Ведь нет защитников тебе

      ***       Серые перевалы с пожухлой травой, низкие тучи. Земля близка к небу, и на возвышенностях мы проходим прямо сквозь облака. А когда тропы спускаются со склонов вниз, поднимается сырой, пронизывающий веер. По утрам солнце слепит глаза, гораздо более яркое, чем на равнинах Вахравы, отделённых от него более толстым слоем атмосферы. Я понимаю, что не каждый кахири способен одолеть долгий путь на такой высоте, с пониженным давлением. Родившиеся и выросшие здесь имеют физическое преимущество. Я постоянно кошусь на Лалуту и прислушиваюсь, не начинает ли она задыхаться. В уме я уже давно накидал тяжеловесное заклинание, которое помогло бы справиться с отёком лёгких. Идущие с нами на зимовку жительницы долин даже не задумываются о подобном. Длинная цепочка пеших и тарок тянется на много прыжков, извиваясь по узким проходам между скал и неустойчивым серпантинам. Изредка на пути попадаются звери и удуг-улы, но они быстро скрываются, их отпугивает запах и шум. Это тебе не выслеживать одинокого путника.       Где-то далеко за нами, по нашим следам путь держат слуги Гайвара и Лайелли, и их чёрный гайвариск. Может даже не один. Они не войдут в долины Лореляй, а будут поблизости.       Так как я всё ещё не могу позволить себе ехать на живом существе верхом, идти мне приходиться пешком, а гружёную вещами Яни вести на поводу.              В один из дней путешествия на длинном перегоне меня нагоняет Лалута Ерден, едущая верхом. Почему она решила не заводить диалог во время привала, быстро становится ясно. Мы вообще крайне редко разговаривали теперь, даже приглашение в долины, чтобы провести операцию богине, закончилось в пару предложений.       Но говорит она не об Гелиотис. А обо мне и том, что я задумал сделать этой зимой.              — Ты мог бы, наверное, подождать, пока восстановишься сам, — негромко, чуть оглядываясь по сторонам, осторожно замечает она. — В ситуации с Ансельмом… ты ждал довольно долго.       — А если этого пресловутого восстановления никогда не произойдёт, Лалута? — хмыкаю я, подняв на неё взгляд. — Чисто психически я не могу ждать ещё дольше. Может, у меня ничего не выйдет и я не смогу уговорить Гелиотис. Это ведь не её подопечные. Может, мы её в сознание-то не приведём. Тогда я буду ждать, пока не буду в состоянии сделать всё сам. Вся затея — вилами по воде. Я пробую на удачу.       — Но двоих «пациентов» ты с собой-таки тащишь.       Да, я согласен, что они не идеальны. Она намекает на то, что я слишком поторопился и обязан был потратить годы на подыскивание более подходящих заготовок для записи их душ и разумов?       Мой взгляд тяжелеет.       — Я должен спешить потому, что меня в любой момент могут убить на войне. Следующий год будет адом на земле. Умерев, уже никакой новой жизни я не смогу им дать. Они вообще не должны были оказаться там и умирать вместе со мной. Я должен оберегать лишь самого себя, а не ещё две отдельные жизни внутри меня. Они расходуют энергию. И я очень рад, что тот фатальный детокс, из-за которого я пережил остановку всего, чего только можно, никак им не повредил.              Если и это не заставит её перестать обижаться на меня за мою же собственную обиду и злость, то я не знаю уже что ещё.              - Я никогда не прощу прощения... После прежней своей жизни, - молвит Лалута с неожиданным спокойствием того, кто видел слишком много дерьма. К моему сожалению, я её понимаю.       - Я знаю. И мне это не нужно от тебя. Я этого не добиваюсь.       - ...А ты, в свою очередь, не умеешь прощать, - продолжает она, глянув мне в глаза.       - Пройдёт время, и всё успокоится, вернётся на круги своя. Просто надо подождать.              Ничего иного сказать я не могу. Это один из тех тупиков, из которых не выходят, а ждут, пока тупик исчезнет сам по себе.       Лалута вздыхает и переводит взгляд на бесконечные синие горы:       - Когда мы тестировали лекарства, заклинания и методы, у тебя не было такой реакции. Никто не смог бы предсказать угрозу душам, что ты несёшь в себе. Хотя ты, конечно, осознаёшь, что я не могла бы сделать такого специально и желать тебе зла...                     ***       Меня порываются разместить в том самом доме, в котором я останавливался раньше с Морисом и Нельг. Когда я представляю себе, как захожу туда или ложусь спать, помня в деталях каждое утро и вечер с ними, лицо у меня становится поистине жуткое. По крайней мере, об этом свидетельствует то, как обескураженно и неприязненно осекается наша встречающая, смотрительница первой речной долины. Она ответственна за расселение гостей.       Слава древним богам, Бестла самолично выходит встретить меня, иначе конфликта было бы не избежать. Смотрительница тут же влепила бы мне неуважение и то, что я нагло нос ворочу от любезно предоставленного варианта.              — Дей, ты можешь пожить со мной, — миролюбиво предлагает Бестла, сложив лапки за спиной. — У меня найдётся лишняя койка, а неприхотливый сосед в твоём лице никак не потеснит такую старуху, как я.       Смотрительница молча смотрит на неё круглыми глазами, по мере возможности скрывая изумление. Это не только предложение расквартироваться, но в первую очередь жест, показывающий доверие ко мне, и, что скрывать, обозначение моего текущего статуса в долинах. По-прежнему весьма противоречивого… Впрочем, я вовсе не против того, чтобы в их обществе разрешено было выражать свои мнения открыто, а не плясать под дудку какого-нибудь запрещатора, затыкающего всем рты по ничтожнейшим поводам.              — Ночью я не храплю, — считаю должным уведомить её. — Надеюсь, ты тоже.       Бестла пожимает плечами с самым ехидным видом из возможных:       — Не требуй слишком многого от пожилого кахири, хэми.       — Не храпишь ведь, ты меня дразнишь!       — Идём за мной, — она приглашающе машет ладонью и разворачивается. — Я покажу, где ты можешь оставить вещи и отдохнуть с дороги. С Форумом поговорим завтра.              Террасированные склоны, окружающие долины, по-прежнему ухоженные, зелёные и цветущие. Везде снуют дети и работницы, ухаживающие за посевами или работающие на станках на открытом воздухе под ткаными навесами. Контраст по сравнению с практически бесплодными землями снаружи в который раз поражает меня. Живущие здесь кахири приложили немало труда, чтобы сделать эти места такими плодородными и благоприятными, как сейчас. Запах цветов, плодов, чистой воды и еды чудится отвыкшему носу невероятно сильным. Мы шагнули из поздней осени в царящее здесь вечное лето.              Бестла живёт у подножия широкого серпантина, усаженного садами с ифритами, ведущего в долину богини. Её дом сложен из глыб, обтёсанных до состояния огромных блоков, как и прочие дома здесь. Сквозь дырки в стенах, по недоразумению именуемые окнами, гуляет тёплый ветер и проникает свет. Везде под потолком развешаны пучками на просушку пахучие съедобные травы. Везде — на столах, в каменных нишах или коробах для одежды — лёгкий беспорядок, вроде оставленных где попало вещей или посуды, но в пределах нормы.       — Надеюсь, ты не будешь осуждать то, как я живу, — внушительно приподнимает брови Бестла, почти махом сгребая на пол какие-то предметы и тряпки с каменного основания, на котором здесь спят. Напоминает кан, только неотапливаемый.       — У меня вообще дома нет, — буркаю я.       — Что, правда? — ей наверняка прекрасно известен сей факт, так что удивляется она зря. — Неужели не позволяют финансы?       — Я слишком часто переезжаю. Был бы улиткой, носил бы свой домик на горбу.       — Какой ты злой… — цокает она языком и качает головой, улыбаясь. — Я принесу тебе поесть.       А вот у неё-то настроение прекрасное, в отличие от моего. Всё потому, что сбывается её «мечта идиота». Я приехал, чтобы поставить точку в деле Гелиотис Каммиканы: либо вернуть её к полноценной разумной жизни, либо отстать и оставить богиню навсегда в том состоянии, как она есть.              ***       Все участницы форума собираются у первых ворот сада ифритов примерно после обеда. Все сытые, даже полуночницы успели нормальной раздуплиться, а значит — они не раздражённые и хорошо соображают. Я несказанно рад отсутствию фанатизма ранних сборов, которым грешат все на большой земле.       И вполне понимаю, почему выбран именно такой порядок: все старейшины форума хотят своими глазами увидеть, как я прохожу через врата, как меня проверяют Великие духи. Для чистоты эксперимента я даже надеваю очки с маркуарским стеклом, чтобы не побеспокоить ифритов своими демоническими глазами. А то скажут, что я просто их отпугнул своим страшным хлебалом, а поводы для сомнений мне не нужны.              В садах мертвецов я вижу несколько новых саженцев на рыхлой почве. Здесь похоронены недавно погибшие воительницы. Табличек нет, но я не протягиваю талслу, чтобы проверить, нет ли под корнями костей и чьи они.              Ириотис — та, что всегда первой была против этой затеи с Гелиотис и хотела оставить всё, как есть, тоже участвует в мероприятии. Вовсе не бойкотирует. Наверное, решила, что лучше всего будет следить за происходящим собственными глазами.       Но чтоб я забыл хамское отношение к себе и не припомнил?              Я ненавязчиво меняю положение в толпе, чтобы оказаться поближе к ней, строго сведшей брови и вышагивающей в ритуальной одежде.       — Что, может быть вернёмся к прерванному спору? — негромко произношу я, рассчитывая, что для остальных мой голос потеряется в шелесте крон и прочих беседах. Нет такого правила — подниматься молча, и участницы Облачного форума преимущественно не затыкаются.       — Какому ещё спору? — роняет Ириотис, не повернув на меня головы, чтобы никто и не подумал, что мы и вправду разговариваем. На это я и рассчитывал.       — Я спросил, что вы будете делать с фактом того, что результаты генетической экспертизы не были подделаны.       Она всё-таки кидает на меня короткий внимательный взгляд. Конечно же, суровый.       — Для меня это всё равно остаётся некой формой мошенничества, — признаётся она. — Вы никак не смогли бы преодолеть четыре тысячи лет без последствий. И не набравшись ума.              Это заставляет меня беззвучно засмеяться. Чем это ещё было, кроме как не шуткой? Мои глаза, направленные на токи вёндхо и атма, не подводят. Признать во мне не угрозу, а обычного неопытного юношу — дорого стоит.              — У меня нет амбиций заявляться к вам и что-то требовать по праву вашей религии, — на всякий случай озвучиваю я. Не собираюсь лезть и пользоваться тем, что я чей-то там родственник.       — Кто тебя знает… — подняв полу туники, Ириотис мрачно преодолевает ступеньки. — Ты поступаешь хитрее. Если ты правильно сделаешь операцию богине, разве не будет она благодарна тебе?       — И что мне с этой благодарностью делать? На хлеб намазать и съесть разве что? Моё место не здесь. У вас приятно провести некоторое время, но я родом с бесплодных пустошей, в которых только и делаешь, что кочуешь от оазиса до оазиса. Я не из тех, кто способен долго усидеть на одном месте, тем более — спокойном.              Великие духи очевидным образом пропускают беспрепятственно и меня, и всю делегацию. В преддвериях ничего не изменилось — те же кадки с растениями, беседка, скалы и проходы между ними. Спуск мимо пещер проводит в зеленеющую долину богини, где качают пышными кронами высокие деревья и травы. Я оглядываюсь на Бестлу. Она ободряюще кивает мне, чуть улыбнувшись. Вид у неё довольный. Она словно нисколько не сомневается в успехе мероприятия. Наверное, стоит поверить менталисту её уровня опыта.              Сидящая фигура синекожей богини показывается под навесом естественного грота. Вокруг неё мельтешат несколько послушниц, протирая ей перья и чешую. Глаза её закрыты. Никто из делегации не принимается бить поклоны или как-то ещё рьяно изъявлять религиозные чувства. Она всё равно не услышит.       Все становятся полукругом, и вперёд выходит Шохонг Хвостохлыст, третья сестра Гисэки, Бестла.              — Сегодня мы проведём сеанс внешнего пробуждения богини, — объявляет она. — Но уже не будем использовать реквизит. Наш вопрос будет касаться настоящего, и она должна это понимать. Я поддерживаю мнение Налла-памы о том, что Лореляй Гелиотис Каммикана должна дать прямое согласие на оперативное вмешательство, либо однозначно отказаться.       Одна из старейшин, низенькая и круглая, чьего имени я не удосужился узнать, выражает общее мнение ещё разок:       — Облачный Форум согласился с тем, что без её разрешения любые вмешательства незаконны, даже если вы её близкий родственник.       Многим не хватает такта — после этой фразы обязательно надо поглядеть на меня. Словно я добивался проделать что-то без разрешения.       — Контрольный вопрос: Налла-пама, вы уверены, что справитесь с энергоснабжением в одиночку? — продолжает Бестла. Она не подпустила бы меня, если бы сама не была уверена, так что вопрос откровенно формальный и демонстративный.       — Да. Теперь мне это по силам, — отвечаю твёрдо и однозначно.       — Тогда приступайте, как будете готовы.              Есть одна уловка. На место перехода одного вёндхо богини в другое я пропихиваю красные талслу, худо-бедно выступающие в качестве блокиратора и поглотителя. Заглушка будет всё равно немного пропускать энергию, но большую часть задержит и перенаправит обратно ко мне. Нужно будет питать лишь первый разум в цепочке, а на остальные прольются лишь дождливые капли. Это позволит мне сэкономить энергию и потянуть время.       Все кахири вокруг затихают, наблюдая за мной.       Я устанавливаю талслу в исходное положение и сажусь перед Гелиотис, чтобы она сразу увидела меня, когда проснётся. Кто-то водрузил на её виски древнюю диадему с колокольчиками, звук которых необъяснимо задержался в моей памяти. Переведя дыхание и сглотнув, я подаю напряжение на цепочку её вёндхо. Начав с малых частот, я довожу его до максимума.              Её души внутри тела дёргаются, и нос дёргается, будто потревоженный насекомым. Неподвижная фигура вдруг совершенно естественно двигает шеей и открывает глаза, поморгав на облачный день.       Она смотрит на меня слегка непонимающе, но осмысленно. Потом поднимает голову и обводит взглядом столпившихся тут старейшин. Она должна была видеть их на различных церемониях не раз, верно? Во время своих редких пробуждений для отправления обязанностей.       Кажется, да, есть момент смутного узнавания. В их окружении она не испытает тревоги о происходящем.              — Гелиотис, помнишь наш последний разговор? — обращаюсь я на древнекахирском. — Мы беседовали о далёком прошлом и богах.       Она с сомнением поднимает палец, указав мне на лицо. Её голос так же скрипуч и неразработан, как и в прошлый раз:       — Глаза были другими. Я думала, мне всё приснилось.       — Ты права, глаза у меня сейчас чужие. Я могу рассказать тебе всё позже. А сейчас главная новость. Мы все собрались здесь для того, чтобы сообщить: мы знаем, как вернуть тебе ясность сознания. Есть машина, которая может провести резекцию лишних вёндхо, что не смогли отмереть самостоятельно. Ведь те вёндхо содержат лишь устаревшие неполные воспоминания, прерванные новым рождением, ты же знаешь это? Можно оставить лишь то вёндхо, что действует сейчас.       Она прекрасно понимает мою речь. Но она не какая-нибудь простушка или выжившая из ума адари, прозябающая тут, как можно было бы ожидать…       — Зачем? — коротко роняет она, внимательно гладя на меня. Она не стала хвататься за возможность, как утопающий или тот, кто находится в абсолютно безнадёжном положении. Она будто говорит всем своим видом: «Чего ты хочешь, чёрная гиена? Чего хочет Форум? Я слишком долго живу на свете, и я вижу многое. Разве всё это для моего блага?»       — Гелиотис… — я вынужден отвести взгляд. — Тут не только ты одинока. В своём вечном сне тебе разве хорошо? Таких, как я и ты, больше не существует. Я хочу поговорить… о том, что было с нами. И я должен кое-что рассказать тебе о себе настоящем. И, наконец, я должен кое о чём попросить. Ты можешь отказать, я пойму, это твоё право. А они, — я мотаю головой в сторону представителей форума: — Вероятно, жаждут твоей мудрости и больше не в силах наблюдать за тем, что они расценивают как твои мучения. И при этом боятся, что ты отнимаешь их власть и поломаешь систему хрупкого выживания благословенных долин в этом новом мире.              Она задумывается, и уровень энергопотребления подскакивает. Я рад, что она не делает быстрых выводов и не продуцирует быстрых эмоций на всё возмутительно сказанное. Не посылает сразу на три буквы.              — Как ты оказался здесь? — наконец, спрашивает она. Наверное, с её точки зрения, теперь практически ничем не затуманенной, вся ситуация выглядит крайне подозрительной и нуждающейся в объяснении.       — Я спал в саркофаге. Не так давно меня пробудили боги и выкинули в этот мир. А память мне отшибло то ли от времени, то ли от имплантов этих грёбаных.       Она неожиданно усмехается, легко и почти незаметно. Наверное, я напомнил ей старого себя, и от этого ей стало легче.       — Я могу сложить дважды два, но всё равно, расскажи мне, почему именно сейчас Форум обнаружил способ поставить меня на ноги? — спрашивает она, по собственному почину приближаясь к сути.       — Потому что я построил машину для этого и прекрасно умею ей пользоваться, — не собираюсь я увиливать. — Мы уже длительное время с помощью этой технологии проводим операции на вёндхо.       — Почему-то я так и подумала, — снова слабо усмехается она. — Кто ещё будет хранить знания о том, какие были раньше аппараты? А нас этому совсем не учили. Зачем нам, конечно… Сволочи.       — Нет. Я боюсь, что развитие технологий искусственно ограничивалось дуумвирами, чтобы никто не получил военного и экономического преимущества. Меня много раз хотели убить.       Она мгновенно серьёзнеет, глаза темнеют. Ей эта новость с запретами не нравится.       — Отрезать старые разумы… — медленно произносит она, будто уже согласилась. — Насколько я могу судить, за раз нельзя убрать их все, будет шок. Я полагаю, безопасно избавиться не более чем от шестидесяти процентов.       Я прикидываю в голове цифры, сверяясь с её показателями.       — Нужно отрезать столько, чтобы твоё тело смогло обеспечивать питанием оставшиеся вёндхо и чтобы ментальное торможение было в пределах нормы. Сейчас ты поглощаешь мою энергию, поэтому ощущаешь себя хорошо.       — И сколько же это? — с мягким лукавством интересуется она, словно не до конца верит моим заключениям.       — Я думаю, где-то семьдесят твоих воплощений из всего количества придётся устранить. В процентах это чуть больше восьмидесяти. Также я бы посоветовал чуть-чуть ушить соединения между оставшимися вёндхо, чтобы они не перетягивали на себя слишком много активной энергии и преимущественно находились в глубоком сне.       Она молчит, опустив взгляд куда-то в траву, едва заметно улыбаясь, точно статуя давно познавшего мир философа.       — Почему ты не хочешь возвращаться? — допытываюсь я. — Тебе наскучило жить? Каждый день делать одно и то же? Осознавать то, что происходит вокруг? Но, Гелиотис, как это может надоесть? Мир постоянно меняется, бесконечно рождаются новые кахири, пишутся новые песни, книги, истории жизни и подвигов. Каждый живущий пишет будущее, и всё неудержимо несётся вперёд. Я пишу будущее, Бестла его пишет, и ты тоже. Если мир статичен, просто пни его посильнее. Знаешь ли ты, что сейчас происходит на Вахраве? Кто… — я даже на мгновение сбиваюсь. — …кто пришёл сюда? Восстали синие люди, проклятие Карзо-Тара пало, они пошли войной на кахири и завоевали почти весь Южный ном…              Ах, о чём я говорю! Она ведь пережила даже разрушительную войну с людским миром. Однако в ту пору никто не предлагал ей вернуться.       Пулемётная очередь моего монолога заставляет её всё-таки удивиться — обилию ли незнакомых слов, или всё-таки фактам. Или я просто задолбал неинтересной для неё чушью. Она поднимает ладонь, чтобы я остановился.              — Что-то происходит, да? Что-то совсем нехорошее? — неожиданно произносит она негромко. — Ты что-то говорил мне о Вахраве в прошлый раз… И лицо у тебя такое же, как когда ты предупреждал о нападении на города армий кочевников с пустошей.       — Что-то мне подсказывает, что у меня всегда такая физиономия… В целом ты права. Если не хочешь пропустить весёлый, но довольно медленный апокалипсис, то лучше просыпайся.              Пожалуй, обещание жути — это последнее, что способно замотивировать выйти из вегетативного состояния и начать бодро функционировать. Я смутно припоминаю Гелиотис как знатную бояку, хотя не могу сказать, откуда такие ожидания.       Молчаливый Форум за моей спиной примерно понимает содержание нашей беседы, и я удивлён, что меня ещё никто не огрел поленом по затылку за основательно похороненные переговоры.       — Ну, — выдаёт Гелиотис, вздохнув как-то неожиданно беспечно. — Тогда оперируй.              ***       Дочь Эггерта была собрана и запитана на местных магов с наиболее стабильным выходом шайе. Когда началась подготовка к операции, Гелиотис принесли и опустили на кушетку, все вокруг были как на иголках. Кроме нас с Лалутой.       Конечно, операция необычная, похожей мы вряд ли вообще увидим когда-либо. Но, если честно, я бы не сказал, что она хоть немного сложная. Все разумы стабильны и автономны, при повреждении одного никогда не будут затронуты соседние. Они разделены полосой самой смерти и жизни.       Поневоле я вспоминаю Призраков со стеклянного плато, чья память иногда проносится передо мною чередой странных картинок. Нет, это всё-таки не одно и то же… Как личности мы не имеем ничего общего. Так ведь?              Во время операции мы с Лалутой говорим только о деле, сухо и чётко. Иногда мне кажется, что она смотрит на меня с опаской, но я не уверен, не чудится ли мне. Мы можем сесть и передохнуть, выпить воды, пока Дочь Эггерта выполняет последнюю стадию, послеоперационную диагностику функционирования вёндхо, который должен заработать и пустить естественные токи. На это потребуется несколько часов.       У магов подпитки совершенно бледные нервные токи вокруг тел. Вокруг зала для собраний, выделенного под машину, в полном молчании и тишине толпится куча взволнованных кахири. Я соображаю, что надо бы уведомить их о том, что всё прошло, как нужно было, а затем отдыхать дальше, расслабив натруженные талслу во все стороны.              Лалута стреляет в меня взглядом и тут же сосредотачивается на отламывании кусочка зернового хлеба. Я прихожу к неутешительному выводу, что она до сих пор не понимает, что же всё-таки произошло после битвы за Маркуаре.              — Испытанная боль делает нас осторожными, хотим мы того или нет, — говорю я, тоже отщипывая от своего хлеба и глядя на огоньки панели Дочери Эггерта. — И если мы видим намёки, вероятность того, что эта боль и бессилие вернуться, мы реагируем сразу. Для меня это было примерно так же. Паника и ужас. Когда переживаешь что-то тяжёлое повторно, ощущения непередаваемо жуткие, даже если сама эмоция страха во мне не возникает. Существует тысяча других, не менее отвратный чувств. Для меня всё вернулось, когда ты чуть ли не по локоть мне в глотку руку с заклинанием засунула. Ощущения после в точности были такие же, как внутри камеры извлечения, вплоть до остановки сердца и дыхания. Я предпочту, чтобы лишнее выходило естественным путём, как после сражения под Шысенаем, даже если это будет меня убивать.       Боковым зрением я вижу, как Лалута смотрит на мой напряжённый профиль. Я пробую перевести на язык её опыта:       —Что бы ты почувствовала от мысли о том, что тебе снова придётся заняться сексом против своей воли?       — Ничего хорошего, естественно.       — А если бы это был я? — всё-таки поворачиваю на неё голову.       Она молчит, беспокойно поглаживая рыжие вибриссы, и это не простое молчание. Она представила гипотетическую ситуацию себе. И до какой степени за секунду это способно разрушить любые доверительные отношения, если ты грязными руками начнёшь давить прямо на травму. Или даже просто касаться её.       — Но ты всё равно взял меня с собой, — наконец, не очень уверенно отмечает Лалута.        - Поступить иначе было бы неправильно. Даже если часть меня так рада сбежать. Просто дай мне побольше времени.       - Ладно, как-нибудь переживу, что ты меня избегаешь, - хмыкает Лалута. - Я всегда буду на твоей стороне и помогу снова, если будет нужно.                     ***       — Дей, просыпайся.       Какая-то сволочь толкает меня, схватившись за плечо. Я не ловлюсь, и отказываюсь открывать глаза, а то и правда проснусь.       — Какого ху… дожественного чёрта, Бестла? Я только лёг, — простонав, я зарываюсь головой обратно в одеяло. Давно прошли те времена, когда мне не требовался отдых. Да, я могу поднапрячься и пару дней поспать поменьше, но потом придётся отсыпаться нормально. Особенно в тепле… На ветерке…       — Говорят, богиня пришла в сознание, — голос Бестлы снова беспощадно выдёргивает меня в реальность. — Сама.       — И при чём тут мой сон? Сейчас к ней толпа желающих поговорить длиной в пару столбов выстроилась, мне там делать нечего ещё пару дней точно.       — Я подумала, ты захочешь увидеться и проверить, — изумляется она моей реакции.       — Зачем? Я и так прекрасно знаю, что всё сделал идеально. Отвали.              ***       Изобретение супрессора, основной части машины, оказалось делом гораздо более проблематичным, чем я себе предполагал. Совершенно ни один вариант, который я выдумывал изначально или впоследствии, не подходил уже на стадии бумаги и расчётов. Издалека мне казалось, что решение есть, и я довольно быстро нащупаю его, но реальность беспощадно опрокидывала все ожидания. Мне всё чаще думалось, что решения по супрессору в принципе нет, имитировать биологический процесс в каналах Ракшаса невозможно. Его особенность сама по себе была случайностью.       Мне надо было чем-то себя занять, и я занимал — бумагу, линейки, чернила и карандаши мне дали. И большой зал, где стояла спящая Дочь Эггерта, был полностью в моём распоряжении. Массивные колонны из каменных глыб, а между ними лишь тонкие стены из травяных занавесок или циновок. А световой купол прямо в центре крыши прикрыт от дождя заклинанием. Здесь практически нет мебели, и на истёртых квадратных плитах пола я разложил многочисленные листы, придавив их лавовыми камнями.              Одна из «стен» подобрана верёвками, и я слышу голоса снаружи. Ярус, на котором стоит большой зал, не так уж высоко, а вид открывается хороший. Я отвлекаюсь на мгновение: там, внизу, идёт группа кахири, сопровождающих богиню в её ознакомительном путешествии по долинам. Зачем для этого нужен десяток помощников, ума не приложу. Сверкают на солнце церемониальные одежды, в которые одета Гелиотис. Дальше смотреть уже не интересно. Вопрос в том, должен супрессор быть сконструирован из механических или из органических частей? А если из органических, то чьих?              — Это же тот зал, в котором мне провели операцию? — раздаётся ровный голос совсем близко.       — Да, праматерь, — кто-то скромно отвечает ей. — Там до сих пор стоит машина.              Я всё ещё не думаю, что кто-то зайдёт, пока на ступеньках не появляется фигура Гелиотис, с упрямством бульдозера штурмующей подъём.       Она заходит. Я не очень уверен, как теперь надо приветствовать, и никто не удосужился меня проинструктировать. Поэтому просто молчу и продолжаю сидеть с бумагой в руках, но уже глядя на неё. Толпу сопровождающих она, видимо, отослала куда подальше.              — Я думала, ты будешь первым, кого я увижу при пробуждении, — сообщает она, неожиданно ухмыляясь. — Ну, или, памятуя о твоих словах, зайдёшь ко мне в первые дни.       — Стану я соваться под руку к старейшинам, — фыркаю я. — Пусть сперва решат все свои дела. Уверен, им больше всех не терпелось, а я тут всё равно сбоку припёку. На говно бы изошли, наверное, вздумай я прийти. Наверняка, тут у кого-то даже список подтверждённых посетителей был по часам расписан.       — Мда, видимо, с потерей памяти личность существенно не меняется и не теряется, — сказав довольно удивительную фразу, она принимается топтаться на месте. — Я не привыкла ходить. Здесь только на полу сидят?       Щупами я подтаскиваю к ней кожаную подушечку из закромов, и живая богиня на ней располагается.              — Зачем тебя призвали боги? Если можно так выразиться, — спрашивает она прямо. Ну кто, если не она, может такое спросить с полным пониманием ситуации?       — В данный момент они хотят, чтобы я победил Гретсена, и он исчез из нашего мира.       — Хыхь-хыхь, — издаёт она странный звук, запрокинув голову. — Значит, как воина, а не как прародителя племени.       — Было бы странно, если б не так.              Какой бы ни была воля богов или древних кахири изначально, вероятнее всего, я наплевал на обе.              — Ты собирался что-то спросить у меня, но, судя по твоему промедлению, ты этого одновременно страшишься.       Тут она права. Не в плане страха, а в плане сомнения, нужна ли мне вообще вся эта информация. У меня уже есть я сам.       — Мои вопросы о прошлом — опасное баловство, — я складываю листы в пачку и придавливаю камнем от сквозняков. — Важнее, поможешь ли ты мне, раз я помог тебе?       — Чего ты хочешь? Излагай. Наверняка мы сможем договориться.              Я смотрю на неё в этот момент. Возможно ли прикинуть, сколько разнообразных просьб она слышала за такой длинный период своей жизни? Она спокойна и думает, что консенсус найти необходимо, даже если я попрошу какую-то дичь — это единственный выход из сложных моментов. Четыре тысячи лет ощущаются довольно солидным опытом во всех ситуациях, в которых она оказывается. А Гретсен, ему должно быть десять тысяч, но ощущается он совсем не так. Почему?              — Ты знаешь, что я был в плену и утратил своё здоровье, — сумрачно начинаю я издалека.       — Бестла рассказала мне.       — Мне нужно две искры жизни, потому что я сам не могу их больше дать.       — Не поняла, — морщится в сомнениях Гелиотис. — Ты имеешь в виду, чтобы я вложила в двух рождённых в долине младениц души тех, кого ты выберешь?       — Нет. С этим справлюсь и я. И не в младенцев и младениц, а в уже взрослых. Взрослым телам нужна имитация рождения, чтобы провернуть этот трюк с привязкой другой атма. Для имитации нужна искра жизни, которая есть в нас. Не волнуйся, я знаю, о чём говорю. Я уже совершал подобное и весьма успешно, просто был тогда здоров. Мне помогает эта машина, если тебе интересно. Однако, сама понимаешь — то, что я сказал тебе сейчас, держи в секрете.       — Какой смысл — во взрослое тело? — недоумевает Гелиотис. — Только если…       — И кйонда, и вёндхо, и некую органическую часть нейронных цепей — я перезаписываю всё на новую очищенную болванку, в уже выросшее тело. Хотя, очевидно, если бы я копировал ребёнка, мне потребовался бы несформированный мозг.       — Ты правда на такое способен? — новость её поражает, но в её голосе нет сомнения, которое я привык слышать у других. Скорее она в какой-то степени заинтригована и обрадована чему-то новому в этом старом мире. — Хотя у меня нет причин не верить тебе… И я понимаю просьбу молчать: получается, ты изобрёл вечную жизнь. Кто угодно захочет использовать это себе на пользу.       — Какую ж нахрен вечную? — у меня вырывается несколько смешков. — Я ведь рано или поздно умру.       — Ты не… — она, чуть сдвинув брови к переносице, совершает рукой неопределённый жест, потому что не очень уверена, как это вообще можно назвать. Я вижу токи её разума и понимаю, о чём она. О собственном способе «бессмертия».       — Да ни за что! — возмущаюсь тут же. — И, полагаю, на такие фокусы я в принципе не был никогда способен. Я ведь всё-таки отличаюсь. Я родом с загрязнённых, заражённых земель, у меня не может быть всё «так». Так согласна ты помочь?       — Объясни мне, какого физического участия это от меня потребует, и я отвечу.              Я рассказываю. Она думает, это не так уж и хлопотно и не нарушает ни традиций, ни её желаний. Я не ожидал, с каким невозмутимым спокойствием она ввяжется в эту авантюру. Сдаётся мне, она думает, что знает меня лучше, чем я её.              — Ты восстановишься, просто нужно больше времени, — успокаивает она нехарактерно мягко. — Я знаю способ, который поможет тебе: просто заведи гарем на некоторое время. И поспи в долине, где сидела я. Поспи в долине богини — это поможет тебе разобраться в вопросах духовных и поможет со здоровьем.       — Про гарем я примерно понимаю — это как двигатель заводить с ручной подачи, а вот про сон не понял. О чём он будет?       — О чём захочешь. Или о самом тебе. Ведь если великие духи видели что-то в тебе при прохождении запретных врат, то значит оно не потеряно.       — Ты намекаешь, что на самом деле я помню детальнее, чем слабые образы, по которым я частично вспомнил тебя? Бестла сказала, что это остатки после синей волны смерти.       — Нет. Ифриты не ошибаются. Если они считали эти воспоминания из твоей головы, то значит, они там хранятся в объёме достаточном, чтобы сделать выводы. Пробудить их не так-то просто.              Разве я не принёс их в жертву? Не попросил забрать? Но разве я как раз не тот, кто эту жертву принял? Кто забрал их себе? Получается, они никуда не делись?              — Для меня это ясно, как день, потому что я-то тебя помню, — произносит Гелиотис, и глаза её наполняются горькой давней ностальгией. — Ты был с нами после того, как тебя поймали и привели. «Дикую тварь из диких степей», как говорили, и как казалось поначалу слишком многим. Менторы и воспитатели… обращались с тобой несправедливо. Они подчас были так уязвлены твоими словами, что как будто забывали, что ты слепой. Бег у нас был в качестве наказания за проступки. Ты просто отказался бежать. Они орали, а ты просто лежал. Они лишали тебя еды. Тебе было всё равно. Когда они сыпали обвинениями и угрозами, ты не молчал, если только тебе физически не закрывали рот. Они дошли даже до розог. Ты не издал ни звука и всё равно не побежал… они не понимали упрямства, да и мы не понимали, зачем усугблять. Только спустя десятки, сотни лет я поняла: тогда ты сражался с ними не на жизнь, а насмерть. Без устали и надежды, каждый новый день. Ты защищал самое важное: самого себя. Они ничего не могли с тобой поделать. Ведь ты не отказывался учиться. Я припоминаю из криков и скандалов то, что ты просил дать тебе книги по базовым наукам. Физика, химия, теория биологической магии, технической магии. Этого было не найти за пределами городов, тем более адаптированные для незрячих. Но ты наотрез отказывался принимать то дерьмо, которым пичкали нас, а мы хавали за милую душу, потому что слаще ирлаггаты нам ничего не показывали. Каким же идиотом мы тебя считали… что варвар несёт очередную чушь, и что у него очередная истерика… Нас вырастили, создали такими, хотя наш интеллектуальный потенциал был весьма велик. Но поняла и вспомнила то, о чём ты говорил, только я одна. Потому что была трусихой. И потому что ценила себя больше, чем выполнение какого-то долга перед всеми. И твои слова о невыносимой боли, рабстве и унижении напугали меня. Я увидела впервые в жизни жестокость — жестокость взрослых по отношению к тебе. А значит, они способны применить её ко мне. Кто угодно способен! И когда началась война, тот многодневный штурм городов за право жить там без болезней в безопасности… и нас всех, послушниц, выгоняли на заражённые пустоши, эвакуировали, чтобы мы пошли на эти проклятые земли и выполнили свою миссию… В тот момент, когда мне в лицо дохнул сухой ветер равнин Вахравы, я подумала: а вдруг они врут, а ты был прав? Если есть хоть малейшая вероятность ужаса, я не соглашусь, решила я. И пошла другим путём — я дарую повторные рождения для знакомых душ. И именно я до сих пор праматерь, а они все, жертвенницы, мертвы. Праматери способны поддерживать себя неограниченное количество времени, но нам про это никто не сказал. И все остальные сгорели, как отработанные батарейки. Я здесь, чтобы помнить. И чтобы жить. Я никогда не забуду услугу, которую ты мне оказал. Как тогда, в древности, так и сейчас, снова дав мне относительную ясность сознания. Я вижу в твоих глазах вопрос. Нет, я никогда не было рожающей, я каждый раз была рождаемой. Меня каждый раз вырезали из моего старого тела, уже лишённого души.              Последние подробности были явно лишними для моего впечатлительного разума и тела. Тошнить начинает резко и сильно, прямо как когда я в первый раз увидел Гелиотис в её долине.       — Погоди…       Не хочу блевать на документы и срочно эвакуирую себя к пролёту между колоннами.       — Ты плохо выглядишь, — беспокоится Гелиотис, вставая и подходя ко мне, наклоняясь сверху. Её присутствие не расценивается как угроза, но нюх и орган якобсона я на всякий случай отключаю.       — Кажется, от некоторых деталей твоего рассказа меня затошнило, — я стараюсь дышать глубже и перенести импульсы автоматического дыхания в ноокортекст, чтобы было, о чём думать. — Физическая реакция… такое уже бывало.       — Посиди, отдышись, — в этом я слышу и участие, но по большей части знание о том, как поступать в подобных ситуациях. — Нужна водичка?       — Я аохиджит, она тут близко, если понадобится.              Гелиотис садится на каменный порог рядом, скруглив спину и обняв голени совсем не по-королевски. Она выжидает, пока у меня не выравнивается дыхание. Через некоторое время приступ проходит, и умиротворение неспешной природы долин снова стирает отголоски дрожи. Бежит вода, толкая лопатки мельниц, кружат насекомые над жёлтыми цветами, тень облака ползёт над дальними террасами, а из общественных печек, затопленные кизяком, мирно вверх поднимается дым.              — Ты говоришь, что ничего не помнишь, — продолжает Гелиотис. — Тем не менее, кажется, твоё тело помнит всё и реагирует, когда слышит что-то, что остро напоминает ему о тех временам бессильной борьбы, о тех знаниях и ужасах, которыми они тебя пугали и в чём заставляли участвовать. Убеждали, что грядущий кошмар неизбежен. Они ведь взяли тебя в плен и мучили, пытались сломать и переделать молодое существо. Один против всех, в гигантском закрытом городе, и никто не за тебя, ни одного защитника. Я хотела предложить тебе несколько моих воспоминаний, в которых я видела тебя. Там видна твоя сила духа. Однако теперь мне подумалось, что ты не захочешь даже мельком вспоминать те кошмарные для тебя годы.              Я думаю, она продолжает говорить эти ужасные вещи потому, что очень давно хотела мне их сказать, как будто своеобразное «спасибо» и «извини». Сказать о том, что она понимает — всё тогда было неправильно и не должно было вообще случиться со мной. У неё не было сил помешать происходящему и помочь мне. И что она вовсе не была на стороне плохих кахири, она была из тех, кого они тоже запугали. А раз я всё-таки выжил — её вина становится гораздо меньше.              — Теперь я даже не знаю, нужны ли мне эти знания, — вздыхаю я, заново включая восприятие запахов. — К чему это приведёт? Никак не угадать. Долина богини точно впитала частицы твоей силы и твоей памяти.              Гелиотис пожимает плечами и потешно улыбается (не специально потешно, это у неё физиогномика такая), оставляя это решение на моё усмотрение.              — Ты же знаешь, что я не правитель долин? — говорит она легко. — Я как номинальный император, выполняющий функции связи с богами и душами, а вся реальная власть у Облачного форума, который состоит из многих кахири. И это правильно. Каждый делает свою работу. Я не могу повлиять на решения форума, но я обещаю, что посильно буду помогать тебе. Ты единственный, кто остался жив из тех, кого я знала с тех времён.       — Некоторые из жителей старых городов тоже остались живы, — возражаю я. — Они спят в саркофагах в городах, это только вас выгнали. А все те, кто издевались над нами, скорее всего, до сих пор спят и не наказаны. Системы функционируют по большей части.       — А энергия? — коротко и проницательно бросает она, мгновенно посерьёзнев.       — Геотермальное тепло.       — Ты был в городах?       — В Равитрамайне. И видел Аштрейн-Таллу, она провалилась в план людей.       — Значит… нам предстоит ещё одна битва, когда они проснуться, — с задумчивым беспокойством сетует она.       — Разбудить их могут только боги.       — Интересно, почему они до сих пор этого не сделали? Внешняя среда давно стала пригодной для жизни.       — Тоже не знаю. От них крайне сложно добиться ответа. И не удивлюсь, если выясниться, что система была сломана или имеет какие-то критические повреждения, которые заставили их в принципе забыть о том, что они собирались сделать.       — Если не пойдёшь в долину богини, то запомни одно: не приноси себя в жертву, Деймос Налла-пама, — Она заглядывает мне в глаза, словно тоже знает что-то, неизвестное мне. — Делай только то, что хочешь сам.       — Чего я хочу? Чёрт возьми, хороший вопрос, — эта мысль заставляет меня ухмыльнуться. — Подчас мне кажется, что моё единственное желание — это надрать всем хорошенько задницу.              ***       Во второй, в третий раз делать перезапись оказывается проще — хотя бы в моральном плане. Ты знаешь, что это возможно, и нужно лишь приложить усилия, и результат будет верным. Я их верну в целости и сохранности, насколько это возможно для тех, кто пережил подобное страдание. И никого из тех, кто меня окружает, включая меня, не беспокоит, у кого тела-заготовки были отняты. Были ли это больные кахири или же здоровые, преступники или невинные члены общества. Я не расскажу Морису и Нельг, кем они являлись. Выбирать было трудно, и в итоге их тела старше моего лет на десять-тринадцать.       Саям, которые питали Дочь Эггерта, завязали глаза и уши, чтобы они не знали, что тут происходит. Этот таинственный ритуал не должен стать обычной практикой.              На пробуждение после полного вхождения новых душ и полной записи нейронных цепей для фиксации вёндхо в мозге, нужно много часов, чтобы кахири пришёл в себя. Кто знает, два или же двенадцать? Это индивидуально. Всё это время нужно контролировать состояние и дежурить рядом.       На этот раз я дежурю не один. Когда наступает очередь Мориса, со мной рядом уже сидит Нельг… Очерёдность я выбрал, подбросив монету, чтобы никому не было обидно. Она чаще молчит, потому что ей непривычен (или даже неприятен?) собственный новый голос. Но я точно знаю, что это горло и связки хорошо и красиво поют. Пусть и в своём стиле… Найти женское тело с тем альтом, что был у Нельг… оказалось практически невозможно.              Морис шевелится и открывает глаза на пятый час после окончания операции, прогнав три цикла сна. Он медленно спускается с кушетки, чувствуя странности в теле, узнавая сияющую машину над головой и уже, наверное, понимая, почему он на ней оказался и что произошло. Приказы мышцам отдаются автоматически и в правильном порядке. Следующий этап: узнает ли меня.              — Дей… — хрипло от сна произносит он и машинально закрывает рот руками, словно испугавшись.       Я уже рядом, чтобы обнять его. Он на секунду расслабляется и опускает руки мне на спину. Но взгляд его мгновенно наполняется страхом, когда он видит незнакомого мужчину-гиену, быстро и молча идущего в нашу сторону. Сейчас Морис чувствует себя очень уязвимым, и его испуг практически неизбежен.       — Это Нельг, — вынужден прошептать я.       Морис прерывисто вздыхает и закрывает глаза. Нельг подходит и обнимает нас обоих.              Их воспоминания прекратились в тот момент, когда они умерли. Но, находясь на поле камыша, они в какой-то степени осознавали своё пребывание там, словно солнечный летний сон на ароматном лугу. Движение времени ощущалось ими, пусть и не слишком явно. Мысли же очевидным образом вернутся в последнюю точку отсчёта.       Морис произносит так, будто недобредил тот бред, что нёс в камере извлечения и ему срочно нужно добредить:       — Надо было подождать, пока кто-нибудь не придёт нас спасти, ты ведь дождался… Кто нас спас?       Он помнит, что камера не открывалась изнутри. Так что, вопрос и вывод логичны.       — Меня спас человек из моих воспоминаний, посоветовавший в нужную секунду выбить люк наружу. Меня спас Иче Лин.              ***       — Вкус продуктов другой, и звуки немного другие, — признаётся Морис. — Цвета… такое ощущение, что те же, но я не могу отделаться от мысли, что есть перекос в какую-то сторону. Синее всё что ли…       — А у меня — краснее, — добавляет Нельг с очень малым количеством эмоций. Её замкнутость, застывшесть, меня очень беспокоит. Трудно требовать от кого-то мгновенно прийти в себя после такой цепочки потрясений.       Мы обедаем под сенью плодовых деревьев у ручья, протекающего по дну долины, где стоит наш дом. Я специально постарался выбрать разные блюда с разными вкусами.       — Другие физические датчики, — поясняю я. — Я подключил, они работают, но это биология. Каждый глаз и каждое ухо создаётся природой в единственном, пусть и очень похожем экземпляре.       — А Ансельм жаловался? — любопытствует Нельг, откусывая от кусочка тарочьего мяса.       — Нет. Либо не замечал особых различий, либо считал, что благодарнее про это молчать. И вот теперь не знаю, было ли у него всё, как надо, или он лишь делал вид. Сплошные проблемы с ним…              В первую ночь после воскрешения страшнее всего закрыть глаза, чтобы заснуть. Кажется, что на этом всё и завершится. Под светом невидимых лун мы лежим втроём на широкой лежанке. И вместо удовлетворения и спокойствия я чувствую какую-то изматывающую тревогу, будто сделал что-то неправильно. К этому добавляется ещё и то, что эти двое…       Нельг удивительно правильно предугадывает мои мысли:       — Мы печальны потому, что ты по какой-то причине так печален.       Морис старательно ей поддакивает. Пара свечей в нишах чуть колеблются горным сквозняком, а все цветущие кусты за порогом наполнены трещащими насекомыми.       Я не могу объяснить, отчего чувствую себя так, ведь и сам не знаю. И говорю я совсем другое:       — Теперь больше всего на свете я буду бояться потерять вас.       — У тебя больше тем для разговора с Бестлой, чем с нами, — отмечает Морис, хмыкнув.       — Мне кажется, что если я потеряю вас, то безвозвратно потеряю себя. Вы первые, кого я встретил на том пустынном берегу, куда меня выбросило ночное море. Первый день, что я вообще помню. Вы спасли мне жизнь. Вы жалеете, что я вас вернул?       — Живым быть лучше… — однозначно ворчит Морис. — Тут даже ничего иного не скажешь.       — Не будьте слишком признательны, я этого не жду. Я сделал это для себя, так как чувствовал одиночество. Я хотел послушать ваши песни. Ощутить покой старых времён.       Нельг насупливается и тоже недовольно бурчит, что гораздо эффектнее смотрится на новом грубоватом лице:       — Было бы странно рассматривать это как ничего не значащий жест, вроде заваренной чашки отвара. Такие признания не имеют значения. Все всё делают для себя.       — Мы умерли ужасной смертью, но как выжил ты? — Морис решает, что пришло время спросить самое главное. — Что произошло?       — Я тоже умер. Вместе с вами… — коротко, без лишних эмоций стараюсь объяснить я. -Просто мой вёндхо умирать отказался.       — Ты не хочешь рассказать нам? — настаивает Морис. На самом деле скрывать было бы неправильно, даже если это больно вспоминать. Придётся потерпеть.       — Вам не понравится, — вздыхаю я.              Я пытаюсь сокращать, но рассказ по какой-то причине против моей воли выходит слишком подробным. О болезни, о скитаниях, о голодных инвертированные сенсорах, и о новой войне. И всё равно я не говорю ни слова о Гретсене, кроме того момента, когда он отправил мне список преступников и предателей, и о встречах на переговорах. Я заканчиваю на том, как мы с Лалутой сделали операцию самой богине долин, чтобы она помогла мне вернуть две жизни обратно.       Наверное, всё это вместе звучит ужасно. Нельг садится на лежанке, схватившись за голову, и начинает плакать. Я скашиваю взгляд на Мориса, а он плачет не шелохнувшись, лёжа брёвнышком, думая, что так незаметно.              Плачут о себе. Кто знает, каким образом им теперь оправляться от произошедшего?       Умерли. Получили новые взрослые тела, чужие и неудобные, в которых теперь жить. Свои настоящие лица, руки, голоса они потеряли навсегда. Будут ли теперь звучать их песни так же?       — Я выбирал тела не по внешности, а по функционалу, — объясняю я. — Так как вы поёте и сочиняете музыку, у вас развиты отделы мозга, отвечающие за это. Приобретённые изменения всегда отражаются на структуре мозга, в том числе игра на музыкальных инструментах — там целые комплексные многолетние изменения. Как и с написанием стихов… А вы же знаете, что зона речи не совпадает с зоной пения? И я выбрал тела, у которых все нужные зоны были развиты максимально, чтобы вы ничего не утратили, ни слуха, ни механических способностей. Поэтому… они такие. Я решил, что это будет важнее. Для вас. Механические навыки вроде стрельбы, некоторых видов боя и плетения заклинаний придётся заново проращивать из вёндхо, через неокортекс в пирамидальные структуры. С этим я могу помочь, в отличие от музыки. Я всегда вас узнаю, потому что вижу не ваши тела, а контуры кйонды и вёндхо. Они сохранили черты лиц и голов.       — Мы никогда не скажем ничего про то, что тела какие-то не такие, — обещает Нельг, вытирая слёзы резкими жестами. — Ты сделал всё, что мог.       — Это из-за меня, — качаю я головой. — Они охотились только за мной. Мне так жаль.              ***       В горах начинается свежее туманное утро. Сквозь молочную завесу пробиваются жёлтые лучи восходящего солнца, а за пределами долин оно практически не греет, лишь обжигает ультрафиолетом кожу на носу. Я выхожу с котомкой, полной еды и некоторых бытовых вещей для слуг Гайвара, обитающих у ручьёвого грота примерно в часе ходьбы отсюда. Им по ночам не холодно: спят, прижавшись к гайвариску. Однако шестиногому тоже нужно пищевое топливо, чтобы поддерживать тепло и жизнь, как бы ни были хороши его аккумуляторы. Зимой тут мало дичи, и поймать её трудно, только если красть у местных племён.              Я выбираю время связи, исходя из фаз двух лун и их расположения. Не слишком часто. Также после запроса на сеанс проходит какое-то время, ведь зверю на той стороне нужно сообщить Гретсену, что его ожидают. А не факт, что он на месте или свободен. Ожидание я могу рассматривать как вид созерцательного отдыха: в этот момент я не разгадываю загадку материала для супрессора, не проектирую входные и выходные трубки или каскады заклинаний. Просто смотрю, как свет и туман катятся по синим горам, а первые патрули пастушьих пернатых гонят стада овец с одного отвесного луга на другой.              Мой сенсор соединён с сенсором шестиногого напрямую, и я всегда сразу чувствую, что соединение начато.       — Ты говорил, что не сможешь объяснить своим, на кой чёрт ты держишь рядом с собой гайвариска, — передаю я, параллельно жуя бутерброд. Мне говорить вслух не обязательно.       — Я сделал вид, что захватил его в плен и изучаю, — просто отвечает Гретсен. — На выделенном участке природы.       Голоса его я не слышу, но информация содержит небольшую эмоциональную и интонационную составляющую.       Если подумать, надо же. У меня тоже есть способ преодолеть километры пространства и материи. Прорвать, пробить насквозь не могущественной магией, а силой и энергией своего вёндхо.       Всегда ли мой разум был таким? Или стал после внедрения этих имплантов? Гелиотис ненавязчиво предлагала мне вернуть хотя бы фрагменты истины.              — Были ли вещи, о которых ты бы мечтал забыть? — спрашиваю я Гретсена, откладывая бутерброд в сторону. Сигнал искажается горами, и перегружать звуками и картинками его нельзя. И хоть видеть Гретсена не могу, но практически кожей ощущаю, как на лице у него расцветает странная полуулыбка-полуусмешка. Ностальгическая? Саркастичная?       — Мне иногда думается, что без некоторых воспоминаний я был бы счастлив и спокоен сейчас. И тут же отмечаю — тогда я бы вообще не познал счастья… да и был бы давно мёртв.       — Ты говоришь о хороших воспоминаниях. А я — о плохих.       — Плохое нужно помнить, чтобы знать причину своей ярости и ненависти, — хладнокровно поясняет он. — Никогда не забывать о них. Разве не ты говорил мне о том, что это величайшая движущая сила, освобождающая душу?       — Я так сказал? — издаю короткий смешок. — Предположим. А на счёт хороших воспоминаний… да. Кто-то на них держится, а кого-то они убивают.              Я не могу выкинуть Иче Лина из своего головы, все те годы, каждое совершённое действие и каждая познанная истина, разбуженная эмоция, каждый исчезающий след на моей шее. Они мучают меня, хотя разве можно сказать, что они имеют ко мне хоть какое-то отношение? Имеют или нет, наверняка даже боги не знают.              — И всё-таки… я считаю, что лучше не помнить, — аккуратно заключаю я, наблюдая за испаряющимися рукавами тумана. — Удалить. Заархивировать. Можешь прочесть лишь как старую книгу, написанную совсем не про тебя. Словно это тебя настоящего уже не касается и никогда не касалось. Произошло с кем-то другим и столетия назад. С кем-то, кого зовут немного похоже. Может быть, тот же цвет глаз — но не более. Иначе… долго не прожить. Помрёшь от боли. Некоторые хорошие вещи — неповторимы, и оттого слишком печальны, и заставляют лишь хотеть убить самого себя.       — Я не хочу убивать самого себя, — после небольшой паузы спокойно произносит Гретсен. — Никогда не было у меня такого желания. Скорее наоборот, стараюсь держаться от этого подальше.       — Меня преследует смерть по пятам. Проверяет на прочность раз за разом… Нет ничего такого в том, чтобы сдаться ей, это вечный итог. Но прежде разве не должны мы закончить великое дело, которое задумали? Только это имеет смысл. Однако в чём состоит моё великое дело, после которого я могу сдаться?       Конечно, Гретсен не сможет ответить на мой вопрос, на это никогда не сможет ответить посторонний. Я ничего и не жду, кроме смены темы.       Но Межмир роняет нечто удивительное:       — У меня есть такое великое дело.              ***       Ноосфера тут пропахла вёндхо богини, просидевшей на одном месте сотни, а то и тысячи лет. Заснув здесь, что увижу я? Собственные сны или её воспоминания? Причудливую интеграцию одного в другое?       Как же всё изменилось, мгновенно и без каких-либо предварительных договорённостей. Я могу взять и просто пройти в запретную долину с циновкой и подушкой за плечами, и никто не отреагирует, не завопит «святотатство», завидев. Вне зависимости от того, ночует ли сама Гелиотис там или нет. Эта перемена смешит меня в глубине души. Злость сменилась на «пусть этот кочевник бродит, где хочет и делает, что хочет».              Конечно, я выбрал ночь, когда смогу побыть один, а небо будет ясным и не дождливым. Так результат будет чище. Я расстилаю циновку на площадке у входа в пещеру и укладываюсь на спину, предвкушая часы бесплодных копошений и ворочаний в бесполезных попытках полноценно уснуть. Запустить циклы принудительно нельзя, тогда вообще что попало получится. Использовать стимуляторы или традиционные вещества аохиджитов для погружения в трансовое состояние — тоже нельзя.       Но стоит мне лишь прикрыть глаза, как меня словно засасывает вниз тёмный колодец.              Мир состоит из памяти о том, где расположены объекты и какую форму они имеют. Из точки координат, где находится моё тело. А когда сенсоры не касаются того, что вдалеке, или живого, мир состоит преимущественно из звуков.       С тех пор, как я себя помню, мне не доводилось ни разу "видеть" слепые сны. И их трудно воспринимать в том виде, в котором они есть, потому что поневоле зрительная кора дорисовывает всё вокруг, машинально, исподволь. А если в окружающем пространстве есть что-то вроде остатка воспоминаний Гелиотис, то картина получается совершенно хаотическая.        Если соединить два различных восприятия в одно, то что получится из этой смеси? Игра моего воображения, основанная на случайных обмолвках богини? Или некие реальные воспоминания, способные протиснуться обратно в мозг, минуя стирающий всё барьер самой смерти?       Мысли путаются и ускользают, сосредоточиться на одной точке невозможно, как при слишком глубоком сне.              Они думают, что если я научился читать по тепловому следу на экранах, то это признак сотрудничества.       Я чувствую множество незнакомых запахов, множество кахири в одном помещении. Холодный гладкий материал под пальцами. Чьи-то духи на фоне окружающих слабых ароматов кажущиеся едкими. Они стоят близко, а я сижу.       — Какой мне толк с ваших сказок и выдуманных историй? Этикет и какие-то тупые нормативы всепрощения и терпения, которые не имеют значения, стоит выйти за пределы города? Я слышал, у вас есть книги, в которых описаны секреты мироздания, я буду читать только их.       — Какие ещё секреты? — отвечает голос, пахнущий духами. — За пререкания ты останешься без ужина на три дня.       — Мне доводилось голодать неделями за этими прочными стенами. Вы пытаетесь напугать меня тем, к чему я привык с детства?       — Все сначала храбрятся, да быстро подчиняются правилам. Посмотрим, что стоит твоё упрямство. В дополнение ты перепишешь эти сутры тысячу раз.       — Нет. Я не стану их переписывать. Я слепой, вы забыли?              Запахи и звуки меняются, химические духи становятся другими. Ворс одной ткани, затем другой, холодный металл. Было бы достаточно, если бы их можно было просто касаться. Если бы только я не слышал со стороны собственный голос.       — Кому нужны эти тряпки? Эти пышные платья? Зато я умею снимать шкуры со зверей, мерздрить их и дубить. А вы это умеете? Шкуру добудете? Вот чему бы поучиться, а не этой чуши. Снаружи ткань на деревьях не растёт.       — Зверей для них добудут слуги, — выговаривает сердитый голос. — И шкуры сделают. Все будут преклоняться перед ними за их заслуги.       — Найдите такого идиота, который будет преклоняться перед тем, кто не имеет силы и знаний о том, как выживать.              Ему с размаху дают пощёчину, но варвару наплевать. Класс охает и замирает. Это же невероятно больно, так почему он не вскрикнул и не схватился за лицо? Вместо этого встаёт и с размаху отвешивает такую же пощёчину учителю в ответ и остаётся стоять на месте. Кахири с ужасом наблюдают за происходящим, испуганно шепчутся, не зная, чем это закончиться.       — Он как дикое животное… неужели все на пустошах такие же? Как хорошо, что мы в городах.       — Как смеет он бить взрослых в ответ? Его же накажут… лишат вкусного или запретят гулять. Или заставят бегать по кругу, пока не упадёт.       — А что, если он… — совсем белея от невозможности такого предположения, произносит кто-то. — …не побежит?              Ветер меняется. Теперь это не помещение. Может быть, подоконник у открытого окна? И там, снаружи, что-то происходит, они наблюдают из окон, подслушивают, опасаясь, чтобы их не постигла такая же участь. Но хотят знать, что же сделают с варваром на этот раз. Как далеко всё зайдёт.       Становится лишь хуже. Они не могут допустить, чтобы кто-то не подчинялся их абсолютной власти над судьбами. Запах пыли и песка.              — Хватит делать вид, что ты не такой, как они, — говорит низкий грубый голос. — У тебя те же функции, и ты их исполнишь.       — Мне всё равно, как вы меня называете. Никто из них тоже не обязан вас слушаться. И уж тем более не стану я. Я лучше сдохну. Всё, что говорила мать о вас — была чистая правда.       — Ох. Эта дрянь растила его так, — досадливо всплеснув руками, произносит кто-то.       — Она научила его терпеть боль, — констатирует грубый голос. — Поэтому он и не боится розог.       — Разве я не создан, чтобы терпеть боль? Терпеть то, как раз за разом разрываются мои внутренности? А вот если я ударю — то вы кубарем покатитесь.              Прыжок, когда никто не ожидает этого от фигуры, распростёртой на песке. И челюсти смыкаются мёртвой хваткой. Маленькое тело и большое мускулистое тело сплетаются в рукопашной, клыкастой и когтистой схватке. Брызгает кровь.       Поднимается паника и гвалт, везде кричат и бегают. Их растаскивают. Медики отвозят обоих в больницу.              Это всего лишь сон. Возможно, даже не мой, а Гелиотис. Я не вижу, как бы я увидел? Откуда бы взяться зрительным образам? Но память не любит пустоты. Она заполняет это, и иногда у пустоты появляются лица и границы, очерченные сводами коридоров и стен.              Странно, что они говорят, не заботясь о том, что я слышу. Их совсем не волнует… ничего. Это голос врача, объясняющего со вздохом:       — Вы его так часто били (или чем вы там занимались), что у него активизировались резервные витки и даже упрочнили мышцы для удара. Запущена генетическая адаптация. Не понятно? Данные для выживания в смертельной опасности. На уровень кортизола посмотрите. Он в позиции защиты. Знаете же, что это означает на этом этапе развития? Что это вообще означает с точки зрения программы? Когда условия среды слишком плохие, активируется не программа размножения, а аварийная автоматическая программа сохранения самого образца. Потому что образцы ценны. И должны автоматически анализировать среду на пригодность. И хоть вы убеждены, что их судьба — раздать своё тело по кускам ради будущего в абсолютно любых обстоятельствах… было бы глупо потратить себя, зная о том, что все твои потомки не смогут выжить.       — Просто поставьте временные блокаторы на эти витки. И лекарства-антиподы, — советует низкий голос, и он пахнет кровью. — Мне вас учить? Он привыкнет к городам и успокоится.       — Вы всерьёз полагаете, что образцы точно так же берёт химия, подходящая для обычных кахири? Это фактически биологические машины.       — Нет, доктор, тут вы не правы. Душа есть — значит кахири, и нечего здесь выдумывать.              Вокруг стало тише от накопившейся тревоги. Что-то изменилось в самом городе, но никто не говорил, что. Занятия продолжались.              — Зачем мне это знать? Я не собираюсь жертвовать собой да хоть даже ради целого мира. Все мои поступки будут только моими решениями. Я не буду пластаться ради придуманной кем-то цели только потому что так сказал какой-то придурошный садист. Вы тут выращиваете стадо отупевших кисельных кахири и надеетесь, что способны сделать меня таким же через принуждение, голод и пытки? Меня, жителя пустошей Вахравы? Вы вообще знаете, как нам приходится голодать зимой? Зачем учится готовить суп из семи залуп, когда они не умеют эти залупы выращивать в полях или добывать собирательством лекарственные растения? Когда они не умеют пасти стада? Вы говорите, что они — богини нового мира. Но они будут его беспомощными рабынями, их поймают мужики-варвары и заставят бесконечно воспроизводить им потомство нового племени! Они будут бить их и кричать на них, а не ласкать, уважать и пресмыкаться. Потому что у вас не учат быть сильными и управлять, как надо. Всех вас ждёт горе и страдание.              Смешков больше не было. Была тишина.              — Надо снять его с этой программы. Он не подходит. Своими словами он лишь пугает и путает остальных. Просто оставьте его в покое. Но не выпускайте из города, пусть тут бегает. Он всё равно хранит в себе материал. Возможно, позже его извлечём.              Когда взрывы разворотили входные шлюзы, дрожь от этого пронеслась через толщу камней до самого сердца города, разбудив спящих. «Объявляется эвакуация» сыпалось со всех сторон, мешая ориентироваться. Команды районам и движение подразделений вместе с прочими инструкциями градом выстреливали из динамиков. «Бессильные» варвары пришли, чтобы забрать себе своё.       — А я говорил! Дохните, дохните из-за своей тупости!       Как было радостно объявить о том, о чём предупреждал сотни раз.       Настало время икс, к которому они так готовились. Время, когда образцы покинут города, чтобы расселиться по пустошам и начать всё с начала. Его хотят поймать вместе с остальными, но их умений недостаточно. Он знает о том, как много различных запасных планов спасения предусмотрели города. Саркофаги расписаны. Надо бежать туда, где кахири меньше всего — около зверя. Там места хватит. Когда створы закрываются, он оказывается внутри отсека. Больше никто отсюда не выйдет, пока боги не скажут, что опасность прошла.       — Твой в самом конце, — говорит чей-то голос. Распорядитель. — Тебя в программе интеграции нет. Я просто занесу тебя в список учёта.       — Что за интеграция? Это правда всё, что про неё говорят?       — Ты в последнем саркофаге, так что до тебя дело точно не дойдёт. Заснёшь до возрождения городов. Это будет быстро. Зверь справится. Здесь прекрасные кандидаты, отобранные Гайваром и Лайелли, и их много. Они не станут использовать для такого подростка, лишённого зрения и без магического таланта. Так что ложись спокойно и расслабься.              Конечно. Дело не дойдёт. Но вот он приходит в себя посреди грёбаного ничего, в полной тишине, которую изредка разрезают лишь дальние шумы работы машин или двигателей. Как выглядит зверь? Он не знает. Где зверь находится? В цистерне? Это вообще цистерна или нечто иное? Так сильно пахнет пылью и засохшими телами давным-давно умерших. Открытые саркофаги пусты.       Можно предположить, что он мог сказать бы зверю в тот момент. Или же говорил на самом деле?              — Дай мне силы, чтобы отомстить. Навыки и прочность, чтобы больше никогда не ощутить себя беспомощным и слабым. Слова и силу, чтобы больше никто не посмел смотреть на меня свысока, не смог отнять и разрушить принадлежащее мне, принудить к тому, чего я не желаю делать. Дай мне знания, чтобы уничтожить любого врага. А взамен… Я отдам своё пылающее сердце. Огонь ненависти и ярости, способный поглотить мир, зажечь все солнца умирающей вселенной заново, поднять мёртвых из могил. Моя кровь кипит и никогда не погаснет. Я ничего не пожалею, забирай всё — мои души, мою память, мою личность. Я больше не хочу быть былинкой, с которой любой сможет сделать всё, что угодно. Пусть сломают свои зубы. Нет, я сам сломаю им их.              ***       Пробуждение было хреновым. Меня будят крупные капли дождя, решившего зарядить прямо с утра пораньше. Спал я под открытым небом, процесс сна был долгим и тягостным, и разум до последнего сопротивлялся, выдумывая отговорки. Обычный ливень за опасность талслу не считают. Поэтому сажусь я на циновке уже с основательно мокрой шерстью и туникой.       Никаких приступов подступающей паники. Никаких подозрительных разночтений во времени между сердечными систолами. Никакого резкого желания начать царапать себе лицо или руки.       Странно. Почему?              Тенистая роща на каменном плато мирно качается на ветру, дёргая листвой от негромких ударов капель. Густая трава скрадывает влагу, ручейки стекают по выступающим из дёрна белым породам. До сих пор вокруг я никого не чувствую, словно после выздоровления Гелиотис об этом прежде культовом месте все забыли и забросили его, как древний языческий храм. И всё это место вскоре превратиться в развалины, а ухоженая старая роща станет непроходимыми дикими зарослями. Лишь вдалеке на страже подходов из сада ифритов кто-то дежурит из жриц. Такое ощущение, что это место просто больше не от кого охранять. И некого больше охранять.              Ладно, не так уж плохо. Здесь довольно тепло, чтобы возмущаться сырости или простывать. Можно считать, заодно и помылся.              Трудно сказать, какая часть увиденного ночью является правдой, а какая интерполяцией от воспоминаний Гелиотис. Но, я думаю, в любом случае довольно близко к реальному положению вещей. Другое дело, что это вообще меняет? Там был типичный я. Таким и попал в монастырь Кровостока. Фрагменты практически ничего не дали, потому что самого главного я так и не увидел. Видимо, повреждения в тех областях памяти были слишком сильными.              Я нахожу Морис и Нельг на площадке для завтраков, обедов и прочего, где общественная печь распространяет сладкие ароматы готовящихся лепёшек. Лишь проверив их, я могу отправиться на поиски Гижияш и Веву за пределы долин. Третий из них, ловкач Нитта, находится около гайвариска в стороне Карзо-Тара.              Проверив слуг Гайвара и Лайели, не подцепили ли они в очередной раз пригоршню клещей, шастая по кустам, я спрашиваю деланно спокойно:        — Так, просто уточнить. Вся та процедура… подозрительная. Это точно была операция какая-то? Или вы принесли меня ему в жертву? Или я продал ему свою душу и память?       Как обычно, машинные боги никогда не способны прямо ответить на точно поставленный запрос. Хотя уверены, что отвечают.       — Мы копили энергию и тратили её на очередное преобразование и слияние, но никто не выжил, — произносит Гижияш. — Мы копили звёздную энергию, это занимает время. Совершали одну попытку за попыткой, методично и без остановки, четыре тысячи лет подряд. Открывая саркофаг за саркофагом. Ты был последним, что даже в списках не значился. Ты оказался в той комнате не по нашему плану.       — Зачем это всё? Столько усилий?       — Мы отдали тебе величайшее оружие, которым обладали, — немигающий взгляд Гижияш способен нагнать дрожь на кого-нибудь более впечатлительного. — Ты понимаешь, чем обладаешь? Какие знания ты хранишь в себе?              О нет, ребята, не переводите это снова в плоскость общественных охрененно нужных обязанностей. Не это меня волнует.              — Вы мне чётко ответить можете, кто я — мёртвый День-и-Ночь или кахири по имени Дей? — раздражённо прорыкиваю я, не выдержав. Но вспыхнувшая нетерпеливая ярость невовремя спотыкается об неожиданную деталь. — Стоп. Почему у меня тоже имя, что носят все призраки всех прочих жизней в моих воспоминаниях? Приставки к именам, практически всегда они есть. Как их могли звать так же, как какого-то кахири спустя тысячи лет на какой-то богами забытой планете? Почему имена одинаковые? Лайелли, Гайвар?       Это неожиданно сбивает меня с толку. Судя по лицам слуг богов, они впервые об этом слышат и изумлены не меньше. Конечно, выражается это не в явной гримасе удивления, а в задержках по реакции и в сухом наборе слов.       — Одинаковые? Этого не может быть, — бормочет Гижияш. — Разве что картотека автоматически переменовывается на имя пользователя для более успешной интеграции и чтобы не было отторжения.       — Картотека, говорите. Может, и так, — усмехаюсь я.       Логичное предположение. Правда, не очень приятно, когда живое существо приравнивают к библиотеке. Хотя, конечно, нет никаких правил, которые бы запрещали живому быть ей.       Раскидываю мозгами. Но что, если всё гораздо запутанное и сложнее?        — Боги, а знаете ли вы, что я подписал два контракта, которые должны были сойтись в одной точке пространства и времени? И контракт паука с золотой кровью, что был убит Вахравой, был подписан вовсе не с вами? У вас на руках второй.              ***       Когда все беспокоящие меня дела завершены и я чувствую себя куда лучше, можно всецело сосредоточиться на проекте супрессора. Над ним работают, перебирают варианты решений множество кахири, не только я один. Кто-то должен ставить кучу экспериментов, пока я здесь, не теряя времени. Нужны рабочие руки и материалы для моделей.              Льену запускают выбранное универсальное пространство, чтобы я мог видеть сразу всех: брата Юмия, главного инженера-сая Фагризиона из рода Зелёный росток, его помощника-снабженца Джеханела (бывшего головореза, теперь подпольно работает на сестёр Гисэк), а также специалиста по улуг-улам, прямозубого Хобила Черномеха (учёный, не добытчик).       Под оранжевым звёздным небом на плотных волнах неподвижного песка — сумеречно, тепло и нет лишних предметов. Прибывшие спутники Наксатры не всегда могут выбрать себе облик, но чаще всего он есть — тот, к которому они наиболее привычны. Они садятся прямо на песок напротив меня.              Есть не только эти четверо. Создано специальное подразделение спутников с льену, у которых есть зимой свободное время. Они читают книги. Точнее, они их пролистывают для меня, пока я просматриваю информацию десятков чужих глаз в несколько потоков. Это сильно убыстряет процесс. Всегда нужно проверить все данные о предыдущих исследованиях, а они раскиданы по библиотекам всей Вахравы.              Очень быстро стало ясно, что для супрессора не подойдут синтетические ткани и их аналоги. Для сжатия потока необходимы каналы, растущие в руках кахири. Поэтому задача Джеханела — добывать эти руки у мертвецов, возраст погибшего не имеет значения. Брат Юмий должен провести обряд мумификации и обработки материала от гниения, и с помощью печатей Левлита сохранить в нём остатки жизнедеятельности атма. Потом руки нужно переработать с помощью ферментов удуг-улов, которые способны переваривать души, и этой выборкой заведует Хобил Черномех. Всю производственную цепочку обеспечивает подходящими моделями заклинаний сай Фагризион Зелёный Росток.              Эксперименты раз за разом проваливаются. Да, возможно, это вообще неверное направление исследования, даже если у меня есть примерное представление о том, как работала гигантская древняя пушка, сжимающая поток шайе сотен саев. Та самая пушка, что ударила Вахраву в грудь и выбила из неё артефакт Архей, расколов на куски. У нас нет таких же устройств и материалов, а также способов их добычи.       Остаётся только один вариант. Высшие удуг-улы. Их пищеварительные системы могут переваривать атма, а значит состоят из материала, не разрушающегося от воздействия сырой шайе. Прессующего её и преобразовывающее в нечто третье. Качество систем удуг-улов среднего звена не способно вызвать нужные изменения.              Выслушав очередные доклады и отчёты о том, какие эффекты оказали ещё два вида удуг-улов (слишком больше рассеяние энергии, растрескивание канала), я понимаю, что придётся прибегать к крайним мерам, а также на сто процентов впрягаться самому, с головой. Будем считать, что получили предварительные данные. Отсутствие результата — тоже результат.              — Нам нужен мантикор, — веско объявляю я.       — Бл… — давит ругательство бандитская морда Джеханела, как будто именно этого он и опасался. Хобил прижимает уши к голове и таращит глаза, словно опасаясь, не собираюсь ли я послать лично его на охоту.       — Я извлеку их из мест спячек, — заканчиваю мысль.       — Как ты это сделаешь? — Юмий смотрит так, будто я его любимый, но тупой внук, за безумство которого снова придётся кланяться в ноги старейшине и просить прощения.       — Руками. Для протокола: для меня мантикоры не являются невидимыми существами, точно так же, как и ноосферные хелицеры. А значит, они будут видимы для всех охотников из Наксатры. Если нам не подойдёт даже мантикор, то будем менять весь подход к конструированию. Опять же, у нас в итоге может получиться вовсе не то, что мы планировали, однако пригодное к использованию в военном деле.       Оглядываю собравшихся, никто не возражает. От шока, видимо.       Лучше заиметь новый план с надеждой на прорыв, чем продолжать тыкаться в запертую дверь.       — Решено. Я возвращаюсь в Ар-Асеже и мобилизую отряд для охоты.       — Но сейчас зима, — робко подаёт голос Хобил Черномех.       — Хм… — я задумываюсь, как бы объяснить ему, не раскрывая истинных причин. — Меня будет сопровождать коумит.              Никакого коумита, конечно же, не было. Служитель Коума присоединиться к уже укомплектованному отряду на самой охоте.       Я покидаю долины Лореляй вместе с Морисом и Нельг (я даже не делал попыток оставить их там), а следом за нашими тарками едут слуги Гайвара верхом на огромном чёрном гайвариске.