Ведь нет защитников тебе

*** Зима Северного нома накатывает бесконечными метелями. Несмотря на относительно тёплую температуру и поздний приход холодов, здесь подчас бывает очень много снега. Большая часть тает той же зимой, но бывают целые недели пушистых лёгких сугробов выше кахирского роста. Всем приходится экстренно укреплять старые стропила на чердаках и подновлять покрытие, иначе есть реальный шанс остаться без крыши над головой от такой снеговой тяжести. Продавит. Стаи голодных удуг-улов мигрируют мимо в поисках еды. Здесь у них не получается впасть в спячку, как на юге континента. Ракшас отстреливает некоторых и приволакивает на поесть. Показывает, как разделывать и готовить части, которые никому не пришло бы в голову употреблять. Утверждает, что это страшно полезно. И на самом деле он прав. Неприятно, что примерно в это же время ко мне начинает всё сильнее возвращаться вкус. Хотя, может быть, именно благодаря этим кулинарным изыскам, а не по закону подлости. Мне приходится шевелить мозгами, чтобы придумать, как приготовить добытое Ракшасом так, чтобы не плеваться. В чём вымачивать и как вываривать, а то и применять заклинания, например, для устранения нестерпимой вони. Сам Ракшас никогда не против попрактиковаться в колдовстве, чего от него было трудно ожидать на берегу. У кочевников, преуспевших в мастерстве, хорошая память, ведь им всё приходится учить и передавать без применения письменных источников. А то, что однорукое Дитя Зимы в своё время выжило и очень долго скрывалось от ташей, говорит об его умениях. Южный ном тоже скован зимой. Но работа в нём, я уверен, не прекращается ни на миг. Времени у Гретсена вовсе больше не стало, лишь перестали мелькать незнакомые интерьеры, и он больше не отрубался прямо во время сеанса связи. Также я никогда не видел его с распущенными волосами. С грязными тоже никогда не видел. Или небритым… Словно он застыл в одной точке времени. Гайвар знает, может, так оно и есть, а может у людей его расы просто нет бород и волос на теле. Зато с фантазией, кажется, всё в порядке. — Если бы перед тобой была комната, которая исполняет желания, материализует объекты, чтобы ты заказал? — вопрошает Межмир с любопытством, свойственным разве что трёхлетке. Я умею отвечать серьёзно даже на дурацкие вопросы: — Платину, ваннадий, литий? Редкоземельные металлы. Нанополотно, калифорний. Ну и конечно редкие лекарства и синтетические органы для пересадки. — Зачем сырьё? — Из него можно сделать много чего интересного. Я не смогу загадать то, чего ещё не открыто. А чтобы открыть, нужны ресурсы и серия экспериментов. Комната ведь не может дать то, о чём мы не имеем представления? — Я бы загадал… — Межмир задумывается словно о чём-то приятном. — То, чего в мире больше не существует. — Завроподов? Он даже поперхнулся от смеха. Если бы я не знал, кто он на самом деле, то мог бы спутать его с обычным человеком с дальних планет Ойкумены. — Да, — кивает, отсмеявшись. — Как ни странно, я имел в виду примерно такие понятия. Он говорит о своей родине? О том, что по каким-то правилам не имеет возможности вернуться туда, откуда ушёл, или о том, что тот мир перестал существовать? В плане необратимых космических изменений, планетарных экологических катастроф, войн… — Но зачем придумывать комнату, если молекулярный и атомарный принтер уже изобрели? — недоумеваю я. — И биологический синтезатор, который по фенотипу и описанию воспроизводит генотип, а также наоборот, печатает по придуманной ДНК, РНК и иже с ними? — Это настолько сложно, что проще обходится магией. — Как будто магия не нечто иное, как наука о взаимодействии энергий и частиц. — Впрочем, ты прав… с такими задачами машина и правда справится лучше. — Если бы ты спросил про комнату, которая исполняет абстрактные нефизические желания… — Ну, это было бы совсем уж глупо. Такого не бывает. Есть, конечно, нарушения континуума, но они обычно нерациональны. И при ближайшем рассмотрении всё равно чисто физические. Тут я молчу. Я понимаю, на что он намекает — на настоящих богов. На их дары. На инструменты, которые всегда, чуть-чуть нарушают даже магию. Гребень, бритва, полотенце, клубок. Я такие помню, и они вполне работали. Постаравшись, маг может воспроизвести подобные последствия. Но ведь есть и совершенно иррациональные вещи. Например, я помню бесполезный дар, после запуска которого у всех существ в определённом радиусе вырастают на метр ногти и когти. Но дар мёртв, потому что мёртв бог, потому что мёртв народ, который его питал. Конечно, путешествуя по мирам, невозможно не наткнуться на проводников воли богов. Но сам Гретсен — не проводник. И не общается с ними, иначе я был бы ему неинтересен. Кем он считает меня? Что, если всё-таки проводником? — Я хочу тебе кое-что прислать, — вдруг сообщает он. — Слышал, у тебя было ожерелье из зубов гелад и некоторых убитых тобой преступников. — Да. Оно было в сумке, когда меня захватили, Майла передала мне его вместе с остальными вещами. — Я отправлю тебе клыки тех твоих врагов, что я убил за тебя на моей территории. Их хватит, чтобы дополнить ожерелье или даже сделать парочку новых браслетов. — И там есть кто-то, кого я знаю? — догадываюсь я. Он делает паузу, словно чтобы сполна насладиться моментом и моей реакцией. — Триволтак Белый Клык, Сазерграт Ухват, Чимаре Яшма. Наверное, он не разочарован. У меня на лице всё написано, весь спектр эмоций. Эти паскуды, чтоб им пусто было! Всё же доигрались. Туда им и дорога, и надеюсь, она была с кочками. — Они мертвы уже несколько месяцев, — успокаивает он. — Пришлёшь гайвариска, чтобы забрать? — Но они не мои трофеи. — Твои. Добыча, которую притаскивает охотничья собака, принадлежит собаке? Конечно, никакой собакой он себя не считает и своей гордости не умаляет. Пожалуй, он рад, что я понимаю вложенный именно им смысл. Он имеет в виду, что эти генералы не были бы замучены и умерщвлены, если бы Гретсен не знал меня. А так он нацелился на них как на тех, кто виновен в разрушении его завода и подрыве репутации. — Пожалуй, они заслужили это, — заключаю я. — Паршивой твари — паршивая смерть. Буду носить их клыки у себя на шее. Мысленно я отметил, что прошёл ровно год с того момента, когда я выбрался с завода извлечения. Я не спрашиваю, есть ли ещё такие, работают ли они. Очевидно, работают… в какой-то степени точно. Я бы не стал делать подобного на месте Межмира. Взгляды на правосудие и строгость наказания для преступников у всех культур разные, однако истребление — это истребление, и цель не оправдывает средства. Я не знаю, как он объясняет подобные заводы своим подданным, если это не приводит к его мгновенной политической смерти. Есть вероятность, что Гретсен тоже помнит о датах хотя бы примерно. Он сказал: «Ты отлично восстанавливаешься. Взаправду очень быстро даже для кахири». О чём мне думать, когда меня хвалит он? *** Снега сходят рано. Ракшас притаскивает первых выкопанных жёлтых проволочников и утверждает, что я должен их сожрать ввиду страшной полезности. А сам не ест. Впрочем, он старается мне помочь изо всех сил и совершенно искренне. Стоит уважать его хотя бы за намерение. Больше всего меня поражает, когда я обнаруживаю первые проклюнувшиеся ростки почти у порога своего дома. Семена зимой принёс ветер и забил в щели. И они не умерли, по крайней мере не все. Конечно, воздействие красных сенсоров не нулевое и не даст им вырасти полноценно, однако это меня всё равно поражает до глубины души. Не может быть, чтобы энергетический баланс восстановился. Если отпустить контроль, то результат снова будет плачевным. Длительное пребывание на отшибе мира сказывается, хотя я был уверен, что такого со мной не произойдёт. Я привыкаю к повседневным трудностям, связанным с преодолением моей природы и травмы; упрямому повторению одних и тех же действий, чтобы моему телу и мозгу не стало хуже, перебиранию шнурков и вязей из шерсти наших прядильщиков. Это не идёт ни в какое сравнение с работой начальника штаба или снабженца, или хирурга, и я не могу жаловаться. Но я не виноват, что на это действительно уходили все мои ресурсы. В такие моменты, когда ты никому не нужен и никто тебя не беспокоит, время кажется бесконечным и его совсем перестаёшь считать. Нет границы и предела, за которым ты остановишься. Нет впереди видимой точки, в которой всё поменяется. Наверное, я был слишком спокоен, и меня совсем не тревожило наступление весны. Весна и весна. Ещё один сезон, что пройдёт и не заметишь. Потому я почувствовал себя таким глупым, когда поймал себя на искреннем изумлении: в мою заброшенную деревню прибывают знакомые тарки. Карро Танкред Совещатель, которого я не видел уже очень давно, и несколько его ближайших соратников-ташей. Не весь его «нож», да и время знаменательное. Это тайный визит: под предлогом весеннего чёса удуг-улов он действительно мог отлучиться довольно надолго из Восточного нома, а малый отряд сложнее заметить. В голове у меня зреет только одно, упрямое: «Какого хрена он тут забыл? Отъебись, пожалуйста». Словно тело заранее инстинктивно сжимается в предчувствии новой грядущей боли, я её совершенно не хочу испытывать. Карро приехал требовать, и мне снова придётся окунаться в грязь, опасность, бесконечную борьбу не только с врагами, но и с ограниченными союзниками. Я чувствую на душе неприятную муть. Старая тягловая тарка, побывавшая в диких прериях на свободе, вдруг увидела хомут. Если бы она могла, она бы тут же оскалилась. И меня тянет сделать то же самое — зарычать от ярости, но я не стану показывать настоящие эмоции перед этими кахири. Нет, я больше не мучаюсь от ощущения собственной ненужности и заброшенности. Теперь меня бесит то, что мне не дают восстановиться до конца. Я всё ещё далеко не в порядке. Я не чувствую, что у меня хватит сил защитить себя, если я вернусь в ту среду, в запруженные кахири города. День выдался пасмурным. Казалось, что из низких серых туч вот-вот начнёт накрапывать надоедливый и противно-тёплый дождь, напоминающий масло. Ветра нет, и непролитый дождь застыл чётко над нами. Смотрит сверху вниз. Выбирает наилучшее время. Но чутьё подсказывает мне, что он разразится только к закату. Я выхожу поприветствовать кавалькаду всадников. Слуги Гайвара и Лейели опасливо наблюдают за происходящим из-за дверей кухонного дома. Четверо спешиваются на деревенской площади: карро, двое здоровенных ташей и один сай, не Жиззи. Завёрнутый с головы до ног в плащ с меховой оторочкой, сшитый из убитого этой зимой удуг-ула, я поднимаю голову, чтобы сперва оглядеть воинов, а потом встретиться вопрошающим взглядом с Танкредом. По этикету я первый должен подать голос: — В новый день, карро. Что привело вас сюда? Уши ведёт почти у всех. Они едва заметно подёргивают ими, напрягаясь. Танкред делает несколько шагов ко мне и уверенно произносит: — Мне доложили, ты вернул себе дар речи и письма. Я пытаюсь отыскать на его лице признаки усталости или глубинного беспокойства, затаённых дум, но у меня не выходит. Значит, для него ситуация всё ещё вполне в пределах нормы. — Могут быть незначительные ошибки, но в целом это правда, — подтверждаю я и снижаю громкость, чтобы тем было хуже слышно: — Ты посетил меня лично в довольно напряжённый момент на границе. Об этой поездке никто не должен знать? И о предмете нашего диалога. Это разумно. — Ты говоришь с каким-то странным акцентом, — морщится Танкред. — Подчас трудно разобрать. — Да, я знаю. Он постепенно пройдёт. Карро оглядывается, отмечая детали быта и морды савантов, торчащие из-за дверей неподалёку. Рассчитывал увидеть коумитов или Ракшаса? — Долго же ты восстанавливался, — без каких-либо деликатностей отмечает он. — Дольше, чем даже в столичной хамру учился или типа того? — Я не заметил прошедшего времени, — мой взгляд, обращённый на него, становится неприязненным. Надеюсь, до него доходит, что он сказал что-то не то. — Я вообще не должен был «восстановиться», Танкред. И говорю уже громче, чтобы и таши были в курсе: — Принести воду или завтрак? Вы устали с дороги? Веву покажет, где разместить тарок. На лицах сопровождающих проявляется оживление, но Танкред подаёт им универсальный жест оставаться на месте. — Не настолько, — отвечает он. — Основное я должен проговорить с тобой прямо сейчас, иначе мне просто не будет смысла задерживаться здесь дольше получаса. Моего отсутствия никто не должен заметить. — Понимаю. Спрашивайте, карро. Я иду к почерневшему от солнца деревянному столу, приглашающе мотаю головой. Хотя бы сядем. И подальше от остальных. Танкред вздыхает, однако присаживается, ведь эта беседа явно дело не нескольких минут. — Мне нужна помощь, — негромко (и как по мне, излишне пафосно) начинает говорить он, сведя брови к переносице. — Ному нужна помощь. Воином на поле боя, командиром отряда, легатом, стратегом в ставке фронта, консультантом, военным инженером или изобретателем заклинаний и тактик… Мне подойдёт, что угодно из того, на что ты ещё способен. Хочешь ли ты вернуться к войне и борьбе? Хочешь ли ты снова сразиться с Гретсеном Межмиром, пока из Повелителя Карзо-Тара он не стал повелителем Вахравы? Я пока что ничего не отвечаю, переваривая его скомканные излияния, рассеянно разминаю пальцы одной руки другой. Танкред следит за этими движениями, сжав губы, и через некоторое время продолжает уже естественнее, но более беспокойно: — Мы уже думали о покушении, это оказалось невозможным. Я скрестил с ним клинки, Дей. Единожды. Как ты и предупреждал, я берёг голову. Грестен — это воин, которого нельзя одолеть в одиночку в честной битве. И я не уверен, справились бы мы вдвоём с Жиззи. И, колдуй он в полную силу, справился ли бы мой «нож»? Я чувствую, что слова и признания даются ему не так уж и легко. — Мы в лице южных дуумвиров и глав конфессий теряем власть, земли, имущество. Я знаю, ты видишь и не одобряешь многие недостатки нашего общества, но мне бы очень хотелось видеть тебя на нашей стороне, а не на его. Я не верю в то, что в итоге он, человек, предложит что-то лучшее. Такими темпами он скоро захватит южные гельвиконные прииски. И у нас останется одно ожерелье Вахравы, пару выработанных карьеров на восточном побережье да пустые глубокие шахты западных гор. Всё это в сумме лишь двадцать процентов. А у него будет восемьдесят. — Прежние мои тактики перестали срабатывать, верно? — оживаю я, встретившись с ним на секунду глазами, а потом снова отвожу их в сторону. — Заклинания и периметры — тоже. Враг адаптировался и даже изобрёл кое-что невероятно разрушительное. Да, я в курсе, что там происходит. И да, я могу вернуться. У меня будет лишь одно небольшое условие, которое довольно легко выполнить. — Какое? Тебя никогда не интересовали материальные богатства для самого себя, — он складывает руки на груди, готовясь торговаться. Он воображает, что я попрошу земли или деньги? Или какие-то пустопорожние титулы? Что же. Настало тебе время встряхнуться. — Мне известны имена тех, кто заказал мою смерть, — практически нейтрально заявляю я, внимательно наблюдая за ним. Глаза его расширяются, а ноздри неуловимо быстро вздрагивают. Изменений на поверхности вёндхо или биотоков я не замечаю. — И я требую отдать мне тех, кто в списке, — я протягиваю руку, и плотная талслу вкладывает в неё давно заготовленную бумагу. Я передаю её Танкреду. Он берёт и быстро пробегается взглядом по строчкам. — Кого-то ты можешь не поймать, я понимаю. Но обязательно отдай мне Делуна Чонгона, ректора хамру Мантикора, а также ментора-шема Тайко и двух его личных учеников. Аджитта Перрушотама, наставника кафедры шемов, я не требую, он просто скользкий тип и кусок дерьма. — Ректор Мантикоры? Ученики? — выговаривает Танкред, немного опешив от неожиданности требований. — Но каким боком они…? Если честно, я впервые слышу, что это не Гретсен Межмир виновен в твоих бедах. Откуда у тебя этот список? — Это уже неважно, откуда. Сам ректор в заговоре, вероятно, не участвовал. Он сделал мне кое-что другое. Ты, наверное, позабыл, как спас мою шкуру от одной печальной участи. Но моя память свежа, и ректор так и не расплатился со мной за своё преступление. — Ты веришь в то, что тут написано? — не отстаёт дууммвир, почти раздражённо тряхнув бумагой. — Карро, — вздыхаю я, показывая, что это всё не стоящие внимания мелочи. — В любом случае там какие-то преступные шестерни да кахири, которых я был бы рад разорвать на куски и без всяких подозрений в предательстве. Танкред неверяще хмыкает, усмехнувшись: — Ты сказал, что условие лёгкое, но оно практически невыполнимое. Ты себе плохо представляешь, как устроен и работает мир высшего общества Вахравы. Все прекрасно поймут, куда и почему эти кахири пропали. По чьей вине, чьими руками, и что с ними сделали. Узнают сразу, кто это организовал и разрешил. На кого их жизни выменяли. — На победу, — немедленно отвечаю я, твёрдо встретив его взгляд. — Мои тактики, заклинания и механизмы для противодействия Гретсену уже готовы. Мне не нужно будет их изобретать. Нужно лишь воплотить их системно. Танкред давит своё удивление и закономерное возмущение на корню. Он сжимает пальцы в кулаки, пару раз хрустит ими и расслабляет, а вёндхо его крутится фиолетово-синий водоворот мыслей. — Я много раз спасал тебе жизнь, — наконец, произносит он с удивительным, даже пугающим спокойствием. — Это делали мои лекари, помнишь? В другой раз я вовремя написал письмо. Я отдал тебе в распоряжение целую деревню. И теперь ты требуешь от меня такого? — Я отдал тебе двух сайник и теперь их даже не вижу, — ничуть не впечатлённый, припоминаю уже я. — Я отдал тебе дочерей Эггерта и заклинания для борьбы с юдегами. В твоём войске есть Носители великих духов, и, сюрприз, это тоже придумал я. А потом кто-то из твоего окружения меня предал. За всё хорошее. Почему ты не хочешь спросить с них, зачем они пускают на суп чилуку, несущую золотые яйца? Танкред сужает глаза не то чтобы зло, но и недобро. Ему просто не понравилось, что я припомнил свои заслуги ему. Никакому дуумвиру бы не понравилось. Мне трудно поверить, что он не задумывался над этой ситуацией, даже не попытался посмотреть на неё с моей стороны. Или он стоит из себя дурачка? Чтобы выгадать побольше. Хмурюсь и добавляю тихо, чтобы не раздразнить дуумвирских ташей, но так, чтобы карро различил гнев, затаившийся в голосе: — Однако я не буду помогать тому, кто покрывает моих убийц. Убийц моих брата и сестры. Это были мои единственные родственники. Я бы хотел забрать и семьи этих преступников, не только лишь их головы, а всех сразу, до пятого колена. Я проклял бы их род от глубины веков до невозможного будущего. Я уничтожил бы их дряхлых стариков, их слабых извращённых потомков. Но я прошу лишь их самих. Тебе нужно выбрать, на чьей стороне ты собираешься быть, Танкред. Это повлияет на твоё будущее самым прямым образом. И мне не нужно быть Шохонг, чтобы знать это. Если Гретсен продолжит, ты, вы, весь хвалёный высший свет Вахравы потеряет абсолютно всё, включая собственные жизни. И лишь я могу его остановить на середине Калинового моста. Лишь я могу вколотить его в землю по пояс. Пожертвуйте несколькими из своих рядов, чтобы спасти всех остальных. Ты заключаешь контракт. Со мной. И я больше не инструмент. Он ведь видит, верно, шевеление инверсионных и обычных талслу? И то, что поле подавления уже не нужно. — Да уж, узнаю тебя, — улыбается он почти ностальгически (Или иронично? Не могу разобрать), складывая руки на могучей груди. — Такая непробиваемая уверенность в собственных знаниях и умениях. Он сражался с Гретсеном, чуял его запах, смотрел ему в лицо. Осознаёт ли он, что сейчас перед ним стоит не какой-то жалкий кахири из трущоб с проблесками хороших идей, а чудовище точно такого же пошиба, устремления и безумия, неистребимой силы воли, что и тот нечеловек? Нельзя определить. Совещателя сложно заставить показать нужные эмоции. Или для него я по-прежнему что-то вроде маленького, проблемного, очень злого мальчика? А может, это только мне кажется, что я чудовище, а на деле я именно что безродный хэми, которого треплют обстоятельства и сильные мира сего, как былинку на ветру? — Я загоню его в Карзо-Тар, — Камнем падает моё обещание. — Но не ожидай от меня геноцида юдегов, они дети вахравьи. Кроме непроницаемой психической защиты, все дуумвиры обладают перцепцией, недоступной другим кахири. Он явно проверяет раз за разом, вслушивается в меня и определяет, что я не вру или, по крайней мере, убеждён в том, что говорю. — Ты боишься, что тебе не поверят остальные, когда ты передашь мои слова, — пробую угадать я, так как молчание карро затягивается. — И не разрешат тебе… — Помнишь протесты рабочих в Дитхизине? — вдруг спрашивает он странным тоном. — Когда ты мне посоветовал просто заставить промышленников выполнить часть требований. Я киваю. — Думаешь, они не знают, чей совет я тогда выполнил? Кто им нанёс такой урон? Как интересно. Корни неприязни ко мне уходят настолько глубоко? Зародились и от этого события тоже? Как же широка вероятная прослойка тех, кто мог отдать первоначальный приказ о моей гибели? Столкнуть первый камень. Убедить следующего, менее осторожного, начать действовать. Сложно не растеряться от такого известия. И я так рад, что мой мозг стал менее неповоротливым, чем ещё полгода назад. Он подкидывает мне выход: — Так почему бы им отказывать в моей просьбе? — осведомляюсь я. Наверное, всё-таки нервно. — Теперь они могут порадоваться, что их кармашки будут защищены от Гретсена, который не терпит концентрации денег и власти в руках кого-то, кроме себя. Я очень непрактичный кахири, Танкред. Я не всегда делаю то, что правильно или логично. Да, дуумвир продолжает задумчиво молчать, но последний поворот явно находит занимательным и полезным для рассмотрения. — А если ты ещё сомневаешься, то хочешь, я расскажу тебе часть плана? — придётся идти до конца и раскрывать все карты и козыри, что только есть. Сам я тех тварей из скорлупы никогда не выковыряю. — Нет, я вовсе не переживаю, что ты просто перескажешь его своим инженерам и они это сделают без моего участия. Хрен там плавал, если они уже не смогли, то и дальше не смогут. Пошли в тот дом, посмотришь на чертежи и схемы реорганизации. Непрошено на ум приходят мысли о нашей первой встрече. Как он раньше требовал что-то, просто ударив по лицу или натравив шемов. Просто надавив перед тем, как затащить в койку. Но сейчас ты ведёшь себя не так. Вовсе не потому, что методики воздействия изменись или характер. Видимо, теперь за моими плечами стоят сёстры Гисэки, и вот их ты уважаешь. Как бы он себя повёл, если бы я сегодня ему отказал? Вряд ли стал бы придерживаться мирной тактики переговоров. Торг — всё-таки не отказ. Танкред встаёт во весь свой немалый рост. Шутить или просить он уже не намерен. — Если я увижу там что-то, что меня не устроит, то пеняй на себя, — предупреждает он, и нет повода в его тяжёлые слова не верить. — Ты хорошо устроился в этой деревне, но не забывай, что она тебе не принадлежит. Здесь мало вообще что твоё. Может, только эта удуг-улья шкура на твоих плечах. Я пришёл один, но решение было принято не мной одним. Он намекает на сестёр Гисэк. — Я просто уйду в монастырь коумитов, — сообщаю я. — Не нужно думать, что мне некуда идти. — Ты сможешь куда-то пойти, если только тебя отпустят, — холодно припечатывает дуумвир. — И что, на кахири начнёшь охотиться и жрать их? А теперь про кровь, которую присылают мне до сих пор. Будь его воля, он на наркотики бы меня подсадил? Наверное, всё-таки пытался, если припомнить моменты создания дочерей Эггерта? Пусть я сам попросил определённые стимуляторы. Да вот не образуется у меня зависимость, организм успевает восстановить баланс и заштопать само себя. Это тело создавали избыточно, для жизни в условиях куда худших, чем эти. Видимо, эти комплексы генов должны были быть переданы кому-то вроде воинов. — Это больше не необходимо мне для выживания, карро, — ставлю его в известность. — Я понимаю. Ты опять пришёл собирать урожай, а урожай ерепенится. Ты был так этому удивлён, что даже не сразу взял себя в руки. Я достаточно давно тебя знаю, чтобы не сердится на такое. Я знаю, что это ещё мягкое обращение. — Я не собирался тебе вредить, — раздражённо закатывает глаза Танкред. Видимо, всё же испытав укол совести. — Распорядись подать обед, а потом мы сходим в твой сарай с чертежами. *** Дожди не прекратились, так и зарядив несколько недель назад. А если ливня или мороси не было, то солнце всё равно не показывалось. Рассеянные лучи достигали земли и нагревали её, создавая небольшой парниковый эффект. Нам же приходилось иметь дело с конденсатом: охлаждённые инверсией поверхности охотно осаждали на себя любую влагу. Конвой останавливается на краю вогнутого, поросшего травой поля, в которую не без помощи магии превратилась воронка от портала. Несколько больших клеток для преступников, закреплённых на телегах, тут же вызывают у Ракшаса дрожь отвращения. Конвой разгружает клетки и принимает решение убраться отсюда по добру по здорову. Или им был отдан приказ не наблюдать за тем, что последует дальше? Впрочем, скорее всего, они сами посчитали, что это проклятая деревня и в ней лучше не задерживаться, и остановится где-то поодаль. Значит, охрана тех, кто в клетках, теперь на нас. Я предпочту разобраться с этим как можно быстрее. Отряд всех привёз, кого я просил, талслу чувствуют это даже издалека. Танкред Совещатель выполнил своё обещание целиком. Дорогое оборудование для сдерживания подобных преступников меня настоятельно просят не повреждать и вернуть обратно после использования. У меня раньше никогда не было мыслей и каких-то планирований о том, что я сделаю с тем или иным личным врагом из тех позабытых времён, если он мне попадётся. А если и были, то я совсем их забыл за насущными проблемами. У меня не было времени и сил мечтать в подробностях, как бы я расправился с теми, кто притеснял меня в прошлом. Кто был груб, злоупотреблял своей неограниченной властью, кто толкал меня в пропасть со смехом. Теперь это перестало бы шуточками. Вы замешаны в кое-чем большем, чем просто издевательство над бедным студентом, коих тысячи перед вами. Если бы вы не пошли на этот шаг и не были указаны в листе Гретсена, вспомнил ли бы я о вас? Разве потребовал бы ваши жизни в обмен на мою работу? Вы бы избежали наказания за те первые обиды, которые я не был намерен прощать, но за которые было проблематично отомстить. Я не мог раньше даже припомнить свой гнев, свои подавленные чувства по отношению к ним, иначе те просто грызли бы меня изнутри бесплодной тоской, подтачивая сердце и дух, не находя выхода и успокоения. Неужели теперь я имею право развернуть скрытое в глубине памяти? Рычащее и обливающееся кровью. Нет, это не моя кровь. Она стекает с оскаленных в отчаянной ярости клыков. Я могу позволить себе предаться тому, что сладко, слаще всего на свете. Я вырву из себя занозу размером с фонарный столб, вместе с унижением, с которым я так и не смог смириться. Я боялся, что буду слишком спокоен и холоден, отстранён. А теперь я боюсь, что лавина чувств погребёт меня под собой, затопит, поглотит истерикой, я потеряюсь в кипящем океане, у которого нет конца и края. Мне надо срочно уцепиться за что-нибудь, пока я не утонул. Что нужно сделать? Место? Поле, на котором стоят клетки, подойдёт. Что подготовить? Вода, с десяток вёдер. Чурбан, на котором мы колем дрова. Ножи, тесак, топор, клещи, молотки — бытовые инструменты в хорошем состоянии, подойдут, чилук и толстые кости берут. Ещё нужны перчатки, полотенца, фартук. Костёр для того, чтобы скидывать туда отрезанные части тела. Возможно, магию для подавления запахов. Хотя бы один охранник с боевыми заклинаниями на всякий случай, а лучше несколько следящих. Я отдаю приказания савантам. Со своих окраин бежит Ракшас, ему я тоже даю указания. По моему лицу он сам осознаёт серьёзность ситуации — или её странность? — и лыбиться прекращает. Мстить за других по приговору суда — ничего не чувствуешь. Убивать кого-то незнакомого на войне — ничего не ощущаешь. А когда — их… то трясутся от эмоций руки. Предвкушение подпрыгивает холодом в желудке. Это радость или страх? Тот момент, когда будущая радость предполагается телом столь сильной, что по симптомам это почти похоже на испуг? Или на сексуальное возбуждение? Так бывает? Почему это так не похоже на ситуацию с Нэхиэлем Клэбером? Я изменился? Даже мстить нужно учиться и делать это правильно. Детские игры закончились. Где теперь те бесконечные задиры? Их след затерялся во времени, я никогда больше их не видел и не вспоминал. Как приятно сделать больно тому, кто делал больно тебе. Как именно прикасаться нельзя, я помню. Это правда вызывает удовольствие? Мне понравится, если их пальцы треснут в моих или от удара камнем? Хотя какое в моих… Я двигаюсь, но слаб, как котёнок. Я не выдерну нож из деревянной стены, как когда-то в юности. Остальным знать об этом не обязательно. Мои талслу достаточно грозны, чтобы защитить меня, произвести впечатление силы. Возможно, даже не впечатление. Когда все вещи оказываются неподалёку от клеток, и Ракшас занимает притащенный чурбачок, чтобы начать ваять нужное заклинание, я беру последний инструмент и тоже направляюсь туда. Саванты маячат рядом, неприкаянные и напряжённые. И, кажется, вооружённые. Беспокоятся о слишком большом количестве опасных незнакомцев, пусть и закованных хитрым способом. В большой длинной клетке набиты незнакомые мне кахири — видимо, промежуточные кадры в цепочке заказа. Хотя… покопавшись в их головах и сверив имена, я, возможно, припомню кого-нибудь. Узнаю, правда ли они причастны. В клетке с антишемовской защитой двое молодых шемов, ученики Тайко, очевидно. В самых изолированных клетках поменьше — надо же, и правда ректор Чонгон. И определённо мастер Тайко в шлеме с блокатором сенсоров. К сожалению, я мгновенно распознаю их запах, всё внутри делает оборот из-за отвратительных ощущений. Я помню обстоятельства и детали наших диалогов… Лёгкое головокружение от адреналина начинается и отступает. Под кожей расползается зуд злого нетерпения. Кахири в длинной клетке, заприметив нового кахири на горизонте, заводят шарманку: — Выпустите нас, мы здесь оказались по ошибке! Мы вас щедро вознаградим, по гроб жизни будем благодарны. Мы очень обеспеченные кахири с хорошим положением в обществе, это чья-то неуместная шутка. Сколько вы хотите? Я не тешу себя надеждой, что они вдруг распознали во мне главного. Они так и к савантам приставали. — Тому, кто не обеспечит меня тишиной, я отрежу язык, — уведомляю я погромче. Удивительно, они действительно затыкаются. Главные блюда-то вечера и так молчат. Либо слишком измотанные, либо осознающие, что проторговаться на деньги уже не выйдет. Они знают, кто их продал, либо догадываются. Я останавливаюсь напротив клетки с Тайко, воспоминания о каждой встрече с которым наполняют меня запоздалым гневом. Я не мог испытывать ярость или ненависть, когда он смотрел поверх моих ментальных покровов. Поездка была не очень комфортной для этого неженки, раздутого от самомнения и вкусной еды. Он решил прилечь на полу клетки, и прикрыл глаза. Что, тряска утомила? Его шерсть покрыта грязью, влажная, скатавшаяся. Гадить голым пленникам приходилось себе под ноги, и их просто окатывали водой каждое утро. И старались меньше кормить, естественно. Что же, я не зря принёс вёдра с водой. Несколько слов для Великого Аохиджи, и подвижная струя принимается бесноваться в клетке, нисколько не миндальничая. Чувствую, что наконец начинаю улыбаться — бывший ментор вскрикивает от боли, когда ему достаётся всего лишь водичкой. Это лишь синяки, чего ты вопишь? Наконец, он удосуживается открыть глаза, тяжело сесть и посмотреть на меня. Наверное, такого взгляда я и хотел, и ожидал. К чему бы он не готовился морально, настоящие эмоции всё равно прорываются. Удивление (неужели это действительно тот самый Налла-пама? Живой, здоровый и стоит на своих двоих, тварь). И страх (чёрт, это действительно тот самый Налла-пама, который не ведает брезгливости и жалости, а я его самый заклятый враг). Эмоции, идущие не из инстинктивных, а из самых логичных глубин его расчётливого мозга. Вряд ли он не догадывался, к кому едет. А даже если не догадывался, теперь он осознаёт, эта остановка — конечная. Я не пощажу. Разглядываю его вёндхо, толстые покровы, высовывающиеся из-под них талслу, уже никаких косметических паранджей. Да и щиты… одна естественная защита за счёт массы и высокой плотности. Всё такое увядшее и куцее. Я вот основательно отвык от щитов и паранджей. Мне давно не приходилось контактировать с шемами и скрывать от них всё, защищать, маскировать, достаточно было просто спрятать талслу из вида. Я пользовался тем, что сами талслу и мой стиль мышления затрудняют любое считывание. Но я тоже удивлён. В отличие от Тайко, мой разум никогда не слабел, если я вкусно не поел, нормально не поспал, если меня избили или кто-то угрожает мне убийством. А этот гад, получается, теряет всю свою силу, если жопка не на бархатной расшитой подушечке? Да он пустое место! Разрешаю себе с максимальным презрением прорычаться на него, оскалившись. Есть плюс в том, что я не скрываю сегодня свои чувства от его взгляда. Он видит, не напрягаясь, всю мою ненависть и её степень. — Ракшас, поможешь мне? — Конечно, — легко соглашается тот. Он вполне соображает, что если я начну заниматься всеми вспомогательными делами лично, эффект будет совсем не тот. Палач с помощниками куда страшнее. Я не один, мастер Тайко, давно не один. И давно не внизу всех иерархий. — Достань его из клетки и брось около колоды. Ракшас берёт ключ, открывает клетку, а затем замок, которым к её полу крепятся ножные кандалы половинного шага. На ручных кандалах цепь длиной в несколько ладоней, чтобы заключённый мог ложкой орудовать или под хвостом почесать, если нужно. Дюжий варвар подхватывает низенького ментора, тащит по траве и с чувством выполненного долга грубо швыряет мне под ноги. Ха. Ему тяжело встать? Смотрится… невероятно замечательно. Не удерживаюсь и пинаю его по антишемовскому шлему, и медь здорово ударяет ему по вискам. Думал ли, что будет так валяться, когда сидел в своей богатой комнатке и через губу плевался унизительно-ленивыми изречениями в мой адрес? О, он был уверен в своей полной безнаказанности и моей бездарной кончине в какой-нибудь канаве. Получается, ума-то у него с седи, раз он ничего не смог разглядеть во мне. — Чего ты хочешь? — переводя дыхание, впервые говорит Тайко, чуть приподнявшись и посмотрев на меня. Какие любопытные обертона. Голос хриплый, и самодовольства нет. Такого я от него никогда не слышал. — Ещё не сообразил? — хмыкаю я. — Буду убивать, и довольно мучительным способом. — Какой позор, — он выдыхает, сглатывает слюну. — Привезли для тебя связанных! Один на один со мной ты драться совершенно не способен, особенно теперь. А вот теперь самодовольство снова на месте. Вместе с манипуляциями и передёргиванием. Я раскрываю все свои талслу, синие и красные, как цветастые опахала гигантской птицы размером в несколько столбов, распушаю и насыщаю цветом и энергией. Концентрирую их позади себя, заполняя видимое пространство, закрывая цвет неба, пару раз перегоняю чешуйки по ним, щёлкаю хватами на концах, у некоторых меняю полярность. И Тайко не может их не видеть, и отвести взгляд не способен. Судя по горькой мине, ему эта новость совсем не нравится. Я перевожу демонстрационный режим обратно в деловой, удобный, чтобы схватить плотными талслу пленника, если он вздумает что-то выкинуть. — Посмотри лучше на себя, — глумливо фыркаю я. — У тебя что, действительно от страха вёндхо сдулся? Такое бывает? Вахрава и её кишки, ты же тепличное растение, маменькин сынок! Ты хоть раз в жизни пределы города покидал, спал под открытым небом, кушал корешки с земелькой, а не стейки? Боги, с кем я имею дело? Ты действительно на поверку оказался ничтожеством. — Драться с другими шемами ты всё равно не способен, — пошипывает Тайко, всё же садясь на траве. — Ты не уникален, льену при желании могут расти, у кого угодно. Тебя вскроют и распластают в считанные секунды. Талслу, их количество и длина — это ещё не всё. Мастерства ты не постиг и не достиг. Мне понятен скрытый смысл его гадостей. Хотя как скрытый, он вполне прозрачный. Я что, похож на дурачка или он хватается за соломинку? — Звучит как слова кого-то с маленьким членом, — ну нет, моё веселье уже никуда не исчезнет. — Главное не размер, хухры-мухры и всё такое. Ни одно твоё предсказание обо мне не сбылось. Подсчитай, пожалуйста, количество терафлопс, которые я сейчас вырабатываю. А ты мне что там предсказывал, когда из хамру Мантикор выгонял? А? А? — я издевательски прикладываю руку к уху. — Не слышу. — Тело кахири не может поддерживать такие вёндхозатраты. Ты скоро сгоришь, — неприязненно морщится тот. — Да уже сгораешь. Вот что значит не пройти обучение. Кто тебе, кроме меня, поможет на всей Вахраве? Больше никто не знает, что с этим сделать. — Да ты и с прошлым мной не знал, что делать, когда у меня их срезало. Так и сейчас бахвалишься, только чтобы я антишемовские ограничения снял и вышел раз на раз. Или вообще отпустил, ага. Надеешься меня угробить в последний момент или ранить. Как лебезить-то стал, ты посмотри. А раньше барин барином, все вокруг бездарности и холопы. Уясни, барвужий ты обмудок: этот шлем снимется только вместе с твоей головой. Талслу хватают его со всех сторон, ограничивая любое движение. Он пытается вырвать руку из хватки, но щупы вытягивают её и кладут на колоду ладонью вниз. Прижимают, как тиски. Я оборачиваюсь, завязывая фартук на поясе: — Ракшас! — А? — тот отрывается от созерцания остальных пленников. — Наложи на наш средний тесак заклинания прижигания ран, оно должно быть в браслете. Но чтобы шерсть не загорелась. Я не хочу, чтобы он истёк кровью. Потом зажги костёр. — Сукин сын, ты не посмеешь… — поверхность вёндхо Тайко багровеет от протеста и понимания того, что сейчас произойдёт. Он всё ещё пытается отвертеться и обмануть меня. — Сними с меня блокаторы и посмотрим, кто кого! — Сними сам, если такой умный, ловкий и умелый, — едва ли не хохочу я. Как он беснуется, когда всё идёт не по его желанию и плану! Когда кто-то не слушается такого золотого мальчика! — Я самый лучший шем на Вахраве, ты просто не посмеешь убить меня, — пыхтит он, но его талслу лишь слабо колеблются и подрагивают. — Тебе точно не разрешили! Я ценен, без меня кафедра просто загнётся, кто будет обучать? Это всё потому, что дела идут медленно? Но быстрее правда никак. Сказали припугнуть, да? Мои предположения всё-таки оказались верны. Я предполагал, что ты занимался чем-то за моей спиной. И неудачно. Проболтался, а я даже ничего не спрашивал и пытать-то не начал. — Держи, акил-хокаси, — Ракшас протягивает мне тесак. Ситуация не выбивает его из колеи совершенно. Даже больше: он стал говорить как будто с большим уважением. — Ты будешь его четвертовать? — Что-то в этом роде. Хочу увидеть, как он кричит и корчится от нестерпимой боли. Мои руки не настолько слабы, чтобы не справится с каким-то кухонным приёмом. Я замахиваюсь, тесак опускается на колоду, отрубая разом три пальца под корень. Последующий вой весьма немелодичен, как и рывки и ёрзанья, которые я вынужден компенсировать. — Ярро Дей, почему же вы раны прижигаете? — неожиданно выныривает справа взволнованная Гижияш. — Вам пригодится его кровь, в нём несколько литров, она должна быть весьма ценной. Суетливыми движениями они подбирает упавшие в траву пальцы. От этого на лице бывшего ментора расцветает такая паника и ужас, которой я и не надеялся добиться. Интересно. — Под руку не лезь, — бросаю я, стараясь не наорать на неё. — Если я выпью его кровь, то блевану. Я несильно замахиваюсь и отрубаю ещё один палец, мизинец, а потом сразу последний. Мне пригодился опыт готовки. Рубить надо по суставу, а не по кости, тогда всё пройдёт гладко. Подпалённое магией мясо и кожа слились в один неопрятный слой, а вот обнажившаяся кость беспалой кисти торчит весьма заметно. Ему больно, он рычит и стонет всего лишь от такого. Какое утешающее зрелище. Талслу вытаскивают на колоду вторую руку. — Я о том, — выпрямляется Гижияш, и в глазах её промелькивает нечто жуткое и некахирское. — Что вам разрешено уничтожить его душу. Он больше никогда не вернётся на Вахраву. — Я не хочу… — делаю замах, чтобы отрубить два пухлых коротких пальца. — Поедать ли… — ещё один палец отлетает аж в сторону. — Разрывать ли… — теперь тесак застревает в трёх остальных, но я наддаю и суставы с хрустом поддаются, разламываясь. — …чьи-либо атма. Терпеливо стоящая рядом Гижияш несколько раз кивает, принимая моё решение. — Если что, я убью его ещё раз, — непрошенная улыбка растягивает мне губы. — Это ведь лучше. Я с большим удовольствием смотрю в глаза Тайко, и в них больше нет апломба и даже каких-то мыслей, планов. Это тоскливый взгляд перепуганного насмерть животного, которого едят живьём. Ты больше никого не унизишь. Ты больше никому не разрушишь жизнь. Ты больше не надрессируешь своих прихвостней-шемов воровать и насиловать молоденьких мальчиков, безнаказанно, со вкусом. Кто их этому научил? Кто вложил в их головы ощущение полной безнаказанности? Превосходства над не-шемами? Ты рассеиваешь эту падаль и гнусь даже не через своих кровных детей, а через многих учеников. Заражаешь их этим. Кто-то должен это остановить. Не только я был в этой мясорубке. Не только я… Сколько вреда ты успел причинить? Что вы, кодла, со мной сделали? Ты даже не знаешь, через что мне пришлось пройти. Вы разрушили мою жизнь, мой мозг и тело. Как вы посмели убить Мориса и Нельг? Какое у вас было право так поступать со мной? Я хватаю большой тесак и с размаху отрубаю ему кисть. Совершенно позабыв, что на нём нет запекающего заклинания. Из перерубленных вен начинает обильно литься кровь, и это нужно срочно пережать, чтобы он не сдох раньше времени. Ракшас быстро соображает, что нужно сделать, бросается к колоде. Я окунаю ладонь в быстро растекающуюся на древесине лужу. Пробую кровь кончиком языка. Подчас этого достаточно. — Ха. Поганая, — заключаю я. — Так вот какая она у шемов. Сайника останавливает кровотечение, а пленник уже валяется без сознания. — Прости, я не понял, что ты имел в виду наложить заклинания на все режущие предметы, — внезапно оправдывается Ракшас, взяв мою ошибку на себя. Я иронично приподнимаю бровь, вытираю испачканную руку об фартук. — Тогда начни с самых крупных, например, с топора. Он мне скоро понадобится. Правильно, за нами все наблюдают, застыв у прутьев. Палач ошибаться не может, ошибается подмастерье. Я подмигиваю Ракшасу, он в ответ усмехается. Я завожу талслу под ненавистное вёндхо, настраиваю их. Теперь ты больше не сможешь потерять сознание, даже если захочешь. Кажется, я знаю, как это провернуть. Встряхнись, напыщенный слабак. Хлёсткий удар по вёндхо заставляет его почти подпрыгнуть на месте, хотя он лежал. С руки, лишённой кисти, отпадает браслет кандалов, повиснув на второй культе. Я уверен: даже если я сейчас разомкну шлем на его голове, он ничего не сможет сделать даже пьяной чилуке. — Освободим вторую, — обнажаю я зубы в пугающей улыбке. Тесак уже готов. — А ты что думал, потеряешь сознание и всё? Вторая кисть летит в костёр, присоединяясь к обугливающейся первой. Кандалы падают в траву. Стиснутый со всех сторон щупами, Тайко воет и мычит, из глаз его сыпятся градом слёзы от невыносимой боли. — Скажи спасибо, что я не заставляю тебя есть собственную плоть, — ворчу я. — Это было бы слишком мерзко. — Это очень мерзко! — присоединяется Ракшас, колдуя над топором. — Чуть не забыл, — осеняет меня. Тем более, топор ещё не готов. Талслу подкидывают мне в руку клещи, а затем разворачивают ментора животом вверх, растянув в стороны ноги и руки. Я надавливаю ему на грудь коленом, чтобы было удобнее. — А теперь открой рот. Сам он, конечно, его не откроет. Но любые мышечные потуги слабее усилий, которые развивают мои заточенные талслу. Мне раньше доводилось дёргать крепко сидящие в челюсти зубы, однако голова с ними обычно уже была мертва. Мне нужны только боковые клыки, и у него они довольно тонкие. Не обломать бы в процессе, а то как я их повешу в ожерелье? — Это правда приятно, — доверительно сообщаю я, раз его рожа так близко сейчас. — По кусочкам убивать того, кого ты ненавидишь. Ненавидел с первого взгляда и слова. Ты этого заслуживаешь. И я себе не представляю, сколько кахири вздохнёт с облегчением, крикнет «ура!», узнав о твоей гибели. Я вкладываю несколько шупов в свои руки, опасаясь, что мне не хватит сил. Но их хватает, и нисколько мышцы не забыли, как это делается. Я зажимаю оба окровавленных клыка в ладони. Подбежавший Ловкач Нитта принимает их и уносит. Выдрать остальные что ли? Нет, из пасти идёт вонь. Что, больше нет у тебя мятных лайвахирских конфеток? А мне, помню, доводилось зубы расщеплённой палочкой чистить. Топор готов и оказывается в моей руке, я стою над ним, расставив ноги по бокам от его тела. Лежащий Тайко вдруг оживляется, начинает мотать головой из стороны в сторону, бормотать панически непрерывно «нет, нет, нет!». Я не даю ему сорваться. Ты будешь осознавать происходящее. Мои талслу впиваются в его, наматывают, дёргают, посылают колючие импульсы. Поверь, я вытягивал из бессознательного состояния саму богиню. Тебя уж точно вытяну. — Стоп, — я кладу топор обухом на плечо. — А ты ведь тоже это делал. Ты просто по девочкам. Знаешь, как богиня, которую вы зовёте «королева шлюх», за такое наказывает? — Что? — едва слышно хрипит он. — Хотя, чтобы отрезать, придётся взять это хозяйство в руки, а я не хочу. — Дей, зачем брать в руки? — Ракшас прекрасно слышит, о чём мы говорим. — Используй клещи. А я сейчас подготовлю самый острый нож для разделки рыбы. — Поверь, даже трёхметровой палкой через забор трогать не буду, — мрачно хмыкаю я. Разум Тайко по-прежнему от меня скрыт, и до содержимого мозга я не доберусь при всём желании. Я многого про него не знаю, но можно попробовать догадаться. Я сажусь ему на живот, просто подогнув ноги, чтобы лучше видеть его лицо и все изменения на нём. Замечаю, что контакт даже через слой одежды ему гораздо более неприятен, чем мне самому. — А сианского паразита во время дуумвирской войны подготовил тоже ты? –осведомляюсь я, сузив глаза. — Ты в то время работал на Четырёхглав? И сейчас, когда начался другой территориальный конфликт, зачем ты заказал меня? Откуда ты знаешь о заводах Гретсена и что они делают? Зенки Тайко разово косят куда-то в сторону. Я смотрю туда — там большая клетка. — Один из тех рассказал мне, — сипло отвечает менталист, сглатывая кровь, хотя речь разобрать можно. Я удивлён, что он вообще способен говорить в таком состоянии. — В одно ужасное место отвозят кахири, за деньги и без возврата. И никто не заподозрит, потому что того, кто пересёк границу Карзо-тарских владений, уже не найти. Все подумают, что это Гретсен Межмир ловит себе жертв для жутких экспериментов, скупает их. Что за заводы, я в душе не знаю, — он злобно кривится. — Я был не один… И ты никогда не узнаешь, кто это был с паразитом. Ты не пробьёшься до моего разума даже после моей смерти. — Хм… — поглаживаю подбородок, делая вид, что задумался. — Это случайно не Глава Аохиджитской конфессии? Он застывает, глупо хлопая на меня глазами и приоткрыв бесклыковый рот. — Однако сианского паразита, которого ты установил в голову беспечной жертвы, он ещё у кого-то взял. А нападение на станцию адаптации? Зейде Дед была против, — продолжаю я, добавив в голос ленивой уверенности. — Забавно, к чему такие сложности? Вы все очень боялись попасть под подозрение? Но Зейде Дед явно знала, что к чему. — Это стандартная конспирация, — не выдерживает Тайко. Его бесит моя спесь настолько, что он как-то игнорирует дикую пульсирующую боль. — Не думай, что ты пуп земли. Не ты один попадал в своё время под устранение. Это постоянно делается. Существуют списки, и они постоянно редактируются. Все дуумвиры выращивают себе урожай для отрядов. И урожай одного не должен быть лучше, чем у другого. Баланс должен соблюдаться, чтобы всё не погрузилось в хаос. Наша Вахрава не выживет, если не следить за равновесием! Посмотри, что творится из-за тебя, вперёд вылезли эти сёстры Гисэки, преступницы. — Доследились вы уже за равновесием, бестолочи, — гневно цежу сквозь зубы. — Досрезались светлых голов! Ни одного внятного изобретения, ни одного исследования за тысячелетия! Всё стоит на месте вашими стараниями. Смотрительница Нарли-Сенни из восточной столицы притворяется пьяницей, лишь бы никто не решил, что она слишком хорошо разбирается в охраняемом приборе. Над законом эквивалентности межмировых переходов работает один-два человека, не кахири, под руководством Сильвы Фрост. И это всё. Вам бы о Гретсене переживать, ребята. Он будет использовать подвластную ему науку и умы на всю катушку, а вам противопоставить нечего. Кроме меня. А вы меня, твою мать, чуть не убили! Ладно, — я перевожу дух, выговорившись. Рычать уже не нужно. — При этом всём сейчас ты служишь уже не монахам, а дуумвирам. Я сражался против Межмира, что притесняет всех лоа, и от меня уже избавляться Главам было не нужно. По крайней мере, кто-то решил бы отступить от этой идеи. Именно в такой странный момент, когда я сижу с топором верхом на враге, меня осеняет в очередной раз: — Знаешь, вдруг я понял. Теперь я понял. В поступках и приказах дуумвиров и Глав, а также прочих к ним приближённых, нет никакой явной закономерности. Одни сиюминутные желания. Возможно, были голосования, и кто-то против, а кто-то за. То я им не понравился, давайте по-тихому устраним. То снова про меня забыли на долгий срок. То вот опять я — бельмо на глазу, кому-то прищемило хвост, уберём его так, чтобы никто не понял, кто заказчик. То вдруг я снова полезен и безопасен, раз ты лежишь здесь и умираешь. Мой недостаток в том, что никак не получалось меня угробить всеми опосредованными методами. Или же вы тщательно скрываете друг от друга, когда кто-то хочет меня убить, только чтобы Танкред не вышел на главного заказчика или заказчиков с доказательствами? Ну выйдет он и что? Войну объявит? Так она уже была. Глупо. Ведь можно сказать прямо. Возможно, в глубине души Тайко думал так же. Но отказаться от своих убеждений — сложнее всего. — Ты ничего не понимаешь в высокой политике, бродячая гиена, — собрав силу воли в кулак, шипит он. — И никогда не поймёшь. — По-моему, они просто страшно трусливые, непоследовательные, импульсивные и у них нет логики, — не отступаюсь я. — Боятся, что их поймают за руку, потому что у них есть странные понятия о чести и достоинстве, и тогда она запятнается. И правда, понять такую чушь сложно. Разговор длится достаточно долго, чтобы у Тайко вместо всплеска упрямости появилась призрачная надежда: — Если я скажу тебе имена заказчиков, ты меня отпустишь? — Ты их не знаешь, — я поднимаюсь, прекратив сдавливать его внутренности. — Иначе бы Гретсен вышел на них сразу после обнаружения тебя в этой цепочке. Наверное, они не зря подчищают следы… В истории были случаи, когда их находили и убивали, да? Такие, как я. Или такие, как Гретсен Межмир. Срезать слишком высокие головы урожая подчас чревато. Талслу оттягивают ступню в сторону, топор опускается на щиколотку, и рассекает кости только до половины или даже трети. Вопросы о том, почему я потратил столько усилий хотя бы на разминки и на адаптацию мышц, отпадают. Иначе я бы это просто не разрубил бы в итоге, и не попал бы по одному и тому же месту. Запах палёной шерсти, мяса и кости поднимается вверх, и запах этот предсказуемо отвратительный. Ментор Тайко не прекращает кричать, стонать, визжать и хрипеть на разные лады. Слёзы у него давно закончились. Вторая щиколотка тоже поддаётся не с первого раза. Наверное, это нормальное дело, или инструмент неподходящий. Ножные кандалы сваливаются с ног. Он всё ещё не умер от потери крови или от шока, а его вёндхо скукожился в плотный непроницаемый комок бледного угасающего цвета. Раньше так оперировали. Просто отрубали наживую руки, ноги, или отпиливали. А индивид после этого выживал, если не подхватывал заражение. Я отбрасываю топор в траву. — Тебе хватит сил, чтобы разорвать телекинезом тело кахири? — умозрительно интересуюсь я. — Наверняка. Усилие требуется вовсе не запредельное. Как хорошо, что шемов так мало, и я вряд ли столкнусь с ними на поле боя. Говорить у него уже не получается, он загнанно дышит, а мысли спутываются. Он всё осознаёт и чувствует, но интеллектуальной деятельности не предвидится. С кахири я делаю такое впервые. Для меня талслу никогда не были чем-то, предназначенным для подобного. Всегда было эффективнее и важнее воздействовать на разум удуг-улов, чем пытаться бороться с их сильными телами. Это дело нескольких секунд, потому что я дёргаю слишком сильно в стороны, схватившись щупами за конечности. Их просто вырывает из суставов, а соединяющие куски мяса, сухожилий и кожи — не такая уж прочная материя. Никаких ошмётков, лишь отдельные красные брызги. Кровь вытекает из тела, и я не буду её останавливать. Тайко закрывает глаза, и разум его стекленеет. Ох. Неужели я и правда смог его убить? Добрался до его незыблемой вершины и скинул в пропасть. Я надрезаю когтём кожу около татуировки Аохиджи. На оставшийся торс необходимо наложить молитву для привязки душ к нему, пока не прибудет левлит. Кажется, такой как раз был в обозе? Значит, дожидается неподалёку вместе с отрядом. — Я не жесток, так как убил его быстро, а не заставил страдать несколько дней, — поясняю, наверное, всё же для Ракшаса, стоящего неподалёку. — Можно мучить месяцами, неделями, от природы тела очень живучи. Мне совершенно лень это делать. — Я и не подозревал, что твои талслу настолько сильные… — признаётся степняк. Всё же увиденное его испугало или как минимум поразило. Теперь меня интересуют ученики Тайко. Белые от страха, замершие, как цыплята. Молодые оба. Ракшас отсоединяет первого, а вытаскиваю его уже я, весит он почти ничего. Приглядываюсь к его профилю вёндхо под шлемом. Знакомые принципы защиты, но сенсоры не выглядят угрожающим. Слабовато для ученика самого Тайко. Я снимаю шлем и фиксирую его сенсоры своими, а он даже и не думает трепыхаться. И тогда я разглядываю то, что всё это время держалось в тайне от меня. Почему-то. Теперь ясно, о каких сроках переживал Тайко. Вот какую программу по замене он вёл: пытался воспроизвести мои льену. Также этот подлец упомянул, что они отрастают у кого угодно. Что бы это значило? Может, и отрастают, но весьма отвратно. Что это за сопли вместо прочных информационных каналов? Немудрено, что у них ничего не получилось. Он отобрал шемов, у которых есть склонность к формированию льену, структуру которых Тайко воспроизводил по памяти. Значит, он их отлично видел всё это время? Только эти подопытные были плохи во всех остальных отношениях. Я никогда не думал о том, что льену можно вырастить в чужом разуме. Для меня её формирование было естественным процессом, совершенно сходным тому, как нейронная клетка в одиночестве пытается отыскать аксонами другую, как шарит по раствору в темноте, чтобы объединиться. И если это не распространено в популяции, значит, сбой во мне? Разумы кахири должны оставаться дискретны? Я… кажется, я помню, что они не всегда были дискретны. Не всё время. Ученичок неосторожно всхлипывает у меня в руках, и я тут же сворачиваю ему шею. Сразу накладываю ритуал привязки душ. Осталось проверить второго. Вдруг у него дела с льену идут получше? Ракшас размыкает замок, который удерживает ножные кандалы. Когда я собираюсь схватить хэми за шкирку, он вдруг вскидывает руки и пронзительно вскрикивает, зажмурившись: — Постой! Погоди! Я ни в чем не виноват, я просто его ученик! Я ничего плохого не делал. Я знаю его лишь полгода, нас ничего не связывает! Я простой сын мельника, нам пообещали деньги за участие! Я внимательно приглядываюсь к его вёндхо. Конечно, всё стиснуто и сплюснуто, но не похоже, что он врёт. Проверить будет просто. — Ты помогал по хозяйству? — обыкновенным тоном спрашиваю я. — Расскажи, что делал. Он открывает глаза. — Ну как что. Грузил мешки с зерном туда-сюда, а потом мешки с готовым, — отвечает он, немного заикаясь от того, что зубы у него стучат. — У нас была водная мельница, так что я помогал её чинить, у неё же лопасти постоянно отваливаются. — Меч в руках держал? — Нет, адар лоа-шем, — мотает он головой. — Только молоток или сверло. — Хорошо. Деятельность оставляет следы на теле, я проверю. Я не прошу его вытянуть ладони, а присаживаюсь рядом и хватаю их сам. Его биотоки и вёндхо заходятся от страха, он чуть сознание не теряет. Я прощупываю его пальцы, ладони и кисти — да, такие здоровенные рабочие мозоли за полгода не сойдут, конечно. И у аристократов таких нет. Не такие, как если фехтовать. — Покажи плечи и спину. Я провожу талслу по костям, пробившись через естественный фон. Да, есть истирание позвонков от тяжести, углубления на костях от крепления сильных мышц присутствуют. — И правда, мельник. Подумаешь — склонность к льену, — заключаю я, развернув его обратно. — Ты ведь в этом не виноват. Они плохо растут, воспроизвести не получилось. Возможно, тебе не хватает питающих силы вёндхо, а может мотивации — нахрен эти отростки нужны. Я просто их срежу и отправляйся-ка ты домой зерно молоть. И спрячь все свои толстенькие канну в тело и больше никому не показывай, ясно? Вначале-то хэми завопил наудачу, а теперь не может поверить своему счастью. Он уговорил того, кто недавно разорвал на части другого кахири. — Не буду, конечно, — лепечет он. — Я вообще не думал, что из меня бы хоть что-то получилось нормальное. Ракшас снимает с него кандалы, а последним спадает шлем. — Выходи и сядь прямо, — командую я. — Уберу те лишние сопли с вёндхо. Будет небольно и быстро. Пожалуй, он мне совершенно не верит, а выбора у него нет. Он садится, пришибленный и зажмуривается, ожидая. Парикмахеру сложнее гриву отстричь, чем мне оттяпать эти недольену. И штук-то их около пяти. Его разум совершенно мне открыт, копайся — не хочу. — Готово. Хэми обескураженно оглядывается по сторонам. — Ты знаешь, что мастер Тайко копировал мои льену? — мрачно сообщаю я. — Когда решил, что я мёртв. На замену утраченному. А затем, раз уж я выжил, копировал, чтобы я никогда не понадобился. Если тебе есть, что рассказать, то лучше расскажи. — Да что я могу знать? — снова почти заикается он, принимается повторять на разные лады. — Я разве сейчас припомню… Потом разве что, если припомню… — Ага, напишешь мне письмо, — нетерпеливо вздыхаю я. — Скажи, что я тебя отпустил. Возвращайся к конвою, а на следующее утро приведи левлита. Может, память освежишь. С удивительной резвостью тот вдруг вскакивает на ноги. Принимается кланяться. — Так и сделаю, адар лоа-шем. Я не сбегу, по этим лесам в одиночку не пройти. И убегает с приличной скоростью, будто и не сидел в клетке связанным длительное время. Я успеваю расслышать сенсорами, как он ругается себе под нос: — Чёрт тебя дери, Хеньхе, идиот! Мог бы тоже попросить о пощаде, а не мычать, жив бы остался! Мы же тут совсем не при чём оба были! В последней одиночной клетке сидит взлохмаченный и грязный бывший ректор хамру — Делун Чонгон. Не знаю точно, однако наверняка он из какого-нибудь древнего богатого рода. На нем кандалы, а на руках антимагические путы. — Я тоже не прич… — встряхивается он, заметив меня напротив, но что-то заставляет его осечься тут же. Мой насмешливый тяжёлый взгляд? Или в нём просыпается память, из-за которой он осознаёт: унижаться и выпрашивать бесполезно. Чонгон затухает, опустив уши. — Выпусти его, — тихо роняю я Ракшасу. Тот выволакивает адара и плюхает на колени передо мной. — Кстати, я и правда понимал, о чём вы говорили при мне. Ты и Перрушотам, — сообщаю я. — Тогда, когда я почти без сенсоров сидел в твоём дубовом кабинете. Я действительно слышал ваш зашифрованный диалог, как вы и опасались. — О чём ты говоришь? — страдальчески стонет Чонгон, хотя его ещё никто не пинал. — Ммм… — тяну я делано спокойно, но взгляд мой определённо полыхает ненавистью. — Ты даже не помнишь, как решал мою судьбу. А вот я помню хорошо. Я думал, у меня нет выхода, кроме как поступить так, согласиться. Я думал, что это подходящая цена… Это я сейчас понимаю — нет ничего ценнее того, что ты у меня попросил. Я помню, как перед этим мылся в продуваемой всеми ветрами бане, как меня провожала Лалута. Помню мосты через Далонну и тёмный холодный Дитхизин, весь в огнях и каплях. Улицу с особняками, на которой я смотрелся, вероятно, бездомным бродягой. Ты выгнал меня из хамру Мантикора, и я так и не закончил обучение, и больше уже никогда не закончу. Ты украл у меня мои беззаботные годы, когда я мог спокойно учиться, заводить друзей, выбирать будущее. Наверное, я ни за что не выбрал бы его таким, как сейчас. Так что всё хуже: ты украл у меня всё моё будущее. Думал ли ты, что я когда-нибудь отомщу за свою боль? И этим я мщу, пожалуй, не только за себя, а за всех тех невинных душ, что ты погубил и сломал. Утолю ли я их ярость? Кто знает. Я боюсь, что даже не утолю свою. Я бы хотел прикончить всю твою семью. Может быть, я до них и доберусь однажды, ведь их некому больше защитить, верно? Он насупленно молчит. Он вообще почти не помнит тех событий. Кроме, может быть, письма Танкреда. — Хорошо. Тогда приступим, — заключаю я, и талслу раскрывают ему челюсти, почти не встретив мышечного сопротивления. Вероятно, он решил, что это совершенно бесполезно, и это правильный вывод. В руке оказываются клещи. — А чего зубы-то такие плохие, а, адар Чонгон? — фыркаю язвительно, заглянув внутрь пасти. — Ты же богатый, что зубы-то такие? Я как эту дрянь носить буду в качестве украшения? Ещё до того, как клещи выдёргивают клыки с корнем, адар начинает плакать и заунывно хныкать, смаргивая слёзы. — Ещё один слабак? — разочарованно сдуваю я чёлку с глаз. — Хоть бы постыдился. Скольких ты сам до слёз довёл? Или они, в отличие от тебя, покрепче были и молча сносили удары безжалостной судьбы? Выпендриваться в своём кабинете, имея на счету сахастр, каждый может. — Посади его на кол? У меня есть подходящий, хочешь принесу? Для зверья использовал, — встревает Ракшас, наблюдая из-за плеча и забирая у меня выдранные зубы. Не думал, что чёрный ящер настолько будет мне помогать. — Кол не подойдёт. Он несколько дней на нём будет умирать и вопить. Не люблю, когда слишком долго. — Да нет, адар тяжёлый и толстый, а кол острый. Помрёт за несколько часов от кровопотери, если изначально правильно нахлобучить. — Откуда знаешь? — Поверишь, если скажу, что по ловчим ямам ориентируюсь? — прищуривается Ракшас. — О боги, не надо! Я этого не выдержу! — принимается громко молить адар Чонгон, складывая руки и исходя слезами. Смотреть на это весьма неприятно. — А тебе и не нужно выдерживать, — сухо роняю я. — Просто помирай, — снова поворачиваюсь к Ракшасу: — Отыщи камень весом лситов в тридцать, на берегу должны быть. На колу он будет вонять всяким. А я пока берусь за молоток. Он способен раздробить лишь мелкие кости в пальцах и ступнях, лучевые кости в руках. Плаксивый голос Чонгона, который прежде был таким уверенным и властным, раздражает, и мне приходится исхитриться и заткнуть его, сунув щуп в гортань и связки. Дробящие раны больнее, чем если просто отрезать то же самое? Трудно сказать. Я разбиваю кости в его кистях и ступни со щиколотками. Раздумываю и добавляю в список разрушений колени. Чонгон валяется на траве, его всего трясёт, он дышит глубоко и часто, из раздробленных конечностей всё-таки кое-где сочится кровь. В физической силе Ракшасу отказывать не стоит: он действительно отыскал такой камень и несёт его на плече, поддерживая рукой сбоку. Талслу принимают его у ящера, снова расправляют адара Чонгона, насколько позволяют путы. Нет ничего проще, чем рассчитать нужную силу удара, а затем поднять камень на необходимую высоту. Жаль, камень неправильно формы, он кувыркается в воздухе, и вместе с бедренной костью ломает таз. Чонгон должен был потерять сознание куда раньше, но я не позволяю ему этого. — Кости куда острее чувствуют боль, чем мясо, ты знал? — наклоняюсь я к его мокрому искажённому лицу. Он косит на меня залитым кровью взглядом. — Даже с этими переломами ты вполне способен выжить. А вот с переломом черепа не всегда ситуация разрешается в хорошую сторону: чаще всего возникает отёк мозга, кома, а затем смерть спустя несколько дней. У меня как-то была трещина в черепе, мало приятного. Поэтому я просто отрублю тебе голову. Несмотря на дурноту и боль, он пытается отрицательно мотать башкой, не соглашаясь. Это была вполне стандартная процедура для карательного отряда. Положить щекой на колоду, зафиксировать, рубануть. Я не собираюсь тупить свой клинок об дерево. Конечно, я им особо и не пользовался, предпочитая посохи, он хранился себе и хранился для некоторых тренировок. Проверим, достаточно ли острый его плавный изгиб и достаточно ли сейчас крепка моя рука. Талслу фиксируют пленника в более-менее прямом положении. — Разве это карается смертью? Разве это карается смертью? — безмолвно бормочет Чонгон, заливаясь слезами. Чужие слёзы его никогда не беспокоили, так почему он думает, что кого-то разжалобит своими? Он наплакал крохотную лужицу напротив океана слёз тех, кому испоганил жизнь. — Ещё как карается. Ты посмел перейти дорогу мне, — железным тоном отвечаю я. — И пусть твоя участь станет уроком для остальных. Трудно забыть секущие удары, которые отрабатывал слишком часто, в той же хамру. Слышен только свист, но не звук клинка, рассекающего кости и плоть. А затем лишь глухой, очень тихий удар упавшей головы. В большой клетке царит полная тишина. Напряжённые кахири стараются смотреть в сторону, чтобы их хотя бы не выбрали следующим. Иллюзий по поводу своей участи они уже не строят. Если раньше они плохо понимали, кого именно им заказал мастер Тайко, то теперь осознают. Да, такая тварь выживет даже на том заводе и вернётся, чтобы снять с вас шкуру. Я знаю, что сделать с остальными. Я подвожу к телу каждого из них инверсионную талслу и настраиваю мощность поглощения. Конечно, не смертельную. Я попробую найти оптимально безопасную для организма суммарную величину извлечения и скорость. Ту, которая даже почти не ощущается и не приведёт к болезни. — Передвинем клетку на окраину деревни, — уведомляю я Ракшаса. — Я никогда ещё не тестировал инверсию на живых. *** Прежде, чем разобрать ханговый передатчик для незаметной транспортировки, я вручную набираю и отправляю: «Я покидаю деревню. Вряд ли получится связаться ещё раз. Увидимся». По идее, оно должно будет уйти только когда Межмир подрубит спутник. Я уже берусь за клипсы, но успеваю заметить пришедшее сообщение, хотя сейчас совсем не время для сеанса связи. «Так рано? Ты не успел оправиться достаточно». Ты сам старался, чтобы меня призвали как можно скорее, а теперь беспокоишься, в порядке ли буду я? Хватит ли мне сил? Ты совсем не понимаешь ни чего хочешь, ни в чём нуждаешься. Неужели рядом не было никого, кто подсказал бы тебе, раз своей головы на плечах нет? Я со вздохом выключаю ханг. Это странно, что он так и не выиграл у меня ни единой партии. Разве так бывает с магами подобного уровня? Он притворялся? Скоро мы снова встретимся вживую. *** На площади Дитхизина около ратуши толпятся и переговариваются кахири — суетящиеся чиновники с папками, полными бумаг и отчётов; нахмуренные военные; какие-то богатые неопознанные личности в расшитых туниках и с перстнями даже на пальцах ног. Бегают посыльные всех мастей, слуги с сумками и зонтиками, адъютанты, таши-охранники. И чем ближе к кованым воротам ратуши — тем выше ранг ташей и чиновников. На лестнице, я уверен, стоят представители «ножей». С самого утра небо было затянуто сероватыми облаками, солнце едва пробивалось через казавшуюся неподвижной пелену. Лишь сейчас проясняется ненадолго, уставшее полуденное солнце разорвало тучи и затопило лучами площадь. Ничего не предвещает дождя, но никто не удивится, если вскоре он прольётся на тёплые камни пыльных мостовых, на зеленеющие воды мирно текущей Далонны, на головы всем подряд. Сегодня первая сессия встреч всех дуумвиров Вахравы по поводу угрозы Межмира Гретсена. На меня оборачиваются практически все. Талслу прижаты к телу, но я слышу слишком многое. — Танкред пошёл на сделку с самим дьяволом… это ничем хорошим не кончится. — Он ест себе подобных? — Я слышал, он настолько опасен, что его сдерживает весь орден коумитов. Нормально ли пускать его в город? Он кого-нибудь убьёт. — Заморозит насмерть. — Я думал, он будет больше… — Бала Ахадга? Дитя бездны? Серьёзно так называют? Потому что где-где говоришь родился? Протихитин близко к коже, выглядывает из-под оранжевой туники аохиджита. Белая костяная маска с нитями заклинаний, тянущихся до самых плеч. Старое моё ожерелья из зубов гелад и не только гелад… оно обновлено. Помимо прочих казнённых, на нём висят зубы мастера Тайко, ректора Чонгона и трёх генералов. Целая коллекция в несколько отдельных зубастых ниток. Культура кочевых гиен позволяет такие украшения. Но поверх этого, на шее — самым главным сияющим знаком висит золотой схаргл с выбитыми на нём знаками отличия, и его блеск не может игнорировать никто. Весеннее солнце играет на нём, словно задалось целью спалить. Ракшас несёт нашивки сайники на свои плечах, молодой коумит семенит рядом, потупив взор. Чёрный ящер с возмущением оборачивается и вертит головой, тоже выхватывая обрывки фраз: — Дей, как они могут такое говорить в твоём присутствии? Неужели они не знают, куда мы идём и к кому? — Момент любого торжества всегда такой, Ракшас, — чуть усмехаюсь я, глядя вперёд. — Ты слышишь только голоса недоброжелателей под звуки приветственных труб. Иди ровней. Пошли, покажем им, как нужно восставать из пепла.