Ведь нет защитников тебе

      ***       По промасленному полотнищу шатра шелестят мелкие капли мороси, собираясь в тонкие гирлянды ручейков и скатываясь в траву. То прекращающийся, то усиляющийся дождь неожиданно зарядил ещё с ночи, а на утро уже назначено наступление, и дольше ждать нельзя: враг просто перейдёт в контратаку. Суетятся служители Святого Уссщеита, чтобы капли с небес не обернулись смертоносными слезами Вахравы.              Через тёмные, низкие тучи с трудом пробивается рассвет. Мне нет нужды разглядывать позиции войск лично: я и так чувствую, где находится каждая из них, и в какой степени готовности находится. Ветвлёные льену покрывают местность плотным корневым ковром. Это больше, чем просто система связи и уведомлений, это уже автоматизированная нервная сеть с множеством глаз, химических и физических датчиков. Ладно, когда дело касается ударных мелких отрядом типа «роз» для городских сражений, в которые включены Носители Великих духов. Но я не представляю, как все участники решились на то, чтобы присоединить к своему вёндхо льену и пропустить их дальше.       Неужели у них у всех просто не было выбора, кроме как согласиться или быть побеждённым армией Карзо-Тара? Подчас кахири согласны заплатить высокую цену, чтобы не повторить событий давнего нашествия людей с Хайклоу, что почти поработили Вахраву.              И я бы не сказал, что этой сетью датчиков просто управлять. Как мозг должен справится с тем, что у него вместо пары рук внезапно их стало несколько тысяч? Возможно, поможет укрепление узлов и установление границ автономности, но лишь немного. Однако я знаю, как справится с оставшимися проблемами — вычислением относительных и предполагаемых траекторий.       Я не смогу насладиться, как полагают некоторые, чужим движением или перцепцией, раствориться в эмоциях и порывах. Нет, от меня требуется другое, я — наводящий интеллект, принимающий первичные решения. И если кто-то гордо подумает, что знает лучше, и не стоит прямо сейчас падать на землю плашмя, то будет, например, перерублен пополам юдегом. Но к таким дуракам льену и не стала бы прирастать.              Рядом со мной остаётся охрана от сестёр Гисэк и ещё несколько воинов. Я буду занят сражением, весь буду в нём, и, вероятно, не смогу защитить себя сам.       Лалута Ерден рядом со мной. Она — та, которой я могу доверить своё здоровье. Хотя она и обижена на меня за то, что я не пустил её с собой в безымянную деревню Северного нома, но я по-прежнему считаю, что это время она должна была посвятить приобретению знаний и авторитета. Я мог и не выздороветь. И нельзя было позволить, чтобы она угробила свою жизнь и карьеру на такого, как я.       Сейчас у неё есть корочки младшего хирурга, но это лишь то, что касается навыков обращения с живым телом. Ведь она считается лучшим вёндхо-хирургом для аппаратов дочерей Эггерта, если вычесть из уравнения меня. Сейчас Лалута руководит корпусом военных медиков, использующих дочерей Эггерта.              — Дей, подвергать себя таким нагрузкам небезопасно, — зачем-то говорит Лалута. Как будто другого времени не нашлось. Всё уже решено и продумано.       — Ты ведь и раньше знала весь расклад, — отмечаю я.       — Но теперь, когда я вижу весь этот ужас собственными глазами… — она качает рыжей головой. — Твоё тело — не механизм, не двигатель, к которому достаточно подвести топливо поудачнее, да вовремя охлаждать, убирая излишки тепла. Ты же живой.       — Провод не повреждается от того, что по нему проходит ток, — парирую я.       — Насколько мне известно, большой ток провода плавит и жжёт.              Лалута ловко и безболезненно устанавливает мне капельницу, постепенно начиная беспокоиться. Будет следить за потоком. В ёмкости — специально подготовленный раствор глюкозы и некоторых химических элементов, которые я израсходую в химических реакциях.       Я занимаю наиболее удобное положение на выстеленных мехах и подушечках. Телом мне шевелить не придётся. На столиках выставлена шеренга закупореных маленьких сосудов с сайникской кровью — с самой лучшей кровью самых лучших магов. Когда я подам сигнал, Лалута вольёт один из них мне в рот. Сенсорного перегруза я не боюсь, потому что в крайнем случае он автоматически поделится на всех участников Наксатры.              Шатёр не подогревается многочисленными жаровнями, что должны были питать голодные инверсионные талслу, как раньше. Чем больше разрасталась сеть Наксатры, тем меньше была потребность в поглощении дополнительной внешней энергии. Как будто сработало некое перераспределение, о котором никто не был предупреждён.       Поэтому я боюсь лишь перегреть свой мозг. И сзади стоит лоа-сай, монах с заклинанием охлаждения. Холодная вода под его управлением будет при необходимости омывать мою голову.              Мне нужен был аохиджит, которому я могу доверять. И это не Ансельм сидит в моём шатре за моей спиной. Я не знаю, что тот делает в монастыре Кровостока, и знать не хочу. За моей спиной в такой момент должны были стоять Морис и Нельг, поддерживая благословлением и магией охлаждающий контур. Они, а не ещё один служитель Великого Выдра — Чицилс Розовый, который был со мной в битве у Нинкиата, в отряде брата Юмия. Вероятность того, что он зловредный шпион Главы моей конфессии, и нагадит в разгар битвы, немного ниже.              И, последнее, самое важное: шкатулка с камнями детоксикации. Драгоценные, сияющие, свёрнутые в виде разноцветных камушков, заклинания очищения, созданные Саа Ииской. После боя они должны устранить из моего тела всё лишнее и чужеродное, в том числе хитрую химию лайвахирских стимуляторов. Наркотического эффекта растворения ни один из них не вызывал. Однако ликарки из Долин говорили, что мне детокс необходим, и я не могу ждать, пока они метаболизируются в печени.              Я не знаю, что из этих мер предосторожности пригодится в реальной битве. Может, этого всего будет недостаточно.              Лалута садится на подушечку рядом с двумя другими медсёстрами, по привычке обняв себя руками и нахохлившись в маленький комочек. Ветер раздувает полы шатра, хлопая и задувая внутрь запах костров, сладкого сырого дождя и магии. Чицилс заканчивает читать благословления.       — Я готов, — мои слова разносятся по льену и бесшумно достигают дальних уголков всего кахирского войска, подползшего к столице Южного нома — Белостенному величественному Маркуаре.       — Мы готовы, — отвечает брат Юмий, командир передового специализированного отряда левлитов. От успешности действий которых зависит судьба всего грядущего сражения.       — Приступайте, — командую я.              В густом влажном воздухе, в высоких холодных потоках молча скользят птичьи наблюдатели — как вражеские, так и наши. И те, и другие видят, как под прикрытием мокрой высокой травы на нейтральной полосе крадутся и кружатся десятки кахири. Их бурые накидки мелькают в густой зелени, но они не переходят границу, за которой вражеские маги или лучники получили бы приказ открыть огонь. Монахи, служащие Святому Левлиту, безобидны и необходимы. Они встречают каждого кахири в начале его жизненного пути и провожают в путь последний. Но сейчас им нет необходимости сверкать своими робами и знаками отличия. Враг принимает их за обычных разведчиков, которые проверяют зону на минирование заклинаниями.       Никому из посторонних не придёт в голову, что две сотни левлитов сейчас, рискуя жизнью, проводят масштабный и давно забытый обряд, считающийся суеверием — «Об упокоении мыртаков». Об усмирении тел погибших кахири, в которых по ошибке после смерти застряла какая-то от трёх душ. И воздействие этого ритуала распространяется на любую энергию, по чьей-то милости застрявшую в мире Вахравы после отделения от носителя. Кроме сформированной в заклинания шайе, конечно. Всё-таки заводы Гретсена откачивали из кахири не магическую энергию, не шайе в классическом её понимании.       Чем больше монахов объединит свои усилия, тем шире будет радиус действия благословления. По моим расчётам, накрыть должно весь Маркуаре и его пригороды. Наверное. Я знаю, что Маркуаре готов к атаке и защите, он во всеоружии, и взор Гретсена падает на эту местность из-за защиты крепостных стен.       Насколько же я самоуверен… Если обряд не выполнится, мы проиграем, и потери будут катастрофические.              — Молитва… завершена… — через прерывистое от бега дыхание, сообщает брат Юмий. Невредимый отряд возвращается в тыл.       Я уверен, сейчас Гретсен, сжимая в руке передатчик, слышит лишь потрескивающую, всеобъемлющую тишину в наших активированных связевых деках.              — Ставки центральных позиций. Открыть пробный огонь, — приказываю я.              Заклинания ускоряются по навесным дугам и взрываются о круглые башенки ощетинившихся донжонов. Проходит секунда, другая. Маркуаре хранит тягостное, зловещее молчание.              Лалута вскакивает на ноги, откидывает полог шатра, неверяще выглядывает наружу. Оборачивается взволнованно:       — Дей! Неужели…       Мне уже трудно усмехаться в ответ на это. Я закрываю глаза и целиком погружаюсь в ощущения льену и каждого разума, что с ними связан, до самых кончиков неразрывной нервной сети.       Мы не дадим им опомниться.              ***       Гретсен знал, с какой стороны решит подступиться враг. С одной стороны город защищают выступающие скалы, огромные валуны и стеллы с единственной торной дорогой посредине — самоубийственный путь для любой армии. С другой стороны — не протащить обозы через топкие леса. Единственный подход к городу, с которого предпочёл атаковать в своё время и он сам — это Южная стена. Восточный путь он постарался сделать ещё более неудобным, чем его задумала природа и бестолковые постройки предместий.              Повелитель Карзо-Тара стоит у бойниц в центральном донжоне. От природы крепкий камень, посаженный на клейкий зерновой раствор вместо цемента столетия назад, усилен магией защит. Используя оптику, он замечает слабое движение на нейтральной полосе.       — Кто там копошится в траве? — со сдержанным интересом бросает он.       Сейчас около него нет его Рук, командиров отрядов. Им нужно быть на своих местах. Поэтому отвечает ему один из адъютантов, тоже поглядевший в подзорную трубу:       — Господин, я думаю, они проверяют, заминирована ли территория или минируют её под себя.       — Прямо сейчас? — недоверчиво хмыкает он.       — Значит, просто проверяют подходы. Это стандартная процедура перед проходом пехоты. Ударить по ним?       — Слишком далеко, только силы потратим да заранее обозначим свои огневые позиции.              Тихий, усыпляющий шелест дождя внезапно разрывает грохот множества сработавших дальнобойных заклинаний. Сумрак пасмурного дня отступает перед сиянием срабатывающих витков заклинаний, раскрывающихся и формирующихся в полёте, наливающихся силой и принимающих свой конечный смертоносный вид. Огненный залп озаряет мокрые волны травы внизу и брюхи туч сверху, и врезается на полной скорости в Южную стену Маркуаре.       Щиты донжонов заскрипели натужно, порвали пару швов в основании, но выстояли.       Вот противник и показал расположение своих огневых центров, осталось ударить по сайким ставкам, сердцу любого войска. Ни один щит не сможет выдержать плотного и длительного напора Карзо-Тарской артиллерии. Не бесконечна сила кахирских саев, исчерпаема, в отличии от бездны энергии в баллонах. Маги будут сломлены.              — Огонь артиллерии левого фланга, — мрачно и уверенно командует Гретсен.              Ответом ему служит гробовое молчание. В недоумении, нахмурясь, он быстро обводит взглядом адъютантов, но ни один из них не способен ничего вымолвить. Они не знаю причин задержки и тоже ничего не слышат.       Тогда Гретсен, холодея от абсурдного предположения, опускает взгляд на центральный передатчик в своей руке. И на нём безжалостно высвечивается — нет доступа к подключённым декам сети. Ни к одной.       Межмир выбегает из донжона, перейдя на ускорение, и оказывается у ближайшей батареи.       — Стреляй! — кричит он, поймав обескураженный взгляд артиллерийского командира.       Его воины бегают суматошно вокруг установок залпового огня. Установки молчат.              Бум! Стена под ногами вздрагивает, словно от столкновения континентальных плит, поехавшие пушки ударяются об упоры. Грохот второго залпа вражеских ставок, гораздо большего числа ставок, чем в первый раз, ударяет по ушам, поднимает тучу огненного ветра. Они скрыли их количество! То был пробный, а теперь — боевой.              Гретсен, подбежав к зубцам, смотрит вниз со стен. Армия дуумвирата пошла в атаку целой вереницей антиюдежьих «черепах».              — Какого хрена?! — орёт он на центуриона батареи. Тот, тараща глаза, подбегает и докладывает:       — Господин, все снаряды опустошены, лишены действующего вещества! Баллоны пусты. И пусты… танкеры для их заполнения.              Гретсен, бледнея, понимает, что такая ситуация не локальна. Это случилось везде, по всему его войску.       Одновременный отказ всей артиллерии плюс полное падение связи. Это возможно только если их лишили всей заготовленной энергии одновременно.       Но это физически невозможно. Ладно пробраться лазутчиком и спустить энергию в одному-двух танкерах, да и то — утечка была бы обнаружена в ходе проверки. Да и какие лазутчики справились бы с таким? Бесплотные бесчисленные невидимки?              У него был всего лишь один чрезвычайный протокол на отказ техники: деки в ставках должны быть переведены в базовое состояние, переключиться обратно на работу на шайе, которую поставлял бы работающий за ней маг-керамичник.       А для артиллерии никакого запасного протокола не было. Она теперь мертва. И бесполезна.       Но нет у него столько магов-керамичников, сколько было наштамповано дек. Если связь поднимется, то нормальным образом — только в сайских ставках. Которых у него… не так-то много. Основная мощь его армии — это многочисленная артиллерия, для которой специализированные, высококвалифицированные маги не нужны.       У него не было столько сильных саев, чтобы образовать много ставок. В основном его армия заполнена рядовыми сай-ташами из армейских школ-лагерей, что используют стандартные патроны-заготовки и антизаготовки, заточенные против стандартных заклинаний врага.              Главное отогнать от своих стен назойливые штурмовые отряды. Потребуются юдеги-курьеры для распространения приказов по всему войску. Это будет дольше, но всё-таки быстро.              — Собери отряд мелких, они станут отвечать за передачу моих сообщений, — сообщает Гретсен самому быстроногому из адъютантов рядом. — И заодно отнеси через них мой приказ всем юдежьим отрядам: выйти за стены и остановить продвижение противника в сторону города. Расстановка номер второй. Всех доступных магов и резервные ставки перевести на эту южную стену. Освободившиеся артиллерийские войска переходят на магическую защиту стен сверху, подпитку щитов и оборону улиц в случае прорыва. Пусть легаты распределят отряды.              Против юдегов внятной борьбы пока ещё не изобретено. Сила против силы, заклинания против заклинаний: пока что они в единой плоскости. Но кажется, что сегодня ему самому придётся выйти туда. Ничего не будет так просто, ничего не будет так, как он привык. Гретсен знает, кто командует войсками. И вместо ожидаемой лёгкости он внезапно ощущает непривычную тяжесть, заполнившую его мышцы.       Плохое предчувствие. И странные, бледные фиолетовые сполохи, отражающиеся от низких туч, лишь подтверждают это.       То же самое ощущение беспомощности, как в очередной партии в чёрно-белые камни. Он никогда не знает, в какой момент он перестаёт владеть ситуацией. В какой момент ему, очевидно, дают поставить камень правильно, а в какой — запрещают. Но реальность — это ведь не игра, так ведь? В реальности войско не состоит из равных по силе пешек.       Пока юдеги и сайские ставки на стенах города сдерживают противника, он попробует восстановить упавшую систему связи. Пока все части интуитивно понимают, как действовать в текущей ситуации, но так будет не всегда. Он не допустит полной дезорганизации своего разросшегося войска.              ***       «Лалута, склянку», — сообщаю я по льену. Обычной речи я уже избегаю, чтобы не отвлекаться.       — Уже? — она мгновенно отрывается от созерцания происходящего за пределами шатра. Хотя из него всё равно ничего не видно, стоим мы не на холме. Так что не знаю, что она там высматривает.       То, что мы будем сражаться с юдегами — это предсказуемо и очевидно.       Она подносит к моему рту откупоренный пузырёк, запрокидывает мою голову, поддерживая за мокрый затылок и вливает кровь внутрь. Противоестественная энергия тут же бьёт по нервам и я отключаюсь от этого шатра, от зуда в руке, куда входит игла, от ощущения воды, скользящей по коже головы, шевелящей гриву. От вкуса крови отвлечься сложнее, и он лишь дополняет мои ощущения, разбросанные по сотне, по тысяче тел — там, впереди, на поле боя.       Вычислительная координационная машина окончательно приходит в действие. Ракшас на позиции. Юдеги вряд ли смогут двигаться быстрее моей мысли.              ***       — Это не классическое построение войска, а какая-то ерунда, — шепчет под нос Гретсен, наблюдая за полем, на котором столкнулись с противником его юдеги-ветераны.       Почему каждый отряд ведёт себя так, будто он — дуумвирский нож? Они объективно слабы и способны лишь — максимум! — отбиваться от невероятно быстрых и сильных, практически невидимых из-за скорости ударов, постепенно теряя раненых.       Войско кахири покрыто куполами сайских защит. Слишком подвижных. Это заклинания, привязанные к какому-то объекту, что отряды переносят с собой?       Все их уловки давно не имеют смысла. Со времён битвы за Нинкиат Гретсен переработал защитную магию на своих ударных юдежьих отрядах. Черта с два кто-то сможет стреножить его воинов снова.       И пусть ставки врага, раздуваясь от ярости, пытаются взорвать город, обрушить его башни и стены — ничего не получится. Структуры поддерживаемых щитов разрабатывал он сам. Никаких сил их сайник не хватит, чтобы справится.              Самое время ещё раз попробовать подслушать, какие приказы отдаёт враг. Но в эфире ему снова отвечает потрескивающая, зловещая тишина. Отгоняя мрачные предчувствия, он проверяет передатчик на ошибки, однако все физические и системные компоненты в порядке. И приёмник, и микрофон работают штатно, энергия подключена, всё на нужной частоте. Но ханг упорной линией на графике уверяет, что по декам нет траффика. Как это может быть? Они обходятся без приказов? Нет же. Это наверняка новые способ шифровки сигнала. Другая полоса или ещё что-то.       Гретсен даёт команду начать взлом по всем известным способам и направлениям, и кладёт передатчик обратно за пазуху. Это займёт время. Взломал раз, взломает ещё.              Наконец, эффективно и слажено заработала система курьеров, распространяющих приказы и доставляющих ему новости со всех важных опорных точек. Жаль, что артиллерийские расчёты были изначально поставлены в самые удачные для обстрела точки. Ставки уже не переместишь оперативно на их места. Когда выдастся пауза, он обязательно их передислоцирует.       Если враг чудом прокрадётся через заминированные подходы к восточным воротам города, об этом станет известно быстро.              С помощью системы «зеркал» он наблюдает за всем полем боя. У врага были раньше, опять же во времена приснопамятной битвы за Нинкиат, странные ударные группки отрядов. Очень слаженных, заточенных на массированную атаку на одного юдега в надежде на то, что он каждого удара он увернуться не сможет. Но то было в условиях тесных улочек. А здесь — открытое поле.       Какими бы они ни были хорошими воинами… Похоже, с юдегами из отрядов его Рук они не справляются. Отряды Илмари, Котори, Джаньян их теснят. Крики раненых подчас достигают даже высоких стен Маркуаре, перебивая грохот магии, гул больших заклинаний, свист и треск заклинаний маленьких.              Как глупо. Их наступление захлебнулось. При таком разреженном, хаотичном построении войска, словно кто-то высыпал семена на траву, им даже турмы не помогут. Просто пробегутся по своим же, если вздумают вырулить из резерва.       Кстати, а где их турмы? Гретсен усмехается. Точно пошли к другим воротам в надежде, что заставили его оттянуть все ударные силы сюда, обнажив уязвимую точку.       — Когда вы доберётесь до восточных ворот, у южных уже всё будет кончено, — предрекает он.              Вспышки света, мелкие и острые, обширные и мерно пульсирующие. Дым, что местами окутывает поле, круглые спины магических куполов, будто рассыпанные прозрачные бусы. И сгущающаяся тьма туч над ним. Капли мороси не всегда достигают земли, испарённые раскалённой, отчаянной магией.       Природе наплевать на то, что происходит. Дождь усиливается, не смотря ни на что. Становится темно, как вечером. Фиолетовые отблески наверняка были всего лишь светом битвы, отразившимся от плотных слоёв туч. Или это что, фиолетовые зарницы? Крошечные молнии, прятанные внутри облаков. Вспыхивающие внезапно, заставляющие их светится изнутри, и ни одна из этих молний не касается земли.              Тьму непогоды, хаос поля боя внизу вдруг прорезает голубая тонкая нить. Настолько тонкая, что её не регистрирует глаз, и лишь воспринимающее зеркало замедляет трек. Гретсен вглядывается в показатели. И шестое чувство однозначно указывает: это лишь первая, которую удалось засечь…       Что там вообще происходит? Движения кахирских отрядов, пытающихся справиться с юдегами, по-прежнему беспорядочны. Нет, погодите… Они движутся, будто определённо имеют план, пусть и очень странный. Как если бы были живыми чувствующими клетками одного большого сознания, или слепой амёбой, которую атакует другой микроорганизм.              Они словно создают своими перемещениями по полю и сбивающими бесполезными ударами по юдегам какой-то сложный, постоянно меняющийся рисунок. Словно это партия в бильярд, и они отходят в стороны, чтобы подставить под удар смертоносного кия определённый жертвенный шар. Или даже несколько.       Да… Если как следует приглядеться, на считанные секунды отряды врага внезапно образуют между собой свободные, очень узкие полосы, прямые, как по линейке, и с чётко выбранным углом. Словно все дружно задницами чувствуют, как линия выглядит с высоты и где в данный момент относительно «кия» расположен выцеленный юдег.              Словно по заказу, к нему на донжон взлетает мальчик-гонец. Он из медицинского отряда, что работает внизу и уносит раненых за стены.       — Господин… — едва говоря от сбитого дыхания, с приливший к щекам синей кровью, лепечет он. — Кажется, на поле работает снайпер. Он пробивает щиты воинов насквозь, а невидимый снаряд вылетает со спины и летит так долго, что попадает во второго и тоже убивает его. Энергия настолько сильная, что у них взрываются головы или внутренние органы.       Какого дезивара? Но система не регистрирует никакой мощной или сложной магии.       — В каком смысле? — тихо, зло роняет Гретсен, но тут же одёргивает себя. Это был логичный исход. — Не говори, я понял. Я знаю, как решить проблему.       Наплевать, как. Известен результат — этого достаточно.       — Это «мягкая револьверная пуля». Так ведь, Дей?              Если начать бить в точку, на которой засел снайпер, то, во-первых, тот наверняка надёжно защищён от прямого попадания. Замаскированная сейчас, защита активируется мгновенно. А, во-вторых, он тут же переместится и начнёт бить с другого угла. Без сомнений, отряды тут же подстроятся под изменившийся угол атаки, не сговариваясь.              — Что же, тогда просто не дадим им сделать прицельный выстрел, — Гретсен оборачивается на одного из молодых юдегов-посыльных, что дежурят около него. — Мальчик, приказ турмам с первой по десятую. В атаку, построение три-пять.              Раздавим их физически и не дадим перемещаться свободно. Краем глаза Межмир смотрит на маячки состояния, установленные в боевых юдегах, и меняется в лице.       Не менее половины уже выбито. Выведено из строя! Они либо сильно ранены, либо мертвы.       С какой нечеловеческой скоростью и точностью стрелял тот снайпер? А с какой скоростью умудрялись эти отряды менять своё положение? Или они сознательно отступали всё это время, заставляя юдегов занять выгодные для обстрела снайпером позиции?       От начала первого выстрела всё заняло не более пары минут!              А пока его приказ достигнет турм, пока они откроют ворота, пока врежутся клином в построение кахири… Надо было сделать это в самом начале, и не надеяться, что юдеги справятся самостоятельно.              Разве такая координация войска из тысячи разнородных элементов в принципе возможна?       Гретсен достаёт передатчик, который что-то слишком долго не пищит о том, что осуществил взлом. Обескуражено смотрит на молчащий резной камень и на строку состояния.       А. Он его не осуществил. Что говорит лишь об одном: в данный момент все деки противника отключены. Отключены. Они и запустили их в начале лишь для того, чтобы отвлечь его внимание и заставить угадывать «новый шифр».              — Изобрели альтернативный способ связи. Сука, — раздражённо выдыхает Гретсен. — Надо поймать «языка».              В этот же момент реагирует магия щитов на южных воротах. Они открываются, выпуская турмы на поле боя. Тарки, вставшие клином, несутся на полной скорости на позиции противника, и тот никак не успеет выставить цепь копейщиков. Не потрудились они предусмотреть на этот случай специализированную копейную центурию. Для всадников нет добычи проще, чем стоящие отдельно, разрозненные, самостоятельные отряды.       Если даже они сейчас выпустят турмы резерва в бок его построению, то погибающие отряды они уже никак не спасут. Карзо-Тарские всадники задавят тарками.              Что вообще происходит? Битва, её пульс и ритм… она вся какая-то рваная. Как будто никто и не собирается толком завоёвывать Маркуаре. Какие-то жалкие игрушки. У него достаточно ресурсов, чтобы отразить подобные атаки.              И всё равно нужно лупануть по снайперу, чтоб неповадно было.       Гретсен покидает донжон на середине стены, находит место между расступившимися бойцами. Он знает, куда стрелять, с высокой степенью точности. Выбирает заклинание — мощное, но компактное, прицеливается и выпускает. В том месте, в столбе-полутора от Маркуаре, вспухает красно-оранжевый, распускающийся гриб магического огня.       Ну вот. Это заткнёт их на время.              — Вы же расстреляете все их ставки, господин президент? — с непонятной неуверенной надеждой подаёт голос стоящий рядом центурион.              Гретсен приглядывается к постепенно опадающему огню. Под ним слабым контуром проглядывает не дрогнувшая дуга купола защиты. Он не удивлён этому. Все протоколы их заклинаний были уже давно поменяны. Ставки с сильнейшими магами снова, как в самом начале его завоеваний, лишь впустую наносят друг другу удары, соревнуясь скорее в выносливости, чем в мастерстве.              Гретсен переводит взгляд на командира-кахири, который как-то подозрительно оказался рядом. Нечеловеку не нравится выражение его лица.              — Соберитесь, центурион, — цедит он строго. — И обеспечьте прикрытие турм. Пусть каждый делает свою работу.              По магии, по её силе и специализации обе армии умудрились сравняться, поддерживают неустойчивое равновесие сопротивления. Если только Межмир не решит взять всё на себя. Но это не сражение небольшого отряда против такого же. Фронт и количество локальных стычек — огромно.       Кавалерия снесёт эту пехоту, заточенную на истребление юдегов. А он сам поддержит динамическую структуру защит от магических бомбардировок со стороны вражеских ставок. Они точно попытаются прицелиться в центр пока ещё не рассеявшихся по полю боя турм.              Почва от дождя должна была, конечно, размякнуть, но всё же этот дождь не настолько сильный, чтобы везде образовались огромные глубокие лужи. Тем более, почву удерживают плотные корни травы. Тарки способны справится с этим неудобством, и не будут слишком ограничены в действиях.       Если враг надеялся на помощь ливня, то это было довольно глупым решением. Самим же тоже достанется. Единственное, что сейчас сможет сделать противник — это экстренно отступать, укрупняя отряды и защищаясь от несущихся на них тяжело вооружённых ташей верхом на тарках.              Наёмникам всё равно, за кого и против кого воевать, лишь бы платили. Даже немного грустно видеть, как они убивают друг друга, хотя совсем недавно вместе дружно ненавидели Карзо-Тар и презирали синих людей оттуда.              Всё кажется предсказуемым и очевидным. Передовой клин, выставив копья и выстреливая заклинаниями, идёт на большой скорости, и невозможно представить, что способно остановить их смертоносную атаку и погасить собой этот импульс.              Разрозненное войско дуумвирата заранее дёргается, как единый, потревоженный уколом живой организм. Как безглазый осьминог, случайно ощутивший льдинку поблизости от одной из своих щупалец. И попытавшийся её отдёрнуть. Но… отдёрнуть ли? Его пёстрая плоть переливается, перетекает, перемешивается, структурируется, мимикрирует, становится ядовитой…       «Ах да. Они ведь имели дело с турмами всю свою историю», — уже безучастно вспоминает Межмир.              …И когда кахири сталкиваются с кахири, начинается сущий кошмар.              Передовые всадники центрального клина словно врезаются во что-то, будто массово спотыкаются, перекувыркиваясь сами через себя, кубарем летят вперёд. Вверх выпрастываются длинные светлые ноги опрокинутых тарок.       Перед правым и левым клином с неожиданной быстротой расползается пустота. Разве пешие воины способны перемещаться так быстро? Но, если тарки замедлились в мягкой и вязкой почве, перемешанной сотней ног… Не могли же отряды понаделать ловушек прямо во время напряжённого боя с отрядами юдегов, ещё и обеспечивая прострельные линии для снайпера? Или могли?       Левый и правый клин пытаются повернуть, чтобы всё-таки врезаться в построения врага, но их тарки как будто артачатся, напуганные грохотом и шумом битвы. Так не ведут себя подготовленные животные. Что с ними случилось?       Враг оказывается проворнее и отважно берёт турмы в клещи, ударяя в бок, не давая больше разогнаться, тормозя построение.       Сверху почти невозможно разобрать, что конкретно происходит у самой земли. Свалка. Самая настоящая свалка, в грязи и воде.              Что-то, будто ножом, разрезает насквозь центральную турму.       Не может быть. Всё это время среди этих мелких отрядов прятался дуумвирский «нож» и никак не проявил себя?       Нет. Он бы почуял. Это не «нож».       Идущие следом на некотором расстоянии турмы второго ряда пытаются перестроиться и сменить маршрут, направляясь на фланги, и у них пока что получается.              Все маги из личных отрядов дуумвиров заняты в ставках. Это однозначно, они не в «ноже». А таши? Если честно, этот рисунок боя совсем не похож на их действия. Они бы начали «резать» сразу же, а не ждали.              Тогда кто? Загадочные Носительницы Великих Духов, о которых рассказывал Юрген Единогор?              У турм второго ряда тоже начинаются непредвиденные проблемы с управлением прекрасно вышколенными животными… И эти тарки не слушаются? Что там происходит? Это не магия, от магии есть защита. Запах?       Или… Фиолетовые разводы на небе. Он что-то припоминает. Разве не предупреждали о чём-то таком сведённые с ума кахири из Нинкиата? Нинкиатские выжившие.              Всё ещё не веря собственному предположению, Гретсен запускает проверку показателей ноосферы. Система будет обрабатывать данные несколько минут.              Наверное, дуумвирские элитные воины распределены между отрядами у южных стен Маркуаре и, очевидно, второй армией, резервной. Эта армия вместе с турмами (или Дей заставил всадником спешиться?) рассчитывает ударить по восточным воротам, если артиллерия Карзо-Тара заглохнет. А она заглохла. Сразу же.              Оставшиеся на поле юдеги, увидев, как сильно уплотнилось войско врага, сбитое турмами, формируют собственные «ножи».       Межмир вздыхает, заливая магию в связь по шлемофонам юдегов. Показатели Вахравы искажаются тут же, чудовищно и мгновенно, она словно встаёт на дыбы, но он командует:       — Отставить формирование «ножей». Возвращайтесь под стены, я должен дать вам улучшенную защиту.              Поздно.       Блядкое войско врага, оказавшееся поблизости от скопления юдегов, делает какое-то совсем уж сумасшедшее, самоубийственное движение — локально сморщивается, сжимается в одном направлении и вытягивается в другом, не обращая внимания на всё ещё атакующую их турму. Кто-то из ташей чуть ли не бросается к юдегам, чтобы сдвинуть их.              И загадочный снайпер делает ещё один, кошмарный по точности и ещё более чудовищный по силе, смертоносный выстрел. Скорость его уже в несколько раз превышает звуковую. Он будто за раз выпустил несколько снарядов, последовательно лупящих в одну точку. Жуткая стрела, как таранное копьё, проходит сквозь «нож» юдегов, и сметает даже всадников, оказавшихся на пути распространения выстрела. Увернуться они бы не смогли при всём желании. Да и воины противника тоже не смогли бы, если б точно не знали заранее, по какой траектории пройдёт выстрел. Ещё до того, как тот был сделан.              На месте прохода луча, где коричневая грязь стала цветной от перерубленных, перемолотых тел, один за одним поднимают невредимые головы враги. Максимум, что им задело — это уши и хвосты.              Пиликает уведомление, сообщая о том, что анализ завершён. Гретсен поднимает вверх объёмную карту и линейку с показателями рядом.       Вместе они демонстрируют откровенную ерунду: огромный, сплошной разум, начинающийся от позиций противника и почти доходящий до стен Маркуаре. Кипящий напряжённой работой мысли и явно производящий вычисление за вычислением. Со случайными вкраплениями иных сознаний, которые теряются на фоне его неистового напряжённого свечения, как ночные звёзды не видны на фоне самого ближайшего светила, стоит ему взойти на небо.       И он принадлежит вовсе не одному единственному живому существу.              Очередной гонец врывается в его и так неспокойные, обрывочные думы.              Он понимает, что не поспевает. Все сообщения приходят невовремя, с опозданием. Он лишь бесполезно переключается с одного на другое. И пока придумывает, как решить одну проблему, на неё наваливается другая. Он утратил хватку? Слишком расслабился от бесчисленных побед, идущих одна за другой?              Мальчик-юдег покрыт потёками свежей голубой крови, у него нашивки полевой медицинской службы.       — Отряды госпитализации не могут вытащить тела с поля боя, — слишком высоким, почти истеричным голосом рапортует он. Или это девочка? Из-под крови и чёрной грязи, почти сплошным слоем покрывающим с головы до ног, не разобрать. — Там… непроницаемые для нас купола. Автоматическая магия на поясных артефактах не может подобрать ключ.              Где они взяли энергию для генерации такого посреди боя? Это тот момент, когда проще сделать огромный купол, чем маленький и локальный. Заготовки с аккумуляторами? Они должны быть огромными.       Гретсен приближает зеркала, отображающее характеристики поля боя. Нечто похожее на мелкие купола неизвестного генеза он и правда замечает вокруг красных меток раненых юдегов. Но это ещё не все сюрпризы.       — Что это за цифры? — лишённым эмоций голосом спрашивает он у гонца.       — Очевидно, какой-то обратный отсчёт… — девочкомальчик вытирает кровавую соплю, вытекшую из носа из-за перегрузки от слишком часто используемых сегодня, от слишком глубоких ускорений. — В самом начале возникает цифра «тридцать». А теперь уже и «пять» и «десять».              «Это отсчёт до смерти мозга», — в который раз за сегодня непроизвольно холодея, понимает Межмир. Кто-то захотел, чтобы он узнал это и уже не смог отвернуться.       Поле боя на видимом лишь ему экране пестреет цифрами. Отлично читаемыми цифрами. Выведенными даже ещё одним видом излучений, если не будет сразу заметно. Это буквально транспарант.              Он же сейчас потеряет все свои ударные отряды юдежьих Рук. Самых лучших юдегов! Они бы разметали Носителей Великих духов, объединённых в свои «ежи» и «розы», если бы не снайпер! Если не вынести их с поля боя и не начать восстановление тут же, им конец.       Он не в состоянии их бросить, хотя разве не должен? А если он потеряет их, то не утратит ли боеспособность его армия? Но как много магии потребуется на каждого? А сколько его личного времени?              Кто-то противно верещит:       — Господин, враг у восточных ворот, и уже подобрал магический ключ к защитным экранам! Часть войск переведена туда и сдерживает их. Положение тяжёлое.       Почему именно сейчас?       Гретсен разворачивается на очередного гонца, прожигая его бешеным взглядом:       — Они настолько беспомощные, что не способны воевать с кахири? Туда отправлены все бойцы из артиллерийских расчётов! Разве они не знают, что такое городские бои и как себя вести в них? Я за ручку должен водить? Пусть используют баррикады и минирование улиц, боеприпасов у них хоть задницей жуй!              А ведь не только в боеприпасах дело. Не ими одними сражение выигрывают, и он сам доказывал это на примере других, больших, но сломленных и запуганных армий.              Его войско деморализовано мгновенной поломкой всех пушек, всей связи в самом начале боя и думает, что это конец. Боевой дух утрачен, словно по волшебству, мгновенно и безвозвратно. Что за размазни? Прошлые победы разбаловали их, были слишком лёгкими? Новички не успели закалиться, ветераны размякли от побед, разучились рисковать, научились бояться прикладывать усилия. Как бы он их не муштровал… такой реакции предсказать не мог.       Или его режим управления всё это время был слишком авторитарным? И легаты, центурионы на местах утратили волю и инициативу?              Он… может смириться с потерей города, но не войска.              — Дей ведь предупреждал меня… — сардонически хмыкает Межмир. — Щелчком пальцев он уничтожил всё. И он ведь сразу сказал, что знает по меньше мере три способа безопасного аналогичного накопление энергии. Значит, через год по нам ударит новейшая кахирская артиллерия… Не менее страшная, чем наша, что поставила Южный ном на колени. А я ещё бравировал — неужели ты в лоб ударишь мои основные силы?       Конечно, говорит он совсем не на том языке, который знают окружающие.        — Неужели придётся уходить? — вздыхает он, рассматривая пылающие надписи. — Перегруппироваться, настроить заново связь. Иначе я действительно их лишусь здесь всех, в котле? Вот почему он ударил сюда, в самый трудный для себя участок — чтобы разом уничтожить мою армию, чтобы я не успел подготовиться к его фокусам, свести на нет любое преимущество.              Межмир отдаёт распоряжения адъютантам и гонцам, погружается в ускорение и уходит к вертикальному спуску для юдегов около южных ворот.              Он не знает, что с ним. На этот раз такие знакомые, но порезанные и разорванные тела — ужасают. Он собирает их расплескавшуюся кровь, которую он же на этот случай зачаровал от сворачивания, смешавшуюся с почвой и дождём, и это тоже ужасно. Собирает их мозги в единое целое, если снайперу удался прямой выстрел в голову. Вокруг кипит битва, и ей нет ни конца, ни края. На него никто не бросается, не покушается, словно он уже давно стал призраком и выполняет по кругу бесполезные действия. Которые уже века назад свершились окончательно и привели к его смерти.              Небо покрывается трещиной фиолетовых разрядов. И это таящееся электричество в зловещих, угрюмых тучах — это ведь нервное, почти биологическое электричество.       — Это всё энергия вёндхо? — Межмир бросает взгляд наверх. У него не остаётся выбора, кроме как поверить в анализ ноосферы. — Тысячи вёндхо, объединённые и направленные на выполнение только на одной задачи? Это — рой, управляемый одной пчелой-маткой?              Это из-за воздействия на примитивный разум дружно спятили все тарки его турм? А ведь это… чертовски много целей для одного телепата.              Он слишком медлит, удерживая в руках за плечи очередного прошитого выстрелом юдега. Он сделал слишком много пробежек туда и обратно. Цифры уменьшаются. Он торопится, но…              Он ощущает, как на него смотрят десятки разных глаз. Этот окатывающий, пронизывающий, осязаемый взгляд… Чужое внимание.       Вражеские сай-таши, проскальзывающие рядом с ним, бесконечно сменяющие друг другая, всегда бросают на него взгляд, не оставляя его в слепой зоне. И почему они все имеют одно и то же сосредоточенное выражение? Будто им не тяжело, будто они не злы, будто не видели только что смерть своих товарищей, будто не ранены, будто не боятся…              — Нет! — вдруг синхронно, рычаще-гневно произносят вокруг него десяток кахири, занятые совершенно разными делами, но с одинаковыми интонациями ультимативного запрета. — Убьёшься!              Гретсен не успевает подумать: «Кому это они?»              Нечто запредельно быстрое, с невиданной концентрацией силы на точку, врезается в его личные автоматические щиты, заставив его покачнуться и едва не покатиться кубарем вместе с телом юдега. Так же автоматически его перебрасывает в состояние глубокого ускорения, и он успевает выбросить руку, ударить по заклинанию в ответ, по этому маленькому, смертоносному шершню, сшибить его, отразить заклинание туда, откуда оно прибыло.              По нему только что влупил тот самый снайпер.              Вражеские солдаты вокруг него, не имеющиеся сейчас противника для схватки, внезапно на считанное мгновение замирают, вытянувшись, будто напряжённо и обеспокоенно прислушиваясь к чему-то. Отмирают и снова приходят в движение. И Межмир по-прежнему для них призрак. Они избегают его трогать, пока он не трогает их. Знают, чем это чревато и не дразнят судьбу?              Он чувствует, что восточные ворота Маркуаре уже пали. Их заклинания взломаны и разобраны на части. Сейчас орды врага штурмуют улицы, на которых даже не были заранее возведены прочные баррикады в достаточном количестве.              Оставшееся войско, кто может, уходят через Западные ворота, по направлению к Шысенаю. Ему необходимо обеспечить эвакуацию раненых юдегов… И стольких ещё нужно вынести отсюда, где «розы» и «ежи» добивают то, что осталось от его турм.              Грестен смотрит наверх, держа в руках юдега. Магия залатала рваную сквозную рану на юдеге, подчиняясь программе. Мёртвых он бы не кинулся спасать. Разве эти зарницы — не щупы, вытянутые на несколько километров? Всё небо покрыто ими.       Он не думал, что придётся столкнуться с таким. Он сложил все яйца в одну корзинку, воображая, что это несокрушимый кулак. Дей знал, как справится с этим, уже в тот момент, как пришёл в себя настолько, чтобы связно думать.       Он стоит на дне газового океана, а над ним текут живые фиолетовые реки.       Маленький смешной кахири, едва цепляющийся за жизнь, с изящными лапками и узкими ступнями, с умильной грозной мордочкой — без жалости разорвал его войско пополам. Без всякого стеснения воспользовался его выдающейся самоуверенностью и привёл его к катастрофе.              — Я проебался.              Его слова никто тут не услышит. Он совершенно один. И как бы силён он не был, не может находиться абсолютно везде, не может убить разом всех. Он должен быть командиром сейчас… Он едва может спасти своих юдегов, перетаскивая лично.              — Не то слово, Гретсен Межмир.              Слишком знакомые насмешливые интонации — почему-то в чужом голосе.       Кто говорил? Всё исчезло. Ему наверняка послышалось.       Надо уходить.              Он оставляет артиллерийские машины и пустые танкеры. Многих раненых. Остатки войска прорываются через пылающие улицы Маркуаре, так и не пойманные в капкан, утекают через защищённый, заминированный от посторонних, уцелевший коридор отступления на западной стороне. Оставляет часть обозов, провизии, припасов и амуниции. Он оставляет Маркуаре.       Утратили ли бы они все боевой дух, если бы с самого начала он сам не утратил его?              ***       — Как ты себя чувствуешь? Болит что-то? Тошнит? — в поле зрения появляется морда Лалуты. Я пробую проморгаться и растереть руками лицо, но вовремя вспоминаю, что в одну из них должна быть воткнута игла. Опускаю взгляд: да, фантомное болезненное ощущение осталось, но капельницу уже вынули, и ранку завязали.       — Кажется, реальность ты осознаёшь, — удовлетворённо, но устало улыбается Лалута. — Давай, Дей, скажи что-нибудь. Ты же не утратил заново способность к речи?       — Я…       Мне не нравятся показатели систем. Я считаю, они обманывают меня. Я удивительным образом чувствует себя прекрасно.       Вероятно, я довольно долго оставался «на дежурстве». Даже голову мне уже высушили.              Официально битва считается завершённой. Враг ушёл и оставил город. Им хватило сил, чтобы эффективно оборонять своё отступление до последней минуты и не пожертвовать никем на заслонный самоубийственный отряд. Но я поддерживал связь по войску, пока это было необходимо для Наксатры. Сейчас они уже включили деки.              — Мне нужно понять, что с тобой происходит после этого дикого забега, — Ерден присаживается напротив меня, обхватив коленки сухонькими ручками. — Даже если это, предполагаю, стыдно.       Что же, ты сама хотела это услышать.       — Я хочу жрать. И ебаться, — отрезаю я.              Здоровью это никак не угрожает. Я подскакиваю на ноги. Есть ещё одно немаловажное дело, которое нельзя упустить. По ещё дрожащим от наплыва траффика льену я выслеживаю Ракшаса, не очень изумившись обнаружить его неподалёку от моего шатра. Ну, берегись.       Он явно не ожидает, что после всего я налечу на него разъярённой фурией, даже не обратив внимание, с кем он там ещё беседует.              — Гайварово семя, разорви тебя проклятые боги, Ракшас, я кому сказал — он тебя убьёт, если выстрелишь? — кричу я во всю мощь лёгких. — Я говорил тебе! Не трогай эту тварь, пока она не трогает и не видит тебя! Тебе всё равно не под силу справится с ним, но ответка будет — мама не горюй.       Тот что-то мямлит и клацает челюстью, пока я его трясу за грудки. Я шиплю уже тише, не делая это достоянием общественности:       — Мне пришлось толкнуть таша, чтобы отвести тебя с линии огня, и попало в неё, и хотя на двойном излёте, но она хрен с два выживет после такого попадания! Почему ты вынудил меня заставить пожертвовать кем-то, перехватив управление, чтобы сохранить тебе, сайнике, жизнь?       Я не очень удивлён тому, что меня нагоняют мои охранники из шатра (явно простимулированные Лалутой) и она сама.       — Он всегда такой после боя. На взводе, — переводя дыхание после бега, оправдывается она перед Ракшасом.       Оправдывается? Это кто тут ещё виноват?       — Стимуляторы не выработались. Может, мы вернёмся в шатёр? — предлагает она.       — С какой это стати?       — Чтобы принять детокс.       — А не он ли у тебя в кулаке сейчас блестит? — замечаю я. — И не кажется мне это хорошей идеей, так резко нельзя. Надо подождать.              Она явно так не считает. Серьёзно? Ты полагаешь, я не в себе, Лалута? Даже когда я имени-то своего разобрать не мог, я всегда был в себе!       — Держи его, — неожиданно произносит она.       Хороший момент они выбрали. Мой вёндхо после боя слишком слаб, чтобы активно использовать плотные талслу и отшвырнуть их, или придать мне достаточно сил, чтобы справиться с несколькими ташам. Да и, честно, не справился бы я: талслу, спрятанные в тело, не помогут, если само тело слабо.              — Челюсти разжимай! Конечно, сопротивляется! А ты думал, для чего ты здесь поставлен, для охраны этого? От кого? Не смеши меня!              Внутри тела раскрывается болезненный магический цветок, перед глазами стремительно темнеет, и контроль над мышцами я совершенно точно теряю на какое-то время. Магия выкручивает мои клетки наизнанку, будто кислота, давит тоннами магматической породы, блуждает и кусает. Судя по всему, меня бьют судороги — скелетные мышцы выдают какофонию бессмысленных импульсов.       Неожиданно перед глазами оказывается трава (талслу перевернули меня вовремя?) и я сбёвываю всю драгоценную кровь, которую выпил за время боя. Нейросвязь по льену наглухо меркнет. Знакомое ощущение слабости прокатывается по мышцам — точно такое же, как было после побега из камеры извлечения. Такое же, что терзало меня почти год. Прекращается дыхание и сердцебиение, но я уже учёный, и сознательно перехватываю контроль. Уже не с помощью талслу, а мозгом, переведя бессознательные импульсы из нижних отделов мозга в новую кору.              Также с помощью ослабевшего телекинеза я приподнимаю с пола своё валяющееся тело, хотя бы в положение сидя, пусть это и выглядит не очень естественно. И скорее зловеще.       Зрение проясняется.       Доброхоты стоят от меня на расстоянии в прыжок. Ага, отошли от греха подальше. Отчего ж не сбежали? Их лица выглядят напуганными.       Только Ракшас сидит рядом со мной на земле. Он и не в был силах помочь, у него одна магия, а он ни за что не сообразит, какое заклинание мне сейчас пригодится. Вот и замер с вытаращенными от ужаса глазами и руки куда деть, не знает.              Веселее всего, что, хотя в лагере осталось мало кахири, и местность всё-таки не просматривается насквозь из-за палаток, но много кто наблюдает скандал с безопасного расстояния. Интересно, им понравилось наблюдать моё унижение? И разве вы не знаете, как я поступаю с теми, кто меня унижает?              — Надо же… Вы меня чуть не убили, — хрипло говорю я. — Видимо, я должен был отбиваться по-настоящему. Поступить так в следующий раз? Или мне сделать что-то, чтобы такое никогда не повторилось? Ты, ты и ты, — я указываю в приставленных ко мне охранников. — Сдать значки и чтоб больше я вас никогда не видел в действующей армии. И вообще где-либо. Ума не хватает понять, почему так? Не подчинение приказам вышестоящего, приведшее к его клинической смерти. Вы послушались старшего хирурга, но я, увы, имею золотой схаргл, а это выше. Так легко запамятовать, не так ли? Если ещё раз рядом почую — убью.              Думаю, я выгляжу сейчас скорее мерзким, чем пугающим. Но на лицах у них почему-то не проступает ярость вместо испуга и они даже слова из себя выдавить не могут. Вероятно, они уверены, что в случае возражений я оторву им головы на месте. Интересно, как? Или рады, что я не устраиваю настоящий военный суд?        Также, слегка паникуя, они снимают цепочки своих боевых жетонов с именами и, вытянувшись, кладут на траву поближе ко мне. Не осмелившись подойти и положить в пределах моей досягаемости.              — Лалута Ерден, — я перевожу на неё вымотанный взгляд. — Врачебная ошибка, и это естественно для любого медика, и закон на твоей стороне. Однако… больше в лагере, принадлежащей Наксатре, я тебе видеть не хочу. Ты вёндхо-хирург, вот и занимайся своими делами.       Разве я смогу повторно доверится тому, кто…? Я ни за что не хочу снова ощущать себя мёртвым и из мёртвых восставать. Это слишком тяжёлый путь для того, чтобы проходить его заново. Одно воспоминание о нём бросает в дрожь. И вот я снова испытываю эту погань, благодаря тебе.       — Посметь посчитать меня недееспособным на глазах у моих же солдат — этому нет никаких оправданий. И кто бы другой за это уже лишился жизни. Я не удивлюсь, если кто-то прозорливый чирканёт на вас заявку в военный суд, но это буду не я.       Только из-за того, что чувствую на себе чужие взгляды, я напрягаю талслу и встаю на ноги.       — Ракшас, — оборачиваюсь я на своего «чёрного рыцаря». Действительно в кавычках. — Какого лайвахирского хуя ты позволил им так себя вести со мной?       — Я… растерялся, — он опускает взгляд. — Я не знал, что и от врачей нужно защищать…       — Тебя я накажу лично, месяц на жопу сесть не сможешь, — обещаю я и продолжаю чуть громче, что за палаточками слышно было: — Вахрава Великая, в этом войске совсем нет дисциплины! Кто-то заполучил льену и подумал, что теперь может относиться ко мне, как угодно? Видимо, теперь мне придётся методично и тщательно вдалбливать табели о рангах в эти пустые головы!              ***       Сегодня я уже чувствую себя лучше. Не так, будто меня твёрдым брюхом переехал и раздавил махута. Несмотря на продолжающиеся дожди, часть войск уже направилась по следам армии Карзо-Тара, стараясь не дать им закрепиться ни в каком опорном пункте. Не было смысла выступать всем моим отрядам туда, ведь я сам пока всё-таки ещё восстанавливаю свои силы после боя.       Горят погребальные костры или копаются могилы, во влажном воздухе чувствуется характерный запах. Шатры госпиталя поотдаль от основного расположения лагеря, но изредка крики и стоны доносятся очень отчётливо.              Когда Ракшас говорит, что меня хочет посетить один из бойцов, я принимаю того, лёжа на подушках. Не хочу тратить лишнюю энергию и здоровье на кого попало.       Это мускулистый сай-таш из племени восточных ирбисов с самой очевидной просьбой «вернуть всё, как было». Ракшас смотрит на него подозрительным взглядом, словно ожидая, что тот на меня кинется. Выслуживается передо мной, значит.              Смерив ирбиса разочарованным взглядом, вздыхаю:       — Если что-то не устраивает, то я срежу льену и вы покинете Наксатру. Я прекрасно знаю, почему вы так решили и без всяких телепатических усилий. Не вы первый, кому я вынужден повторять: у меня нет ни малейшего желания копаться в чьей-либо памяти, эмоциях, мыслях. Там нет ничего ценного, нет ничего любопытного или оригинального. Это абсолютно бессмысленное действие. Во время боя вообще не до этих мелочей. Я думал лишь о том, как бы вы все не сдохли. И это не абстрактное желание или приступ сердоболия. Я не могу вами бездумно жертвовать.       И почему мне вообще нужно ему это объяснять?       — В Наксатру не попадает, кто попало, нужна определённая психическая и нейронная совместимость. От каждой смерти спутника меня дёргает, как электрошокером. Это болезненно, и невероятно мешает концентрации на расчётах траекторий и трёхмерных анализах. Догадайтесь, что там в капельнице мне всё сражение в вену капало вместе с глюкозой? Анастетик. Короче, вечером мы уже выдвигаемся на Шысенай, столицу края холмов. Так что вам нужно решать быстрее.              Возможно, он даже проникается.       Ирбис сжимает одну ладонь в другой и мнётся на месте. Я не приглядывался особо к его вёндхо, поэтому меня лишь сейчас посещает смутное ощущение — а он точно пришёл именно по этому вопросу? Или это был предлог?              — Адар Налла-пама, а могу я задать вопрос о найме? — неожиданно подаёт он голос самый вежливым способом.       — Найме чего?       — Я слышал, что вам требуются новые помощники, — он зачем-то принимается делать паузы прямо посреди предложений. Думает, что я его прерву? Реакцию мою в промежутках оценивает? — Которые будут вам помогать. Всячески. Пока вы заняты координацией Наксатры. И восстановлением.       Ах вот он о чём. Вот какие интересные слухи теперь ходят. Значит, кто-то из охранников проболтался о моих словах, сказанных сразу после того, как я пришёл в себя после боя. С другой стороны — в этом есть определённый плюс, раз на спрос есть предложение.       Как он робко себя предлагает… Это всегда так происходит?              — Об этом пока рано говорить, — вынужден ответить я. — Вот выживешь после Шысеная — посмотрим. Ведь работа, о которой ты говоришь, может оказаться неожиданно тяжёлой. И я правда не уверен до конца, нужно ли мне это. Для начала тебе всё равно придётся завоевать моё доверие, и это дело тоже… весьма нелёгкое.       — Тогда вы разрешаете мне посетить вас ещё раз?       — Ты интересно интерпретируешь мои слова. Но — да.              ***       Отчёт лоа-сай-таша Гриниаса Лорнхольда, служителя Святого Коума, о разрыве над полем битвы под Маркуаре, у южных стен. Дата составления: Сборынь 4040 года от прихода Вахравы.              «Характеристики объекта. Микроразрыв внутреннего генезиса. Оболочка разорвана изнутри, о чём свидетельствует направление волокон и характер их изгиба. Инцидент относится в 1 уровню сложности (лёгкий). Специфичность — высокая. Подавляющее количество разрывов — внешние, от соприкосновений пузыря Вахравы с внешним слоем потока миров, в котором она движется, и локальным усилением трения из-за «эффекта слипания» двух видов этих оболочек в местах скопления кахири.              Принятые действия. Разрыв был достаточно мал и был открыт недолго, через него не могла и не успели просочиться ни удуг-улы, ни законы ирреальности. Разрыв был заштопан с помощью благословений Безумного Коума спустя несколько часов после обнаружения.              Генезис. Причиной микроразрыва послужить могла только магия человека-чужеземца, Гретсен Межмира. Вспышка его запрещённой магии была краткой, но её следы всё ещё могут обнаружить другие представители ордена коумитов.       Предварительные выводы: человек-чужеземец пытался вызвать запрещённый Вахравой электрический импульс в предназначенных для того системах лайвахири, которые, очевидно, пронёс через портал.       Если чужеродная магия нарушает законы Вахравы, и воля богини не в силах их подавить, то происходит внутренний разрыв на поверхности оболочки нашего мира.              Отвечая на ваш запрос ещё более конкретно: никакие телепатические действия, либо взаимодействия с ноосферой не способны вызывать подобного эффекта, так как законов Вахравы не нарушают и подавлению с её стороны не подвергаются.       Настойчиво напоминаю священные постулаты нашей религии: богиня Вахрава в милости своей оберегает своих детей кахири от посягательств людей и всех видов их злонамеренных технологий и оружий. Ни в коей мере она не станет ограничивать или вредить тому, что для её детей естественно и органично, и соответствует их биологической природе и врождённым способностям, к которым в том числе относится вёндхо и его телепатические проявления. Также и кахири, дети её, не способны навредить своей матери, пользуясь своими способностями в рамках разрешений.              Профилактика: обязательное присутствие неподалёку небольшого отряда служителей Коума во всех битвах с Карзо-Таром».              ***       Войска дуумвиров ушли к Шысенаю, а часть осталась в Маркуаре. Они далеко впереди, так что я могу не опасаться Оскена Странника, который по прихоти подслушивал бы около моего шатра. Когда легион останавливается на ночлег, я прошу Ракшаса проследить за тем, чтобы меня не беспокоили. В качестве первичного наказания он сидит снаружи под очередным проливным дождём глухой ночью и бдит. Благодаря тому, что Гретсен всё-таки умудрился наложить заклинания на свой прибор удалённо, у меня есть дополнительная защита. Как он это проделал, кстати?       Я собираю передатчик не для сеанса связи, а чтобы оставить сообщение. Гретсен сейчас либо занят ранеными, либо перемещается. В крайнем случае — спит. Пока я раздумываю над вторым предложением, ханг начинает мигать той областью, что отображает входящий запрос на полноценное соединение. У меня есть выбор оставить только передачу звука, однако если он сам заранее выбрал передачу изображения… Зачем ему это нужно? Убедится, что это именно я?              Определить, где он находится, нельзя, задний фон размыт. И хорошо, а то я бы усомнился в его психическом здоровье.       Но вот снимать рубашку было уже лишним. Скорее всего, у него до сих пор не было возможности сменить одежду после боя под Маркуаре, и она вся была покрыта брызгами синей засохшей крови. И красной — тоже. Как будто я бы не догадался. Предпочитаю никак не комментировать это странное поведение.       Я видел его там, в котле посреди поля боя, и никогда прежде я не замечал у него такого выражения лица. Иногда то, что мы чувствуем, не на сто процентов зависит от происходящего вокруг, а будит внутренних демонов, что гораздо сильнее внешних.       Этот бой ведь не стал чем-то, с чем он не был способен справиться? Или я неправильно его оцениваю?              Гретсен, вопреки обыкновению, не подаёт голос первым. Из-за того, что почти всё нивелирует блуждающая в нечеловеке магия, по внешнему виду невозможно понять, устал он, спал ли, ел ли, мыл ли голову. Волосы всегда остаются одинаково собранными в ровный длинный хвост.              — Ты доволен тем, что получил? — наконец, нарушаю я тишину этих гляделок. — Это то, чего тебе хотелось?       Он чуть поворачивается, и я замечаю багровую, уж посиневшую гематому на его плече. След от удара заклинания Ракшаса. Магия не пробила его щит, но заставила прогнуться внутрь, и кинетическая энергия всё-таки достигла тела.              — Я думал, ты будешь более… — Гретсен делает вид, что подбирает слово. — …щадлив к себе.       Имеет в виду, что этим сражениям я нанёс себе урона больше, чем ему? Угадывает, докапывается или по морде что ли заметно?       — Я плохо чувствую себя не из-за тех нагрузок, — сообщаю я, не вдаваясь в подробности.              Лалута прислала мне письмо, но в нём не было никаких лишних слов или извинений, которые мне нахрен не нужны. Там было предложение о том, что детокс должен быть разбит на отдельно стоящие каскады разной направленности, длительности и интенсивности. Что должно обеспечить медленный выход из состояния напряжения, и снимать его надо отдельно в химической, физической, магической и прочих плоскостях.              Межмир не уточняет, что же тогда меня добило, если не сражение. Понимает, что это касается тактики и я не отвечу.       Его лицо совершенно нечитаемо. Он злится на проигрыш, радуется достойному противнику, кипит от гнева, сожалеет об утраченных боевых единицах или ему всё равно?              — Ты выглядишь ужасно, — произносит Межмир, окидывая ленивым взглядом ещё раз то, что выхватывает приёмник голографа. Думаю, что он видит меня по пояс, как и я его. Но я всё-таки одет.       Спасибо за комплимент, конечно же.       — Я таким родился, — язвительно напоминаю я. — Правда, шрамы усугубили положение.       Межмир откидывается на спинку кресла и подлокотники (ага, всё-таки не на камне сидит посреди поля), подпирает пальцами висок и удивительно спокойно произносит:       — Я имел в виду здоровье. Человеку со стороны, знаешь, сложно понять ваши условности. Да и нет никакого желания.       — Ты снова о том случае, когда ты недопонял, кто как выглядит и принял меня за красавчика? Как вообще можно было перепутать? Ты точно не человек, — ворчу я. — Слава Вахраве, хотя бы за хади не принял.       — Ну как сказать… — слабо усмехается он, словно смеётся сам над своей глупостью.       — Реально? — роняю я непроизвольно.       — Я думал — те, кто пониже ростом — самки, — признаётся Гретсен без особого стеснения.       — Восхитительная дедукция, — саркастически хвалю его.       — Мне быстро объяснили, что я был не прав.       — Это было после нашего первого боя? Или ещё позже?       — После первого. Под Шилувами.       — Вахравьи кости, я тогда же в тунике был вроде, а трусов кахири не носят, — чувствую, что и мне самому скорее смешно от этой абсурдной ситуации. — Уверен, я сверкал всем, чем мог.       — Я не приглядывался.       — А ты деликатен.       — Представь, как мне трудно с кайлихири, — нарочито жалуется Межмир. — Их даже если раздеть, то ничего торчать не будет. Приходится использовать химические датчики. А если они духами набрызгаются?       — Это всего лишь смешает запахи, а не уничтожит, — хмыкаю я. Он тоже знает это, но предпочитает говорить нелепые вещи. — Постой, а на мне химические датчики разве не сработали?       Гретсен хищно улыбается одними глазами, глядя на меня, и медленно качает головой.              Я пытаюсь по-быстрому вспомнить, как пахло от Гелиотис и от Бестлы. Нет, они точно пахли как женщины.              — С племенем гиен они часто сбоят, — решает успокоить меня Гретсен. Но я уже знаю, что эти оправдания — ложь. — У вас другие гормональные стандарты.       — Чушь лайвахирская, — не удерживаюсь я.       Межмир молчит какое-то время, сверля меня взглядом. И вдруг говорит неожиданное:       — Будет забавно, если выясниться, что все наши глубоко лелеемые тайны — именно что чушь лайвахирская и не стоили того, чтобы и переживать, и что-то прятать… Интересно, зачем мы их продолжаем защищать? Чтобы снова не стало мучительно больно?              Если бы он говорил только обо мне, я бы возмутился.              — Котори, когда пришёл в себя, сказал, что ты — демон, — бросает Межмир, и одна богиня знает, как это связано с предыдущей темой. — Классический, тот, что вселяется в чужие тела и полностью командует ими.       — Значит, он всё-таки был настолько напуган? — я самодовольно загибаю бровь. — А ты?       Гретсен меланхолично почёсывает голову сбоку, мгновенно забывая про демона и игнорируя мой вопрос, и отмечает:       — И всё же, как высоко ты держишь голову после победы. Будь осторожнее с дуумвирами, они такое ненавидят.       — Я почти никогда не выхожу победителем из этой жизни, — отрезаю я, неожиданно раздражившись. — Дай мне насладиться моментами, когда все вынуждены засунуть свои грязные языки в жопу. Тебе не доводилось жить в бесконечном поражении. И чем больше будет моих побед, тем сильнее будет становиться моя ярость.       — Если ты думаешь, что на этом мои техники боя и изобретения — всё, то жестоко ошибаешься, — холодно сообщает Гретсен.       — Я был бы глупцом, если бы посмел так подумать. В партии в го ты же не рассчитываешь на то, что у партнёра внезапно закончатся камни? Битва продолжатся до самого конца.              У него вовсе не довольное лицо. Поражение было чувствительным. Это не доска с чёрно-белыми камнями. Мне известно, что он всю оборону и экономику на этих баллонах построил.       — Я же говорил, — с нажимом напоминаю ему. — Тот, кто жертвует собственным населением ради благополучия, не получит ни населения, ни благополучия.       Теперь уже Гретсену приходится выдерживать мой пристальный взгляд.       — Да уж, — мрачно буркает он. — Ты не в игрушки играешь.       — Разве ты не этого желал от меня?              Гретсен раздумывает над ответом, но результат размышлений ему почему-то не нравится и он просто снова молчит.              Тогда я спрашиваю опять:       — Почему ты не используешься свою великую, искусную магию против моих потуг? Ты мог бы перевернуть исход битвы, если бы захотел, я уверен.       — Чтобы разумы состязались, у них должен быть один и тот же набор шахматных фигур. Разве нет? Я не хочу победить магической силой. Я хочу победить разумом.       — Ох. Я понял. Странно, что я не догадался раньше, — наигранно соглашаюсь со сказанным. — Однако наши коумиты заметили, что кто-то принудительно нарушил законы Вахравы на поле битвы. Один и тот же набор, говоришь?       — Коумиты? — удивляется он. Не ожидал, что кахири способны почувствовать нарушителей?       — Скажешь, я был настолько хорош, что на мгновение довёл тебя до отчаяния? — усмехаюсь совершенно оправданно. Сам себя не похвалишь, никто не похвалит.       Межмиру от этого подкола весело не становится.       — Примерно таким же способом и тебя можно довести до отчаяния, но у тебя просто нет возможности нарушить законы этого мира, — заявляет он. — А так бы ты тоже нарушил. В прошедшей битве… — Гретсен вздыхает, будто переводя дыхание. — Я просто не успел собраться, не был полностью готов. Больше такого не допущу.              Я разглядываю его торс, плечи, шею, мышцы, здоровые связки и прочные кости… Ни единого шрама и поломки. А они должны быть, если ты живёшь столь долго. Зачем ты живёшь столь долго? И всё ещё ведёшь себя так?       Ногти на огрубевших руках обломаны, а под ними и на кутикуле голубеет юдежья кровь.              — Нет, — твёрдо отвечаю я, поймав его светящийся ультрафиолетом, но тёмный взгляд. Он совершенно точно выглядит усталым. — Ты больше не сможешь выиграть ни одной битвы, пока я на противоположной стороне.       — Почему это? Глупо так считать.       — Несмотря на мои травмы, каким-то удивительным образом я более цельный, чем ты. Ты на последнем издыхании, а во мне пылает неугасимый огонь, источая искры жизни во все стороны. И ты приходишь погреться у него. Так горячо даже под инверсией, даже если заснуть под открытым небом… Спросишь, какое отношение наши личности имеют к нашим делам? Сражения — больше не наша работа, от которой мы можем отказаться. Это то, как мы теперь с тобой живём.              И большую же цену заплатит мир за наши ошибки.              ***       Граница округа Холмов, месяц Сухолист 4040 года от прихода Вахравы.              К концу осени округ Холмов и его столица Шысенай были взяты. Города-саттелиты столицы Южного нома и весь Маркуарский округ перешли обратно под контроль дуумвиров и Глав конфессий. Эти два центральных округа большие по площади, производят много продовольствия и также важны стратегически. У них есть старинные оборонительные линии, которые можно реконструировать за зиму, и которые очень пригодятся весной.              В маленьком пограничном городке на три тысячи кахири, побитом магическим обстрелом, будет заключаться сезонное перемирие. Круглая белая крупка уже просыпалась с неба, закатившись в следы от телег и от подошв на чёрной земле.       В одинокий особняк в окружении полей собираются выбранные для подписей дуумвиры, гордые главы конфессий, их кареты стоят прямо на дороге. А напротив них — тарки синих людей с окрашенными перьями. В тишине слышны лишь крики перелётных удуг-улов, и больше не гремит от взрывающихся заклинаний воздух. И в этой тишине вернувшиеся на поля крестьяне в спешке собирают уцелевший поздний урожай. Им никто не мешает и ничто больше не угрожает. Сезон гайварисков не за горами, и вся жизнь должна замереть до весны. И нет на Вахраве безумца, что попытался бы нарушить правило зимнего перемирия.              В гостиной со старомодной мягкой мебелью и коврами уже восседает Танкред Совещатель, прибывший одним из первых. Его я видеть относительно рад, он обладает самым уравновешенным разумом из всех остальных и старается сдерживать эмоции в присутствии посторонних. Но напротив него за круглым столиком чай попивает злобный коротышка Шакур Благодарный, вечная заноза в заднице (хотя бы по той причине, что больше всех заинтересован в освобождении своего нома от Карзо-Тара). Про него вернее было бы выразиться «Неблагодарный». У него что, на самом деле иронично-обратное прозвище?              Естественно, я занимаю место где-то с краю этой диванной и кресловой группы, собранной из всех помещений дома сюда.       — Почему легатом не был взят адар Брагон? — негромко спрашивает Танкред, не добавив обращения и спокойно размешивая ложечкой темилковую пасту в отваре. Взгляд его специально направлен в окошко, на подкрадывающие сумерки, чтобы не оказывать давления. Его Шакур попросил узнать? Это ведь южного войска очередной «талант».       — Изъявили желания пятеро, так что мне пришлось сравнивать и проводить собеседования с каждым, — поясняю я, также отставив приветствия.       — И что с ним не так? — с умеренным интересом произносит Танкред, отпивая из чашки. -Знаний что ли не хватает?       — И это тоже.              Кто бы мне тоже выпить предложил с дороги. Но, кажется, по умолчанию ничего гостям не приносят.              — Чтобы быть легатом, не обязательно к себе льену отращивать, — отмечает Танкред, предположив самую вероятную причину отклонения кандидатуры. — Достаточно иметь связиста из Наксатры рядом. То, что к нему не прирастить, не может являться поводом для отказа. Почему легатом выбран кахири из неизвестной семьи, который даже легатом не был?       — Он был фактическим заместителем легата очень долгое время и лучше всех прошёл серию отборочных стратегических и практических тестов. А отсутствие семьи — прекрасный бонус, — я усмехаюсь. — Никто не сможет ему нашёптывать.       В отличие от Танкреда, что наблюдает за мной лишь периферийным зрением, Шакур нет-нет да бросает на меня прямые взгляды. И мою многозначительную усмешку замечает и тут же резко бросает:       — Намекаете на то, что остальным нашёптывают?       — Было бы странно, — обращаю хладнокровный взгляд на него. — Ведь Саа Ииска происходит из важной семьи, но в Наксатре состоит. Если мой выбор в формировании четвёртого легиона вам не нравится, то зачем было в принципе давать мне выбор и разрешение на ротацию кадров в собственных же легионах?       Шакур Благодарный задумывается на несколько мгновений и решает, что если я ошибся, то испорчу лишь свою репутацию. Поэтому он неприязненно склоняет голову набок и осведомляется:       — Что значит «собеседования» в этом контексте?       — После мероприятия я могу дать вам на изучение копию тестовых заданий, которые я выдал кандидатам и попросил выполнить.       — А, так это экзамен? Ты выдумал экзамен на легата? — сообразив, что я сделал, он разражается смехом. — Вот умора! Что за нелепость. Это не покажет реальных знаний.              Я пожимаю плечами. Пусть веселится. Это лучше, чем если бы он начал орать с возмущением из-за того, что не удалось припихнуть свояка в ударные легионы Наксатры. Однако это не значит, что Шакур не затаит злобу или оставит свои попытки. Впрочем, как будто остальные не пытаются…              — Есть комментарии, Налла-пама? — подаёт голос Танкред, немного выдохнувший после того, как стало ясно — скандал пока что отменяется.       — Мне нужен сайника-щитовик, — без раздумий прошу я.       — Боюсь, у нас никого нет с такой специализацией, — разводит руками Шакур Благодарный. — Придётся искать самому. Как показывает практика, вы их достаёте, как фокусник кроликов из шляпы.       Наверное, он рассчитывал, что я не знаю этого выражения и человеческих терминов.       — Какой интересный лайвахиризм, — с вежливой улыбкой я чуть наклоняю голову. — Хотелось бы мне, чтобы ваши слова оказались пророческими.              В гостиную практически врывается местный слуга, тормозя лишь у самых дверей, и взволнованно выдаёт:       — Карзо-Тарская делегация здесь!       — А северняки с западниками уже прибыли? — интересуется Танкред.       — Да, их представители переодеваются. И представители Аохиджи и Миллу тоже здесь.       Он уже собирается отчалить, но я цопаю его плотной талслу за плечо, заставив развернуться. Он покрывается мурашками и становится в полтора раза пушистее.       — Ягодного отвара принеси мне, — командую я.       — Конечно, сейчас, я распоряжусь… — и убегает, стряхивая с плеча фантомное прикосновение. Всё равно щупальцу он потрогать бы не смог.       Забавно, похоже, что меня он боится куда больше, чем любого дуумвира.              Подписание проводится в обеденной зале: там есть огромный стол на множество персон, но людям вокруг него сидеть только на подушечках, как и нам. Писцы и секретари с обеих сторон, кахири и юдеги, проверяют пункты договора, даты и карту временных границ территорий.              Гретсен Межмир одет в белые меха, и другая его одежда новая, зимняя. На фоне остальных он больше не кажется простаком военным или замухрыжкой, которому наплевать на условности. Это не потому, что ему захотелось, наконец, блеснуть чем-то красивым. А потому, что в сегодняшнем чистом наряде он вовсе не выглядит проигравшей стороной. Будь он в своём привычном походном, непрошенных ассоциаций было бы не избежать.              Гретсен подписывает проверенный на сто раз договор о зимнем перемирии между Карзо-Таром и Южным номом (в коалиции с союзными войсками).              Я ставлю своё имя на документе. Поднимаю взгляд на пару строчек выше, чтобы найти его подпись. Он использовал то имя, что ему дали юдеги. Почерк совпадает с тем, что я видел в письме со списком врагов, что когда-то давно он отправил мне.              Он — президент объединённых территорий Карзо-Тара, что бы эта должность ни значила. Я — Глава теперь уже четырёх легионов Наксатры.              На особо важных документах кахири ставят отпечатки носов, выражая тем самым заодно почтение к принятым соглашениям. Паттерны носов у кахири не повторяются. Но так как от человека можно потребовать только отпечаток пальца, то все остальные обходятся тем же.              После завершения мероприятия делегация Карзо-Тара, не задерживаясь, уходит на свою сторону территорий через границу, теперь уже легально подтверждённую обеими сторонами. И хотя мы имеем право задержаться в этом городке, но многие из приехавших уже торопятся его покинуть, не дожидаясь утра. Мне тоже не хочется проводить здесь ночь. Здесь рядом не только новая граница с юдегами, но и каменные столбы, отмечающие вход в долину Айванна, где берут своё начало зловещие Иннемские леса. Те самые, хранящие тайну древней Равитрамайны.       К тому же, с этого момента наступает время, за которое мне нужно успеть добраться до Западного нома и долин Лореляй, до начала сезона шестиногих. Конечно, мне ничего не мешает опоздать, но опаздывать я не хочу.              На крыльце особняка, зажёгшего жёлтые огни, я натыкаюсь на Горензию, который тихо сам с собой и фляжечкой отмечает, видимо, подписание. Наверное, он дожидается меня на свежем холодном воздухе. На дороге поблизости и в тарочниках слышатся голоса, копошение, мелькают фонари, все собираются в дорогу. Ночь звёздная, снега нет. Доедут.              — Да, дальше мы в этом году не пройдём, — тянет Горензия, наблюдая за тем, как другие работают. — Напрасные усилия бы были. Так что я думаю, договор вовсе не рано подписан.       — Зимой надо воплотить в жизнь второй этап улучшений, времени должно хватить, но нужно раньше начать. Я буду контролировать выполнение издалека. Где есть Наксатра, там есть и я, и мои глаза.       Горензия явно думает «опять он про свои грёбаные дела». По крайней мере, это очень выразительно и отчётливо написано на его лице.       — Будешь? — предлагает он мне фляжку. Содержание алкоголя там существенное, судя по запаху.       — Не, мне нельзя снова кровь засирать.       Тогда он прячет её в карман на поясе и закрывает шерстяным плащом.       — Дей, за зиму Гретсен сообразит, как усмирить твои телепатические волны, — вдруг предупреждает он.       — Да, наверняка сообразит.       — И что же ты придумаешь? Кахирскую артиллерию?       — Нет. Её я пока не знаю, как сделать.              Я могу сделать кое-что иное. Аппараты для сжатия потока шайе, похожие на встроенные биологические механизмы у Ракшаса. Если измерить мощность сайники десятком магов шестого уровня, и параллельным способом подсоединить этот десяток к машине, что упакует их шайе в убийственный концентрат, то получится весьма интересно. Может быть, потребуется гораздо меньше саев. Впереди поставить лучника-наводчика, не обязательно мага. Плюс в том, что расходовать они будут ведь совершено обычные заклинания, которых завались. И вот, снайперский расчёт готов! Как много можно их создать? И какую скорострельность приобрести?       Не артиллерия, но… дальнобойные пулемёты? Впрочем, как долго они смогут вести огонь? Вопросов ещё очень много.              — Слышал, в этом году тебя будут сопровождать сирены и валькирии, — добродушно говорит Горензия. — Удачного путешествия и зимовки!       — Тебе тоже. И поздравляю с официальным вступлением в должность, легат.              ***       Где-то на границе с Западным номом я включаю передатчик в последний раз, потому что на последующих стоянках путь уже можно будет вычислить. А с этой точки я могу направиться и в Дитхизин тоже. Гретсен говорил, что способен распознать свою энергию на расстоянии. Ту самую, что мне не повезло (или всё-таки посчастливилось?) хватануть в момент взрыва камеры извлечения. Однако Прима Проксима говорит, что теперь мои собственные энергии достаточно сильны, чтобы маскировать всё, что им удавалось с Гриниасом разглядеть во мне тогда, когда я был "мёртв". Фактически мёртв, по моему собственному ощущению. Гретсен сам сказал, что больше не способен отследить меня по собственной энергии. Я не уверен, что это правда. Нечеловек, возможно, не станет поступать опрометчиво, чтобы не выдать своего преимущества в слежении. Однако у меня есть основания полагать, что вычленить голубую циркулирующую энергию на общем фоне меня и Вахравы будет даже ему совсем не просто.              Передатчик меняет цвет сияющей точки на боковине. Это означает, что Межмир чувствует запрос, но не готов пока ответить. Нужно подождать минут десять или пятнадцать. Если бы я получил отказ, то огни бы погасли.              Думаю, у Гретсена нет единой точки зимовки, он вынужден лично перемещаться по свой «стране». Система, которую он затевает, не автономна и, вероятна, никогда таковой не станет.              Ракшас не имеет права войти в долины. Он проводит меня до предгорий и будет обязан вернуться в Ар-Асеже или Шилувами, чтобы помогать в воплощении планов по модернизации войск и вооружений. Кто знает, может он и сбежит, а весной не вернётся. Хотя, если он не сделал этого раньше, то теперь ещё меньше причин. Кто останется равнодушен ко вкусу победы?       Надо подготовить всех и к поражениям. Нужно быть стойким вне зависимости от результата. Победа расслабляет, проигрыш заставляет впадать в отчаяние. Но проблема в том, что борьбу нельзя прекращать ни в первом, ни во втором случае. Стиснуть зубы и продолжать.       Майла Моки, я всё ещё помню, как ты спрашивала меня, как я переживу потерю близких? После таких вопросов поневоле об этом начинаешь думать, морально готовиться. И эти мысли помогли мне как раз просто продолжать.       Доверенные гончие Бестлы, включая тебя, Майла, ищут сейчас подходящие гиеньи тела. Мне кажется, ты никогда не удивлялась таким просьбам. Хочешь вернуть мёртвого? С кем не бывает. И, чтобы воплотить план в жизнь, мне пришлось взять с собой Лалуту… А раненое животное всегда склонно избегать того, что причинило ему боль, когда оно было особо уязвимо. Перед кем я тогда вообще могу позволить себе быть уязвимым?       Мне нужно держаться перед всеми.              Наконец, соединение устанавливается. Я слышу его насмешливый голос:       — Что, шёрстку не почистил и гриву не зачесал, раз не подключаешь голограф?       — Нет, просто собирался во время разговора в носу ковыряться, — сумрачно выдаю я. — Если хочешь видеть мою нахальную рожу, то ладно.       Он запускает голограф со своей стороны, и я трогаю нужный виток на резном боку.       Сегодня нечеловек тепло одет, а не щеголяет в одной рубашке. Изделия явно сделаны юдегами из кахирских материалов и цветов, а вот покрой представляет из себя нечто среднее между тем, что носят люди с Хайклоу, и традиционными одеяниями Карзо-Тара. Тёмно-синий камзол на шнуровке из свалянной овечьей шерсти (или что это ещё такое? кофта поверх кофты потоньше?), выглядит новым. Вот тебе и результаты от присоединения территорий и их развития. Текстильная промышленность — теперь есть. Швейные цеха, обшивающие нужны армии — есть. А его шуба, в которой он появился на подписании мирного договора, была сделана из меха морского зверя с побережья Тхрин-Куока, рыбного края.              — Судя по твоему лицу, ты хочешь сообщить мне что-то важное, — безошибочно заключает Гретсен, закидывая ногу на ногу. В практически пустой зале с каменными стенами где-то слева от голографа горит камин, окрашивающий все повёрнутые в его сторону поверхности в инфракрасные пульсирующие оттенки. И эхо характерное.       Ничего, мне и в палаточке уютно.       — Я планирую поправить здоровье за зиму, — уведомляю я. — Передатчик будет выключен, подозреваю, до весны.       — Мне терпеть целую зиму? — полушутливо спрашивает он. И, несмотря на наглость вопроса, от этого нельзя отмахнуться. Он тоже не кукла, которую можно доставать из коробки для игры и запирать там, как только игра наскучит.       — Я не твоя собственность, — напоминаю довольно бесстрастно. Чего тут сердиться? — И я «развлекаю» тебя только потому, что ты сам в ответ «развлекаешь» меня. Есть определённые обстоятельства.       — Потому что передатчик в любом случае непроизвольно будет выдавать твоё местоположение?       — Какой умный, сам догадался. Это самый большой недостаток системы. Если ты не врёшь о том, что не имеешь возможности увидеть след своей энергии.              Он не смущается и не оскорбляется. Он почему-то принимается смотреть на меня так, будто я не знаю какой-то простой вещи, и это не моя вина, и лишь просто вызывает печаль.              — Дело не во мне, — слегка морщится он, словно принимает несколько трудное, сомнительное решение. — И вовсе не в твоих вычурных байках об огне или костре, у которого кто-то подходит погреться. Учитывая, как долго и как именно мы общаемся, в моём желании нет мистики, я не делаю ничего особенного. Неужели у тебя никогда не было друзей, Налла-пама?              Дело принимает неожиданный оборот.              — Что ты имеешь в виду? — уточняю я аккуратно.       — Рядом с тобой нет никого, кто страдал бы от того, что не общается с тобой? — серьёзно продолжает он. — Кто скучал бы по тебе? Это то, что отличает друга от знакомого или приятеля. Или ученика.              На секунду мне кажется, что это сложный и болезненный вопрос. Но считанным мгновением следом он становится легче пёрышка и бесплотнее пара. Я вовсе не кахири, который никому не нужен. У меня была прекрасная семья. И обязательно будет снова, уж обещаю.              — Думаю, таких кахири было всего двое среди моего окружения, — отвечаю я Гретсену, выдерживая его пристальный ищущий взгляд с лёгкой улыбкой. — Морис и Нельг. Они бы скучали по мне и не смогли бы быть спокойными в долгой разлуке. И им бы даже хватило смелости сказать мне об этом. Да, они умерли на твоём бесполезном заводе, но я справлюсь с этим. Не стоит говорить мне, что я такой же, как ты. Не стоит утверждать, что ты якобы такой же, как мои брат и сестра. Недостаточно скучать по кому-либо, чтобы считать его другом. Всегда приходиться делать гораздо больше, и от чистого сердца.              Он разочарован этим? Обескуражен? Но я же предупреждал. Мне есть, что защищать, кроме самого себя. Иначе бы боги не даровали мне льену, чтобы я прорастил их сквозь разумы столь многих. И не знаешь ты, отчего это работает. Разве не точно так же были соединены все атма, ещё лишённые плоти, что пересекали просторы космоса на четырёх кораблях? Единое и дисперсное, ни на секунду не лживое. Индивидуальное и эксцентричное, но связанное. И настанет такой момент, когда я не смогу сказать, что у паутины есть центр, куда сходятся все линии.              Гретсен интерпретирует всё по-своему.       — Неужели ты сейчас хочешь намекнуть, что я сам позабыл, что такое дружба? — роняет он, будто защищаясь. — А единой формулы не существует, скажу я тебе. И у меня были друзья. Например, одного из них звали Сейю. Ты на него совсем не похож, ни поведением, ни мышлением, ни характером, но, наверное, уровень интеллекта у вас схожий.              Было бы глупо спрашивать, что с ним стало. Либо умер от старости, либо погиб в бою, либо Гретсен оставил его в прошлом мире. Я почему-то не чувствую в его голосе закономерного тепла, когда он говорит о нём. Словно он специально делает это небрежно, между прочим.              — Моё предложение в силе, — напоминает он, как водится, внезапно. — Я могу вылечить тебя своей магией.       — О том я и говорю. Ты ведь не даёшь мне этого бесплатно. Взамен ты продолжаешь просить примкнуть к твоей стороне. Фактически хочешь перенанять меня. Именно по этой причине мне так странно слышать от тебя намёки на какие-либо «друзья».              Вряд ли на его лице сейчас проступит понимание, отчего я продолжаю отказываться. Попробую объяснить доступнее, чтобы больше не поднимать эту тему.              — Давай я тоже кое-что предложу тебе, — я наклоняюсь к передатчику ближе и бархатно понижаю голос. — Заканчивай эту кампанию, бросай Карзо-Тар и эти выкрутасы с президентством. Тогда не будет нужды скрываться, и мы сможем общаться открыто, сколько угодно, лично и круглыми сутками. Мне не будет нужно больше воевать, и я займусь тем, чем хочу: блуждать по Вахраве в поисках утраченных знаний, и в ус не дуть. А ты можешь пойти со мной.              Его лицо натурально застывает в каком-то из промежуточных разновидностей замешательства и неверия.              — Что, шокирован? — ухмыляюсь я. — Как тебе? Видишь? Так же, как ты не способен согласиться на моё предложение, так и я не могу согласиться на твоё.       — Ты действительно хотел бы вместе со мной бродяжничать по Вахраве? — отмирает он, откашлявшись.       — Это просто пример, — пожимаю плечами. — Нет, конечно. Ты же меня пугаешь до усрачки.       — Я не могу понять, шутил ли ты в предыдущей речи, или шутишь в этом, — произносит Гретсен. — А жив ли ещё тот гайвариск, которого ты сделал?              Ему необходима связь в какой угодно форме. И я боюсь, дело не в его упрямстве и эгоистичном намерении во что бы то ни стало получить желаемое… Боюсь, так он говорит: «Я не выдержу. Зима невыносимо долгая».              — Да, он жив, — подтверждаю я. Сам не знаю, почему у того шестиногого не сдохли приращенные элементы.       — Давай через него попробуем?       — Попробуем… — вздыхаю я, смиряясь.       — Не могу понять только одного, — на его губах играет странная полуулыбка при беспокойных глазах. — Почему такой, как ты, испытывает ко мне очевидную жалость и потакает моим просьбам? При этом смотря мне в лицо так, будто я его будущий убийца? Это сводит меня с ума. Не пытаешь ли ты усмирить зверя внутри меня?       — Глупости. Мне это не под силу. Тем более, что зверь — это я.       — Очень смешно. Тиран и разрушитель миров? Ты? Вот будет забавно, если зверем в итоге окажется вовсе не один из нас.