется касаться. Я уже давно ничего не жду и это, пожалуй, хуже. Когда ждать нечего, тогда и появляется смысл покончить с собой. Например, дать себя убить гигантскому существу, позволить разорвать, растоптать и бросить в океан. — На самом деле, — негромко признаюсь я. — Меня никто не сможет подслушать. Здесь всё находится под моим контролем. На его лице написано «И зачем ты это сказал? Я знаю». Но он быстро находится с аргументом: — Так будет не всегда. Надо ведь научиться на будущее. — Я не отказывался продолжать. — Но немного всё испортил, — слегка опечалено вздыхает тот. Ну и что с того, что мне известны твои реальные намерения? Что я знаю, как ты решил их незатейливо маскировать? Не действовать напрямую по какой-то причине. Я бы не согласился, думаешь, разбирать эти фонемы? Я выгляжу настолько гордым? Или ты просто–напросто побоялся меня задеть? — Для меня несложно поддерживать начатую игру, будто этого разговора не было, — отвечаю я. — Просто мне хотелось, чтобы ты понимал, с каким шемом имеешь дело. Когда другие прикладывают усилия, чтобы взаимодействовать с чужими вёндхо, мне теперь приходится прилагать усилия, чтобы не взаимодействовать. — Отрицательные… сенсоры этому поспособствовали? — осторожно предполагает он, используя любопытную характеристику. Он не сказал «инверсия». — Или мой гнев, боль и ненависть. Какой ещё источник силы может быть? — Отчаяние? — приподнимает он бровь. — Ты не на отчаянии сюда прибыл, сай-лайвахири, — вынужден прояснить я. — И твои силы уже на исходе. Иначе ты бы не заговорил со мной. Но я буду говорить, если ты того хочешь. Буду принимать звонок, когда ты начнёшь соединение. Во мне горит огонь, и он согревает тебя. Ты прозеваешь момент, когда обгоришь до костей. Здесь твоё путешествие закончится. И разве не сам ты уже желаешь, наконец, остановиться? — Ты хочешь… — Он недоверчиво складывает губы и морщит лоб, пробуя угадать. — …помочь мне? — Не этого попросили у меня боги. — А чего же? Какой любопытный. Если бы я сам знал. Однако мой рот отвечает без сомнений, будто сам собой: — Защиты. — Хах, — беззлобно усмехается Межмир, откидываясь на спинку стула. — Вот как. А кто защитит тебя? *** Коумиты получили своих детей, которые им были обещаны. Они несколько раз приводили в деревню различных женщин на сносях, чтобы те родили в поле аномалии. Я не знаю, правда ли обстоятельства рождения так важны для нанесения монашеских знаков. Некоторые из этих женщин были из долин Лореляй. Так Форум намерен получить некое первичное влияние на орден Святого Коума. Ничего у них не выйдет, коумитам всё равно, из какого они роду и племени. После этих событий и выполнения наших договорённостей отношение Уозеркета ко мне удивительным образом улучается ещё на несколько позиций. Он поглядел на мои красные талслу и разрешил убирать поле подавления почаще, чтобы потренировать их находится в нейтральной среде и сужать радиус активного воздействия. Я начинаю ощущать их, словно онемевшие, пережатые части тела медленно-медленно восстанавливают чувствительность. И всё равно кажется, что они действуют самостоятельно, будто обладают собственным полуразумом. Но если я не смогу контролировать себя, то что вообще смогу контролировать? Иногда больше сил нужно, чтобы отказать и ничего не делать, чем согласиться делать. Я, наконец, прихожу в себя настолько, чтобы написать письмо — Бестле, Форуму, Гисэкам, всё равно. Я диктую, а Гижияш записывает одинаковыми печатными буквами, точно предустановленным шрифтом. Операцию по резекции вёндхо богини Гелиотис необходимо поручить Лалуте Ерден. Дело не в подходящем оборудовании, а в опытности и качестве образования вёндхо-хирурга. Я обучил Лалуту всему, что знаю сам, она не раз латала меня самого. А опыта с этими бесконечными ранеными с фронта у неё не занимать. Какой бы ни был построен удобный аппарат Дочери Эггерта, он никак не заменит настоящего врача. Подойдёт любой аппарат. И Лалута. Свяжитесь с ней. И второе. Мои старые изобретения уже не подойдут для борьбы с армией Карзо-Тара. Нужны новые методы, заклинания, приборы, технологии. Никакого официального ответа не следует. Бестла так и продолжает присылать письма с новостями, чтобы я был в курсе происходящего на Вахраве. Но чисто психологически я освободил себя от навешанных на меня бесполезных обещаний и обязанностей. Мне почему-то ужасно хотелось разорвать старые связи. Они ощущались паутиной, сковывающей мои движения вперёд. Чем-то, во что я вляпался и не выздоровею, пока не выберусь. Ансельм так и не отозвался. Меня перестаёт это беспокоить. Я просто пытаюсь ставить камни на доску, фиксируя партию. Не только свои, удобные, но и те окатанные, мелкие, что принадлежат Гретсену. Пытаюсь распознать большие символы на полотне плоского голографа. Я пробую их зарисовать, чтобы ответить, а не набирать автоматическим звуковым вводом. А Гретсен делает буквы меньше с каждым днём. Я на это могу только закатить глаза. Идут ожесточённые бои за Маркуаре. Фактически, решается судьба нома. А кое-кто умудряется продолжать думать о том, как заставить мой мозг снова функционировать и якобы незаметно редактирует графемы. Путешествие к лёжке гайварисков осталось позади, и мне необходимо не прекращать движения. Кроме обычных упражнений, ради интереса я иногда тренируюсь, повторяя комплекс, который делал Гретсен в то утро. Он двигался в поле моих талслу и инверсии. Конечно, я это запомнил, хотя и спал, просто посмотрел записанную сенсорами информацию после. Он использовал палку как посох. Сознательно ли? Это ведь моё оружие как монаха, и с ним я обращаюсь лучше всего. Мы с Гретсеном не говорим о сражениях вообще. Для нас очевидно, какие темы запретные, а какие нет. О мире кахири мы тоже не можем обсуждать многое — я не имею права и не хочу помогать ему адаптироваться. Мы говорим о магии и биологии, о науке. Абстрактные вещи, которые никак не повлияют на текущее противостояние и его понимание правил и лазеек мира Вахравы. До чего додумался сам — молодец. Иногда, в нарушение собственных слов о пресловутой безопасности, Межмир включает полное цветное отображение с обеих сторон. В такие моменты мне всё равно трудно понять, по какой причине он так делает. Ему всё вокруг надоело или появилось много свободного времени? Не верю, что ему не с кем поболтать о всяких мелочах. Каждый раз за его спиной иной интерьер, ему не принадлежащий. — Расскажи мне что-нибудь, — просит он, полулежа на столе и опустив голову на вытянутые руки, словно ленивый ученик. — Что именно? — Можешь даже то, что я уже знаю. — Единую теорию поля? — предлагаю я наугад первое, что приходит на ум. Мои руки заняты толстыми шерстяными нитями и узлами на них. — Начальные этапы формирования первичного облака? Развитие жизни на кремниевых планетах? Тебе скучно или ты хочешь послушать мой голос? — Послушать голос, — без какого-либо пиетета или стеснения немедленно выбирает он. — Хорошо. Я стараюсь выкинуть из памяти то, что большинство кахири находит тембр моего голоса довольно неприятным. — Почему ты соглашаешься? — внезапно спрашивает он с внутренним возмущением, словно этот вопрос его беспокоит уже давно. — Несмотря на мои поступки, я же тебя пугаю, так ведь? — Разве ты сам не знаешь, что я должен бояться тебя? — усмехаюсь, снова следя за узлами в своих руках. Айома не выходит ну никак. — Я не собираюсь тебя убивать в любом случае, — убеждённо, но удивительно легко обещает Межмир. — На счёт этого можешь быть спокоен. — Это не всегда утешение, не так ли? — лукаво отмечаю я. Пленника можно очень долго пытать и мучить, когда смерть — слишком простое наказание. — Вряд ли у тебя получится разозлить меня настолько. Пока не удалось ни на сколько, — он показывает сведёнными подушечками пальцев исчезающе малый просвет. — В отличие от некоторых. — Тогда… — решаю я, для вдохновения возведя глаза к потолку. — Пожалуй, расскажу про гравитационный горизонт сверхмассивной чёрной дыры-близнеца. — О, чёрт, — взвывает он, но и не думает отказываться. — Самая мутная херь, которую я только знаю. Мне остаётся лишь кровожадно улыбнуться и начать. Межмира хватает минут на пятнадцать. Так же, лёжа подбородком и щекой на руках, он засыпает, а полный цветной голограф ханга не прекращает передачу в это время. Я продолжаю говорить и плету полотно. С помощью физических способов я пытаюсь припомнить нити кахирских заклинаний, воспроизвести их. Со стороны наверняка напоминаю какую-нибудь бабку, вяжущую внукам зимние онучи. Я уверен, что у передатчика есть режим записи. По крайней мере, я видел такую структуру в своём, а также область для хранения этих данных, но меня не научили этим пользоваться. Гретсен потом просмотрит запись хотя бы из чистого любопытства. Но говорить бесконечно нельзя. Спустя пару часов я уже занимаюсь только дурацкими петлями в полной тишине. Немного погодя Гретсен просыпается, садится прямо, растирает лицо. Смотрит на меня: — И долго я? — Несколько часов. Сколько же в тебе магии, что ханги работают, а ты их всё это время поддерживаешь? — Он не очень много расходует. — Как же, а то я не знаю, — имею я смелость не согласиться на корню. — У твоего спутника на орбите даже аккумулятора нет, ты его на себя запитываешь каждый раз, чтобы никто другой не мог воспользоваться. — Обычно обмен только текстом потому, что у меня нет времени на большее, не из-за расхода, — объясняет он ещё раз. Или оправдывается. — Иди спать, я вижу, что вокруг стемнело. — Если ты об этом спрашиваешь, то да, я уже могу спать каждую ночь. Вполне нормальным образом, как остальные кахири. — А видишь сны? — тут же интересуется он. Сдались ему эти мелочи. — Если захочу. Это не обязательно. — Что тебе снится? Не могу же я рассказать ему о видениях Призраков? О других мирах? О чужой памяти и искажённых временем воспоминаниях? О том мире, где я желал остаться навсегда? О мёртвых, преследующих меня. — Может, придёт время, когда я расскажу об этом, — аккуратно роняю я. — Мне не снится ничего. Людям всегда что-то снится, даже если они забывают об этом на утро. Так они устроены. Ты просто не хочешь видеть сны. Позже я узнаю, что именно в этот вечер он захватил Маркуаре. Он спал, положив голову на стол, принадлежащий карро Шакуру, в той пафосной каменной ратуше на вершине скалы. Кто после адского боя, сменив прожжённую заклинаниями одежду, хочет послушать про чёрные дыры? Я испытываю сильную тревогу, и я… счастлив? Нельзя понять, что испытываешь, если испытываешь подобное впервые. Так ощущаешься адреналиновая зависимость? Такого не было даже тогда, когда я изучал рут Равитрамайны за залом, полным морриганов, компилировал чертежи для Дочери Эггерта для десятков лайвахирских специалистов, гравировал вёндхо Ансельма поверх девственного мозга и вкладывал в него клетку собственного тела. Ничего подобного. Гретсен ведёт себя так, будто это мне десять тысяч лет, а ему — пара десятков. Меня пугает скорее именно это зудящее электрическое чувство молнии, блуждающее внутри, чем знание о том, что рано или поздно Гретсен покажет иную свою сторону. Я никогда не был предсказателем, а тот старый страшный сон по-прежнему воспринимается мной как зловещая истина о неизбежном будущем. Но будущее — ещё так далеко. У меня есть «здесь и сейчас». О, Морис и Нельг знали, о чём петь. И если это делает меня живым… Если я в буквальном смысле начинаю оживать и различать хотя бы крупные буквы и некоторые фонемы… худо-бедно брать в пальцы мелкие предметы и восстанавливать подвижность тела... Происходило ли бы это, будь я один? Не будь у меня связевого камня, что, как метеорит, ухнул с неба, рассыпав вокруг себя осколки ослепительных радуг внутремировых порталов? Разве я не вынудил Гретсена совершить чудо? Мне больше нет смысла разговаривать с Бестлой. Я улыбаюсь, надеясь, что этого никто не видит, и что я не делаю этого бессознательно в произвольные моменты дня. Такой битвы я ещё не проводил. «Мы встретимся среди звёзд, глядящих из раны неба…» за пять минут до конца света. Мы уже встретились.