Ведь нет защитников тебе

      ***       Дитхизин, весна 4039 от прихода Вахравы              В атриуме под открытым небом стоит лекториум из белого камня. Это не то, чего ожидаешь увидеть в центре запутанных помещений и крыльев здания Дитхизинской ратуши. Я гляжу на истёртость ступеней, повреждённых дождём и ветром, и у меня закрадывается подозрение, а не выстроили ли ратушу вокруг этого старого форума? Он больше того, что сооружён в тайных горных долинах, но визуальный и акустический принцип тот же. Сжатый с боков галереями и высокими стенами ратуши, насуплено смотрящей на кусочек древности, на первый взгляд он кажется несовременным и неудобным. Но лучшего места не сыскать — и не зря он выжил и не был разобран. Над ним нет перекрытий, лишь на тросах над концентрическими трибунами натянуты полотнища от солнца, иногда чуть хлопающие на ветру. Ряды прохладных каменных сидений театрона и проэдрия покрывают подушечками, а я спускаюсь вниз, к полукруглому подножию, к сходящимся в одну точку линиям будущих взглядом — в орхестру.              Я буду использовать магические проекционные экраны, которые развернёт и будет поддерживать Ракшас. Его вовсе не пугает и не смущает мысль, что через несколько минут он будет стоять под пристальным вниманием десятков дуумвиров, глав конфессии, различных видных имущественников, директоров, высших чиновников, особых саев и некоторых военных руководителей. Чёрт его знает, кто набьётся на первую лекцию. Я и списка имён не видел, а если бы и увидел, не узнал бы, кто за что отвечает. Кто-то обязательно пошлёт представителя, а не явится самолично.       На вторую, точно такую же по содержанию лекцию, придут кахири попроще, более приближенные к практике и далёкие от финансов и принятия судьбоносных решений: настоящие сай-специалисты, легаты, командиры ставок, мастера военных заводов и новых военных школ.              Предварительно кое-кто знает, о чём пойдёт речь, иначе бы мне не было дано разрешение так вклиниться в процесс больших Дитхизинских совещаний. Они совершились бы и без моей персоны.              Пока мы с Ракшасом проверяем работу магического экрана, а молодой коумит стоит рядом, как столбик, краем глаза я успеваю следить за теми, кто степенно входит в зал, занимая древние трибуны. Среди знакомых лиц, ориентировочно распознаваемых ритуальных облачений и знаков отличия я замечаю Главу чарлаинов — Ауэлину Десятую, и Главу коумитов — Лиурнигала Стоика. Даже они. И впервые в жизни я вижу дуумвиров Западного нома, диковинно одетых и украшенных, с удивительно заносчиво поднятыми головами: изукрашенный индиго и золотом воин Оксен Странник, а с ним увешанная бисером заклинаний, нашитых на все части одежды, сай Киера Вилохвостая. Хвост у неё и правда раздвоенный.       По правилам в текущих условиях я обязан оторваться от любых дел и поприветствовать только главу своей конфессии — Иррикиса Тихую гавань. Что я и делаю.       Пульсирующие энергии жизни, поля вёндхо и кйонд, сияние атм, перетекающие излучения на плёнках биотоков пестрят и перекрывают друг друга, в этой какофонии нельзя ни выделить, ни разобрать отдельных импульсов, настроений и мыслей. Подчас лучи настолько сильны, что мне приходится сосредотачиваться и вглядываться, чтобы разобрать тела кахири, спрятанные в центре них. Но я не думаю, что сейчас могу позволить себе отключить эти спектры зрения. Я сам зашит во множество ментальных щитов, я использовал даже поляризованные, а все щупальца скручены в тугую косицу на затылке и прибраны, либо спрятаны внутри тела. Хотелось бы окуклиться ещё сильнее, уплотнится, как мастер Тайко, потому что, чует моё сердце, слишком многое всё равно можно различить. Мой вёндхо физически занимает много места, и ужать его невозможно.              Кахири, отвечающий за церемонию, подходит и сообщает, что все собрались и можно начинать.              Я знаю, что делать с самым страшным оружием Гретсена — машинами, работающими на энергии, которую он добыл из живых существ на тех самых заводах с камерами извлечения. Когда я с помощью схем объясняю, что предположительно находится внутри баллонов и каким образом выстреливаются снаряды, это вызывает первые взволнованные шепотки в атриуме. Я к ним не прислушиваюсь. Они то затихают, то возникают, как прибой, в течение всего выступления.       Я говорю о том, что, очевидно, Гретсен взломал нашу связь через деки и слышит все переговоры. Говорю о том, как можно дополнительно зашифровать и закодировать нашу связь, обеспечив защиту хотя бы на некоторое время, если нечеловек не догадается, как с ней справится.       И я предлагаю систему биологической связи, которую невозможно будет взломать. Ветвление льену. Мастер Тайко обмолвился, что любой способен вырастить льену, но что это значило? Это навело меня на мысль о том, что спутники Наксатры, к которым у меня есть прямая льену, способны проращивать льену через себя дальше — уже к собственным спутникам. А те, в свою очередь — к своим, ещё более мелким спутникам. Началом этих корней буду я. Мне хотелось бы отделить основу, эту корневую шапку от своего вёндхо, на всякий случай, чтобы я мог передать её кому-нибудь другому. Но пока что у меня не выходит.              Для всего есть подробные схемы, вычисления и графики. Необходима реорганизация госпиталей, использование порталов на Хайклоу для помощи тем, кого заклинаниями не спасти. Необходимо заменить все шаблоны стандартных боевых заклинаний, потому что они тоже взломаны, к ним подобраны нейтрализационные ключи. В плетение заклинаний нужно добавить автоматическую пульсационную частоту, возможно, даже физическую деталь для этого, из медной проволки. Встроенный в пластинки физический носитель-аббератор: если он не повредится, его можно использовать повторно.                     Против заклинания Гретсена нужно использовать его же метод нейтрализации, так как его армия тоже заимела стандартизированную линейку. Его магию тоже нужно расшифровывать и давить реверсом, и эти обратные пластинки тоже где-то нужно изготавливать. Уиррен, как сай-реверс, способна выдать хотя бы примерные, но готовые слепки.              Нужно использовать видимые таймеры, закрепляемые на телах раненых и убитых юдегов. Время физического боя юдежьих отрядов ограничено и происходит по одному и тому же шаблону: обычно бывает три волны юдегов по тридцать-сорок минут каждая. Квалифицированных воинов с хорошим ускорением у Гретсена мало, он стремиться уберечь и сохранить жизнь каждого. Накладывание заклинаний с отсчётом времени наглядно покажет ему, как скоро умрёт окончательно его юдег-боец. Вероятно, он попытается быстрее закончить бой или забрать умирающего бойца, будучи уведомлён.              У военных саев-теоретиков и боевых саев, вернувшихся с поля боя, было много идей и предложений. До некоторых я не додумался бы сам, а до некоторых моих не додумались они. Я выбрал те, что с большей вероятностью сработают и будут наиболее эффективным против юдегов или против кахири — это разные группы заклинаний и тактик.              Напоследок я напоминаю, что мы, кахири, используем объединения саев и сайник в качестве баллист, замены неживых боевых машин. Но при желании такую машину можно сделать, основываясь на опыте Гретсена, и придумать для неё снаряды, гораздо более гуманно и безопасно созданные.              Ракшас отпускает кнопку подачи шайе на заклинательном комплексе, гася экран со схемами. Он широко зевает, будто лекция ему смертельно наскучила. Атриум заполняется голосами, головы поворачиваются друг к другу. Коумит подходит ко мне и наращивает поле подавления, чуть ослабленное прежде, чтобы не исказить работу отобразительной магии.       Также рядом, словно тень, оказывается сай-организатор.       — Я должен уточнить, есть ли у них вопросы? — осведомляюсь я у него. — Или это вызовет дискуссию, что затянется на вечность?       Организатор бросает острый, слегка разочарованный взгляд в зал из-под мощных надбровных дуг и выдаёт вердикт:       — Многим не нужно разрешение, чтобы начать прямо спрашивать.       И он оказывается прав. Со своего места встаёт возмущённый и сердитый Уан Сиан, Глава уссщеитов. Его светло-жёлтое лицо разрисовано племенными татуировками вдоль и поперёк, исколото украшениями, однако такие эмоции скрыть они не способны:       — Нам что, снова нужно переоснащать армию и делать ротацию кадров? Это неслыханно! Раньше мы столетиями не меняли магические принципы и прочее, а тут прикажете каждый год выплясывать? Хорошо, что первый раз не до конца успели всё модернизировать на новый лад, а то опять переделывать.       Его протест отчасти объясним. У церкви уссщеитов заметно поубавилось денег после последних локальных конфликтов, а их земли довольно разрознены, разбросаны по всех Вахраве.       К его пассажу тут же подключаются прочие «подпёздывающие» голоса. И я действительно удивлён, когда мой жест, обозначающий в любой армии «молчание», заставляет их чуть притихнуть.       Мой ответ очевиден всем, кто имеет органы перцепции, мозги и логику:       — Нам не было необходимости развиваться, потому что мы максимум воевали между собой. Гретсен — фактически внешний враг. А с внешним врагом фокусы буксирования на одном месте не сработают. В подобных случаях война всегда носит соревновательный характер. Нам нужно быть предельно серьёзными и не надеяться на милость удачи, или на то, что Межмир как-нибудь сам собой остановится. Он не собирается останавливаться.       На этот раз я скольжу взглядом по обращённым на меня лицам, пока говорю, не как во время лекции. Хочу понять, как они воспринимают новость, о чём думают в этот момент.       — Да никто и не требует модернизировать всё и разом, — пробую я подсластить пилюлю. — Для начала достаточно укомплектовать ударные части, один легион или два. Мне всё равно, к какому ному они будут принадлежать.              ***       Военные выслушивают лекцию в полном молчании. Большинство выглядят весьма угрюмо, а поверхность их вёндхо темна. Я чувствую себя куда лучше и свободнее, чем прежде, пока рассказываю им об организованных способах обхитрить могущего противника.       Все они наслышаны об обороне Нинкиата и о возвращении Мариоки Синеглазой. И череда проигрышей после моего таинственного исчезновения наводит на закономерные мысли. Кажется, эти кахири заёбаны настолько, что намерены попробовать, что угодно, лишь бы измахратить противника и отомстить ему. Здесь сидят некоторые легаты, выбитые войсками Межмира из родных южных городов.       Вот их я не боюсь спросить в конце, чуть усмехнувшись:       — Что скажут военные?        Ощущение мрачной надежды прокатывается по талслу, они распознают эти слившиеся токи чужих вёндхо.       — Именно это и надо! — крякает полный одноглазый таш-легат, хлопнув себя по колену.       — Хоть у кого-то хватило смелости им сказать и заставить себя послушать, — добавляет высокий голос одной из главных саев ставок, сидящей с почти неестественно прямой спиной, что довольно характерная черта потомственных военных. У неё холодная улыбка с эффектом зловещей долины.       — Времена изменились. Должны ломаться машины, а не умирать кахири, — поправляя очки, заключает один из саев-хирургов из Южного нома, судя по нашивкам.       — Я бы на вашем месте уже приступила к разработке подробных планов по внедрению каждого из направлений модернизации, собрав в группы всех нужных специалистов, — добавляет здоровенная легатша-кайлихири из Северного нома. У неё не хватает пальцев на правой руке.       — О, вы совершенно правы, — отвечаю ей, не прекращая усмехаться. — Я бы с удовольствием приступил к этому сегодня же. Однако мы знаем, как мало всё зависит от моего и вашего личного желания. Но есть и хорошая новость: осуществить всё озвученное мной кахири безусловно способны — и умственно, и физически, и ресурсно. Это не невозможно, и нет нужды просить о милости богов. Мы справимся сами.              Один из незнакомых мне легатов, высоких и худощавый кроль в красных одеждах, встаёт, чтобы показать серьёзность своих намерений:       — А можно зачитать сегодня эту лекцию-план ещё раз? Немало ташей и саев из подразделений должны это выслушать и сказать своё мнение. Пока они в Дитхизине, надо ловить момент. Сам я никак не объясню всё так же. Те же выходцы из «ножей» дуумвиров захотят услышать.       Я кидаю вопросительный взгляд на организатора, следящего за мероприятием. Или это всего лишь помощник настоящего организатора? В любом случае, он с задумчивым недовольством шевелит густыми усами, сложив руки на животе.       — Наверное, это можно провернуть, лекторий будет свободен, — отвечает он, поймав взгляд ещё стоящего кроля. — Однако потрудитесь подготовить списки гостей и передать их начальнику охраны. На это и на сбор желающих у вас будет всего два часа.              ***       Для того, чтобы отдохнуть и перекусить между выступлениями, нам троим выделяют одну из небольших комнат бесконечной анфилады, поближе к лестнице. Двери, соединяющие её с другими помещениями, нанизанными на одну ось, наглухо закрыты на ключ. Оставался лишь доступ через основную анфиладу. Не понимаю я смысла такого расположения. Проще при обороне что ли? Или дешевле строить?              У старой резной мебели с облупившимся лаком — ткань обивки с лайвахирскими узорами, давно потерявшим былые яркие краски. Два высоких окна выходят на крохотный зелёный внутренний дворик. Света не так уж много, так что всё выцвело, вероятно, от времени. Однако легкомысленная цветочная роспись стен держится неожиданно хорошо, изначально не претендуя на вырвиглазные оттенки. Интересно, что здесь раньше было? Комната для игры в карты? Или в этом крыле кто-то временно проживал?              В сумках на плечах Ракшаса не только аккуратно упакованные заклинания для лекции, но также вода, приготовленная Гижияш еда и пузырёк с кровью. Усевшись на непривычный низенький диванчик и подтянув к себе ноги, он выставляет это на столик. Коумит осматривает дворик из окна, и тоже присоединяется к нам.              Кровь я выпиваю первой, и минут десять мне приходится бороться с последствиями, потому что это оказывается неожиданно хорошая сайская кровь. У удуг-ульих рецепторов это вызывает предсказуемый лютый восторг, и они вредят стабильности моего вёндхо и талслу. С этим не становится проще справляться, ощущения никак не приглушить.       После можно попробовать традиционные методы питания: воду и печёную ирлагатту, начинённую овечьим сыром.              — Они действительно ожидали, что я предложу им что-то действенное и бесплатное? — риторически спрашиваю я у нажёвывающего Ракшаса. — Когда Гретсен вложил в армию и её снабжение всё, что было у его регионов, они хотят сэкономить и победить? Такого не бывает, это противоречит любой логике. Либо они платят, либо проигрывают. Третьего не дано. Это борьба не за влияние, а за выживание.       Степняк проглатывает кусок мяса и добавляет:       — Мне показалось, они не поверили твоему способу борьбы с обстрельными машинами. Я имею в виду толстопузов, а не военных.       — Но всё равно попробуют. Вдруг получится? А я ведь даже не сказал самого главного. Без сомнения, мне не поверят и поднимут на смех. Так же, как они потешались над моими предупреждениями о нападательной способности Гретсена.       — Что же это? Я уж точно смеяться не буду.       Молодой коумит, старательно делающий вид, что этот разговор его не интересует точно так же, как и прочее всё вокруг, разворачивает круглые уши в мою сторону.       — Те юдеги, что мы видим, — я делают драматичную паузу. — Это не все юдеги, что есть в наличии. В недрах Карзо-Тара их спит по меньшей мере десятки тысяч. И их можно разбудить, когда станет нужно. Спящие вечным сном юдеги пострашнее и постарше нынешних бойцов. По моим предположениям от гравитационного загрязнения юдеги в массе своей должны впадать в спячку годам к сорока пяти или пятидесяти. Их тела продолжают хранить в себе застывшее время. И даже хуже — накапливать его. Какая мощь будет у юдега, проспавшего сотни лет? У этого народа иные похоронные обряды. И мы редко видим по-настоящему пожилого юдега, их немного. Зато много подростков. Конечно, можно подумать, что все умирают рано, короткая жизнь. Малочисленные юдежьи воины так спокойно идут в бой, потому что знают, что у них есть резерв. И Гретсен пообещал пробудить его, если станет туго.              Ракшас жуёт, мучительно решая, состроить ему испуганно-поражённое лицо или недоверчивое. Коумит глупо хлопает глазами.              — Карзо-Тар глубок, — продолжаю я. — Он гораздо больше, чем всем кажется, если смотреть по карте. По углам карты есть искажения из-за того, что трудно показать изгиб планеты в том месте пропорционально. Проклятый мятный лес идёт до самого побережья с отвесными, неприступными скалами, разрастаясь в стороны, где нет кахирского жилья. И вот в той части его реальные размеры действительно стали больше, чем были ещё сотню лет назад. А что, если в недрах Карзо-Тара в вечной спячке до сих пор лежат загнанные туда четыреста лет назад военные дивизионы? Те самые, что травили нас газообразным ядом и бактериями, мечтали превратить нас в рабов? Иначе откуда бы Грестен скопировал память предков? Из живого мозга, конечно же.              На этом аргументе оба слушающих понимают, что «чёрт возьми, это может быть именно так» и мрачнеют. Коумит тут же отправляет мрачность на тёмную сторону своего вёндхо, но она возникает снова. Да уж, мало кто может похвастаться железной выдержкой Гриниаса Лорнхольда.              — Ты думаешь, что он скопировал память, — бормочет степняк.       — К сожалению, я исходил из доказательств, которые слышал от пленных. Юдегов видно на фильтрах возмущения ноосферы, это подтвердит любой разведчик. А Гретсен при этом виден на фильтре разрывов ирреальности, а это подтвердит любой коумит. Межмир явился к нам из далёких мест. Настолько чужой, что сейчас мы выглядим как гребаные люди, впервые сражённые магией кахири. Не способные в неё поверить и осознать её опасность, не способные предсказать её будущих действий и последствий. Лишь получающие тумаки за своё невежество и неуместную гордость. Нам нужно учиться, бесконечно учиться и развиваться. И почему бы не научится чему-нибудь у самого виновника беспокойства?              Негромко хлопает дверь за спиной, ведущая в следующую комнату малой анфилады. Я замираю на полуслове и оборачиваюсь.       — Что?.. — сдавленно выдаёт Ракшас, тоже только сейчас заметив незнакомца, спокойно проникшего в комнату.       «Я тоже не почувствовал», — быстро передаю ему по льену.       В то, что мог профукать дежурный коумит, я вполне могу поверить. Но Ракшас, дитя зимы, не только сайника, но и умелый воин. Он обычно слышит и чует чужое присутствие буквально всем, что у него есть из органов чувств.       Но есть новость и похуже. Этот кахири прошёл незамеченным через поле моих талслу, разбросанных вокруг нас на определённом расстоянии. А поле — оно сплошное, это не отдельную щупальцу задеть.       И замок он вскрыл, получается, бесшумно, неважно, магический или механический тот был.              Я знаю его. Это Оксен Странник, дуумвир Западного нома.              Жестом командую Ракшасу сесть обратно и сохранять примерное хладнокровие.       У пустынного ящера чешуя насыщенно бронзового цвета, у глаз щедро и смело подкрашено багровым и золотым пигментом, на шею намотан тёмный лёгкий шарф. Изящная синяя шёлковая туника подпоясана кованой лентой с заклинаниями, западной разновидностью шитого патронташа. Так же на поясе покоятся резные ножны небольшого, будто игрушечного кинжала. Бритвенно острого, и в его смертоносной силе я не собираюсь сомневаться. Бусы и браслеты сделаны из тёмных, мелких, почти незаметных на его коже камней с заключённой внутрь магией. Как он отличает одно заклятие от другого?       Его жёлтые глаза с интересом разглядывают меня, по губам змеится тонкая улыбка. Покровительственная? Насмешливая?       Он один, без адъютантов или охраны. Ещё бы: они выдали бы его расположение.              — В новый день, карро, — как я ни стараюсь выдать нейтральный тон, фраза выходит заторможенной, деревянной, словно я пребываю в ступоре. Этой реакцией ящер точно будет доволен. Не зря старался подкрасться. Или он вовсе и не старался?              Оксен Странник отлепляется от дверного проёма неторопливым прогулочным шагом, лениво покачиваясь, подходит к столу с нашей трапезой.       — Вот ты какой, чёрная гиена, — он дотрагивается кончиком пальца до горлышка пузырька, чуть наклоняя его. — И правда пьёшь живую кахирью кровь, зачарованную от сворачивания.       — Это моя. Я сам дал, — немедленно оправдывает Ракшас, покраснев всеми биотоками от волнения. — Неужели нельзя?       Конечно, Оксен не к нему пришёл и профессионально делает вид, что варвара рядом не существует. Он оставляет пузырёк в покое и поднимает на меня обманчиво благожелательно-игривый взгляд. Конечно, игривость в нём настоящая, самая что ни на есть властно-хищническая, а вот что это сулит мне благо — сомнительно.       — Трудно поверить, что ты дрался с Межмиром и вынудил того отступить, — с улыбкой произносит дуумвир.       — Когда я с ним сражался, то лишь задержал ненадолго, — поправляю я. Для общения с таким собеседником лучше выбрать путь скромности. — А когда заставил отступить, то никакой личной схватки не было.              Западные дуумвиры держатся от всех остальных подальше. Они не любят этих пресловутых «остальных». Возможно, даже ненавидят. Они негуманны, несговорчивы и агрессивны. Что его заставило прийти ко мне? Отыскать в этой гигантской дитхизинской ратуше и доебаться, прости Вахрава.              — Ты же не сильный таш, и не сильный лоа, и не сильный шем, — карро открыто сомневается в том, что я в принципе мог драться с Межмиром каким-либо образом. В чём же секрет?       — Я сильный тактик, — буркаю я коротко. — Компенсирует недостатки. И я не сахастр наличными, чтобы всем нравится.              Оксена, вероятно, устраивает ответ. Он делает из него неведомые мне выводы, таращась на меня пару мгновений. А потом он принимается медленно, напрягающе вышагивать по комнате, то к окну, то к пустому шкафу, то к диванчикам, то к нам обратно. Он продолжает всё трогать. Я не могу отделаться от ощущения, что он ставит магические ловушки.              — Ты, наверное, знаешь, — говорит он, как ни в чём не бывало. — Западный ном размышляет, в каком объёме им вступать в нынешнюю войну. Мы — ном незавидных контрастов. Степи, пустыни, горы, плато и льдистые побережья бурь.       — Карро считает, это будет трудно завоёвывать?       Его призрачная улыбка внезапно пропадает, он переводит пристальный взгляд снова на меня. Он увидел то, чего я сам не успел увидеть в себе. Будущую мысль, формирующееся представление, как и что сделать с Западным номом, чтобы сразить его.       — Какая дерзость, — с разочарованным спокойствием выдыхает Оксен и продолжает вышагивать. Ракшас расслабляет непроизвольно напружиненные мышцы. — Мне принадлежит верх нома, а Киере — низины. Как думаешь, как нынче поделит Восточный ном Танкред Совещатель, когда мы подберём подходящего на роль восьмого дуумвира? Поделит на верх и низ, как было раньше с Зейде Дедом? Или повдоль: на населённые земли центра и плохо развитые земли ближе к берегу?       — Отчего бы мне знать ответ на этот вопрос. И к чему задавать его мне? — не понимаю я.       Оксен прислоняется задом к пыльному подоконнику.       — Лайвахири говорят, мир спасает любовь, — выдаёт он абсолютно без каких-либо предпосылок. Я держу талслу при себе и неподвижными, и не пытаюсь даже как следует приглядеться, прислушаться к его вёндхо, замершему ровным непроницаемым серебристым светом.       — Любить способны даже тупые тарки, — с холодной нейтральностью отвечаю я, вынужденный поворачивать за ним голову. — Мир спасает только интеллект, и ничего более. Думаю, вы тоже придерживаетесь похожей точки зрения.              Его шарф внезапно шевелится сам собой. Скрытая в поле кйонды и приобрётшая температуру его тела, а потому невидимая в инфракрасном, из складок шарфа показывается голова змеи и прядает языком.       Твою мать. И это сумел скрыть от меня. Может он ещё атомную бомбу в заднице незаметно протащил?              Проснувшаяся змея сползает по плечу вниз, Оксен подхватывает её, вынуждая обвиться вокруг его руки. Эта змея родом не с кахирских земель.              — И правда, в этом что-то есть, — почти соглашается с моими словами дуумвир, занимаясь змеёй, заглядывая ей в мордочку. — Кстати, никогда не видел, чтобы сайника начинал обучение в столь позднем возрасте.       — Он весьма хорош, — подавляя недовольство, роняю я небрежно, словно это вещь, о которой и упоминать не стоит.              Оксен подходит к замершему, порядком оробевшему Ракшасу. С дуумвирами тот дело никогда не имел, а этот ещё и властитель его родных земель. Змея чует незнакомца и ей этот незнакомец вдруг не нравится. Раздаётся шипение. Животное поднимает голову в боевую стойку, распушает капюшон на шее. Ракшас косится на неё, боясь пошевелиться. Расстояние между ними легко преодолимо прыжком змеи такого размера.       А карро, усмехаясь, и не думает отступать, и даже как будто наклоняется вперёд.       — Что, воин степей, а вот такой змеи ты никогда не видел? — насмешливо вопрошает он.              И тут меня осеняет. Я узнают этот вид существ! Не в этой жизни я его знал, не в этой, но какая мне разница?       Разом весь грозный, величественный, бесстрашный образ карро для меня рассыпается — по щелчку пальцев, необратимо, с грандиозным грохотом, расшвыривая осколки на метры вокруг.              Я поднимаюсь с оттоманки, становясь рядом с Ракшасом в поле броска:       — Не бойся, это лайвахирская кобра с генами радужного полоза, — поясняю я. — У неё вырваны ядовитые железы и клыки, а взамен поставлены пластиковые импланты. Укусить она может, несомненно, но опасность укуса состоит лишь в огромном количестве заразных бактерий у неё во рту. Сколдуешь антисептическое, заклеишь укусы, и всё будет в порядке.              Я рад, что наблюдаю за карро в этот момент, а не за змеёй. Изысканное, редкое удовольствие видеть сейчас его обескураженное лицо. Он совершенно не понимает, откуда я узнал. Видимо, раньше никто не щёлкал его этой уникальной, тайной информацией по носу. На прекрасные мгновения он утрачивает и спесь, и дар речи, и теряется совершенно так же, как самый обычный туповатый, но заносчивый кахири, привыкший командовать.       Мало того, что он блефует. Так ещё и оказывается, сам совершенно точно дрищет таскать с собой настоящую ядовитую змею.       Видимо, все до единого велись на его прикол с завидной регулярностью. Но настоящую кость я отличу от имитированной, у неё другой химический состав, и спектр излучения материала отличается. Можно сказать, для меня её зубы немного другого цвета.              Оксен смотрит на меня, широко распахнув глаза, с плохо скрываемой ненавистью. И мимика его не слишком выразительна: вряд ли Ракшас заметил все оттенки возмущения, но мне помогают демонические глаза, обращённые на поверхность вёндхо и на прочие излучения душ. Впрочем, весь его шок длится несколько секунд, не более.              Оксен крайне быстро берёт свои эмоции под контроль и снова напяливает уверенную, почти издевательскую улыбку. Поворачивает голову ощерившейся кобры-полоза на меня:       — И что же, ты поручишься за своё заявление? Проверишь?       — Я не хочу повредить это хрупкое, редкое и весьма дорогое существо, — своим обычным уверенным тоном отвечаю я. — Иногда при неудачном укусе змеи оставляют клыки в плоти жертв. Вовеки не расплачусь.       — Да, у этой, скорее всего, обломятся, — уже без страха приблизив физиономию к животному, решает Ракшас. — Больно у тебя, Дей, руки костлявые.              Кто бы мог подумать, теперь напряжение от присутствия самого карро волшебным образом сошло нет. Пшик, пропало. И Оксен это прекрасно ощутил, нелепо замерев со своей понарошечной змеёй в руках, будто хвастающийся ребёнок. Его больше здесь никто не боится. Ракшас вот смотрит на меня уважающим или даже обожающим взглядом, мгновенно переключившись.              Очевидно, редко Оксен чувствовал себя настолько глупо или вдруг осознавал, насколько мелочны его подначивания, если они направлены не на подобострастного подчинённого или кого-то недалёкого. Вот тебе и минус ограничивать контакты с внешним миром — то есть остальными номами. Кахири вокруг тоже не лыком шиты.              — Карро, вы можете прямо спросить о том, о чём хотели, я не болтун, — понижаю я голос, добавляя серьёзности. Надеюсь, это снизит вероятность того, что дуумвир опять начнёт играться и красоваться. — Или смысл визита был лишь в том, чтобы посмотреть на меня вблизи?       Оксен напяливает на себя более-менее деловой вид с ноткой искреннего разочарования. Стучит по переносице коброполоза, командуя ему спрятаться обратно под шарф.       Встав напротив меня и сложив руки на груди, осведомляется безо всякой иронии:       — Если Танкред заберёт себе полосу нома со всеми городами, а тебе оставит полупустую, прибрежную линию земель, что ты станешь делать?       Пожимаю плечами, глядя на него снизу вверх:       — Свою работу, очевидным образом. Следить, чтобы на вверенной территории не было бедствий, нашествий и катастроф.       — Нам, дуумвирам, приходится следить гораздо больше, чем за одним лишь собственным номом, — назидательно произносит Оксен, явно представая в своём видении мудрым государем. — В этом различие между обычным исполнителем и настоящим правителем.              Ах, Оксен, если б ты знал, за чем приходится следить мне! Но я ничего не скажу тебе об этом. И вида не подам.              — Дак Дей про это вам целую лекцию прочитал сегодня! — говорит Ракшас, святая простота, прямо в морду дуумвиру Западного нома. — Про то, что пора бы уже за всей Вахравой вам следить, а не по углам прятаться.       Пойманный за самые яйца на очевидном противоречии, Оксен мрачно зыркает на сайнику и шипит сквозь зубы, уже персонально для меня:       — Приструни-ка своих подчинённых, пока их не приструнил кто-нибудь другой. Вторая голова у него не отрастёт, в отличие от руки.       — Вы совершенно правы, карро, — незаметно вздыхаю я. — Над поведением ещё работать и работать. Я сделаю ему внушение.       Так держать, Ракшас, золотой ты мой кахири.              ***       Шилувами, конец весны 4039 от прихода Вахравы              Мне было на основе чего формировать собственный легион. И у меня был хороший, проверенный боями друг-левлит — брат Юмий. Ведь подразделение левлитов было ключевой фигурой на моей доске, остриём скальпеля, что разрежет всю атаку и оборону армии Гретсена от горла до паха единым жестом. Нет, я вовсе не сомневаюсь, что так и произойдёт. Давно не используемая молитва об упокоении восставших мыртаков не забыта мной.       Юмий внимательно выслушивает мои объяснения, как и почему это сработает. И радость, рыбкой в глубоком озере блеснувшая на дне его глаз, вовсе не о плане: он рад видеть меня живым. Способным говорить, ходить, брать предметы в руки, размышлять, желать чего-то. И он не спрашивает, как удалось мне это без посторонней помощи. Потому что на самом деле — без посторонней не обошлось. Разобранный ханговый передатчик лежит среди моих вещей, затерявшийся в них, будто осколки разбитой резной пиалы.              Мы все снова собираемся вместе в Шилувами, как в прежние деньки собирались в душном, влажном Нинкиате посреди болот. Не только Наксатра, но также и сирена Дрениатис, и Ниркимур Золотая голова, и Горензия с турмалионом Чара-Гокаем, и, конечно, главный сай Икабья. Даже Ракшас вполне вписывался.       Странное чувство появляется в груди. И пусть я не тот, что прежде, но никто не требует от меня физических свершений и ловкости, и я им благодарен. Йоффа Жареные листья и Элла Задира не напоминают мне о том, что каппу с кйондами великих воительниц мне лучше никогда уже не надевать. И не просто не надевать, но в её сторону не смотреть и даже желательно рядом не дышать.              Только одно было другим в привычном сыгранном составе: Танкред отдал мне обратно Уиррен и Саа, вместе с их неизменными направляющими саями — Брасикой и Мускари. Тех дополнительных магов, что он скинул для полноты ставки, в нагрузку, я не считаю.       Я думал, Ракшас их обгавкает тут же. Однако он посмотрел на меня грустными щенячьими глазами, понимая, что разрыв в обучении заклинаниям между сайниками и им почти непреодолим. В глазах было будто написано (в сноске со звёздочкой): «а у тебя не получится обучить меня так же, чтобы я им не уступал?» И чтобы на это не пришлось потратить десятилетие.       Когда мне тебя учить с этой реорганизацией всего и вся? Исполнители есть, но я обязан всё контролировать в любом случае. Что-то я делаю сам, далеко не всё. Но раньше вообще не было никаких кахири-специалистов, на кого бы я мог оставить весь процесс. Лишь сунуть им в зубы чертёж заклинания, а медную отливку-заготовку они уже сами сделают. И проверочные столбы для производства. И ростовую линейку по типам шайе.              О том, что среди нас нет Мориса и Нельг, я предпочитаю не думать вообще. И прочие поступают так же. Вероятно, кто-то им проболтался, что меня не порадуют даже соболезнования, и это скорее выведет меня из себя. Я могу втащить со всей силы, а в ответ мне втащить будет уже нельзя, потому что от любого неосторожного удара я могу быстро кончиться.              — Как ты вообще выжил? — риторически удивляется Горензия. В отличие от меня, тот выглядит каким-то помолодевшим, постройневшим что ли. Даже выправка улучшилась.       — Вахрава одновременно благословила и прокляла меня, — поясняю настолько близко к правде, насколько могу. — За сохранённую жизнь я возвращаю ей длинный долг. Именно поэтому, как говорят некоторые «весёлые» языки, я ношу зиму с собой.       — Поэтому ты не можешь ездить больше на Яни? — грустно опускает он уши. — Мы сберегли её для тебя.       Я качаю головой с печальной усмешкой.       — Верхом — нет. Но могу на колеснице. Это меня устроит.       Горензия ловко переводит тему на не менее горячую:       — Слышал, Танкред ещё активно хочет вернуть легатшу Комо Хвост-метели и её подругу-разведчицу. Как её там… Хенеке?       — Даже не близко. Она Келфери.       — Они же не вернутся, да? — опасливо бормочет центурион. — Что им тут делать, жизнью рисковать опять? Деньги у них вроде есть какие-никакие.       — Ну… Я сюда вернулся не из-за жалованья, а из чувства долга.       — Слишком много долгов, а, командир? — хитро щурится он. Неодобрительно как будто. — То богине, то ному, то чёрту лысому.              Забавно было осознавать, что я ему соврал. Я здесь только потому, что захотел того сам. И желания мои — невероятно эгоистичные. Нормальные, адекватные существа не устраивают войну, на которой умирают по правде, только чтобы с кем-то повстречаться. Так ведь, Гретсен? Мне не хочется думать об этом: настанет ли момент, когда ты испугаешься, а не убьёт ли твоя война-развлечение меня шальным заклинанием? Это были бы глупые мысли, отдающие могильным холодом, потусторонним, необъяснимым страхом. Когда боишься, что игрушка сломается, ты признаёшь её своей игрушкой. И из рук больше не выпустишь.       Если бы ты хоть раз увидел меня настоящего, в какой бы шок это тебя повергло?              ***       Шилувами, конец весны 4039 от прихода Вахравы              — Нет, мы с ним не спим, Уирко, — сразу поясняю я, только появившись на площадке для сайских тренировок. — И не потому, что у нас перерыв на «я болею». Он мой щит, чёрный рыцарь.       И этот «щит» тут же принимается бормотать мне на ухо, словно испуганный ребёнок родителю:       — Не думаю, что хорошая идея мне тренироваться с ними. У меня совсем другой уровень, и навыков почти нет. Ты ведь не мог толком учить, когда не различал магически витки. Всё по памяти.       — Не волнуйся, — я разворачивают его морду от себя.       На открытой каменной площадке, начинённой аварийными тегу-депферами, окружённой безкахирными полями и колками, стоят Саа с Мускари и Уирко с Брасикой, и пара десятков саев из моих ставок на всякий случай, если какое-то заклинание поведёт себя непредсказуемо.       А где-то в кустах точно затаился любопытный главный сай Икабья.               — Покажите ему, как вы обычно колдуете в ставке, — прошу я сайник и их помощников. — Что за чем идёт. Что за направляющие-навигаторы с вами.              Саа неприязненно и испуганно сторонится Ракшаса, стараясь занять место как можно дальше от него. Уиррен в своём собрате ящере угрозы не видит. Зато видит соперника, и ей не нравится его преступление. Поэтому она ведёт себя куда грубее и суровее, чем обычно характерно для неё.       Ракшас снова безмолвно понимает её мысли и произносит:       — Моя единственная задача — отработать здесь свой долг и сбежать обратно в степь. А вот вы, ребятушки, этим на жизнь зарабатываете, да?       — Ну извини, что цель моей жизни не пасти круглосуточно стада тарок и овец, — ядовито бросает Уиррен.       — Да уж получше это вашей войны, как ни посмотри, — обнажает зубы степняк. — А разве ты, горностай, тоже ради денег? Слышал, ты из благородной семьи.       — Да. Тоже ради денег, — выдавливает Саа, не глядя на Ракшаса, чтобы от него отвязались.       — Ящер, не болтай, — обрывает разговор Брасика. — Учись.       — Конечно, я — ушки на макушке, — хмыкает тот.              Я рассматриваю спину Саа, пока он демонстрирует стандартные техники сайник в ставках. Всё-таки я должен двигаться дальше и не зацикливаться на том, что закончилось крайне неудачно. Мне кажется, что я больше не способен увидеть в нём чего-то того, что виделось раньше. Мои вкусы изменились? Всё потому, что я сам утратил последнюю надежду на самого себя и счастливое будущее? Я вижу лишь мрак и ужас, неизбежную смерть и боль. Мне не хочется кого-то хрупкого, кого мне нужно оберегать. Мне не нужно никого большого и сильного, кто мог бы оберегать меня — они лишь навредят, покалечат и используют меня. Что мне делать? Как мне выбраться из этой западни, что опутала миллионами нитей с ног до головы, что разрезают мою кожу при малейшем движении? Мне нужно сбежать, разорвав и бросив всё? Скрыться в далёком лесу, где меня никто не достанет, чтобы спастись? И почему я всегда вынужден выбирать не себя, а мир вокруг, думать о нём и его сохранности? Спасая его, только хоронить себя всё глубже и глубже. Так, пока не задохнусь. Почему Гретсен имеет право делать всё, что только захочет и никто на всём свете ему не указ? Совершая правильное и неправильное. Почему я не могу?       Мне кажется, все эти годы я бьюсь в нерушимую стену и даже поцарапать её не смог. Когда вы, боги, давали мне глаза и когти, что предполагали? Как это должно было мне помочь, какую силу дать? Я всего лишь больше и больше превращаюсь в чудовище.              Я никогда не пойму. Надо сосредоточиться на настоящем.              Мой безразличный взгляд, скользящий мимо него, ранит Саа? Или ему давно наплевать на какую-то драную гиену? Прямо сейчас меня больше интересует мой непосредственный ученик, Ракшас. Что будет, если воину до мозга костей вручить в руки огромнейшую по силе и возможностям магию?       Он будет использовать её как то, что привык. Стрелы, копьё, меч, щит.              Саа с Мускари отходят от центральной площадки на приличное расстояние до третьей вешки и создаёт купол. Уирко принимается показывать Ракшасу, как можно пробивать и дестабилизировать купол двумя базовыми способами. Ракшас внимательно наблюдает за её махинациями, а потом выдаёт:       — А разве обычное заклинание не пробьёт? — он достаёт из собственного патронташа стандартное армейское заклинание, которое недавно сделал сам. — Если, скажем, его сайника сколдует?       Уирко морщится от его невежества и прокручивается на месте, а лицо Брасики превращается совсем уж в козью морду:       — Мощность важна, но крохотное заклинание не рассчитано на больший объём шайе и больший его поток, — назидательно ворчит она, недоумевая, как я мог настолько плохо выучить своего подопечного.       Ракшас как будто не слушает её, берёт заклинивание, быстро встаёт в стойку, которую принимал, когда кидал копьё. Секунду на прицеливание — купол, хоть и вдалеке, цель огромная, а рука степняка тверда. Голубой луч выстреливает так, что едва различить глазом, и — чпок! — лопает мерцающее на солнце заклятие сайники, словно оно всего лишь мыльный пузырь.              — По-моему, всё прекрасно работает, — довольно заявляет Ракшас, выпрямляясь, так и не поняв возмущений и реакции окружающих. — Вы что-то напутали.       — Саа, наверное, устал купол держать? — тревожно молвит Уиррен. Брасика сурово кивает. — Вот ты и попал в слабое место, да и я два раза ударила. Истончился. Давай я сделаю.       Ракшас пожимает плечами:       — Может и так. Заготовок у меня ещё куча.       Уиррен с Брасикой меняются местами с Саа и Мускари. Саа, поднявшись на площадку, выглядит немного растерянным и насупленным. Видимо, он не понял, чем по нему ударили, а Уирко пробежала мимо и не уведомила. Я объясняю.       — На третий раз, если бьёт сайника, точно уж выбить можно, — жалуется Саа. — Я нормально всё сколдовал.       — Нормальная была защита, — подтверждает Мускари.       Саа будто опять передо мной оправдывается? Доказывая, что он сильный и опытный маг, а вовсе не неумелая размазня. Да быть не может, гайварово семя, что тебе до сих пор нужно моё одобрение!              Через некоторое время Уиррен устанавливает магическую защиту, похожую на предыдущую габаритами и плотностью, у третьей вешки.       Ракшас вдруг вспоминает, что с обретением новой руки он научился стрелять из лука. Так тренировался неистово, что не одну тетиву стёр и все пальцы себе. Упорства у него не отнять.       Он извлекает заготовку, зажимая её между указательным и средним пальцем, явно представляя её кончиком стрелы. И принимает позу, чтобы привычнее было прицеливаться. Я вижу разливы сырой шайе, окутывающие его и конденсирующиеся в смутно знакомые контуры лука и тетивы. Бессознательно или сознательно выпустил?       Заготовка загорается, издаёт странный «шлёп». Разливы шайе ударяют по заклинанию, придавая ему ускорение вместо тетивы и распрямляющегося дерева.       В следующее мгновение руки Ракшаса пусты. Ни трека, ни точки запуска. Он оглядывает на меня с весёлой улыбкой. Я хмыкаю. Зрение у меня тоже отличное.       Саа непонимающе глядит на степняка: чего лыбишься? Купол как стоял, так и стоит.              Ну да. Почти. Заклинание Ракшаса пробило его насквозь, как пуля, с невероятной скоростью прошло навылет. И слава Вахраве, что он никого не задел. Наконец, до нас доносится шум и треск разорванных прошедшим импульсом деревьев на пути заклинания, далеко за куполом. Они падают, переломленные в месте попадания.              Следом слышаться сердитые ругательства Уирко, которая, естественно, повреждения увидела и почувствовала. Она гасит заклинание. Дыра в нём никак не залатывалась.              — Вот как интересно получается, — произносит Ракшас. И скрипит мозгами, пытаясь озвучить свои догадки: — Дей, дело ведь в плотности поляризованной шайе, которая приходится на единицу площади купола? Там концентрация маленькая, а в заклинании — большая. Поэтому пробило, как стрелой — металлический панцирь.       Мои губы растягиваются в кровожадной улыбке. Вот уж и правда хоть что-то интригующее.       — Выстрели тем же самым в меня, Ракшас, — тот аж дёргается, а мне становится приятно. — То есть не прямо в моё тело, попадать не надо. Просто очень близко, на расстоянии в одну ладонь, чтобы мне мех не обожгло. Сможешь так прицелиться?       Тот выдыхает с напряжённым облегчением, что бы то у него не значило:       — Да уж смогу. Это всё равно, что камни бросать по каппи. Я воин.       — Оно и видно.              На площадку прибегает запыхавшаяся Уиррен. Они с Саа переглядываются, и последний понимает, что её купол всё-таки серьёзно повредили. Тут же глаза у него округляются и он восклицает:       — Дей, не надо так рисковать! — подбегает, вцепляясь в мускулистые предплечья Ракшаса. Тот смотрит на него, как на маленькую мошку, но не откидывает. — А ты не смей стрелять в него, слышишь?       — Да я стрекозе в глаз попадаю, — недоумевает тот. — Не ссы.       — Ну твою же мать, — понимает ситуацию Уиррен с тяжёлым вздохом.       — Саа, он не промажет, если ты перестанешь хватать его за руки, — отрезаю я с усмешкой. — Ракшас, я отойду на расстояние, на котором исходная скорость заклинания немного падёт из-за сопротивления среды, но траектория не изменится из-за восходящих поток воздуха. Это вторая вешка.       Тот кивает.              Заняв позицию, я жестами показываю квадрант около моей головы, в который нужно прицелиться. Там я концентрирую все возможные талслу, и красные, и синие, раскрываю все воспринимающие чушуйки на поверхности и даю сигнал.              Ракшас выпускает заклинание по-лучьему. И тут я обескуражено понимаю, что на этот раз оно вообще сверхзвуковое. Обжигающе-холодное и одновременно ядрёно-обжигающее проходится по сенсорам, точно скрученный гравитацией плевок плазмы, и лишь затем слышится краткий, резкий присвист с центральной площадки.       — А, — осеняет меня, когда я просматриваю данные сенсоров.       Однако почему каждый раз разный звук? Зависит от того, в какой точке стоишь, когда оно летит? Или с каждым разом Ракшас стреляет всё быстрее и сильнее, и изменяются какие-то параметры при срабатывании?       Я показываю, что со мной всё в порядке, чтобы все на площадке разжали булки.              — Ну что? — спрашивает Ракшас с плохо скрываемым энтузиазмом. Для него это всё какая-то весёлая игра? Мечи — это по-взрослому, по-настоящему, а с магией — забавы одни да баловство. Что ж, на результате это никак не отражается. Учится ему вполне по нраву.       — Концентрация и сжимаемость, — охотно делюсь я. — Твоя шайе — сжимаемая. Поэтому не разрывает даже крохотную и тесную заготовку, а лишь уплотняется внутри её витков. Почему заклинание в последующем не разрывается от внутреннего давления шайе? Вероятно, так проявляется твой контроль над ней. Ей запрещено расширяться в последующем, словно её заранее так поляризовали в каналах.       — Это неплохо, да? Акил-хокаси, — впрочем, Ракшас и сам это понимает. Выражение у него довольное, но вовсе не загордившееся.       — Ох, а тебя хотели повесить, — я шлёпаю его по плечу, а он ойкает. Когда мышцы слабые, контролировать силу трудно. Стараешься ударить, как обычно, с поправкой на слабость, а выходит… — Все, кто попадают в «нож» к дуумвирам, имеют свои не менее яркие особенности.       — Но шайе не сжимаема, — замечает сильная в теории Брасика, борясь с удивлением от услышанного. — Практически несжимаема. И уж точно не настолько.       — Частично ты права. Именно из-за этих свойств шайе, словно вода, хорошо течёт по линиям заклинаний, не забиваясь нигде, не уплотняясь в неожиданные засоры. Сжимаемость и правда в таком отображении остаётся константой. А вот плотность потока заряженных частиц вполне можно увеличить и сдержать от расползания вихревым направляющим полем. Возможно, Ракшас и правда поляризует поток таким образом прямо в каналах.       — Чего? — не понимает Брасика.       — Шайе состоит из мелких частиц, по отдельности не видимых. И если изменить агрегатное состояние, а оно не соответствует состоянию для атомарных объектов, то… хм.       Это нужно обдумать.       — Он снова на другой язык перешёл? — мрачно роняет Брасика. — Или я таких слов не знаю?       — Это другой язык, — успокаивает её Уирко. — Видимо, он задумался и в расчёты ушёл.              Для этого лучше выбрать более подходящее место. Я делаю усилие, переключаяясь обратно на общевахравский.              — Что ж, вы все справитесь, сайники, — заключаю я. — Осталось выбрать, к кому вы хотите прорастить свои льену. Пора начинать ветвление.       — Это же отключается? — спрашивает Уиррен. — Не хочу, чтобы кто-то из нижнего звена или из соседнего залез мне в мозг.       — Все потоки контролирую я. Никто не пересечёт выставленных мной границ, клапанов и паролей.              ***       Шилувами, лето 4039 от прихода Вахравы              В тюрьму, где содержаться пленные, со мной идёт устоявшая группа поддержки в виде Ракшаса с Наалой, а также Лалута и один Служитель Коума. Дежурного коумита приходится брать с собой только в общественные места. Инверсионные талслу держаться достаточно хорошо, и поле подавления коумит иногда включает на ночь, профилактически, когда я расслабляю все сенсоры.              — Присаживайтесь, — тут же предлагает начальник тюрьмы, зорко распознав мой схаргл. — Я вижу, у вас документы?       Он сам берёт их у меня и занимает место за своим столом. Он в форме городского таша, довольно неопрятного вида, но запах от шерсти и ткани идёт чистый. Резцы и клыки у него одного размера, что мешает установить его родное племя. Вставные из кости что ли?              — Ха! Разрешение на выдачу, — объявляет он, словно прочитал анекдот в газете. — Бумаги в порядке. Только один из юдегов заболел и почил, мы его похоронили.       К его счастью, это мне было известно заранее, и я испытываю лишь слабый всполох потревоженной ненависти к причастным злонравным ротозеям. Но что-то, очевидно, проявляется у меня на лице, потому что шерсть на загривке начальника поднимается на пару пальцев. О, я вызываю такой ужас?       Делая вид, что ничего не случилось, он достаёт из ящиков стола крупную круглую печать, макает в красные чернила и прижимает к документу.       — Вот, теперь эти юдеги под вашей юрисдикцией. Желаете их посмотреть или какие-то иные распоряжения будут? Доставить их в комнату допроса?       — Я их посмотрю, а потом, скорее всего, заберу.       Возможно, в его голове промелькнула мысль о том, что теперь синим людям точно придётся ещё менее сладко, чем в каменной камере: очевидно, что чёрная гиена забирает их для своих бесчеловечных опытов. Будет изобретать оружие и тестировать на них.              — Как вам будет угодно, — глаза начальника тюрьмы превращаются в щёлочки от характерной манеры улыбки. И вдруг как заорёт, что есть мочи: — Наннар! Наннар, мать твою за ногу!       В кабинет заходит кахири неопределённого пола, зато размером со шкаф. Достойный противник для Наалы, та аж подбирается и спину выпрямляет. Теперь она рада, что я уговорил её пойти в одежде таша, а не в её любимом летнем сарафанчике, по случаю жары.              — Проводи уважаемых гостей к камерам юдегов, ключи не забудь, — добродушно напутствует начальник. — Теперь это их собственность. Выполняй все просьбы.              Все три юдега поселены в одной отлично запечатанной магией камере. Слава Вахраве, что их не поместили в одиночки. На каменном полу набросано сено, сено же лезет из тюремных тюфяков. Каркасов для кроватей тут нет, зато есть кран с водой и канализация. В принципе, это адекватные условия. Но все трое юдегов лежат на своих тюфяках, и позы их не соответствуют позам статического ожидания. Вид у них всех совершенно измождённый. Они практически никак не реагируют на открытие камеры. Молодые юдеги не шевелятся вообще. Лишь самый крупный, в котором я с трудом узнаю Единогора, чуть приоткрывает глаза. Но ему будто тяжело держать их открытыми. Как они в таком состоянии ели? Ели ли вообще?              — Так вот как пахнут давно не мытые люди, — произносит Лалута. Да, мыться у них тоже не было сил, как и менять одежду. Для пленников такого уровня используют прачечную по запросу.       — Мы ничего с ними такого не делали, адар легат, — без всякого опасения в голосе сообщает Наннар, звеня и перебрасывая ключами. — Они заболели сами.       — В тюрьме есть медик-сай, — напоминаю я.       — Он сказал, что не знает, что с ними. Если б они кахири были, а так ведь юдеги.              Отношение довольно наплевательское, конечно. Их могли хотя бы поместить в лазарет. Но так всегда происходит с пленниками, до которых никому нет дела и за которым никто не следит месяцами, а то и годами, не оплачивает ничего. Да, сёстрам Гисэк явно было не до моих просьб. И сколько времени прошло, прежде чем мне передали юдегов обратно?! Кто бы о них думал, пока завоёвывается Белостенный Маркуаре, а Южный ном падает…              — Наннар, отключи магическую защиту в камере, и прочие виды, если они тут есть. Лалута, посмотришь, что с ними? — прошу я. — Их транспортировать можно? Переломы и внутренние кровотечения есть?       Наннар идёт к щитку на этаже, и дежурный выдаёт ему размыкатели для постоянных заклинаний. Пару минут ковыряний в щитке уже около камеры, и завеса спадает.       — Не стоило сомневаться, что наборы медикаментов и лечебных заклинаний понадобятся прямо здесь, — Лалута ставит ридикюль на пол рядом с молодым пленником. — Ракшас, активируй диагностическое, начнём с тех, что без сознания.              Я присаживаюсь рядом с Юргеном. Ему всё-таки удаётся отрыть залепленные солью глаза, и взгляд его в принципе осмысленный, он фокусируется на мне. Чёрная точка на фоне почти прозрачной синевы. Я помогаю ему чуть приподняться, придерживаю под спину, а то он завалился бы назад.       — Узнаёшь меня, Единогор? Я — Дей. Помнишь, мы вместе таблички от крови отмывали? В Нинкиате.       — Ты же умер… — очень тихо произносит он. Кажется, ему надо попить. Однако он всё-таки узнаёт меня, хотя выглядит как ходячий посиневший труп.       — Да, так и было, — киваю я с успокаивающей улыбкой. — Поэтому вы попали в такие неприятности. Я заберу вас отсюда.              Пока диагностическое только пристраивается — всегда есть некоторые сложности с подгонкой под синих людей — Ракшас деловито обнюхивает пациентов.       — Обширных гнойных воспалений или гниения тканей не чую. Кровоподтёками пахнет, — выносит он вердикт.       — И лайвахирскими бактериями, — подтверждаю я. Единогор морщится. — Не волнуйся, нос кахири разделяет все запахи на отдельные дорожки. Нам не неприятно. Хотя, конечно, местами с ног валит.       — Дей, мне кажется, им хуже, чем должно было быть, — озабоченно оборачивается Лалута от тела юдега. — Какое-то нехорошее предчувствие, хотя людей мне лечить не доводилось… Переломов или каких-то ужасных внешних проявлений травм — нет. Однако у них у всех спутанность сознания в той или иной степени, странные кровоизлияния на лице и теле. Им нужна госпитализация. Затащим в мою вёндхо-клинику, там никто возражать не станет.       — Согласен, — киваю я и обращаюсь снова к Юргену: — Вас насиловали?       — Нет.       — Повезло ташам, будут живы. Лёгкие побои разрешены резолюцией, а вот изнасилования, что удивительно, нет.              Наала и Ракшас хватают себе по юдегу. Лалута порывается что-то сказать, когда я подхватываю Единогора, но потом отказывается от этой бесплодной идеи. Впрочем, Юрген, машинально попытавшийся схватиться за мою гриву ослабевшими пальцами, тоже удивлён.       Наннар закрывает за нами камеру.              — Даже такой слабосильный шем, как я, легко поднимет человека с помощью талслу, — немного сумрачно поясняю я. — Особенно исхудавшего. В тебе килограммов пятьдесят, во мне и то сейчас больше. Ты весил около восьмидесяти. Я несу за вас ответственность, и один только я.       — Я скоро умру…       — Судя по всему, да.       — Так что же ты… тащишь меня на руках? Куда?       — Мы едем в больницу. Мне стыдно будет отдавать вас Гретсену в таком состоянии. Одного мы в принципе потеряли.       — С этим ничего не поделать…       — Кстати, тебя и Наала могла закинуть на второе плечо, — многозначительно сообщаю я. — Так что едь и запоминай. Он ведь спросит у тебя, как было ездить у меня на ручках. И тебе будет лучше ему ответить.       Возможно, надежда на спасение действительно придала Юргену сил достаточно, чтобы осознать смысл моих слов сразу же.       — О боги… — шепчет он.              ***       Больных отмыли и проверили всеми возможными способами. Никакой ужасной бактериальной или вирусной заразы, съедающей их живьём, обнаружено не было. Только то, что обычно вылазит при низком иммунитете. Авитаминоз и недоедание попытались устранить капельницами, однако чувствительные заклинания показывали, что их состояние вовсе не улучшается.              — И, что самое странное, у них меднодефицитная анемия, — сетует Лалута. — Разве такое бывает? Меди полно в нашей еде, а хитин люди переваривают.       Мне приходится бывать в больнице каждый день, обычно с утра или поздно вечером, как сейчас. Лалута пьёт успокоительный отвар в своём кабинете, выглядящем как небольшая квартирка, где есть всё для круглосуточного пребывания.       Я надеялся, что магия способна справится со всем, что касается лечения. Мне, к сожалению, всё ещё очень сложно удерживать в голове такое дикое количество вещей. Ведь сейчас мой план реорганизации приводится в действие, и я должен поспевать везде, а тут ещё юдеги… Я чувствую необыкновенную усталость, и это плохо. Инверсионные щупальца могут снова перестать мне подчиняться.              — У краснокровых людей бывает железодефицитная, — произношу я. Лалута это и так знает, но всегда лучше размышлять вслух. — И они могут сколько угодно есть железо, но если делают это без катализатора — одного из витаминов, то ничего у них не выйдет. Самый юмор в том, что именно этот витамин они выделять не могут.       — Думаешь, тут то же самое? — устало грызёт она подсохшую рыбную печеньку. — В их телах нет катализатора? И какой он может быть?       — И в спячку они не впадают, как сделал бы при травме любой юдег. Как ты знаешь, я предполагаю, что в старости они как раз окукливаются чуть ли не сами собой. Лалута, — я тру лоб. — Они всю жизнь ели продукты, выращенные в Карзо-таре. И даже если Гретсен заколдовал их так, что они способны есть нашу еду, это не значит, что она для них будет полноценной.       Но к этому также стоит присовокупить тот странный бутылёк с ярко-голубой жидкостью в руках Межмира, который он выпил перед путешествием.       — Остаётся предположить, что у них «гравитационное» голодание, — неутешительно вздыхаю я. — Необходимый катализатор и то, что превратило их в эту форму жизни — гравитационное загрязнение Карзо-Тарских лесов. Без него они медленно дохнут.       — Помнишь твой прибор «Око леса»? — вспоминает Лалута. — Внутри которого находился росток их дерева. Так вот, сестра Майлы предложила посадить один или два, чтобы вырастить и получать с него новые ростки.       — Прижились?       Лалута кивает.       — Значит, у нас есть материал, — заключаю я. — Хоть что-то. Попробуем.              Время я зря тратить не собираюсь. Ну и что, что ночь на дворе, необходимо выяснить последнюю важную делать.       — Единогор, спишь? — я прохожу в его палату мимо знакомого охранника-таша. — Если спишь, просыпайся.       Он открывает глаза и присаживается, опёршись на подушки. У него даже волосы на голове поредели и щетина расти перестала, такая вот коварная болезнь-недостача.       — Дей, ты приходишь слишком часто для занятого кахири, — видимо, юдег спал некрепко, раз отваживается шутить. Он включает светильник, так как в темноте видит хуже меня. — Смотри, так проиграешь нашему господину.       — У меня крайне любопытный вопрос: какое блюдо больше всего любят есть юдеги, когда старятся? Точнее, меня интересует один ингредиент. Что чаще используется: листья, кора, корни, свежие побеги, сок?       Юрген разглядывает меня некоторое время, и башка у него всё-таки теперь варит лучше от хорошего ухода. До него, как до самого заинтересованного лица, доходит, почему я спрашиваю.       — Дей, ты считаешь, это лекарство? — едва слышно спрашивает он, непроизвольно наклонившись ко мне.       — Только если в образцах, выращенных на нашей почве, будет нужная концентрация гравитационного загрязнения.       — Загрязнения? — эхом повторяет он, словно я озвучил какую-то грустную и постыдную тайну.       — Или вы не поэтому тащили везде за собой ростки своего леса? — хмыкаю я. — Или ты не знал? Или анемия не проявлялась, пока не возникло длительной изоляции? Или ты решил, что лучше умереть, чем сказать мне, что вы вынуждены есть листья, чтобы не помереть?       — Я не знал, — роняет Единогор, опустив взгляд. Очень неприятно видеть прежде грозного противника настолько обессилевшим. — Конечно, на фронте мы в том числе ели еду, привезённую с родины. Она ведь вкусная, как без неё? А ростки… Гретсен приказал их высаживать и объяснил это экспансией.       — Он ни разу не обеспокоился, что вы тут слишком долго, — заключаю я. — Возможно, и правда не знал, что такое может случиться с вами. Не было прецедента.       — Подойдёт и мука из сушёных листьев, и варёные коренья с мясным бульоном, и отвары коры, — сообщает Единогор. Он не выглядит, как человек, озарённый надеждой на выздоровление.       — Используем что-нибудь из этого. Я удивлён, что ты понимаешь: Карзо-тарских деревьев у нас мало. И нет гарантии, что в них содержится нужная для лечения концентрация. Я начну лечение, потому что иначе до обмена вам не дожить. Я отпущу вас как можно быстрее, потому что смерти не обещал. Я обменяю вас буквально на кого угодно.       — Спасибо, Налла-пама, — улыбается Единогор уголком рта. — И мне хочется верить, что ты не пустил бы нас на лабораторные образцы, даже если бы не имел никаких… дел с моим невозможным, безумным господином.       Вовсе не оскорблённый, я назидательно поднимаю палец:       — Даже если отставить в сторону мои обещания. Рассуждай логически: какие же образцы из больных особей? Правильно, никакие. Что с вас взять? Одни анализы.              ***       Ночью пошёл дождь. По идее, я не должен был один возвращаться из госпиталя, где лежали юдеги, накормленные печеньем из карзо-тарских листьев и супом из корешков. Но я точно так же опасен для окружающих, как и они для меня, если во всём Шилувами кто-то вообще решится ко мне приблизиться в эту залитую жидкой темнотой ночь. Весь город спит, а летний ночной ливень обрушивает вертикально. Морис и Нельг меня бы встретили. Я не хочу видеть на их месте кого-либо другого.       Я не скажу, что вы были охренеть какими интригующими собеседниками. Но мы всегда были вместе, и нам не нужно было быть интересными.              Потоки чёрной воды стремятся по уклонам улиц, на перекрёстках образуя глубокие заводи. И хотя мои лапы всё равно уже намокли от брызг, между тем, чтобы пройти вброд, и использованием талслу, я выбираю последнее. Эти слёзы Вахравы уже упали на землю, превратившись в её кровь, и я мог раздвинуть их в стороны. Но в шуме ненастья, в самый глухой час никто не увидит этого странного нелепого перемещения паука со множеством лап — повиснувшего на щупальцах шема. Не самый мой любимый город. Здесь Морис разбил свою «лютню». Здесь они пели свои песни. Их страсть всегда была необъяснима для меня, словно невидимый цвет. А они не видели тех цветов мира, что были доступны мне. Можно ли считать квитами?       И если я сейчас пойду выпью или съем кахирские наркотики, то кто меня остановит, кроме вас? Кто?       В летнем густом дожде для меня не было ничего утешающего.              Уже в своей комнате я разворачиваю мягкий мешочек, набитый овечьей шерстью. В ней покоятся части передатчика, отданного мне Гретсеном. Нужно рискнуть, придётся. Я расшвыриваю талслу. Разве в такую тоскливую ночь решит ко мне незаметно подкрасться кто-то оксеноподобный?       Я аккуратно стыкую элементы с помощью талслу, и пазы входят в пазы, автоматически и надёжно примагничиваются между собой включившейся магией. Я нажимаю на кнопку связи. У меня — единственный адресат. Случайно думается: уже поздно, он спит и не отзовётся. Но мой сигнал вряд ли отличается от сигнала кого-нибудь иного назначения, срочного. Их он, вероятно, смотрит в любое время суток, вдруг это сообщение о нападении?              Он и правда спал. Только зачем-то хлопнул по передаче изображения, вместо того, чтобы оставить только звук или вообще один текст.       Чуть бросают рассеянный свет магические светильники. Я вижу мебель и уголок кровати. И спит он одетым, снимая лишь слишком мешающие вещи типа сапог, сюртуков и поясов с предметами. Просторная рубашка на нём почти полностью расстёгнута, а штаны из ткани. Я впервые вижу его с несобранными волосами — он распускает хвост на ночь? И волосы не такие уж прямые, как мне казалось, когда они были стиснуты причёской. Они имеют определённый изгиб, широкие волны по всей длине. Я уже уяснил, что этот человек способен спать, где угодно, в любом состоянии и положении тела. А теперь использует кровать? То, что является нормой сна для остальных, удивляет меня, когда я вижу, как это делает нечеловек.              — О, это ты, — только и произносит он. Будто я всегда так поступаю, как сейчас.       — Да, это я.       Очень содержательный обмен приветствиями.       — Ты застал меня врасплох, — Гретсен перемещается вместе с приёмником за рабочий стол. Подносит к затылку руку, на запястье которой я замечаю резинку, и та сама собирает их в высокий привычный хвост.       — Почему ты не спишь? — спрашивает он.       — Ты не требуешь извинений за то, что я тебя разбудил.       — Я не слишком завишу от сна.       Конечно. А кто отрубился прямо передо мной от усталости или чего ещё там, после битвы за Маркуаре в прошлом году? Но я предпочитаю не упоминать об этом.              — Почему ты не… — Гретсен с тонкой угрожающей усмешкой наклоняется ближе к точке захвата лучей. Я знаю, что он хочет спросить. Последний сеанс связи был Вахрава знает когда.       — У меня не так-то много времени, чтобы это обсуждать. Послушай меня.       Он и правда тут же замолкает, отклоняется на спинку стула и стирает наглую недовольную ухмылочку.       — Мне вернули моих пленных юдегов, и те больны. Их держали для того, чтобы обменять на каких-нибудь шишек, но во время твоего наступления за ними практически не следили. Да и кто бы догадался… — я вздыхаю. Межмир впился в меня взглядом, как клещ. — У них гравитационная анемия. В том числе выражающаяся в анемии меднодефицитной. Сейчас им немного лучше, но у меня нет ресурсов, чтобы поддерживать их в таком состоянии долго. Если я их просто передам тебе только потому, что они плохо себя чувствуют, меня ждут серьёзные неприятности. Просто так отдать мне их не разрешат.       — Гравитационная анемия… — повторяет Гретсен, поглаживая подбородок. — И что ты сделал?       — Я приготовил им Карзо-тарскую пищу, по тем рецептам, что они сказали. Я не могу дать гарантий, что им внезапно не станет хуже. Скорее их проблемы со здоровьем перейдут в хроническую стадию. Я использовал магию для стабилизации состояния, но наша магия не имитирует гравитационные взаимодействия, как ты знаешь. Мы действуем в плоскости одной временной шкалы и не можем существенно её продавливать.       — Твоим начальникам не понравится, если ты инициируешь обмен, даже если они будут полностью здоровы, — отмечает он.       — Поэтому инициатива должна исходить от тебя. Ты должен потребовать их назад, предложив что-то взамен. Или хотя бы создать какие-то переговоры об обмене, чтобы я предложил дуувирам этот вариант — отдать уже умирающих людей. У меня нет никакого опыта в лечении юдегов. Я и так могу вернуть лишь трёх из четырёх.       Я говорю обычным тоном, но Межмир вздыхает и закатывает на мгновение глаза:       — Да, Дей, я их берегу. Но я не настолько сумасшедший, чтобы вменять тебе в вину то время, когда ты и за собой не мог уследить. Ни ты, ни я — мы не способны контролировать абсолютно всё. Как бы ни горьки не были последствия.              Он правда сожалеет о случайной смерти Мориса и Нельг. И так бесстрашно напоминает о них и о своём раскаянии. Если бы он убил их намеренно, в бою, то да… злость и ненависть с моей стороны была бы. Однако то убийство будет действием по желанию, принятому самостоятельно, и осуществлённым по правилам войны. Вины в таком случае испытывать он не будет, да и никто не испытывал бы.              — Придумаешь что-нибудь? — роняю я.       — Ты их сам приведёшь?       — Скорее принесу. Да, я.       — Договорились, — отвечает он после непродолжительной паузы, за которую, скорее всего, уже придумал предлог и план передачи.              Наверняка он слышит, как у меня за окном дождь окутывает город шелестом и стуком бесконечных капель. Вообще-то благодаря собственному спутнику, принимающему сигнал включённого ханга, он прекрасно осведомлён, где я конкретно сейчас нахожусь.              — Ладно, дела в сторону, — резко оживляется Гретсен, снова опустив локти на стол и приблизившись. — Ты не включал передатчик слишком долго. Почему? Даже если ты занят, то одним ходом раз в несколько дней мог бы обмениваться. Признаться, я не думал вообще, что ты догадаешься, как его разобрать, а потом собрать обратно.              Чего? Значит, его мнение о моих интеллектуальных способностях не такое уж и высокое. Не буду это комментировать.              — Дуумвиры, — произношу я так, словно это всё объясняет. — Я практически уверен, что за подобным они в состоянии проследить. Твой сигнал всё-таки вещь, которая существует. Её можно почувствовать, поймать, не расшифровывая. Я сам ловил закрытый сигнал, пусть он и был между менталистом и саем. Способностей дуумвиров и их «ножей» я предсказать не могу, и осторожничаю. Я очень рискую сейчас. Возможно, они просто не поняли, что увидели. Но если это станет регулярным, то это засекут.       — Тогда я установлю такой непроницаемый купол вокруг ханга, что ничего не просочиться наружу, — запросто предлагает Гретсен.       — Их смутит наличие купола.       — Всё равно попробуй. Никто не будет подглядывать за тобой.       Больно уж он легкомысленный. Вот каково никого и ничего не боятся.       — Оксен Странник проходит сквозь мои талслу, — начиная раздражаться, с нажимом говорю я. — А значит, есть подобные ему.       — Инфракрасных символов-то на экране они не увидят?       — Полагаешь, только я способен признать в этой штуке зачарованный коммуникатор? — мрачно зыркаю на него.       — Скоро им вообще будет не до тебя, забудут. Я установлю купол, хорошо? — продолжает он уговаривать. — И рассеиватель сигнала. Он будет создавать эффекты, похожие на возмущения Вахравы или на колебания магнитного поля, так что сигнал потеряется и не будет выглядеть регулярным. Ты думаешь, у меня не получится скрыть это от каких-то кахири? — он осведомляется весьма самодовольным образом. — Что мне не хватит знаний или технологии?       Я не говорю: неужели тебе это так неистово надо? Он слишком явно показывает, чего хочет. Но если указать ему на это, добром дело не кончится.       — Я не могу помогать тебе за своё счёт, Гретсен, — качаю головой. — Я должен думать о своей безопасности. Я пытаюсь её добиться.       Грестен какое-то время молчит.       — Собери ханг, например, в грозу, — предлагает он, сдавая назад. Грозы не так уж и часты. — Или в дождь, как сейчас.       — Мне придётся выдумывать, как замаскировать сигнал внешними искажениями. И что я буду брехать, если дуумвиры или Гисэки схватят меня за задницу. Думаю, меня сразу казнят, если выяснится, с кем я время провожу.              После этих слов до него, наконец, дойдёт?              — А ты сам не хочешь? — кажется, эта внезапная догадка его немного, но поражает.       — Ха, эта мысль впервые пришла тебе в голову? Изумительно, — усмехаюсь я.       — Какова для тебя мотивация возобновлять сеансы связи, да? — с ответной усмешкой произносит он удивительно откровенные слова, выставляющие напоказ его слабости. — Иногда мне казалось, что ты делал это из чистой жалости.       Но он слишком спокоен и уверен, чтобы выглядеть по-настоящему слабым.       — Я довольно много чего делаю из чистой жалости, — подтверждаю я. — Не думаю, что эта мотивация хуже прочих. А что-то я делаю из чистой ненависти.       — Значит, ты растерзал тех кахири, что были в списке заговорщиков против тебя?       — Растерзал. И ещё некоторых поверх списка. Добыть их было, признаюсь, довольно непросто. Ведь из валюты у меня только одно: интеллектуальная собственность. Которая мгновенно становится общественной.              Ему абсолютно всё равно на новость, что с ним общаются, просто пожалев. И не выясняет, почему именно из этого чувства, и не лукавлю ли я. Впрочем, он прав — это неважно.              — Хорошо. Ладно, — решается он. — Давай просчитаем с тобой плотность, распределение и когерентность гравитационных потенциалов на поверхности планеты и соответствующее искажение времени в ту или иную сторону. Его скачки по вертикали и лакуны по горизонтали. Вычислим орбиту, на которой влияние будет прекращено, и из пересекающихся миров мы перейдём в обычное космическое пространство, где ничего друг на друга не наложено.       — Хм. Это может быть интересным.       В его глазах проявляется нетерпеливое облегчение, будто со мной ему поистине сложно.       — А сам-то ты о чём предполагал болтать? — выясняю я в свою очередь.       — О том, о чём хотел говорить эти месяцы, — отвечает он, сердито помрачнев. В этих кривляниях я угрозы не вижу. — Летом — о том, нравится ли тебе жара. А в Черноягод я бы спросил, нравятся ли тебе чёрные ягоды, в честь которых он назван. Это какие ягоды вообще? Они же для тебя чёрными не выглядят? Они какого вообще цвета на самом деле?       — Ультрафиолетовые с чёрным подтоном. В жаркие дни у них появляется инфракрасный перламутровый оттенок на освещённой стороне. В чём-то похожи на твою сетчатку, когда ты выпьешь своего карзо-тарского «купороса».       — Какие храмы в Дитхизине? А в Шилувами? Ты любишь храмы? — продолжает бомбардировать он.       — Зачем за пять минут ты пытаешься задать мне все вопросы мира? Спрашивал ли я тебя хоть раз о том, как ты жил, где ты был и что делал раньше?       — Нет, ты не спрашиваешь. Ты не хочешь знать?       — Я хочу, чтобы ты рассказал сам.              Талслу, высунутые за пределы дома, определяют, что капель стало чуть меньше. Густые тучи начинают истончаться, а звуки редеть.              — Кажется, дождь стихает, — я оглядываюсь на окно, забыв, что сам его плотно занавесил. — Скоро надо заканчивать.       — А инфракрасный текст? Давай им? — не унывает нечеловек. — Заглушающий кокон и абберации на линии я скоро закончу.       — Параллельно что ли колдуешь? Ну ты даёшь. А я-то думаю, чего это ты так нервно руками по столу шаришь.              Я сомневаюсь, что кому-то вообще совесть и смелость позволила бы настолько явно прикладывать усилия. Или это нормальное дело для людей? А если откажут? А если на смех подымут и скажут гадость? Он что, не знает, что так бывает чаще всего?              — Говоришь, что тот сутулый хер прошёл сквозь оба вида твоих сенсоров? — уточняет Гретсен, не глядя в голограф. То, как он щупает руками воздух, выглядит не менее стрёмно и странно, чем когда я передвигаюсь с помощью талслу, по-дурацки поджав конечности.       Я смутно различаю иногда какие-то лёгкие полосы или розблески, с которыми он взаимодействует. Ханг такого излучения, видимо, не передаёт.       — Ещё и живую змею спрятал в шарфе, — добавляю я. — И бесшумно взломал замок.       — Вот хуемордина. Сейчас я ему кислород перекрою, — обещает Межмир. — Я сделаю дополнительный периметр вокруг передатчика, который будет работать, пока тот включён.       Он протягивает руки к хангу и начинает навешивать на него магию или дополнительные платы, копаться в настройках. Голограф под таким углом ничего не отображает.              — Мне страшно представить, сколько энергии ты будешь вынужден в это действие вбухать, — отмечаю я.       Хотя, честно говоря, о его магии я имею весьма смутное представление. Он каждый раз может использовать новую, с другими принципами.       — По ваттам это не слишком много на самом деле. Я делал вещи и похуже, скажем так. И поглупее.       — А вот среди моих поступков эти — самые глупые, — вынужден признаться я. Мало мне опасности на свою душу, так нет. Давайте сунем нос в осиное гнездо. Хорошо хоть член не догадался сунуть, прости Аохиджи.       — Если человек к тебе лицом, то и ты к нему лицом, — неожиданно поясняет Гретсен, отвлёкшись от настроек и встретившись со мной глазами. — Это нормальная реакция. Вот если повернусь жопой, вот тогда смело меня ругай.              ***       Граница Белостенного округа, лето 4039 от прихода Вахравы              Ничейная земля пролегает между завоёванной Карзо-Таром зоной и ещё не захваченными небольшими южными округами. Здесь пролегает фронт, который ещё фронтом ни разу не стал. Здесь колосится сочная трава высотой по пояс, цветущие дикие злаки пачкают одежду золотистой пыльцой. Нетронутый простор для зверей и удуг-улов, который пересекает небольшая немощёная дорога. Именно здесь решили провести обмен. Гретсен нашёл в своих закромах, кем заинтересовать дуумвиров, чтобы те расстались с юдегами. Эти дуумвиры, как собака на сене. Не хотят отдавать, но и следить не собираются. Какая недальновидность и неслыханная жадность.       Возможно, что и я закоренелый эгоист. Ведь лишь в тот момент, когда моя колесница останавливается у группы шатров, меня посещает мысль: а не потратил ли Гретсен своих «особенных пленных» вовсе не на тех, на кого собирался в конечном итоге? Может, он хотел приберечь их до того момента, когда в плен случайно попадут его более ценный бойцы, генералы?       Хотя Юрген Единогор, как по мне, весьма ценен. Тем не менее, это лишь моё мнение.              В одном из шатров, скрываясь от палящего солнца, сидят представители стороны Карзо-Тара, в другом держат пленных. Мы припозднились, и вражеская делегация выходит встретить повозку с тремя лежащими юдегами, которую я сопровождаю.              С нашей стороны, как обычно, кодла кахири, потому что половина из них — вовсе не военные, а служащие и писари.       Гретсен выходит на встречу сам. Брони на нём нет, нет и оружия на поясе. Зато есть извечные кожаные штаны и белая рубашка. По мелким деталям я могу догадаться, что их у него комплектов десять, но вряд ли больше. Не те сведения, которые рассчитываешь опосредовано получить во время сеансов связи.        За его плечами тенями следуют охрана, закованная в тёмные лайвахирские доспехи, на сей раз окутанные заклинаниями охлаждения. Следить за документами с его стороны вызваны тоже кахири под предводительством одного юдега.       Ещё несколько воинов из синих людей притаскивают троих кахири для обмена. Некоторые военные, служившие с ними в Маркуаре, узнают пленных и подтверждают личности.              Нечеловек откидывает полог повозки с больными юдегами, оборачивается на представителей переговоров.       — Вы что с ними делали? Жевали что ли? — с деланным, нехорошим безразличием цыкает он. — А я-то своих берёг сдуру. Тогда логично будет сделать обмен соразмерным и справедливым.       Никто не успевает ничего выговорить или предпринять. Дело занимает менее одной секунды, он всего лишь дёргает пальцем в перчатке, и поле оглашают истошные вопли боли. Я обращаю взгляд на кричащих: у них у всех отрезало пальцы на одной из ног и на одной из рук. К ним тут же бросаются саи, которые есть в составе группы. Один из них обладает навыками медика, судя по нашивкам. Это не в первый раз? Или подобное уже происходило?              — За всё нужно платить, — мрачно, но уже спокойно произносит Гретсен, подавая знак своим забирать юдегов. — Я своих вылечу. А вам вполне по силам вылечить этих. Иначе кому-то придётся ответить за несоблюдение военных соглашений. А так мы в расчёте.              Мало кому бы понравилось такое самоуправство и демонстрация силы на мирном обмене. Но бить в ответ чем-то похуже слов и усугублять ситуацию — так поступят только непрофессионалы. У главного представителя стороны дуумвирата на переговорах, легата Хидриэла Ветки, даже ус не дёргается.              — О соглашениях смеет говорить тот, кто клепал прикарзотарских выживших пачками, — холодно отвечает Хидриэл, высоко задрав подбородок. Хотя у него и так осанка — будь здоров.       — А это урон на войне, — отмечает Гретсен с язвительным удовольствием. — Им по голове прилетело, вот и свихнулись. Тем более, это же лечится, не так ли? Вон и специалист стоит, который таких откачивать научился. Так ведь, адар Налла-пама?              Он так неожиданно упоминает меня, что головы присутствующих дёргаются в мою сторону. А так как эти переговоры ведёт легат Ветка со своими правилами, маску мне надевать нельзя. У юдегов тоже щитки подняты.              — Выживших «марионеточного» типа мы тоже лечим, — буркаю я. — Хотя их было всего пару штук.       — Было бы замечательно воспользоваться вашими услугами после войны, — расплывается в бесячей улыбке Межмир. — У нас, как ни странно, тоже порядочно поехавших бойцов с исковерканным кем-то вёндхо. Популярный, знаете ли, военный приём. Он же не на пленных был осуществлён в Нинкиате, а в честном бою, да?              Его голос так и сочится демонстративным ядом. Он затыкает всех весьма эффективно. Никто спорить на эту тему больше не собирается, потому что аргументы неожиданно оказались на его стороне. И если продолжать давить, то в этом расследовании можно выйти на самого себя.              — Давайте пройдём в шатёр и займёмся документами о передаче, адар Межмир, — подавив вздох, предлагает Хидриэл Ветка. — И обновим списки.              Меня несколько удивляет, что большая часть делегации даже не дрогнула, когда при них ранили союзников, и просто продолжила невозмутимо делать своё дело. Видимо, обмены происходили довольно регулярно и при личном участии Гретсена, и к его выходкам и манерам все привыкли. Границ соглашений по-настоящему он не переходил, значит.              Спустя час дела завершены.       — Отлично, обмен совершён, — Межмир, сидящий напротив легата Ветки, без стеснения потягивается. — Однако у меня есть предложение. Если он, — палец беззастенчиво указывает на меня. — Сможет обыграть меня в чёрно-белые камни и развлечь беседой, я отдам вам ещё несколько отличных пленных.       Хидриэл кидает на меня косой неприятный взгляд. Непонятно, сердится ли он на меня, или раздражён наглостью собеседника. Или же вся ситуация ему не нравится и он пытается прикинуть, безопасно ли это. Я жестом показываю ему, что согласен.       — Как вам будет угодно, — отвечает нечеловеку легат Ветка. — Только пусть стол для игры будет не в шатре. Мы не подойдём близко, но требуем, чтобы вы находились в пределах видимости. Хотим убедиться, что ваша сторона случайно ничего не выкинет. И никто случайно не подавится насмерть чаем, например.       — Как хотите. Погода отличная, — легко произносит Гретсен и вдруг переводит на меня прямой взгляд: — Налла-пама, не помрёте ли вы от палящего солнца?       — Нет, — прокаркиваю я.       Я достаточно управляюсь с инверсионными талслу в малой области, чтобы не чувствовать жары самому, но не покрывать всех вокруг инеем.              Выбрано место вдали от шатров. Я чувствую взгляды, прожигающие мне спину. Они опасаются за мою сохранность? Если они относятся ко мне как к инструменту, то и я их буду использовать как бездушные инструменты для достижения моих целей.              — Интересный предлог для приватного разговора, — оцениваю я.       — У тебя предлог был гораздо основательнее, — отвечает Межмир, идущий рядом, но на нужном расстоянии.       — Это же был не предлог. Я просто пытаюсь сдержать своё слово перед этими людьми. Если бы я обещал их убить или пустить на эксперименты, то так бы и сказал, и лечить бы не стал.       — Скажи, что просто возвращаешь мне моё имущество, — предлагает он поистине бесстыже. — Если бы они погибли, я бы огорчился.              Значит, думаешь, я сделал это не для юдегов, а для тебя одного?              — Странно, что ты бережешь каждого синего человека, — нахожусь я. — Тебе ведь нет до них дела.       — Потому что я обещал им так себя вести. Я оберегаю их жизни, а они взамен воюют. Это тоже немало. Для меня много значит то, что я обещаю, как и для тебя, Налла-пама.       — Ага, по фамилии? — оскаливаюсь я, подловив.       — Прости. Не вышел из роли, скажем так.       — Из роли злобного, ядовитого правителя?       — Почему это я злобный? Вполне хороший. Вот, хоть Котори спроси.       — А что, они в курсе нашего противоестественного общения?       — Чуть-чуть.              Какая бесконечная дорога до точки, где на расстеленной ткани стоит гобан и лежат две кожаные подушечки. Это опасная ситуация, и мне неприятно напряжение, витающее в воздухе позади меня.              — Они же нас не слышат? — я оборачиваюсь на шатры в отдалении.       — Нет. И по губам не прочитают тоже, я сделал так, что знойный воздух слишком колеблется. Иначе сочтут, что мы в сговоре и отстранят тебя.       — Да уж. А кто бы не решил, что это сговор? — я занимаю место на подушечке. — Сделай свирепое лицо, будто прикончить меня хочешь.       — А что, оно не убийственное? — Межмир с усмешкой садится напротив, сразу запуская руку в горшочек с белыми камнями.       — Как бы выразиться… иногда ты непроизвольно улыбаешься, и это вовсе не кровожадная улыбка жестокого завоевателя. Хотя должна ей быть, ведь ты и есть жестокий завоеватель.       Он фыркает и улыбается ещё шире. Подчас мне кажется, что он совершенно не в себе.       — Сдаётся мне, любое выражение моего лица распознается твоими товарищами как пугающее и агрессивное, — парирует он, и в глазах его на мгновение просвёркивает нечто опасное. Очевидно демонстративно, для меня. — Потом спросишь и убедишься. Они не распознают мою мимику так же, как и ты. Они видят чудовище. А вот тебе действительно стоит за собой последить.       — Что? — я ставлю первый чёрный камень на доску.       — Я не буду говорить, как сейчас выглядит твоё лицо и что можно подумать, это означает, — обтекаемо и иронично произносит он. — Счастлив вернуться к делам и осуществил хорошую подготовку войск. Но на врага смотрят грозно.       Я тут же пытаюсь расслабить все мышцы на лице и придать им какое-нибудь холодное выражение. В крайнем случае — оскорблённое.       — Если так, то ты должен знать, что и меня свои считают вздорным, безжалостным чудовищем, — вынужден добавить я.       — А кто из нас победит другого — тот станет героем.              В его словах горькая отрезвляющая истина. Я знаю, что он говорит всерьёз, и он знает, что говорит всерьёз. Всё так и есть… Однако я не верю, что мост из кровавых веток точно так же шатается под его ногами, как под моими. И не я одену ошейник на его горло. Я не делаю так.              Партия на середине. Солнце, прожаривающее всё вокруг, его тоже не тревожит. Ни следа покраснений на коже, никакого пота. Я уверен, это его пассивные заклинания защиты, работающие всегда и везде, и включающиеся автоматически.              — Я во многом восстановил гибкость конечностей, но что касается силы мышц… — сообщаю я. Он всегда спрашивает про здоровье, словно приходится мне родной бабушкой.       — Могу я дотронуться до твоей руки?       Немного неожиданно, но он ко мне уже прикасался раньше. Я вытягиваю руку на край гобана, стараясь не потревожить построения камней. Гретсен несколько раз задумчиво нажимает двумя пальцами на мышцы, идущие от запястья до локтя.       — Мышца продавливается, — констатирует он, отпустив меня.       — Да. Раньше была настолько плотной и жёсткой, что это было бы невозможно.       — А биологические датчики организма? — продолжает он допытываться.       — Более-менее ровные показатели.       — А еда?       — Ну, гадость желательно не есть, а что-нибудь попроще и полегче.       Межмир кивает с таким видом, словно получил нужную ему информацию.       — Почему не спросишь про инверсию? — интересуюсь я.       — О. Я забыл, — Кажется, он правда позабыл об этом, задумавшись о чём-то другом. — Вокруг тебя по-прежнему холоднее, чем везде? Просто я ничего не ощущаю, как обычно.       — Я могу удерживать их от этого какое-то время. Здесь я их не раскидывал.       — Рядом со мной можешь распустить, мне всё равно.       — Пожалуй. Когда никто не видит. А сейчас видят, — сурово напоминаю ему. — Это ты — непререкаемый всесильный властелин своих подданных и земель, а не я.       — На тебе золотой схаргл, — он указывает пальцем на мою грудь, где тот висит.       Фаталистично усмехаюсь:       — Кто легко надел, так же легко и снимет его с меня.       — А ты ему не дай это сделать, — советует он, будто я сам до такого бы никогда не додумался.       — Хах, я попытаюсь.       Иначе как шутку это рассматривать невозможно.              Войскам Вахравы предстоит невообразимо тяжелая борьба с войсками Карзо-Тара. Будущее ужасно. Если Гретсен поймёт, что мы начинаем побеждать, что перевес в грядущей битве за нами, то он немедленно вступит в бой? Есть лишь единственный способ его удержать — до этого момента перебить как можно больше юдегов, чтобы он занялся их сборкой и реанимацией. Надо воспользоваться тем, что мы платим жизнями за победу, а он — не хочет.              — К сожалению, сегодняшняя партия тоже за мной, — после того, как я поставил последний камень, прошло уже пять минут, а Гретсен так и не придумал, куда поставить свой. Так обычно всё и заканчивается. — Придётся отдавать пленных.       — Почему же «к сожалению»? — удивляется он.       — Ты наверняка огорчён.       — Вовсе нет, — немедленно отвечает Межмир, недовольный моим предположением.       — Значит, ты не будешь разочарован и грядущей битвой.       — Самоуверенность до добра не доводит, — поучает он. — Слишком многое может пойти не так, а план дать трещину. Тактика ударить столицу в лоб, когда тут сконцентрированы мои самые крупные войска — наверное, так себе тактика.       — Ты не шёл вперёд всё это время. Наверняка тебе трудно удерживать территории.       — Я просто не хотел, чтобы тебя кинули в бой раньше. Пока ты болеешь, тебя слишком просто убить или покалечить.       — А сейчас считаешь, что справлюсь? Я не бессмертный.       Гретсен молча сверлит меня взглядом, будто решает, не прибить ли меня на месте. Сетчатка его сегодня тоже отдаёт ярким ультрафиолетом.       — Ты не будешь на передовой, — наконец, изрекает он. — Ты будешь управлять.              В нашей делегации поди все уже извелись. Когда я возвращаюсь, им передают дополнительных пленных. И чтобы я не говорил, сидение на солнце и шевеление мозгами меня, оказывает, измотало. Я присасываюсь к бурдюку с водой, а потом заваливаюсь на тюфяк в повозке, на которой везли юдегов.       И пяти минут не проходит, как чья-то мозолистая лапа откидывает полог, и на меня уставливаются острые буркала Хидриэля Ветки.              — Нечеловек дотронулся до тебя. Зачем? — принимается выпуливать он с холодным выражением на морде. — Что он сделал? Чего хотел?       — Попросил показать ему браслет из зубов, — для наглядности трясу запястьем. — Выглядит Межмир довольно беспечным и спокойным, уверен в победе. Посмотрим, как он будет выглядеть после битвы.       — Тебе было не страшно сидеть один на один? — то ли интересуется, то ли переживает он. Всё-таки большинство легатов старше меня, и он не исключение.       — С чего бы? Я уже играл с ним разок, под Мариокой. К тому же, я изучал его жертв, я беседовал с его подчинёнными юдегами. Межмир крайне импульсивен, но не замечает этого, оттого импульсами можно управлять. Жаль, в бою и стратегии он этих качеств почти не проявляет.       — Кто бы говорил, чёрная гиена, — отмечает Хидриэл. — Ты не удерживаешься даже от того, чтобы не провоцировать чужих дуумвиров.       — Если провоцировать — это значит просто делать свою работу и не давать выставлять себя дураком, то даже не знаю, насколько нужно быть чувствительной фиалочкой, чтобы на такое реагировать и бежать жаловаться. Насколько мне известно, не все военные предпочитают лизать чужие задницы.       — Ты сам выставляешь себя недальновидным, собрав таких «нелюбителей лизания» в свои легионы и связевые точки, — произносит он безо всякой злости. — Откажутся посреди боя выполнять твои указания — твои проблемы будут.       Что, он сам с таким сталкивался?       — Уж извините, к лизунам не прирастают льену, — я вытягиваюсь на тюфяке так блаженно и основательно, что в позвоночнике что-то мерзко хрустит. — Вёндхо не прикажешь.       Обычное выражение лица Хидриэля вдруг трескается, он странно булькает, не выдержав, и начинает хохотать. И почему-то останавливаться не собирается. Он уходит, смеясь и подбулькивая: «Лизуны… ууу, вахравьи кости, аха-ха, лизуны, ну скажешь тоже…»       Как же хорошо, что теперь всё меньше мне приходится иметь дело с легатами, подобными жадному и надменному Триволтаку сотоварищи.       Их клыки болтаются на моём браслете украшением.